Автор неизвестен -- Древневосточная литература - Классическая драма Востока

Классическая драма Востока 6M, 732 с. (БВЛ. Серия первая-17)   (скачать) - Автор неизвестен -- Древневосточная литература


Классическая драма Востока



Индия


Классический театр Индии

Театр возник в Индии в древности, достиг наивысшего своего расцвета к концу древней эпохи, в период империи Гуптов (IV–V вв.), и, просуществовав после этого еще два с половиной — три столетия, стал быстро сходить на нет.

Исчезновение театра, однако, не повлекло за собой исчезновения драмы. И в IX–X веках, когда профессиональное сценическое искусство переживало состояние глубочайшего упадка, и в последующие века, когда его уже давно не было, продолжали писаться пьесы, и притом во множестве. Правда, они теперь уже не ставились, а просто читались или в лучшем случае декламировались перед ученой публикой. Очень редко в этих поздних драмах можно обнаружить оригинальность замысла и построения, всегда так или иначе связанную с воздействием народной сцены. В подавляющем большинстве это сочинения, целиком — ив том, что касается тем, сюжетов, образов, и в том, что касается композиции, стиля и даже языка — повторяющие старую драматическую традицию. Они писались в строгом соответствии с правилами театральных учебников, нередко, видимо, в учебных целях и, во всяком случае, для того, чтобы продемонстрировать эрудицию, знание древних образцов и литературной теории и мастерство во владении сложной формой. Понятно, что такая "ученая" драма, при всем ее внешнем сходстве с ранней, по существу, не имела с ней ничего общего и значительно уступала ей в художественном отношении.

Вот почему, когда говорят о классической индийской (или, что более обычно, — о классической санскритской) драме, имеют в виду не литературную драму на санскрите вообще, но именно драму, связанную с живой театральной традицией, то есть драму эпохи древности и раннего средневековья.

В истории классической (в особенности древней) драмы до сих пор остается много неясного. Дошедший драматический материал весьма далек от полноты. Отсутствие изображений актеров в памятниках искусства и сколько-нибудь подробных описаний театральных спектаклей в литературе делает наши представления о сценической технике крайне приблизительными. Наконец, мы, как правило, ничего не знаем об авторах пьес, в частности, когда они жили, и потому хронология классической драмы неопределенна и в большинстве случаев предположительна.

Самым же сложным и неясным является вопрос о происхождении театра. Дело в том, что первоначальная — становящаяся — драма нам неизвестна. Мы знаем древнюю драму в высших ее образцах, относящихся к гуптской эпохе. Единственное исключение — пьесы Ашвагхоши, предположительно датируемые первой половиной II века, но они сохранились лишь во фрагментах, и притом столь незначительных, что составить по ним представление о догуптской драматургии невозможно. К тому же театр II века уже далеко ушел от своих истоков. За это говорит, во-первых, структурная близость пьес Ашвагхоши к драме гуптской эпохи (то же оформление текста, включающее пролог, деление на акты и заключительное благословение, то же сочетание стихов и прозы, тот же набор ролей и т. д.), а во-вторых, появление в это время (или несколько позднее — в начале III в.) специального трактата "Натьяшастра" ("Наставление в театральном искусстве"), излагающего правила актерской игры, постановки спектакля и составления драматических произведений. Ясно, что при таком положении вопрос о происхождении драмы может решаться только гипотетически и в самом общем смысле.

Попытки определить генезис индийского театра предпринимались неоднократно. В XIX веке было распространено мнение (очень скоро, правда, отвергнутое) о том, что драматическое искусство было заимствовано индийцами у греков. Позднее стали выдвигаться различные предположения о генетической связи театра с более древними действами, развившимися в самой Индии. Однако сведений о подобных действах почти не сохранилось, и ни одна из предложенных до сих пор теорий не обладает поэтому достаточной степенью доказательности.

В настоящее время наиболее вероятным представляется происхождение театра из двух зрелищных форм — культовой мистерии и импровизационного смехового представления, возникшего также на почве культовых празднеств. Относительно первого из этих истоков мы располагаем интересным свидетельством "Натьяшастры". Отраженная здесь традиция связывает начало театра с представлениями, созданными якобы самим богом Брахмой и разыгрывавшимися на празднике Индры.

В этих представлениях изображалась победоносная борьба богов с асурами (демонами). Хотя нигде, кроме "Натьяшастры", упоминаний об индраитских мистериях пока не обнаружено, они представляются весьма вероятными, исходя и из мифологии Индры, и из характера праздника, безусловно, связанного с ритуалом плодородия.

Индра — бог-громовержец, податель жизненных благ, которые он постоянно отвоевывает в героических сражениях у демонических чудовищ. Культ его очень древний. Он играл важную роль в ведийскую эпоху и сохранил свое значение и позже в системе раннего индуизма. Формы культа на протяжении веков, конечно, менялись, и праздник в честь Индры, хорошо известный нам не только по "Натьяшастре", но и по другим источникам, возник, вероятно, уже в послеведийский период. Судя по описаниям, он входил в число крупнейших североиндийских культовых празднеств. Справляли его в сезон дождей. Праздничные обряды призваны были обеспечить плодородие, всеобщее процветание и победы над врагами.

Центральным событием праздника являлось воздвижение на площади привезенного из леса и нарядно украшенного дерева, которое символизировало знамя Индры и отождествлялось также и с самим богом. По прошествии пяти-шести дней дерево торжественно опускалось и топилось в реке, дабы передать земле и воде заключенную в нем растительную силу. Победе животворящих сил в природе должна была способствовать и вся игровая сторона праздника. Сюда входили, по-видимому, упомянутые в "Натьяшастре" мистериальные действа (о борьбе Индры и возглавляемых им богов с демонами), а также многочисленные увеселительные представления, о которых мы знаем по другим сочинениям.

В ряде описаний праздника Индры говорится, что в это время происходили состязания борцов, выступления музыкантов, фокусников, канатоходцев. Здесь же показывали свое искусство и народные забавники, именовавшиеся натами (термин "ната" в дальнейшем становится обозначением профессионального актера). Упоминания об этих забавниках неоднократно встречаются в литературе второй половины I тыс. до н. э. Судя по всему, наты выступали одновременно как плясуны, музыканты, жонглеры и, надо полагать, также как актеры, увеселявшие публику небольшими фарсовыми сценками, в которых использовался импровизированный текст и разнообразные буффонные трюки.

Во взаимодействии смехового и мистериального представлений и рождался театр. Как именно это происходило, мы, конечно, не знаем. Но главным здесь должно было быть высвобождение драматического действа из сферы культа, постепенное приобретение им самодовлеющего характера, даже при сохранении определенной религиозной функции. Это, в свою очередь, предполагает совершенствование зрелищной стороны представления, расширение его сюжетной основы (скажем, использование мифов, лежащих на стыке или даже за пределами индраитского мифического цикла) и, наконец, возрастание роли словесного текста.

Древняя мистерия, именно потому, что она строилась как сцепа битвы, сражения, должна была представлять собой — во всяком случае, по преимуществу — танцевально-пантомимическое действо. Характерно, что "Натьяшастра", описывая "первый" спектакль, постоянно именует исполнителей танцорами.

Если в мистерии на ранних этапах и существовал текст, то это скорее всего был текст священный (может быть, фрагменты ведийских гимновых песнопений). Расширение же круга мистериальных сюжетов вело к появлению наряду с танцевальными сценами также и таких, в которых слово было уже необходимым компонентом действия (в отличие от, в сущности, внеположного ему торжественного песнопения). Одновременно с этим должны были возникнуть и новые требования к исполнителям. Можно думать, что на начальном этапе мистерии разыгрывались профессиональными исполнителями ритуальных танцев.

Позднее, когда характер представления стал меняться, танцор должен был уступить место актеру. Это, вероятно, создало благоприятные возможности для проникновения в мистерию забавников — натов. Их опыт сценического перевоплощения, умение вести живой диалог, владение искусством импровизации и мимики давали им немалые преимущества перед прежними исполнителями. Но, становясь участниками мистериального представления, наты, в свою очередь, не могли не приобщиться к традиции ее исполнения. Эта традиция явственно присутствует в искусстве театрального актера.

Танец в чистом виде, как отдельный номер, вводился в индийскую драму редко. Зато форма спектакля в целом была, по сути дела, танцевальной. Причиной тому — чрезвычайная разработанность пластической стороны действия, богатство пантомимических средств, используемых при создании сценического образа, прежде всего — высоко стилизованный, часто условный и символический жест. Характерно, что некоторые из этих жестов обнаруживают сходство с жестами ведийского жертвенного ритуала.

Преемственность тут очевидна: ритуальный танец заимствовал жестовую символику из жертвенной церемонии, передал ее мистерии, откуда она была усвоена затем театром. Следует также иметь в виду, что весь спектакль шел в музыкальном сопровождении (тоже мистериальное наследие!), и подчиненность движения актера музыкальному ритму делала его тем более танцевальным.

Представление натов не базировалось на сколько-нибудь развитом сюжете (сюжетом обладала именно мистерия). Оно сводилось, как было сказано, к маленьким сценкам, обыгрывавшим определенные бытовые ситуации. Вот эти сценки должны были войти в мистерию вместе с их исполнителями. Они внесли в нее смеховое, житейское начало, изменили разработку сюжета и, конечно, ослабили ее привязанность к культу. С ними, вероятно, пришли в театр и традиционные комические роли — видушака (букв.: "охальник", "ругатель"), неизменно сопровождающий героя брахман-шут, безобразный, страдающий обжорством, неуклюжий и невежественный; буффонный хвастун и злодей шакара; вита — веселый и ловкий горожанин, живущий за счет богатого покровителя.

Возможно также, что именно в смеховом представлении родилась практика использования разных диалектов в качестве признака, дифференцирующего персонажи. В театре система различий, определяющая распределение языков, в значительной степени стерлась, но само по себе многоязычие сохранилось — наряду с санскритом, на котором говорили герой и вообще высокие мужские персонажи, классическая драма употребляет пракриты — стилизованные литературные диалекты (на них говорят женщины и низкие мужские персонажи).

Даже из самой общей, приблизительно вырисовывающейся картины становления театрального искусства ясно, что процесс этот был крайне сложным и длительным. Периодом интенсивного формирования театра следует считать вторую половину I тыс. до н. э. К концу этого периода должны были оформиться основные театральные каноны и литературная драма.

Театр первых веков нашей эры — это уже самостоятельное, высокоразвитое и чрезвычайно популярное искусство. Хотя спектакли по-прежнему приурочиваются ко времени культовых празднеств, их развлекательная, и эстетическая функции выдвигаются на первый план, а ритуальная стирается. Представления даются труппами профессионально подготовленных актеров, специализирующихся, как правило, на исполнении определенных ролей (очень возможно, что такая специализация передавалась по наследству в актерских семьях). Как и труппы древних комедиантов, актерские труппы были по большей части смешанными, то есть включали и мужчин и женщин, хотя "Натьяшастра" упоминает о возможности исполнения женских ролей мужчинами, а также о существовании чисто женских трупп. Во главе труппы стоял сутрадхара — ее хозяин, выполнявший обязанности постановщика, режиссера и обычно также первого актера. Актеры постоянно путешествовали, переезжая из одного места в другое. Во время религиозных праздников в городе оказывалось сразу несколько таких бродячих трупп, и между ними нередко устраивалось состязание. Специальная судейская коллегия должна была определить, какой из спектаклей может быть признан лучшим, и в соответствии с ее решением победители награждались заранее назначенной денежной премией и флагом.

Представления давались либо в особых театральных помещениях, либо — что чаще — прямо под открытым небом. Шли они подолгу, растягиваясь на много часов, а иногда даже и несколько дней. Зрителей, по утверждению "Натьяшастры", собиралось множество, и они бурно выражали свой восторг и недовольство игрой актеров.

Это, между прочим, показывает, сколь ошибочно мнение, что индийский театр как основанный на санскритском литературном тексте, непонятном народу, был театром для узкого круга образованной публики. Не говоря уже о выразительности пластической стороны спектакля, следует помнить, что драматические сюжеты, как правило, традиционные, были всем хорошо известны. Так что языковой барьер был не таким уж значительным препятствием для зрительского восприятия, как это может показаться сейчас. К тому же язык ранних пьес, судя по фрагментам драм Ашвагхоши, был весьма прост.

Внешний рисунок спектакля определялся сочетанием крайней простоты оформления и высокого уровня исполнительского мастерства. Сценическая площадка была открытой и отделялась занавесом только от артистической уборной. Поэтому знаком окончания акта служил уход со сцены всех актеров. В задней части площадки помещался музыкальный ансамбль, состоявший из небольшого оркестра и певицы или певца. Никаких декораций не было. Все убранство сцены сводилось к нескольким табуретам или креслам.

Отсутствие декораций давало неограниченную свободу в размещении событий, позволяло переносить действие из одного места в другое в пределах акта и даже показывать два действия, параллельных во времени. Представление о конкретном месте действия создавалось репликами персонажей, а позднее и подробными описаниями.

Чтобы облегчить зрителям пространственную ориентацию, применялась также условная разбивка сценической площадки на так называемые зоны. Например, если нужно было показать дом и примыкающую к нему улицу, выделялись две зоны — внутренняя и внешняя. Персонаж, выходивший на сцену первым, должен был считаться находящимся во внутренней зоне, то есть в доме, а выходивший позже оказывался снаружи, то есть на улице. Переход из одного места в другое изображался проходом из зоны в зону, а если нужно было подчеркнуть дальность расстояния — то одним или несколькими обходами сцены. Кроме того, определенные изменения в походке должны были служить знаком того, что персонаж взбирается на гору, поднимается на колесницу (или спускается с нее), едет в экипаже, летит по воздуху и т. д.

Вообще развитая система речевых и, главное, пантомимических средств помогала актеру создавать иллюзию любого окружения и самых разных деталей обстановки.

Один из характернейших приемов индийского театра — разговор с лицом, которого в действительности на сцене нет. Речь персонажа при этом включает как его собственные вопросы, так и ответы якобы присутствующего здесь собеседника, которые вводятся методом переспрашивания. "Слова в воздух" (так именуется этот прием) особенно эффектно используются в уличных сценах, где они создают ощущение многолюдной толпы.

При том, что сцена никак, в сущности, не оформлялась, внешнему убранству актера уделялось чрезвычайно большое внимание. Применялись ли в театре маски (которые, очень вероятно, надевали на себя исполнители древней мистерии), сказать трудно. Но грим ряда комических персонажей (видушаки, например), несомненно, был маскообразным.

Костюм обладал рядом отличительных признаков, которые сразу же позволяли определить характер, занятия, положение и даже эмоциональное состояние появляющегося на сцене лица. Платья были яркие, красочные. На головы царей и полководцев надевались блестящие короны, прически женщин убирались жемчугом, диадемами, плюмажами. К этому надо прибавить и другие украшения — ожерелья, браслеты, серьги, драгоценные пояса. Хотя все это делалось из кожи, дерева, раскрашенной слюды, олова, лака, со сцены (особенно при искусственном освещении — когда спектакль, что бывало нередко, давался в ночное время) одеяние актера должно было оставлять впечатление роскоши.

Если же попытаться соединить все это вместе — музыку, пластичность жеста, походки, сверкание костюма и, наконец, напевность декламации, то ложно себе представить, каким великолепным зрелищем должен был быть спектакль древнего театра.

Два основных жанра классической драмы — натака и пракарана — явственно обнаруживают различия генетического порядка. Собственно, эти различия и определяют их специфику. Натака — высокая драма на мифический сюжет. Ее отличает более или менее ярко выраженная религиозная настроенность, идеальная возвышенность атмосферы и поведения героев, торжественная медлительность в развертывании событий. Все это, очевидно, — наследие мистериального действа. Даже само наименование жанра ("натака" буквально значит "танцевальное представление") недвусмысленно указывает на его истоки.

Первоначальные натаки, вероятно, представляли собой просто литературные обработки мистериальных сюжетов (преимущественно индраитского цикла). Показательно, что даже у такого сравнительно позднего автора, как Калидаса, все еще сохраняется тема борьбы с демонами — притом направляемой и организуемой Индрой. В "Шакунтале" Индра посылает за царем Душьянтой, прося его возглавить битву с могучим племенем асуров. Совершив этот подвиг, Душьянта удостаивается не только милости лицезреть бога и воссесть с ним рядом на небесном троне, но и счастья вновь обрести потерянную Шакунталу. В "Мужестве и Урваши" сюжетная роль этой темы еще значительнее. Бесстрашие царя Пурураваса в борьбе с демонами дважды дарует ему Урваши — в начале драмы, когда он отбивает ее у злого похитителя асуры Кеши, и в конце, когда, испуганный его решением удалиться от мира (а следовательно, и от ратных дел), Индра, готовящийся к очередной битве богов и асуров, разрешает Урваши остаться с ним навсегда. Показательно также, что и в "Шакунтале", и в "Мужестве и Урваши" героиня все еще небесная дева (апсара).

Специфические черты пракараны, в свою очередь, определяются ее связью с народным смеховым представлением. В отличие от натаки, ориентированной на идеальное мифическое прошлое, действие пракараны происходит в настоящем. Место действия — не спокойные отшельнические обители, небесные просторы или царский дворец, но — город со всем многообразием его беспорядочной и напряженной жизни. Герой здесь чаще всего купец, а героиня — гетера. И, наконец, главное — в пракаране много смеха, самого разного — от легкой шутки до площадной буффопады. Надо сказать, что комические сцены, связанные преимущественно с наперсником героя — видушакой, есть и в натаке. Но они немногочисленны, и функция их состоит прежде всего в том, чтобы несколько смягчить, разрядить торжественную возвышенность происходящего.

Иное дело пракарана. Смех здесь — полноправный участник действия. Он пронизывает собою большинство сюжетных ситуаций и окрашивает легкой иронией даже серьезные положения, в которые попадают герои. К тому же и круг носителей смешного в пракаране шире — помимо видушаки, тут участвуют шакара и вита.

Еще более явственно проглядывает народная площадная основа в бхане — очень своеобразном малом жанре классического театра. Это небольшая пьеса для одного актера, в сущности, даже не пьеса, а сцена, потому что сюжета в ней нет. Роль, исполняемая актером в бхане, — всегда одна и та же. Это вита. Он направляется с каким-либо поручением в веселый квартал и, проходя по городским улицам, весело приветствует знакомых, вступает с ними в беседу, обменивается новостями, вводя реплики собеседников в свою речь приемом переспрашивания.

На начальных этапах развития драмы жанровые различия были, надо полагать, очень сильны и сказывались не только в отмеченных признаках, но и иных — формальном построении, например. Однако со временем границы между отдельными жанрами стали утрачивать свою первоначальную четкость. Сочетание прозаического диалога со стихом, развившееся, вероятно, ранее всего в натаке, начинает использоваться также в пракаране и бхане. Вырабатывается единая для всех жанров и притом чрезвычайно интересная форма пролога. Пролог состоит из стихотворной молитвы о ниспослании зрителям милости бога (перекликающейся с также обязательным для всех жанров благословением — концовкой пьесы) и собственно вступления к спектаклю, которое содержит объявление имени автора и названия пьесы. Вот эта вторая часть, вступление, строится как небольшая, но очень эффектная диалогическая сценка между хозяином труппы — сутрадхарой и актрисой (реже — актером). Прелесть прологовой сцены, во-первых — в достаточно искусно создаваемой иллюзии непринужденной беседы, которую якобы ведут между собой актеры, готовясь к выступлению. Впечатление это усиливается еще более, когда актриса оказывается женой сутрадхары и беседа перерастает в комическую семейную перепалку.

Второй момент, определяющий художественную действенность пролога, — осуществляемый в нем переход к драме, который достигается немногими остроумными приемами. Переход, собственно, состоит в представлении зрителям первого персонажа, появляющегося на сцене, — прочие персонажи будут представляться публике уже в ходе действия, но тот, кто выходит первым, ей неизвестен, и тут действительно нужна специальная информация.

Как объявление пьесы обставляется в прологе диалогом, имитирующим свободный или даже интимный разговор, так и персонаж представляется хозяином труппы не просто, но таким образом, чтобы создать ощущение непосредственной связи драматического действия и прологовой ситуации. Иногда действие пьесы просто врывается в беседу пролога — засценной репликой, криком, и сутрадхара, объясняя причину шума (который, кстати говоря, удивляет и его самого своей неожиданностью, хотя, казалось бы, кому, как не ему, знать, с чего начнется пьеса), вводит первое действующее лицо. Иногда персонаж связывается с ситуацией пролога по ассоциации. Пример — переход к действию в "Шакунтале" Калидасы: очарованный песней актрисы, сутрадхара замечает, что она пленила его так же, как царя Душьянту — преследуемая им на охоте лань.

В любом случае, каким бы приемом ни пользовался драматург, создается парадоксальное положение. Пролог, убеждая сперва в нереальности мира пьесы, который будет разыгрываться вот этими актерами, беседующими о том, все ли готово к началу спектакля, в следующий момент представляет этот мир как равноправно входящий в мир самого пролога и, значит, реальный. В предельном своем развитии это оборачивается прямым совмещеписм прологовой ситуации с действием драмы. Так происходит в прологе к "Глиняной повозке" Шудраки, где хозяин труппы оказывается знакомым с Джурнавриддхой, другом героя пьесы Чарудатты, и приглашает к себе на трапезу еще одного друга Чарудатты, видушаку Майтрейю.

Стирание жанровых различий затрагивает не только форму. В жанрах сюжетных, то есть в пракарапе и натаке, можно обнаружить и более важное сходство, именно — обязательность счастливой развязки. Вообще сближение натаки и пракараны, которое становится очевидным уже к началу гуптской эпохи, представляет собой двусторонний процесс. С одной стороны, в пракаране, поначалу, видимо, преимущественно (если не исключительно) комедийном представлении, чрезвычайное развитие получает тема любви. В пьесе Шудраки "Глиняная повозка" (IV в.) она уже доминирует, определяя собой строение сюжета. С другой стороны, и натака постепенно концентрируется на любовной теме и в соответствии с этим становится драмой, в сущности, светской, и более того — бытовой. Бытовизация натаки в большой степени была связана с развитием придворного театра. Приобщение театра ко двору началось, очевидно, еще в догуптский период, но особый размах приобрело при Гуптах. Актеры постоянно приглашались на придворные торжества, во дворцах строились театральные залы, создавались свои труппы, особенно часто — женские, гаремные. Культивировалась при дворе в первую очередь, естественно, натака, рассказывавшая не только о богах, но также и о мифических царях, которых царствующие особы считали своими предками. Постепенно фигура бога и вовсе была вытеснена из натаки, а атмосфера действия стала все более проникаться духом утонченной придворной галантности. В конце концов начинают появляться такие натаки, в которых нет уже никаких следов мифа. Они пишутся на сюжеты, принадлежащие к сказочно-легендарной традиции и строятся на дворцовой интриге. Действие разворачивается главным образом в царских покоях и парках, в обстановке, обладающей всеми приметами придворного быта. Любопытно, что в "Натьяшастре", где уже есть описание подобных пьес, они характеризуются как нечто среднее между натакой и пракараной и выделяются в особый жанр, "нати" (или "натика") — "малая", "легкая" натака. Впоследствии, в IV–V веках и позднее, в средние века, этот жанр приобретает большую популярность и даже начинает теснить древние жанры.

Объединение в IV–V веках почти всей Индии (за исключением крайнего юга) в рамках Гуптской империи, приведшее к значительному экономическому и социальному развитию страны, благоприятно сказалось и в области духовной культуры. С этим временем связаны крупнейшие достижения в истории индийской пауки, философии, литературы. Что же касается театра, то в гуптскую эпоху он приобретает значение ведущего искусства. Влияние его ощутимо в формировании светской музыкальной традиции, в развитии танца, в живописи. Соответственно и литературная драма достигает в этот период своего наивысшего расцвета.

Драматургия гуптской эпохи дошла до нас в произведениях трех великих поэтов — Бхасы, Шудраки и Калидасы. Как полагает большинство исследователей, время жизни Бхасы приходится на конец III — начало IV века, Шудрака жил, вероятнее всего, также в начале или в середине IV века, а Калидаса в конце IV — начале V века.

Количество сочинений, сохранившихся от трех этих драматургов, очень невелико. Нам известна только одна пьеса Бхасы, безусловно ему принадлежащая, — "Увиденная во сне Васавадатта". Долгое время о ней знали только по ссылкам в поздней, средневековой, литературе. Рукопись драмы была обнаружена только в начале XX века на юге Индии, в Керале. Вместе с ней были найдены рукописи еще двенадцати анонимных пьес, которые на основании некоторого структурного и стилистического сходства с "Увиденной во сне Васавадаттой" сочли также принадлежащими Бхасе. Однако, как было установлено позднее, сходство найденных драм обусловлено тем, что все они представляют собой сокращенные сценические редакции, осуществленные храмовыми актерами Кералы в эпоху позднего средневековья.

Среди этих обработок есть, между прочим, одна (сохранившаяся, правда, не полностью и без названия), почти дословно совпадающая с текстом первых актов "Глиняной повозки" Шудраки. Пока мнение о принадлежности Бхасе всех найденных в Керале драм не было еще опровергнуто, "Глиняную повозку" в индологической литературе рассматривали как гениальную переработку этой пьесы Бхасы, условно названной "Чарудатта" или "Чарудатта в бедности". Сейчас появилась обратная возможность — рассматривать "Чарудатту" как сокращенный вариант произведения Шудраки. Но и "Глиняная повозка", в том виде, в каком она до нас дошла, обнаруживает следы поздней редакции. Дело в том, что в прологе к пьесе сам Шудрака описывается как давно уже умерший, храбрый, ученый и добродетельный царь. Иногда считают, что автор драмы сознательно скрыл свое имя, объявив ее созданием легендарного царя. Но вероятнее другое предположение, подтверждаемое, в частности, некоторыми особенностями языка "Глиняной повозки", а именно — что сведения об авторе как фигуре легендарной были введены в пролог средневековым редактором драмы, жившим, возможно, в IX–X веках я. э. Как бы там ни было, но "Глиняная повозка" — единственное произведение Шудраки, которым мы располагаем.

И, наконец, от Калидасы сохранились три пьесы, лучшей из которых, по всеобщему признанию, является "Шакунтала".

В тех образцах, в которых она до нас дошла, гуптская драма обнаруживает ряд общих черт, которые позволяют рассматривать ее как некое единое явление в истории индийского театра. Ее отличает прежде всего интерес к внутреннему миру человека, к психологии душевного переживания. В пьесах царит атмосфера повышенной эмоциональности. Способность к сильному, напряженному чувству рассматривается как один из основных, если не главный показатель благородства и духовной высоты. Монологи героев, как правило, связаны с раскрытием их эмоциональных переживаний. Эти монологические описания занимают в драмах (особенно у Калидасы) огромное место, замедляют действие, то и дело прерывая ход внешних событий. Вообще не будет преувеличением сказать, что в большинстве известных пьес эмоциональная линия превалирует над чисто событийной.

Говоря о психологизме и эмоциональности гуптской драмы, необходимо, однако, иметь в виду следующее. Во-первых, изображение эмоции отличается определенной статичностью. Даже любовь, чувство, в разработке которого драматурги достигают поразительной тонкости и точности анализа, никогда не дается как развивающееся, как душевное движение, но предстает как состояние или точнее — ряд замкнутых в себе последовательных состояний. Это — любовное томление, которое возникает сразу же за первой встречей и мучает героя и героиню до тех пор, пока они наконец не соединяются друг с другом. Затем — страдание, переживаемое в разлуке, и, наконец, радость нового обретения.

Во-вторых, — и это, пожалуй, главное, — изображаемая эмоция в высшей степени обобщена, лишена индивидуальных черт и выступает как бы сама по себе, не будучи детерминирована какими-либо свойствами душевного облика соответствующего персонажа. Это, конечно, связано с тем, что в гуптской (и вообще индийской драме, как древней, так и средневековой) нет характеров. И дело здесь не только в том, что образы героев тяготеют к типам, повторяющимся из драмы в драму, от одного драматурга к другому. Гораздо важнее, что черты, характеризующие каждый такой тип, крайне немногочисленны и не складываются в некое единство, определяющее все поведение персонажа. Отсюда, между прочим, — возможность сочетания в одном образе сторон, даже исключающих ДРУГ друга.

Так, Душьянта, герой натаки Калидасы "Шакунтала" (как и другой его герой — Пуруравас), любопытным образом соединяет в себе черты божественного, наделенного священной властью царя (мистериальная традиция!) и галантного и несколько даже ветреного любовника.

Он прекрасен, доблестен, благороден. Он пастырь народа, неустанно заботящийся о благе подданных. Он обладает способностью магического воздействия на окружающий мир, — скорбь, охватившая его после того, как он вспомнил Шакунталу, объемлет и природу: хотя пришла весна, по деревья не цветут и птицы не щебечут.

И наряду со всем этим — сцена пятого акта с песней гаремной красавицы, упрекающей его за измену. Это уже — от традиции придворного театра, от образа героя иного типа, свойственного жанру "легкой" натаки. Сходным образом небесная дева Урваши временами обнаруживает в своем поведении решительность и свободу (свойственные гетере, обычной героине пракараны), а временами (особенно в сцене первой встречи) несколько неожиданно превращается в застенчивую, не умеющую скрыть свою влюбленность девушку, очень напоминающую другую героиню Калидасы — Шакунталу.

Возвращаясь к вопросу об изображении чувства, надо сказать, что при ограниченности характеризующих героя черт и преобладающем интересе к эмоциональной линии в его поведении он часто выступает просто носителем определенной эмоции. Качества, свойственные Душьянте, декларируются в речах окружающих его персонажей, но видим мы его не героем и не мудрым и справедливым царем, а только страдающим влюбленным. Недаром знаменитый средневековый теоретик литературы Ананда-вардхана (IX в.), обобщая опыт классической литературной (и в первую очередь — драматической) традиции, выдвигает эмоцию в качестве главного компонента произведения и рассматривает ее как фактор, определяющий выбор и сюжета, и — прежде всего — типа героя.

Психологизм и эмоциональность — не единственное, что сближает между собой драмы гуптского периода. Мы обнаруживаем в них, несмотря на разность жанров и сюжетов, поразительное постоянство сюжетной схемы. Герой и героиня встречаются, мгновенно, с первого взгляда влюбляются друг в друга и даже становятся супругами; неожиданно наступает разлука, приносящая обоим невыносимые страдания; затем, однако, они вновь соединяются, теперь уже навсегда. Момент разлуки несет тут основную нагрузку. Именно в этом событии действие достигает своего высшего напряжения и драматичности. И именно характером разлуки, или, точнее, даже вызвавших ее причин, определяются различия в разработке сюжета, специфические для каждого жанра.

В "Шакунтале" Калидасы использован древний миф, в виде законченного повествования встречающийся впервые в "Махабхарате", но упоминаемый уже в брахманах. В мифе царь Душьянта, охотясь в лесу, попадает в обитель отшельника Канвы, вступает в связь с его воспитанницей Шакунталой, дочерью апсары и царя-мудреца Вишвамитры, и затем уезжает. Когда Шакунтала с шестилетним уже сыном является к Душьянте, он отказывается от нее, и она, в гневе бросив ему ребенка, уходит. Однако голос свыше приказывает Душьянте признать жену и сына, и он возвращает Шакунталу, объясняя, что хотел только испытать ее.

Сохраняя основные события мифа, Калидаса в то же время совершенно иначе строит разлуку героев, вводя в драму мотив проклятия и потерянного кольца. Уезжая из обители в столицу, куда его призывают обязанности государя, и не имея возможности взять с собой Шакунталу без согласия ее приемного отца, который находится в отсутствии, Душьянта оставляет на память Шакунтале кольцо с печатью. Не успевает он удалиться, как в обители появляется знаменитый аскет Дурвасас. Шакунтала, занятая грустными мыслями об уехавшем царе, не замечает его прихода, и он в гневе проклинает ее за то, что она нарушила обычай гостеприимства: царь забудет ее, как она забыла о своих обязанностях хозяйки, и вспомнит, только когда увидит кольцо.

Итак — Душьянта забывает Шакунталу, забывает сразу, начиная с этого момента. Только иногда, при звуках песни, например, его охватывает смутное беспокойство, некое предчувствие воспоминания, которое так, однако, и не становится действительным воспоминанием. И когда отшельники приводят к нему Шакунталу, происходит непоправимое — он не узнает ее, тем более что кольца на ней нет, она его потеряла. Апсары уносят Шакунталу из дворца, и только спустя долгое время найденное рыбаком кольцо возвращает царю память, а с ней и горестное раскаяние.

Проклятие, введенное Калидасой в сюжет мифа, коренным образом меняет соотношение и смысл событий. Мотив этот заимствован из эпоса. В эпосе — в "Махабхарате" особенно — все непредвиденное, неожиданное, необъяснимое, включая перерождения и смерть, мотивируется обычно проклятиями мудрецов-аскетов. Проклятия эти имеют власть даже над богами и в этой своей функции непреложной силы, царящей над всем и определяющей ход событий, оказываются эквивалентными самой судьбе. Таким образом, героев "Шакунталы" (в отличие от мифа) разлучает не равнодушие царя, не измена, но нечто, стоящее над ними и обрушивающееся на них, как незаслуженная кара.

В "Глиняной повозке" героев разлучает тоже судьба. Но это драма чисто бытовая, без всякой примеси сверхъестественного, и судьба оборачивается здесь не магическим проклятием, а случаем. Весь сюжет "Глиняной повозки" вообще развертывается, как цепь случайностей. Васантасена, влюбленная в Чарудатту уже к началу действия, спасаясь от преследующего ее шакары Самстханаки, случайно попадает в дом своего возлюбленного. Драгоценности, которые она оставляет ему на хранение, украдены, но, по счастливой случайности вор, бедный брахман Шарвилака, отдает их самой Васантасене в качестве выкупа за ее служанку, в которую он влюблен.

И, наконец, еще одна, теперь уже роковая, случайность. Васантасена, уходя от Чарудатты, с которым она провела первую ночь любви, по ошибке садится в повозку Самстханаки. В результате — разлука, едва не заканчивающаяся смертью героев. Самстханака, к которому привозят ничего не подозревающую Васантасепу, в злобе душит ее, а сам обвиняет в убийстве Чарудатту. И так как — опять-таки по случайности! — у друга Чарудатты Майтрейи в суде выпадают из кармана драгоценности Васантасены, обвинение признается справедливым, и Чарудатту приговаривают к смерти. И только неожиданное воскресение Васантасеиы, успевающей к месту казни, спасает его и их любовь.

Наконец, в "Увиденной во сне Васавадатте", принадлежащей к жанру "легкой" патаки и написанной на сюжет известной фольклорной легенды о царе Удаяне, разлука героев "организуется" не судьбой, но планом хитрого министра. Задумав важный в политическом отношении брак царя с юной Падмавати и зная, что, страстно влюбленный в свою жену Васавадатту, Удаяна не согласится на это, Яугандхараяна устраивает ложный пожар в покоях Васавадатты и распускает слух о ее смерти. Удаяпа в отчаянии. А между тем Васавадатта инкогнито живет во дворце Падмавати, заботам которой поручил ее все тот же Яугандхараяна, и должна стать свидетельницей свадьбы Падмавати со своим супругом. Все, однако, кончается счастливо — Падмавати узнает в портрете жены Удаяны оставленную на ее попечение героиню, и влюбленные соединяются вновь.

Какими бы причинами ни была вызвана разлука, составляющая главное организующее сюжет событие драмы, она всегда есть нечто, совершающееся над героями. Сами герои не порождают событий и не сознают себя способными к этому.

Взять хотя бы "Шакунталу". Казалось бы, здесь ставится проблема вины и ответственности: героиня нарушает правила гостеприимства и навлекает тем самым на себя проклятие; герой впадает в еще более тяжкий грех, отвергнув свою беременную супругу. Однако и тот и другой проступок совершаются неосознанно. Шакунтала даже вообще до самого конца пьесы не знает, что она в чем-то виновата. Царь после того, как память вернулась к нему, мучается, правда, раскаянием, но в этом раскаянии много жалоб на несправедливость судьбы, на кольцо, которое так "подвело" его, соскользнув с руки Шакунталы, и нет нравственной готовности к расплате за совершенное.

В последнем акте устами божественного мудреца Кашьяпы, объясняющего происшедшее, вина с царя торжественно снимается, и оба они — и Душьянта и Шакунтала — счастливы этим, и теперь уже Шакунтала раскаивается в том, что несправедливо корила царя за его поведение. Отсутствие напряженности в осознании героями своей вины лишает драму трагического звучания (хотя сам по себе сюжет и дает возможности для такого развития), и в результате она оказывается ближе к мелодраме, чем к трагедии.

Но даже если герой активен и тем самым как будто не признает своей зависимости от высших (и вообще внешних) сил, она этим отнюдь не снимается.

В этом смысле чрезвычайно показателен Шарвилака, самый "действующий" среди всех персонажей гуптской драмы. Находясь в том же положении, что и Чарудатта, — он беден и влюблен в гетеру, которую не может выкупить, — Шарвилака, в отличие от бездейственного Чарудатты, постоянно что-то предпринимает. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что активность его мнимая или, точнее, — "холостая". В самом деле, Шарвилака убивает злого царя Палаку и помогает бежать из тюрьмы сменяющему его на престоле Арьяке. Но свержение Палаки и восшествие на престол Арьяки было уже предсказано, — значит, "запрограммировано" судьбой, и Шарвилака явился только исполнителем ее воли. Шарвилака, далее, совершает грабеж, но волею случая воровства, собственно, не происходит, потому что он только возвращает драгоценности их законной владелице.

Единственным, пожалуй, истинным организатором событий выступает Яугандхараяна в пьесе Бхасы. Но характерно, что в более поздних натиках — в "Малявике и Агнимитре" Калидасы, в драмах Харши — план министра либо сочетается с игрою судьбы, либо вовсе ею заменяется.

Итак, герои гуптской драмы не действуют; по сути дела, они только претерпевают обрушивающуюся на них разлуку. Но в этом претерпевании есть свой большой смысл. Через все перипетии, через все выпадающие на их долю испытания герои проносят верность друг другу, сохраняя ее даже перед лицом смерти. Васантасена гибнет с именем Чарудатты на устах, Чарудатта мысленно призывает ее, шествуя на казнь; Удаяна по-прежнему любит Васавадатту, хотя думает, что она умерла; Душьянта и Шакунтала хранят свою любовь, несмотря на годы разлуки. Финал драм — торжество неизменности связывающего героев чувства, восстановление несправедливо нарушенного единства, и в этом смысле всегда — возвращение к исходу. Не случайно последний акт "Шакунталы" построен совершенно симметрично первому: опять Душьянта мчится на колеснице, опять вступает в обитель отшельников, где его ждет встреча все с той же Шакунталой, все так же его любящей.

В этом идеале неизменной, высокой любви весь пафос гуптской драмы. И в этом же — глубокая ее человечность.

Средневековая драма, продолжая во многом традиции древней, обнаруживает и некоторые новые тенденции. Хотя система жанров остается прежней, жанровые каноны претерпевают значительную трансформацию. Натака, в сущности, утрачивает свою мифическую основу — миф заменяется исторической легендой (как у Вишакхадатты в "Перстне Ракшасы") или буддийской (как у Харши в "Счастье нага"), а позднее — эпическим сказанием. В ней явственнее обозначается интерес к этической проблематике. Пракарана в значительной степени теряет свой бытовой характер и, по-видимому, начинает выходить из моды. Зато натика становится очень популярной и окончательно превращается в легкую, динамичную пьесу, построенную на увлекательной интриге.

Решающую роль в оформлении этого жанра сыграло творчество Харши (VII в.), в особенности — его драма "Ратнавали". Следуя Бхасе, Харша пишет свою пьесу на сюжет, заимствованный из цикла сказаний о царе Удаяне. В разработке же сюжета он почти полностью повторяет "Малявику и Агнимитру" Калидасы: здесь тот же мотив инкогнито героини, случайно оказавшейся в царском гареме; те же тайные свидания устраиваемые ловкими слугами; то же заточение героини царицей и, наконец, заключительное узнавание.

Но при всем внешнем сходстве "Ратнавали" с ее древним прототипом в ней легко заметить значительное отступление от канона гуптской драмы. Дело в том, что изображение чувства, так занимавшее древних драматургов, отступает здесь на второй план. У Харши акцепт переносится на само действие, оно развертывается стремительно, легко, изящно, остроумно построенными эффектными ситуациями, включая путаницу переодетых героинь, уловки слуг, устраивающих свидания героя, выступление иллюзиониста и прочие перипетии. Многие из этих эффектных сценических положений были усвоены более поздними драматургами. Вообще эта пьеса пользовалась у средневекового зрителя огромным успехом, а теоретики неизменно оценивали ее как образцово построенную драму.

Напротив, у Бхавабхути (VIII в.), другого великого средневекового драматурга, заметно тяготение к продолжению древней традиции именно в области разработки эмоциональной линии. Принципы изображения остаются, в сущности, теми же. Но у Бхавабхути, во-первых, значительно возрастает экспрессивность в передаче чувств, а во-вторых, появляется тенденция к изображению ужасного и вообще всяких эмоциональных потрясений. Пьесы его еще в большей степени, чем драмы Калидасы, приближаются к мелодраме. Это впечатление усиливается, между прочим, и тем, что Бхавабхути, стремясь к углублению эмоционального звучания, полностью снимает в своих патаках смеховой элемент, исключая из них традиционный образ видушаки. Любопытно, что видушаки нет и в пракаране Бхавабхути "Малати и Мадхава". Вообще эта пьеса весьма далека от древней пракараны типа "Глиняной повозки". Не говоря уже о том, что смешное сведено здесь к минимуму, вся пьеса в целом, с характерным для нее смешением обыденного и чудесного, представляет собой скорее романтическую сказку, чем бытовую драму.

В "Малати и Мадхавс" особенно отчетливо проявляется еще одна характерная особенность стиля Бхавабхути — страсть к огромным описательным монологам, иногда растягивающимся на целый акт. Описания, великолепно построенные, яркие, экспрессивные (достаточно указать на пятый акт с его гротесковыми картинами), делают, однако, пьесу статичной и более приспособленной для декламации, чем для исполнения на сцене. В этом уже явственно видны черты наступающего кризиса классического театра[1].

Ю. Алиханова


Бхаса[2]. Убиенная во сне Васавадатта

Фрагменты

Действующие лица

Удаяна, царь ватсов.

Яугандхараяна, его министр

Пратихара-церемониймейстер.

Васантака, шут.

Студент.

Стражи.

Васавадатта, супруга Удаяны.

Падмавати, сестра Даршаки, царя Магадхи[3].

Падминика, наперсницы царевны

Мадхукарика, наперсницы царевны.

Кормилица.

Отшельница.

Прислужница.

Привратница.

Яугандхараяна, министр царя Удаяны, стремится восстановить власть своего повелителя над всеми землями, отторгнутыми царем Аруни. Для этого необходимо добиться союза с правителем Магадхи. Министр старается устроить женитьбу Удаяны на Падмавати, сестре царя Магадхи. Но царь глубоко любит свою жену Васавадатту и упорно отвергает подобные предложения. Министр побуждает царицу помочь ему в осуществлении замысла, и когда царь уезжает на охоту, он распускает слух, что царица погибла во время пожара в деревне Лаванака. Изменив свою внешность, министр и царица скрываются у отшельника.


Пролог
Действие первое

Сутрадхара

Вас всех осени Баларама руками
Оттенка недавно взошедшей луны,
Слабеющими от густого вина,
Блистающими от присутствия Лакшми!

А теперь, достойные господа, хочу я вас уведомить… Однако что это? Едва успел я начать свою речь, как послышался мне словно бы шум. Пойду взгляну!

За сценой: "Дайте дорогу, почтенные, дайте дорогу!"

Да будет вам известно:
Тут слуги повелителя Магадхи
И дочери его телохранители,
Тесня пустынножителей бесчинно,
Проходят сквозь толпу в лесной обители

(Уходит.)

Конец пролога

Два стража (входя). Дорогу, дорогу! Расступитесь, почтенные!

Входят Яугандхараяна в одежде нищего странника и Васавадатта в облике Авантики.

Яугандхараяна (прислушиваясь). Неужто и здесь разгоняют народ?

В святом убежище тревожить
его достойнейших насельников,
В кору древесную одетых,
плоды вкушающих отшельников,
Посмел наглец высокомерный,
обласканный судьбой неверной!
Он окриками, как в деревне,
дорогу расчищал царевне!

Васавадатта. О господин, кто этот человек, расталкивающий народ?

Яугандхараяна. Госпожа моя, это человек, отталкивающий от себя добродетель!

Васавадатта. Нет! Я имела в виду только то, что даже мне, царице, эти люди могли приказать уйти с дороги!

Яугандхараяна. Вот так-то, госпожа моя, прогоняют пинками и неведомых богов!

Васавадатта. Право, усталость причиняет мне меньше муки, нежели это униженье.

Яугандхараяна. Ведь и тебя, госпожа, некогда радовало то, от чего ты нынче отреклась. Не тревожься, ибо

Твои веленья тоже выполнялись!
С победой государя ты опять
Возвысишься: бег времени вращает,
Как спицы колеса, людские судьбы.

Два стража. Расступитесь, почтенные, расступитесь!

Входит пратихара.

Пратихара. Полно, полно, Самбхашака! Не должно вам так разгонять народ! Смотрите,

Не навлекайте на царя хулу,
Насильем унижая святомудрых,
В лесной глуши убежище нашедших
От неурядиц жизни городской!

Стражи. Да будет так, господин!

Яугандхараяна. В нем угадывается проницательный ум. Приблизимся к нему, дитя мое!

Васавадатта. Как вам будет угодно, почтенный!

Яугандхараяна (приближаясь). Не скажете ли мне, отчего здесь оттесняют народ?

Пратихара. О подвижник!

Яугандхараяна (про себя). "Подвижник"… Это, поистине, превосходный способ обращения. Без привычки, однако, душа моя не приемлет его!

Пратихара. О почтенный, услышь! Это — Падмавати, сестра нашего могущественного государя Даршаки. Она явилась сюда посетить его мать, царицу Махадеви, сделавшую эту обитель своим домом. Позднее, с ее соизволения, царевна проследует в Раджагриху[4]. Нынче она пожелала остановиться здесь. Впрочем, невзирая на это,

В лесу возможно раздобыться
пустынножителя богатством:
Цветами и травой священной,
елеем и святой водой.
Препятствий к исполненью долга
царевна вам чинить не станет:
Она блюдет благочестивый
обет правителей Магадхи.

Яугандхараяна (про себя). Так это Падмавати, царевна Магадхи, которой сам Пушпакабхадра и другие прорицатели предрекли, что быть ей венценосной царицей моего господина.

Приязнь или вражда в нас наобум
Не возникают: их лелеет ум.
И я, надеждою горя,
что станет кроткая царевна
Супругой нашего царя,
расположился к ней душевно!

Васавадатта (про себя). Услыхав, что она царевна, я испытываю к ней любовь сестры.

Входит Падмавати, сопровождаемая свитой и прислужницей.

Прислужница. Сюда, царевна, сюда! Войдемте в эту обитель.

Появляется отшельница.

Отшельница. Добро пожаловать, царевна!

Васавадатта (про себя). Это она и есть! Ее прекрасная наружность соответствует высокому происхождению.

Падмавати (отшельнице). Приветствую вас, почтенная!

Отшельница. Да будет жизнь твоя долгой! Входи, дочь моя, входи! Наша обитель — родной дом для всех, желающих посетить ее.

Падмавати. Да сбудется, благочестивая! Здесь воистину чувствуешь себя непринужденно. Спасибо на ласковом слове.

Васавадатта (про себя). Не только облик, но и голос ее сладостен.

Отшельница (прислужнице). Скажи, добрая девушка, не сватает ли какой-нибудь государь эту сестру милостивого нашего повелителя?

Прислужница. О госпожа! Сын царя Прадьоты, из Уджайини[5], ищет ее руки.

Васавадатта (про себя). Отлично! Так и есть, она теперь моя!

Отшельница. Судя по ее благородному облику, она бесспорно заслуживает подобной чести. Говорят, оба царских дома в равной мере славятся своим величием.

Падмавати. Не встречались ли вам, почтенный, подвижники, готовые принять подарки, тем самым оказав мне уважение? Расспросите здешних святожителей — кто испытывает нужду и в чем, чтобы я могла выполнить их желанья.

Пратихара. Да будет по-вашему, госпожа! О подвижники, живущие в здешней обители, слушайте, слушайте! Благочестивая царевна Магадхи, воодушевленная вашим доверием, предлагает вам дары, во имя святой заслуги.

Нуждается ли кто в одежде,
желает получить кувшин
Иль, завершив ученье в срок,
вручить наставнику подарок?
Царевна, друг боголюбивых,
просила оказать ей честь
И объявить свои потребы —
кого и чем тут наделить?

Яугандхараяна (про себя). Вот удобный случай! (Громко.) У меня есть просьба, господин!

Падмавати. По счастью, эту священную рощу посетила я не напрасно!

Отшельница. Здешние подвижники всем довольны! Он, должно быть, чужеземец.

Пратихара. Что мы можем сделать для тебя, почтенный?

Яугандхараяна. Эта женщина — моя сестра. Ее муж ушел на чужбину. Вот я и прошу, чтобы царевна взяла ее, до поры до времени, под свое покровительство.

Что толку в богатстве, усладах, нарядной одежде?
Я в красном хожу не в надежде снискать пропитанье!
Приязни исполнившись к набожной этой царевне,
Я сестрину честь без боязни готов ей доверить.

Васавадатта (про себя). Благородный Яугандхараяна задумал оставить меня здесь? Да будет так! Он не из тех, что поступают опрометчиво!

Пратихара. Ого! Высоко занесся он в своих надеждах! Пойдем ли мы на это, госпожа? Ведь

Богатство, и жизнь, и заслугу святую
Иные готовы отдать безрассудно.
Однако чужое добро зачастую
Сберечь для владельца бывает им трудно.

Падмавати. Произнеся слова: "Нуждается ли кто в чем-либо?" — не к лицу нам колебаться. Делай так, как он сказал!

Пратихара. Эта речь достойна вас, госпожа!

Прислужница. Долгие годы живи и здравствуй, царевна, верная своему слову!

Отшельница. Долгих лет жизни тебе, дочь моя!

Пратихара. Быть по-вашему, госпожа! (Приблизившись к Яугандхараяне.) Царевна согласилась опекать сестру твою, почтенный.

Яугандхараяна. Я признателен царевне! Ты можешь подойти к ней, дитя мое!

Васавадатта (про себя). Что толку? И все же мне, злосчастной, следует сделать это.

Падмавати. Вот и хорошо. Отныне она станет нашей.

Отшельница. По облику судя, ее также можно принять за царевну.

Прислужница. Правду говорит благочестивая госпожа! Мне тоже сдается, будто женщина эта знавала лучшие дни.

Яугандхараяна (про себя). Ну вот, полдела сделано! Все обернулось в точности, как мы с министрами замышляли. Когда государь мой станет править по-прежнему, я тут же возврату ему царственную супругу. И, разумеется, благородная дева, сестра повелителя Магадхи, будет на моей стороне, ибо

Падмавати станет царицей,
предрек прорицатель, что краю
Вещал злополучье. На этом
основан и замысел мой!
Я верю словам тайновидца:
Все в точности осуществится!

Появляется студент.

Студент (глядя в небо). Полдень! До чего я утомился! Где бы тут передохнуть малость? (Обойдя кругом.) Здесь, в окрестности, несомненно, должна быть священная роща! Ну да, так и есть:

Вокруг безбоязненно бродят олени и лани;
Цветы и плоды в изобилье свисают с ветвей;
В нетронутых травах раздолье коровьим стадам.
Повсюду курятся дымки: тут священная роща!

Войду, пожалуй. (Входит, осматривается.) Эта личность в обители не к месту. Впрочем, здесь находятся и несколько отшельников. Приблизиться к ним? От этого ведь худа не будет. О, да тут и знатные госпожи!

Пратихара. Входи свободно, почтенный, входи! Обитель открыта для всех!

Васавадатта. Гм!

Падмавати. А, госпожа избегает чужих людей! Мой долг — заботливо наблюдать за своей подопечной.

Пратихара. Мы прибыли сюда раньше тебя, почтенный. Не отказывайся же от гостеприимства гостей!

Студент (пьет воду мелкими глотками)[6]. Благодарствую! Я чувствую себя вполне освеженным.

Яугандхараяна. Откуда ты, достойный? Куда направляешься? Где дом твой?

Студент. О господин, я родом из Раджагрихи. Жил в селенье Лаванаке, в Стране ватсов[7], дабы усовершенствоваться в изучении вед.

Васавадатта (в сторону). Ах, эта Лаванака. При одном ее упоминании муки мои возобновляются!

Яугандхараяна. Закончил ли ты обучение?

Студент. Нет еще, господин!

Яугандхараяна. Отчего, недоучившись, покинул ты эти места?

Студент. Там произошло ужасное бедствие.

Яугандхараяна. Что же стряслось?

Студент. В той местности обитал царь по имени Удаяна.

Яугандхараяна. Да, нам доводилось слышать об этом великом государе. Что с ним?

Студент. Он пылал любовью к супруге своей, Васавадатте, дочери царя Аванти.

Яугандхараяна. Вполне возможно. И что же?

Студент. Царь уехал на охоту, а в это время Лаванаку охватил пожар, и царица погибла в пламени.

Васавадатта (в сторону). Какая ложь. Ведь я, несчастная, жива!

Яугандхараяна. Что же случилось далее?

Студент. Тогда приближенный царя, Яугандхараяна, пытаясь спасти царицу, был также объят пламенем.

Яугандхараяна. В самом деле? А потом?

Студент. По возвращении повелитель узнал эту новость и так был опечален потерей, что лишил бы себя жизни, бросившись в то же злополучное пламя, если бы не министры, едва удержавшие царя от этого поступка.

Васавадатта (в сторону). Знаю, знаю, какую нежность питает ко мне возлюбленный мой повелитель!

Яугандхараяна. Что же за этим последовало?

Студент. Тогда царь прижал к сердцу опаленные огнем драгоценности, украшавшие царицу, и впал в беспамятство.

Все. О, горе.

Васавадатта (про себя). Наконец-то благородный Яугандхараяна будет доволен!

Прислужница. Взгляните, царевна, эта госпожа вся в слезах!

Падмавати. Она, должно быть, по природе своей очень сострадательна.

Яугандхараяна. Ваша правда, госпожа! Сестра моя всегда отличалась чувствительностью! Но что же было далее?

Студент. Мало-помалу сознание вернулось к нему.

Падмавати. Счастье, что он остался жив! Когда я услыхала, что он впал в беспамятство, сердце мое преисполнилось печали.

Яугандхараяна. Что случилось дальше?

Студент. Тогда государь, чье тело покрылось красной пылью от лежанья на земле, внезапно поднялся и разразился длительными бессвязными стенаньями: "О Васавадатта! О царевна Аванти! О голубка! О возлюбленная ученица моя!" Короче говоря,

Пускай ни разлученная чета,
ни чакравак разъединенных пара
Не убиваются, как царь злосчастный,
Но женщина благословенна та, —
испепеленная огнем пожара,
Живущая в любви супруга страстной!

Яугандхараяна. Скажи, однако, почтенный, неужто никто из министров так и не пытался утешить его?

Студент. А как же! Там был царский министр по имени Руманват, делавший все возможное, чтобы утешить повелителя. Посудите сами, ведь он,

Как царь, от пищи отказался,
как царь, лил слезы, спал с лица
И в траурной ходил одежде.
Он властелину днем и ночью
Служил с усердьем. Если б тот
себя лишил внезапно жизни,
Тогда и он, без колебаний,
с восторгом отдал бы свою!

Яугандхараяна (про себя). Какую тяжелую кладь взвалил на себя Руманват!

От ноши я устал не слишком
и тем обязан передышкам.
А он столь тягостное бремя
не может с плеч сложить на время.
Его занятье таково,
что все зависит от него!
Чем больше царь его возвысит,
тем больше от него и сам зависит!

(Вслух.) Надеюсь, теперь здоровье к царю возвратилось?

Студент. Как знать! Министры отбыли, с превеликим трудом убедив повелителя покинуть селенье. А царь убивался, приговаривая: "Тут мы с ней смеялись! Здесь мы беседовали! Там провели мы вместе ночь! Тут у нас вышла ссора! Здесь мы спали!" Как только повелитель уехал, Лаванака утратила свое очарованье полностью, подобно небосклону, лишенному месяца и звезд. Невмоготу мне стало долее оставаться там!

Отшельница. Он, должно быть, воистину добродетельный царь, если чужестранец — и тот его так восхваляет!

Прислужница. Любопытно, царевна, станет ли теперь его супругой другая женщина?

Падмавати (про себя). Этот вопрос задает себе и мое сердце!

Студент. Я хотел бы распрощаться с вами, достойные господа. Прошу позволения удалиться!

Оба. Ступай — да сбудутся твои желанья!

Студент. Да будет так!

Яугандхараяна. Пора и мне отправиться, с разрешения благочестивой царевны!

Пратихара. О госпожа, он просит отпустить его!

Падмавати. Без тебя почтенный, сестра твоя, возможно, почувствует себя одинокой!

Яугандхараяна. Среди добрых людей ей не грозит одиночество! (Глядя на пратихару.) Прошу дозволения уйти!

Пратихара. Прощай, почтенный, до новой встречи!

Яугандхараяна. Да будет так!

Пратихара. Время войти в обитель.

Падмавати. Приветствую досточтимую госпожу!

Отшельница. Дочь моя, да обретешь ты супруга, достойного тебя!

Васавадатта. Приветствую почтенную госпожу!

Отшельница. Желаю и тебе соединиться вскорости со своим мужем!

Васавадатта. Благодарю тебя, благочестивая!

Пратихара. Тогда пойдемте! Пожалуйте сюда, царевна!

Вернулись птицы в гнезда, отшельники в воде свершают омовенье. Костры горят, блистая, окуривая дымом листву священной рощи. А солнце, снизойдя с высот, поворотило обратно колесницу, Лучи свои собрало и на гору Заката спускаться стало плавно.

Конец первого действия

Второе действие начинается правешакой, состоящей всего из одной реплики девушки-служанки; она перекликается со своей приятельницей, находящейся за сценой. Из ее слов становится ясно, что царевна Падмавати занята игрой в мяч. Именно игрой в мяч открывается второе действие, в котором Васавадатта, беседуя с Падмавати, предрекает ей скорую свадьбу с Удаяной, хотя сама при этом испытывает жгучую ревность. Появляется кормилица Падмавати и сообщает, что прибыл Удаяна и что он согласен взять царевну Падмавати в жены. Известие это вызывает всеобщую радость, а Васавадатте каждая реплика участниц беседы причиняет все большее и большее горе.

В третьем действии продолжаются мучения Васавадатты. Она пытается скрыться ото всех. Ее разыскивает служанка с охапкой цветов и передает повеление сплести гирлянду для Падмавати. Васавадатту торопят; она, тщательно отбирая цветы, завершает работу, и гирлянду уносят — еще один удар по ее сердцу. Ее возлюбленный супруг принадлежит другой!

Правешака к четвертому действию содержит беседу видушаки со служанкой. Из слов видушаки ясно, что свадебная церемония уже состоялась и он успел так насладиться пиром, что не может и думать о еде.

Появляется Падмавати со всей своей свитой, в которой находится и Васавадатта, одетая в костюм Авантики. В чередующихся диалогах Падмавати и Васавадатты, Удаяны и видушки перед зрителем раскрывается благородный характер царя, неизменная любовь к нему Васавадатты и нарастающая любовь Падмавати.

Шива, царь танцоров, Элора. IX в.

Они говорят о тоске самого Удаяны по мнимо погибшей Васавадатте, память о которой не может вытеснить даже юная страсть Падмавати. Шутки Васантаки только усугубляют тяжесть воспоминаний царя.


Действие пятое

Входит Падминика.

Падминика. Мадхукарика, Мадхукарика, иди сюда поскорее!

Мадхукарика (входя). Я здесь, дорогая! Чего тебе надобно от меня?

Падминика. Разве ты не знаешь, голубка, что царевну Падмавати мучает головная боль?

Мадхукарика. Вот беда!

Падминика. Ступай скорей, позови госпожу Авантику. Ты только дай ей знать, что царевна страдает от головной боли, и она придет сама.

Мадхукарика. А что проку в ее приходе?

Падминика. Ну как же! От ее сладостных повествований головную боль как рукой снимает!

Мадхукарика. И то правда! Где, скажи, приготовлено ложе для царевны?

Падминика. В Беседке Океана! Да ступай же! А я поспешу найти благородного Васантаку, чтобы он известил государя.

Мадхукарика. Да будет так! (Уходит.)

Падминика. Где же искать достойного Васантаку?

Васантака (появляясь). Воистину, счастливый и многообещающий повод для веселья. Великий государь, владыка ватсов, хотя и опечаленный утратой царицы, вновь ощутил в себе ярый пламень любви, раздуваемый женитьбой на Падмавати. (Видит Падминику.) Как! Падминика здесь? Что нового, голубка?

Падминика. Неужто не знаете вы, благородный Васаптака, что царевна Падмавати страдает от головной боли?

Васантака. Я и вправду не слыхивал об этом!

Падминика. Вам бы следовало известить повелителя, а я тем временем схожу за снадобьем чтобы унять боль.

Васантака. Где постлано ложе для Падмавати?

Падминика. В Беседке Океана!

Васантака. Сходи за лекарством, Падминика, а я дам знать обо всем нашему повелителю.

Уходят.

Конец правешаки

Входит царь.

Царь

Пребывая в супружестве новом,
я не в силах забыть добродетель
И другие достоинства девы,
что вручил мне Аванти владетель!
Уничтожило пламя пожара
тело дивное, полное неги.
Так порой, опаленные стужей,
гибнут лотосов нежных побеги.

Васантака (входя). Поторопись, поторопись, государь!

Царь. Что такое?

Васантака. Царевну Падмавати мучает головная боль.

Царь. С чего ты взял?

Васантака. Мне сказала Падминика.

Царь. Вот печаль!

Благодаря миловидной, безгрешной Падмавати
Скорбь утихает чуть-чуть, но прошедшим изранено
Сердце мое, и, единожды горя хлебнув,
Жду я невольно беды для супруги второй.
Что же ты молчишь? Говори, где Падмавати?

Васантака. Ей уготовано ложе в Беседке Океана.

Царь. Веди меня туда!

Васантака. Пожалуй за мной, государь!

Двигаются по сцене.

Вот и Беседка Океана. Входи, повелитель!

Царь. Ступай первым!

Васантака. Ладно. (Войдя.) Помогите! Назад, государь, назад!

Царь. Что случилось?

Васантака. Здесь на полу извивается змея! Я вижу ее, освещенную светильником.

Царь (входит в беседку, вглядывается и улыбается). Так вот что этот олух принял за змею!

Дурак! Ты думал, — по земле
Ползет змея, шурша во мгле?
Тут плетеница, что у входа
свисала ранее со свода,
И на полу, от ветерка,
теперь колышется слегка!

Васантака (смотрит пристально). Правда твоя, друг: и вовсе это не змея! (Войдя в беседку, оглядывается.) Видно, царевна Падмавати побывала здесь и удалилась.

Царь. Тут не было ее, дружище!

Васантака. Откуда тебе это знать, повелитель?

Царь. Тут и знать-то нечего! Заметь:

Гладкий покров не имеет
ни складки, и ложе — без вмятин!
На белоснежной подушке
не видно лекарственных пятен.
Нет ни одной безделушки —
для царственных глаз развлеченья.
Где же больная? Так быстро
могло ль наступить излеченье?

Васантака. Благоволи присесть на ложе, государь, и дождаться этой добродетельной.

Царь (усаживаясь). Друг, меня одолевает сон. Расскажи что-нибудь!

Васантака. Я охотно расскажу, а ты, божественный, удостой меня ответом, произнеся "гм"!

Царь. Согласен!

Васантака. Есть на свете город Уджайипи, изобилующий красивыми купаньями.

Царь. Что? Уджайини?

Васантака. Если мой рассказ тебе не по нутру, я начну другой!

Царь. Нет. Не то чтобы он был мне не по вкусу… Но знаешь ли, друг,

Я вспомнил царевну Аванти —
как слезы любви пред отъездом,
О близкой родне помышляя,
лила на груди у меня,
И медленно глаз уголки
Слезами опять наполнялись…

А еще пришло мне на память, как

Царевна с меня не спускала задумчивых глаз
В то время, когда я давал ей урок музыкальный.
При этом нередко соскальзывал с пальчика плектр,
И, воздух колебля, играла беззвучно рука.

Васантака. Ладно, я расскажу тебе что-нибудь другое. Был на свете город Брахмадатта, и Кампилья царствовал в нем.

Царь. Что? Что?

Васантака повторяет то же самое.

Дурак, скажи лучше: "Царь Брахмадатта и город Кампилья[8]!"

Васантака. Как? Царь Брахмадатта и город Кампилья?

Царь. Ну да, так и есть!

Васантака. Вот и хорошо! Пускай повелитель подождет малость, покуда я затвержу это наизусть! Царь Брахмадатта, город Кампилья. (Повторяет несколько раз.) Теперь слушай. Что? Государь уснул? А ведь похолодало в этот час! Схожу-ка я за своей накидкой. На сцену выходят Васавадатта, одетая, как подобает Авантике, и прислужница.

Прислужница. Сюда, госпожа, сюда! Царевна мучается головной болью.

Васавадатта. О, горе! Где уготовано ложе для Падмавати? Прислужница. Ей постлали в Беседке Океана! Васавадатта. Проводи меня туда.

Ходят по сцене.

Прислужница. Вот она, Беседка Океана! Пусть госпожа войдет, а я живехонько сбегаю за снадобьем от головной боли. (Уходит.)

Васавадатта. До чего беспощадны ко мне боги! Даже царевна Падмавати, что была источником утешения для моего повелителя, облегчая ему утрату, — и та должна была захворать! Ну что ж, я войду. (Осматривается.) Какова, однако, беспечность этих слуг! Падмавати страдает, а они покинули ее, и только светильник делит с ней одиночество. Падмавати уснула. Я побуду в беседке. Но если присесть в отдаленье, ей, чего доброго, покажется, будто я недостаточно люблю ее. Уж лучше здесь, на ложе! (Садится.) Отчего-то нынче, сидя подле нее, я чувствую, как сердце мое переполняется восторгом! По счастью, она дышит ровно, легко… Избавилась, должно быть, от своего недуга. Она заняла только половину ложа, как бы прося обнять ее! Я, пожалуй, прилягу рядом. (Ложится.)

Царь (говорит во сне). О Васавадатта!

Васавадатта (порывисто поднимаясь). Ах! Да это вовсе не Падмавати, а мой богоравный повелитель! Узнал ли он меня? Если так, обет достойного Яугандхараяны не принесет плодов.

Царь. О дочь властителя Аванти!

Васавадатта. К счастью, благородный господин мой говорит во сне. Здесь нет никого. Я могу помедлить — порадовать свое сердце и взор.

Царь. О возлюбленная! О моя ученица! Ответь мне.

Васавадатта. Я говорю с тобой, повелитель!

Царь. Ты гневаешься на меня?

Васавадатта. Нисколько! Нисколько! Я очень несчастлива.

Царь. Если не гневаешься, отчего не надела ты своих украшений?

Васавадатта. Станет ли мне от этого лучше?

Царь. Не думаешь ли ты о Вирачике?

Васавадатта (гневно). Вот еще! Опять Вирачика?[9]

Царь. Тогда позволь мне вымолить у тебя, царица, прощенье для нее! (Простирает руки.)

Васавадатта. Я замешкалась! Меня могут увидеть. Я сейчас же уйду, вот только положу на постель руку моего благородного повелителя: она свисает с ложа. (Сделав это, удаляется.)

Царь (внезапно поднявшись). Постой, постой, Васавадатта! О, горе!

Выскакивая второпях,
Расшиб я голову об дверь.
Не знаю сам — сбылось ли, нет ли
Желанье сердца моего?

Васантака (входя). Мой властитель проснулся!

Царь. Могу тебе сообщить радостную весть: вообрази, Васавадатта жива!

Васантака. Васавадатта! Где она? О, горе! Васавадатта давным-давно почила вечным сном.

Царь. Не говори так, друг мой! Не говори!

Пробудив меня, на ложе спящего,
Удалилась прочь моя прекрасная!
Как же верить Руманвата выдумке,
Что жена моя погибла в пламени?

Васантака. Вот горе! Да ты сам посуди — мыслимое ли это дело? С той поры, как я помянул живописные купанья, ты непрестанно думал, повелитель, о своей царице. Вот и привиделась она тебе во сне!

Царь. Так я, по-твоему, во сне ее видел?

О, если это было сновиденье —
Я рад бы целый век проспать без пробужденья!
А если чувств обман — какое наслажденье
Продлить навеки это наважденье!

Васантака. Не выставляй себя на осмеянье! Впрочем, здесь, в городе, обитает чаровница-якшини Авантисундари[10]. Уж не она ли тебе явилась?

Царь. Нет, нет!

Пробужденный от сна, разглядел я черты
Хранящей свою добродетель:
Ниспадали волнистые пряди волос,
Сурьма не коснулась очей.
Более того! Погляди, друг:
Во сне я ощутил прикосновенье
К руке моей, что стиснула царица.
А между тем я вижу наяву
Взъерошенные волоски на коже!

Васантака. Нет! Нет! Выкинь из головы подобные небылицы! Пойдем! Удалимся во внутренний двор.

Пратихара (входя). Победы могущественному повелителю! Царь Даршака уведомляет тебя, богоравный: "О государь, твой военачальник Руманват прибыл сюда во главе многочисленного войска, дабы обрушиться на Аруни. В то же время мои победоносные силы — слоны, колесницы, конная и пешая рать — готовы к бою. Остается выступить тебе, благородный властитель, тем более, что

Раздорами ослаблен вражий стан.
Меж тем, твои достоинства ценя,
Тебе народ всецело доверяет.
Опора наступленью — крепкий тыл.
Я сам предусмотрел его охрану.
Войска готовы разгромить врага!
Они успели Гангу пересечь,
И ватсов край почти в твоих руках".

Царь. Отменно! Теперь-то

Я с Аруни, погрязшим в преступленьях,
сойдусь на поле битвы, взборожденной
Слонами и конями, океану
безбрежному подобном, чьи валы
Плотинами неисчислимых стрел
Рассечены, — и сокрушу злодея!

Все уходят.

Конец пятого действия


Действие шестое

Действие шестое

Пратихара. Эй! Кто там стоит на страже у Златосводчатых ворот?

Привратница (входит). Это я, господин, Виджайя. Что угодно твоей милости?

Пратихара. Скажи царю Удаяне, чье величье возросло с возвращением страны ватсов под его руку: "Прибыл от Махасены пратихара из рода Райбхья, а с ним — кормилица Васавадатты, досточтимая Васундхара, посланная царицей Ангаравати. Они дожидаются у входа".

Привратница. Не ко времени и не к месту, господин, принесло этого пратихару!

Пратихара. Отчего же не ко времени и не к месту?

Привратница. Сегодня кто-то играл на лютне в Восточном дворце нашего повелителя, и, услышав музыку, государь произнес: "Сдается мне, будто звучит Гхошавати[11]!"

Пратихара. И что ж такого, почтенная?

Привратница. Придя к Восточному дворцу, отыскали там человека, игравшего на лютне. Тот сказал: "Я увидел ее в зарослях тростника, на берегу реки Нармады. Если государю благоугодно взять ее, пусть берет!" Как только лютню принесли нашему властителю, он положил ее себе на колени и впал в беспамятство. Когда царь очнулся, лицо его было залито слезами. Он воскликнул: "Тебя, Гхошавати, обрел я вновь, но не нашел ее!" Вот почему говорю я, что время самое неподходящее. Как же мне осмелиться про вас доложить?

Пратихара. Ступай, доложи, почтенная! Ведь это имеет касательство к твоему рассказу.

Привратница. Хорошо, господин, я схожу и сообщу об этом государю. Вот спускается повелитель наш по лестницам Восточного дворца. Здесь передам я ему твои слова.

Пратихара. Да будет так, почтенная!

Оба уходят.

Конец вступительной сцены

Входят царь и Васантака.

Царь

О ты, что, слух мой услаждая, пела
И отдыхала на груди царицы!
Здесь нечистотами покрыли тело
Певучее твое лесные птицы.

Вдобавок ты нуждаешься в нежности, Гхошавати. Как могла ты забыть несчастную царицу?

В игре на лютне черпая отраду,
тебя царица на бедре держала
И, от занятий музыкой устав,
не выпускала из объятий нежных,
Ласкала гладкие твои бока,
тебе, тоскуя, душу изливала,
Когда я отлучался… Речь ее
была прекрасна, сладостна улыбка.

Васантака. Хватит продаваться чрезмерной печали, божественный!

Царь. Не говори так, друг мой!

Гхошавати мне службу сослужила:
Разбужен лютнею мой спящий пыл,
Но мир без той, что лютней дорожила,
Намного неприютнее, чем был!

Ступай, Васантака, снеси Гхошавати какому-нибудь искуснику, чтоб он починил ее, да поскорее!

Васантака. Как приказал мой повелитель! (Берет лютню и удаляется.)

Привратница (входит). Победы могущественному государю! Прибыли к вам двое: от Махасены — пратихара из рода Райбхья да посланная царицей Ангаравати досточтимая Васундхара, кормилица Васавадатты. Они дожидаются у входа.

Царь. Позвать царевну Падмавати.

Привратница. Как повелел владыка! (Выходит.)

Царь. Возможно ли, чтоб известие о случившемся столь бистро дошло до Махасены?!

Входят Падмавати и привратница.

Привратница. Пожалуй сюда, царевна.

Падмавати. Победы благородному повелителю!

Царь. Известно ли тебе, Падмавати, что пратихара из рода Райбхья, прибывший от Махасены, и досточтимая Васундхара, кормилица Васавадатты, посланная царицей Ангаравати, дожидаются у входа?

Падмавати. Для меня будет радостью, повелитель, услышать добрые вести о нашей родне.

Царь. Справедливое слово изронила моя госпожа, почитающая семейство Васавадатты, как собственную родню. Соблаговоли присесть, Падмавати. Отчего ты не желаешь сделать это?

Падмавати. Неужели мой владыка собирается принимать посланцев, сидя рядом со мной?

Царь. И что ж за беда?

Падмавати. Это может показаться неуместным могущественному Махасене и царице Ангаравати. Ведь я у тебя, государь, вторая жена!

Царь. Но было бы немалой ошибкой не дать увидеть мою супругу людям, заслуживающим этой чести. Сядь возле меня!

Падмавати. Как приказал мой повелитель! (Садится.) О государь, каковы могут быть вести от отца и матери? Я испытываю тяжелое чувство, думая о них.

Царь. Ты права, Падмавати:

Что скажет он? Я дочь его увел,
А защитить не смог! Превратным роком
Лишенный всех достоинств и заслуг,
Стою, как сын, пред отчим гневным оком.

Падмавати. Но можно ли кого-нибудь спасти, если пробил его час?

Привратница. Тут пратихара и кормилица дожидаются у входа.

Царь. Ввести их сюда немедленно!

Привратница. Как повелел государь! (Выходит.)

Входят Пратихара, кормилица и привратница.

Пратихара

Жребий печальный царевны Аванти!
Радость прибытья в союзное царство
Нам отравило коварство судьбы!
Лучше б она попустила врагам
Перешагнуть государства границу,
Но пощадила бы вашу царицу!

Привратница. Здесь наш повелитель. Приблизься к нему, господин.

Пратихара. Слава доблестному государю!

Кормилица. Слава повелителю.

Царь

(уважительно)

Здоров ли венценосный государь,
Что возвышает и ниспровергает
Правителей других своей рукой, —
Великовластный, с кем ищу союза?

Пратихара. Махасена в добром здравии. Он надеется, что и ты, царь, здоров и благополучен.

Царь (вставая с места). Что повелит Махасена?

Пратихара. Слово, достойное сына Вайдехи[12]! Однако на угодно ли тебе сесть и выслушать послание государя?

Царь. О чем сообщает нам Махасена?

Пратихара. "Волею благоприятствующей судьбы обрел ты вновь царство, временно оказавшееся в руках твоих недругов.

Кто немощен и духом слаб —
усилия, как правило,
Не сделает, чтоб над людьми
оно его поставило.
Без рвенья и без твердой воли —
Сидеть не будешь на престоле!"

Царь. Этим я обязан доблести самого Махасены.

Он обо мне когда-то пекся,
как о своем любимом сыне,
От нашей дружбы не отрекся,
узнав о дочери кончине.
Тебе, о Махасена, благодарствую
За то, что вновь над ватсами я царствую!

Пратихара. Таково послание этого могущественного государя! Теперь пусть госпожа передаст тебе поручение царицы.

Царь. Моей матери?!

Скажи, как матери моей здоровье, —
Старейшей из шестнадцати цариц,
Святейшей града нашего богини,
Столь опечаленной моим отъездом?

Кормилица. Царица в добром здравии и повелела справиться, все ли здесь ладно?

Царь. Все ли здесь ладно?! О матушка моя, все у нас так, как есть!

Кормилица. Довольно предаваться безмерной скорби, повелитель!

Пратихара. Будь мужественным, благородный государь! Хотя дочери Махасены нет среди живых, она не умерла, коль скоро ты вспоминаешь о ней с такой любовью, господин мой.

Кто властен отвратить кончину?
Веревка лопнула — пропасть кувшину!
Деревья и людей — закон единый губит:
Ты вовремя расцвел, и в час урочный срубят!

Царь. Не говори таких речей!

Дочь Махасены! О, моя царица,
Моя возлюбленная ученица!
Не только жизнь — грядущие рожденья
Душе моей не принесут забвенья!

Кормилица. Госпожа моя сказала: "Васавадатты больше нет. Ты, бесценный зять, дорог мне и Махасене, как наши родные сыновья Гопалака и Палака. Когда, под предлогом обучения игре на лютне, прибыл ты в Уджайипи, мы отдали тебе дочь, даже не призывая жертвенный огонь в свидетели. Однако ты был пылок и бежал с ней, не дожидаясь благоприятного срока для свадебного обряда. Но у нас были изображения — твое и Васавадатты, — написанные на рисовальной дощечке, и таким образом завершили мы брачную церемонию. Эти изображения мы посылаем тебе, в надежде, что в их созерцании найдешь ты отраду".

Царь. Как нежно и участливо звучит речь повелительницы!

Ста царств я не возьму
За матери слова,
Что, промах мой простив,
Меня, как прежде, любит!

Падмавати. О, мой государь! Мне хотелось бы увидеть изображение старшей царицы и почтительно воздать ей дань восхищенья.

Кормилица. Взгляни, царевна! (Показывает ей рисовальную дощечку.)

Падмавати (рассматривая, про себя). Да ведь это вылитая Авантика! (Громко.) Мой благородный повелитель, вправду ли этот рисунок хранит сходство с покойной госпожой?

Царь. Хранит сходство? О нет! Мне сдается, что это она и есть, собственной персоной.

Нежное телосложенье
Уничтожило сожженье.
Дивный лик, ласкавший взор,
Беспощадный пламень стер.

Падмавати. Взглянув на изображение государя, я смогу судить и о том, сколь разительно сходство подобия госпожи с ее особой.

Кормилица. Гляди, гляди, царевна!

Падмавати (рассмотрев). Вылитый наш повелитель! Должно быть, этот рисунок являет не менее верное подобие госпожи.

Царь. Я замечаю, царица моя, что, разглядев изображения, ты сперва казалась довольной. Отчего же ты сейчас как бы в недоумении?

Падмавати. Мой высокородный властитель, здесь живет одна женщина, как две капли воды схожая с этим рисунком!

Царь. С изображением Васавадатты?

Падмавати. Да.

Царь. Если так, приведи ее поскорее!

Падмавати. О государь! Перед моим замужеством некий брахман поручил ее мне, сказав, что эта женщина — его сестра. Супруг ее отправился на чужбину, и она избегает встреч с мужчинами. Ты убедишься своими глазами, повелитель, схожа ли она с изображением госпожи.

Царь

Но если это брахмана сестра,
Что приютила ты из доброхотства, —
Пускай в обман тебя не вводит сходство,
Природы прихотливая игра!

Входит привратница.

Привратница. Победы государю! Тут прибыл брахман из Уджайини, вверивший нашей госпоже свою сестру. Он дожидается у входа — хочет взять ее обратно!

Царь. Не тот ли это брахман, Падмавати?

Падмавати. Весьма возможно!

Царь. Введите его сюда живо, со всеми церемониями, обязательными для внутренних покоев.

Привратница. Как приказывает повелитель. (Уходит.)

Царь. А ты приведи эту женщину, Падмавати!

Падмавати. Как повелел владыка. (Удаляется.)

Входят Яугандхараяна и привратница.

Яугандхараяна (про себя)

Я, спрятав царицу для блага
Царя и державы, тревожусь:
Какими глазами сегодня
Посмотрит на это властитель?

Привратница. Здесь государь! Приблизься к нему, господин!

Яугандхараяна. Победы могущественному государю!

Царь. Сдается мне, я когда-то слышал этот голос. О брахман! Это твоя сестра оставалась тут, вверенная заботам Падмавати?

Яугандхараяна. Да.

Царь. Привести его сестру!

Привратница. Как повелел владыка! (Уходит.)

Затем возвращается с Падмавати и Авантикой.

Падмавати. Пойдем, госпожа! У меня для тебя найдется приятное известие.

Авантика. Какое?

Падмавати. Явился твой брат.

Авантика. Хвала Небу! Он еще не забыл меня.

Падмавати. Победы моему богоравному повелителю! Вот эта женщина, государь!

Царь. Верни ее, Падмавати! Впрочем, оставленное добро принято возвращать при свидетелях. Да будут нашими свидетелями благородный Райбхья и прибывшая с ним госпожа.

Падмавати. Теперь, почтенный, можешь увести свою сестру.

Кормилица (пристально разглядывая Авантику). Что это значит? Что это значит? Ведь это Васавадатта!

Царь. Как! Это дочь Махасены? Царица моя, войди в покои вместе с Падмавати!

Яугандхараяна. Нет, нет! Она не должна входить сюда, ибо это моя сестра.

Царь. Ты ошибаешься, господин. Это — дочь Махасены.

Яугандхараяна. О могущественный государь,

О Бхаратов храбрый потомок, собою владея,
Умом просвещенным и чистой душой отличаясь,
Обязан ты царскому долгу других наставлять.
Зазорно тебе увести эту женщину силой!

Царь. Если так, давайте убедимся в сходстве. Откинь покрывало!

Яугандхараяна. Победы моему владыке!

Васавадатта. Победы моему благородному повелителю!

Царь. О, это — Яугандхараяна, а это — дочь Махасены!

Пусть утверждать, что не во сне, а въяве
Ее вторично вижу, — я не вправе,
Но на обман поддался я в тот раз,
Хотя ее отлично видел глаз!

Яугандхараяна. Уведя царицу, я оскорбил тебя, государь! Простишь ли ты меня? (Бросается в ноги царю.)

Царь (поднимая его). Будь спокоен, Яугандхараяна,

Благодаря притворному безумью[13],
Благодаря сраженьям и уловкам,
Без коих царством править невозможно, —
Благодаря твоим усильям
спаслись мы из пучины бедствий.

Яугандхараяна. Мы только следовали твоей судьбе, повелитель!

Падмавати. Так она воистину царица! О госпожа, не пристало мне обходиться с тобой, как с подругой. Поступая так, я нарушила дворцовый чин. Склонив голову, молю простить меня!

Васавадатта (поднимая Падмавати). Встань, благословенная! В этом повинна я сама, представшая перед тобой в облике просительницы.

Падмавати. Я признательна тебе, госпожа!

Царь. Друг Яугандхараяна, каковы были твои намерения, когда ты скрыл от меня царицу?

Яугандхараяна. Я преследовал единственную цель — спасти Каушамби.

Царь. А во имя чего ты оставил ее на попечение Падмавати?

Яугандхараяна. Я сделал это, поскольку ясновидцы, Пушпакабхадра и другие, предсказали, что ей суждено стать супругой моего доблестного повелителя.

Царь. Было ли это известно также и Руманвату?

Яугандхараяна. Он знал все, государь!

Царь. Какой негодяй, однако, этот Руманват!

Яугандхараяна. Повелитель, пусть высокородный Райбхья и эта госпожа сегодня же возвратятся домой, дабы поведать как можно скорее весть о спасении царицы.

Царь. Нет, нет! Мы отправимся туда все вместе, с царицей Падмавати.

Яугандхараяна. Как повелит государь!

Бхаратавакья

Да правит лев наш, царь благорассудливый, —
Землей, что океаном опоясана,
Землей, чьи серьги — Виндхья[14] с Гималаями
Отмеченной зонтом единым царственным.

Все удаляются.

Конец шестого действия

Конец представления


Шудрака[15]. Глиняная повозка

Действующие лица

В прологе

Сутрадхара

Актриса, играющая Васантасену.

В драме мужчины:

Чарудатта, разорившийся брахман-купец.

Рохасена, сын Чарудатты.

Майтрея, друг Чарудатты.

Вардхаманака, слуга Чарудатты.

Арьяка, сын царя Гопалы, смененного на троне его братом Палакой.

Шарвилака, брахман — вор, друг Арьяки.

Самстханака, шурин царя Палаки.

Вита из свиты Самстханаки.

Стхаварака, слуга Самстханаки.

Массажист, впоследствии буддийский монах.

Матхура, хозяин игорного дома.

Игрок.

Дардурака, игрок и друг Шарвилаки.

Вита, приближенный Васантасены.

Карнапурака, слуга Васантасены.

Кумбхилака, слуга Васантасены.

Вирака, начальник городской стражи.

Чанданака, старшина городской стражи.

Судья.

Старейшина.

Писец.

Служитель суда.

Первый палач.

Второй палач.

Женщины:

Васантасена, знаменитая гетера города Уджайини.

Старуха, мать Васантасены.

Маданика, служанка Васантасены.

Служанка Васантасены.

Дхута, жена Чарудатты.

Раданика, служанка Чарудатты.

Место действия — столичный город Уджайини и запущенный парк Пушпакарандака в его предместье. Время действия — четыре дня.


Пролог

Молитва

Чтоб ноги, под себя поджатые, связать,
Двойным сплетеньем змей обвил их Шамбху.
Дыхание прервав, он успокоил
Все чувства, что препятствуют познанью.
И, мудрым взглядом к истине приблизясь,
Рассматривает душу он в себе,
Свободную от всех мирских желаний.
Так созерцанье Шамбху растворилось
В усилии постигнуть пустоту
И тем с душой всемирною слилось.
Пусть же хранит вас созерцанье Шамбху!

И еще:

И да хранит вас шея Нилакантхи,
Она подобна темно-синей туче,
И Гаури рука, лианы гибче,
Сверкает, словно молния, на ней!

Сутрадхара. Довольно медлить! Ведь мы злоупотребляем любопытством зрителей! Сейчас я, поклонясь почтенным знатокам искусства, объявляю, что мы решили показать им драму "Глиняная повозка". Известно, что ее создатель

Величественной обладал походкой, —
Царю слонов он в этом был подобен;
Имел глаза, как у чакоры-птицы[16];
Лицом был светел, словно полнолунье,
И телом был и строен и прекрасен;
Поэтом лучшим средь рожденных дважды[17]
Считался он, блистал умом глубоким,
И Шудракою звался средь людей.

А также:

Он изучил Ригведу, Самаведу,
Он математикой владел отменно,
А также изучал гетер искусства
И тайны обучения слонов;
Утратив зренье, стал он снова зрячим —
Был Шарва мудрый милостив к нему;
Он сына вырастил — сын стал царем;
Он жертвоприношение коня
Под старость совершил с успехом полным;
Сто лет и десять дней он жил на свете
И, жизнь свою прервав, вошел в костер.

И далее:

Покоя и беспечности не зная,
Царь Шудрака был смел, любил войну он;
Средь мудрецов всех лучше знал он веды
И аскетизма подвиги творил;
Царь Шудрака на вражеских слонов
Не раз кидался в рукопашной схватке.

В этой драме:

Владыкой Шудракой изображен
И брахман Чарудатта молодой —
Купец, по воле рока обедневший,
Что жил в старинном городе Аванти;
И юная прекрасная гетера,
Подобная весны великолепью, —
Не зря она звалась Васантасеной,
Она героя драмы полюбила
За многие достоинства его;
И благородное их поведенье,
Что к окончанью пьесы увенчалось
Счастливою взаимною любовью;
И судопроизводства произвол,
И нрав злодея, и веленья рока.

(Расхаживая осматриваясь кругом.) Гм! Наша сцена пуста. Куда же ушли актеры? (Задумывается.) А, вспомнил!

Пуст дом того, кто не имеет сына;
Подолгу пуст бывает дом того,
Кто не имеет истинного друга;
Пуст целый белый свет для дурака,
Для бедняка ж — весь мир пустей пустого!

Я только что окончил представление. Оно так долго длилось, что теперь у меня от голода глаза лопнуть готовы, и из них сыплются искры, как в летнее время семена из лотоса, иссушенного лучами знойного солнца. Поэтому самое лучшее сейчас — это позвать хозяйку и спросить у нее, нет ли чего поесть. "Эй, хозяйка! Вот и я!" У нас в обычае говорить с женщинами на пракрите[18], а потому для пользы дела я начинаю говорить на этом языке. Ой! Ой! Ну и затянулось же это представление; руки и ноги мои ослабли от голода и напоминают сейчас стебли увядших лотосов. Теперь-то, войдя в дом, я узнаю, приготовила ли хозяйка чего-нибудь поесть. (Идет и осматривает все вокруг.) Вот это — наш дом, войду в него. (Входит и смотрит по сторонам.) Странно! Мне показалось, что в нашем доме готовятся к какому-то празднику. Длинные ручейки воды, оставшиеся от мытья риса, бегут по улице. Мостовая, которая покрылась черными пятнами, когда на ней чистили чугунный котел, выглядит очень красиво, как накрасившаяся молодая девушка. Но меня мучит голод, разжигаемый приятными запахами. Что это? Может быть, нашли спрятанный где-нибудь клад? Или же просто мне, голодному, весь мир чудится наполненным пищей? А у нас в доме, чего доброго, и вовсе нечего есть. Этак я могу умереть с голоду. Нет, здесь, как видно, готовятся к чему-то необычному. Вот женщина растирает благовония; другая плетет венки из цветов. (В раздумье.) Что же тут такое творится? Позову-ка я хозяйку и узнаю, в чем дело. (Заглядывая за сцену.) Почтенная, поди-ка сюда.

Актриса (входя). Вот я, почтенный.

Сутрадхара. Привет тебе, почтенная.

Актриса. Приказывай, почтенный, какое поручение надлежит мне исполнить.

Сутрадхара. Почтенная! (Повторяет: "Ну и затянулось же это представление…" и так далее.) Есть ли у нас в доме что-нибудь съедобное?

Актриса. Все есть.

Сутрадхара. Но что же, собственно?

Актриса. Есть рисовая каша с сахаром, топленое масло, кислое молоко, рис в зернах и напиток, который утолит твою жажду и подкрепит твои силы. Все есть. Пусть твои божества лишь выразят свои желания.

Сутрадхара. Как! Неужели все это есть в нашем доме? Или ты хочешь подшутить надо мной?

Актриса (про себя). И впрямь, не подшутить ли мне над ним? (Сутрадхаре.) Почтенный, все это есть, но на рынке.

Сутрадхара (гневно). Ах, бесчестная! Пусть и твоя надежда рухнет так же, как я упал сегодня, вознесясь сначала в мечтах, словно груз на колодезном журавле. Так пропади ж ты!

Актриса. Помилуй, помилуй, почтенный! Ведь это только шутка.

Сутрадхара. Но что это за необычные приготовления? Вот женщина растирает благовония, другая плетет венки, и пол здесь украшен принесенными в жертву цветами пяти различных сортов.

Актриса. Сегодня начался пост.

Сутрадхара. Что это за пост? Как он называется?

Актриса. Пост этот устраивают для того, чтобы получить красивого мужа.

Сутрадхара. На этом или на том свете, почтенная?

Актриса. На том, почтенный.

Сутрадхара (сердито). Посмотрите, посмотрите, почтенные знатоки искусства! Тратят мои припасы, чтобы получить мужа на том свете!

Актриса. Успокойся, успокойся, почтенный! Все это для того, чтобы именно ты стал моим мужем в следующем рождении.

Сутрадхара. Кто присоветовал тебе этот пост?

Актриса. Да твой дорогой друг Джурнавриддха.

Сутрадхара (гневно). Ах ты, Джурнавриддха, сын рабыни, надушенный, как коса новобрачной! Дождусь ли я того благословенного дня, когда рассерженный царь Палака прикажет разрубить тебя на куски?!

Актриса. Смилуйся, почтенный! Ведь этот пост совершается ради тебя, ради твоей будущей жизни! (Падает к его ногам.)

Сутрадхара. Встань, почтенная! Скажи, кто же возглавит трапезу разговления после поста?

Актриса. Достойный брахман, которого следует нам пригласить.

Сутрадхара. Ну хорошо, ступай, почтенная! Я же пойду приглашу брахмана, который подходил бы людям нашего круга[19].

Актриса. Как угодно почтенному. (Уходит.)

Сутрадхара (расхаживая). Вот головоломка! Как же мне найти в таком богатом городе, как Уджайини, подходящего для нас брахмана! (Всматриваясь.) Ах, сюда идет друг Чарудатты Майтрея. Вот кстати! Приглашу-ка его. Почтенный Майтрея! Возглавь сегодня трапезу в нашем доме!

Голос за сценой. Пригласи другого брахмана, господин, я сейчас занят.

Сутрадхара. Почтенный, трапеза будет обильной, и на ней ты не встретишь соперника. Кроме того, ты получишь подарок.

Голос за сценой. Ведь я только что отказался, почему же ты преследуешь меня так упорно, с какой стати ты пристал ко мне?

Сутрадхара. Этот отказался. Ну что же, поищу другого брахмана. (Уходит.)

Конец пролога


Действие первое. Вручение драгоценностей на хранение

Входит Майтрея с плащом на руке.

Майтрея (повторяя сказанное им ранее: "Пригласи другого брахмана…" и так далее). Пожалуй, все-таки мне, Майтрее, стоило бы принять приглашение этого незнакомого мне человека. О, судьба! С чем тебя сравнить? Ведь раньше я, благодаря благосостоянию почтенного Чарудатты, день и ночь был сыт. Ел я только искусно приготовленные лакомства, испускающие приятный аромат. Частенько сидел я во внутреннем дворе под навесом, окруженный сотнею блюд, как художник — банками с краской, и, едва коснувшись пальцами то одного, то другого, оставлял их без внимания. Я пережевывал пищу медленно, как священный бык на городской площади. Ну а теперь я из-за того, что обеднел Чарудатта, скитаюсь целыми днями, а сюда прихожу только ночевать, как домашний голубь, возвращающийся вечером на свою голубятню. Этот плащ, благоухающий цветами жасмина, вручил мне милый друг почтенного Чарудатты — Джурнавриддха, чтобы я передал его Чарудатте, когда он окончит поклонение богам. А пока что я пойду посмотрю, где почтенный Чарудатта. (Ходит и осматривается.) Вот как раз идет сюда и сам Чарудатта, он кончил поклонение богам и несет жертвы для божеств — покровителей его дома.

Входит Чарудатта, за ним Раданика.

Чарудатта

(смотрит на небо и печально вздыхает)

Бывало, жертвою у моего порога
Кормились гуси, стаи журавлей,
А ныне мой порог травой порос,
И падает печально на него
Лишь пригоршня зерна, — и только черви
Сползаются на жертвоприношенье…

(Очень медленно идет и садится.)

Майтрея. Вот почтенный Чарудатта. Подойду-ка я сейчас к нему. (Подходит.) Здравствуй, почтенный! Да преуспеешь ты во всех своих делах!

Чарудатта. А, вот ты и явился, Майтрея, друг в счастье и в беде. Добро пожаловать, приятель. Изволь сесть.

Майтрея. Как прикажешь, почтенный. (Садится.) О друг! Этот плащ, благоухающий цветами жасмина, прислал твой милый друг Джурпавриддха, чтобы я передал его тебе, Чарудатта, когда ты окончишь поклонение богам. (Вручает ему плащ.)

Чарудатта берет его и погружается в раздумье.

О чем изволили задуматься?

Чарудатта

Друг, после длинной цепи неудач
Нам радостно увидеть проблеск счастья,
Как лампы свет среди кромешной тьмы
А у того, кто долго жил в богатстве,
А позже впал в безвыходную бедность,
Лишь тело живо, но душа мертва;
Не человек он — он мертвец ходячий.

Майтрея. Что тебе больше нравится, друг, — смерть или бедность?

Чарудатта. О друг,

Из двух несчастий — бедности и смерти —
Признаться, я предпочитаю смерть:
Не долги, друг, предсмертные мученья, —
От нищеты ж до смерти нет спасенья!

Майтрея. Довольно горевать, друг! Твои богатства перешли к твоим друзьям, и поэтому разорение делает тебя еще более привлекательным, подобно тому как месяц становится моложе и красивее, когда боги выпивают из него амриту.

Чарудатта. Друг, я сожалею не о деньгах. Видишь ли,

Меня печалит то, что дом наш обедневший
Не посещают гости с давних пор, —
Так на щеке слона, когда на ней
Просохнет полоса любовной течки,
Ты больше не увидишь диких пчел,
Что прежде дружным роем прилетали.

Майтрея. О друг! Ведь эти сыновья рабыни, владеющие ничтожным состоянием, в страхе за свой карман идут только туда, где ущерб им не грозит. Так пастухи-подростки, которые боятся оводов, ходят по лесу там, где они их не кусают.

Верь, друг, не об утраченном богатстве
Я сокрушаюсь. Знаю я, что деньги
Приходят и уходят по веленью
Судьбы…
Меня ж печалит только то,
Что с той поры, как я свою опору —
Свое богатство навсегда утратил,
Ко мне друзья внезапно охладели.

И вот еще:

Знай: если нищета вступила в дом —
Достоинство разрушено стыдом;
Тому же, кто достоинство утратит,
Пренебреженьем друг недавний платит
К унынию ведет пренебреженье;
Отчаянье — унынья порожденье;
Безумие — отчаяния плод,
Оно нас к верной гибели ведет.
От гибели спастись не в нашей власти,
Знай: нищета — основа всех несчастий!

Майтрея. О друг, помни, что те, кто отвернется от тебя, — это ничтожные скряги. Перестань горевать.

Чарудатта. Друг, ведь бедность человека — это

Обитель забот и источник
Пренебрежешь тобой;
Твоя нищета вызывает
К тебе отвращенье друзей,
И злобу родных и знакомых,
И смех и злорадство чужих.
Зовет нищета человека
Отшельником скрыться в лесу —
Ведь даже жена презирает
Того, кто унижен и нищ;
И пламя отчаянья в сердце
Бросает ему нищета
И медленно жжет его душу…

Так вот, друг, я уже воздал жертву божествам своего дома. Иди теперь ты, отнеси на перекресток жертву для матерей[20].

Майтрея. Не пойду.

Чарудатта. Почему?

Майтрея. Да очень просто! Если божества, столь усердно почитаемые тобой, не оказывают тебе милости, то какой же прок в поклоненье богам?

Чарудатта. Друг, не говори так! Это — правило жизни мирян.

Поверь, что вечно после их кончины
К ним будут боги милостивы, если
Они при жизни им достойно служат
Словами, мыслью, укрощеньем плоти
И жертвы им приносят, не скупясь…
Какие в этом могут быть сомненья!
А потому иди, принеси жертву матерям.

Майтрея. Нет, не пойду. Пусть это сделает кто-нибудь другой. Хоть я и брахман, у меня все получается наоборот: так у отражения в зеркале правая сторона находится слева, а левая — справа. Кроме того, сейчас уже поздно, и по главной улице шатаются гетеры, виты, слуги и царские прихвостни. Поэтому я пропаду, как мышь, которая бросилась в погоню за лягушкой и встретила черную змею. А ты что собираешься делать, сидя здесь?

Чарудатта. Ладно, оставайся пока тут. Я погружусь в созерцание.

Голос за сценой. Стой, Васантасена, стой!

Появляется Васантасена, преследуемая витой, Самстханакой и слугой последнего — Стхаваракой.

Вита. Васантасена! Стой, стой!

Зачем ты убегаешь, как газель,
Гонимая охотником жестоким?
Скрывает страх твою красу и нежность,
А ноги, столь искусные в движенье,
В круженье плавном танца, ныне резко
Стучат по этой грубой мостовой,
И, созданные для призывных взглядов,
Глаза в испуге мечутся твои.

Самстханака. Стой, Васантасена, стой!

К чему убегать, бежать, торопиться,
К чему уходить, скакать, спотыкаться, —
Девушке доброй надо быть доброй, —
Эй, да постой же, постой, красотка!
Ты ж не помрешь — так постой, послушай:
Сердце мое от любви сгорает,
Жарится сердце мое от страсти,
Будто кусок хорошего мяса,
В груду горячих углей упавший!

Стхаварака. Почтенная, стой, стой!

Почему ты бежишь в испуге,
Будто пава летней порою,
Широко растопырив крылья?
За тобой ведь гонится славный
Господин мой, — взгляни, не бойся:
Как павлин молодой на воле,
За тобою он поспешает!

Вита. Васантасена, стой, стой!

Зачем ты убегаешь? Ты дрожишь,
Как молодой платан; играет ветер
Кистями платья алого, — и мнится,
Что алых, нежных лотосов бутоны
Ты на бегу роняешь. А сама
Подобна ты таинственной пещере,
Что вырублена в красном мышьяке.

Самстханака. Стой, Васантасена, стой!

Ты разжигаешь любовь, вожделенье,
Страсть раскаляешь ты; ночью в постели
Спать не даешь мне — снишься все время!
Не убегай! Эй, постой, постой-ка!
Что ты бежишь, спотыкаясь в страхе,
В ужасе ты бежишь, оступаясь, —
Все ведь напрасно — будешь моею, —
Вроде как Кунти у Раваны в лапах[21]!

Вита. Васантасена!

Зачем бежишь ты впереди меня?
Ты — как змея, охваченная страхом
Перед Гарудой, властелином птиц.
А я так быстро бегаю, что ветер
Порою догоняю на лету, —
Тебя же, стройная, поймать не в силах…

Самстханака (вите). Умнейший! Умнейший!

Васантасена — плеть бога любви,
Которой он деньги у нас вымогает;
Она — пожирательница рыб;
Она — курносая танцовщица;
Она — губительница семей,
Копилка бога любви, гетера,
Она потаскуха, модница, шлюха!..
Я, видно, напрасно перечислял
Все десять ее наименований, —
Она меня так и не полюбила!

Вита

Зачем же бежишь ты,
Объятая страхом,
И серьги, качаясь,
Царапают щеки?
Дрожишь ты, как вина,
Задетая пальцем,
Ты, как журавлиха,
Что гром услыхала,
От страха трепещешь!

Самстханака

Зачем ты бежишь, бренча драгоценностями,
Как Драупади от Рамы, мчишься?
Сейчас поймаю тебя, как Хануман
Субхадру поймал, сестру Вишвавасу!

Стхаварака

Отдайся, отдайся любимцу царя!
Накормлена досыта будешь за это
И рыбой и мясом! Решайся скорей!..
А рыба-то свежая!
А мясо хорошее!
При виде их даже собака '
Про падаль забудет!

Вита

Почтенная Васантасена!
Зачем ты в страхе и негодованье
Бежишь, подобно города богине[22],
Решившей вдруг покинуть город свой?
На бедрах у тебя широкий пояс
Сияет драгоценными камнями,
Переливается цветами всеми,
Как звезды в небе. А лицо твое
Так и пылает красным мышьяком,
Припудрено его мельчайшей пылью!

Самстханака

Стремительно мы мчимся за тобой, —
Так в чаще псы преследуют шакала.
А ты бежишь поспешно, быстро, скоро, —
Мое ты сердце от меня уносишь
И внутренности, близкие к нему!

Васантасена. Паллавака, Паллавака! Парабхритика, Парабхритика!

Самстханака (в страхе). Умнейший, умнейший! Люди, люди!

Вита. Не бойся! Не бойся!

Васантасена. Мадхавика! Мадхавика!

Вита (со смехом). Глупец, она зовет своих слуг и служанок.

Самстханака. Умнейший, умнейший! Ведь она зовет женщину.

Вита. Кого же еще?

Самстханака. Я могу перебить сотню женщин. Я ведь герой.

Васантасена (смотря в пространство). О, горе! О, горе!

Куда запропастились мои слуги? Придется мне самой защищать себя.

Вита. Зови их! Зови их!

Самстханака. Васантасена! Зови, зови Парабхритику — кукушку, или Паллаваку — юный побег, или же всю весну сразу. Кто спасет тебя от моего преследования?

Тебя спасет лишь только Бхимасена,
Иль Кунти сын, иль отпрыск Джамадагни,
Иль десятиголовый.
Но подобно
Духшасане с тобой я поступлю, —
Я за волосы вмиг тебя поймаю!

Смотри-ка, смотри-ка, -

Меч острый, голова пред ним склонилась, —
Оттяпать — или выбрать казнь иную?
Прерви, прерви, свой бег, Васантасена, —
Кто смерти обречен — не быть тому в живых!

Васантасена. Почтенный, я ведь слабая женщина.

Вита. Потому-то ты и останешься в живых.

Самстханака. Потому-то тебя и не убили.

Васантасена (про себя). Что такое? Даже любезность его нагоняет на меня страх. Ну что ж, поступлю пока что так. (Громко.) Почтенный, зачем вы хотите отобрать у меня драгоценности?

Вита. Помилуй, почтенная Васантасена! Ведь садовую лиану нельзя лишать ее цветов. Потому об украшениях и речи быть не может.

Васантасена. Так в чем же тогда дело?

Самстханака. Нужно, чтобы ты полюбила меня, ибо я — божество в образе мужчины, воплощенный Васудева.

Васантасена (гневно). Оставь меня, оставь! Убирайся! Ты говоришь непотребное!

Самстханака (захлопав в ладоши и рассмеявшись). Умнейший, умнейший, посмотри-ка! Теперь эта гетера стала любезна и почтительна. Она сказала мне: "Иди! Ты устал, ты утомился". Но ведь я никуда далеко не ходил: ни в деревню, ни в город. Почтенная, клянусь собственными ногами вместе с головой моего умнейшего друга, которая к ним припадает, что я устал и утомился только оттого, что преследовал тебя, не отставая ни на шаг.

Вита (про себя). Вот так так! Этому дураку сказали "оставь", а он понял "устал". (Громко.) Почтенная Васантасена! То, что ты сказала, противоречит порядкам дома гетер.

Запомни — дом гетер открыт для всех,
кто хочет
О том подумай, что тебя, гетеру,
Сравнить с лианой придорожной можно.
Знай: тело, что считаешь ты своим, —
Товар, который продается многим.
Поэтому, прекрасная, должна ты,
Приятен человек или противен,
Всех принимать, любезной с каждым быть!

И вот еще:

Мудрец великий и глупец ничтожный
Порой в одном купаются пруду.
Ворона, отдохнуть присев, порою
Сгибает ту же ветку, на которой
Сидел павлин прекрасный до нее.
Купец, и брахман, и отважный воин
Переезжают через реку в лодке,
В которой ездит и простой народ.
А ты подобна и пруду, и ветке,
И лодке тоже, — вот и сделай вывод, —
Всех услаждай ты, ибо ты — гетера!

Васантасена. Ведь любовь порождается достоинствами, а не насилием.

Самстханака. Умнейший, умнейший! Она — отродье рабыни, — встретившись с бедняком Чарудаттой в саду у храма бога любви Камадевы, влюбилась в него, а ко мне равнодушна. Здесь налево его дом. Устрой так, умнейший, чтобы она не ушла из наших рук.

Вита (про себя). Дурак болтает о том, что следовало бы скрывать. Так, значит, Васантасена любит почтенного Чарудатту! Недаром говорится: "Жемчужина идет к жемчужине". Так пусть она идет к нему. Что мне до этого дурака? (Громко.) Ублюдок, ты говоришь, что дом этого купца — налево?

Самстханака. А как же! Вот его дом. Он стоит слева.

Васантасена (про себя). Удивительно! Слева и вправду его дом. Этот злодей хоть и оскорбил меня, по оказал мне услугу, приведя на свиданье с любимым.

Самстханака. Умнейший, умнейший, как потемнело вдруг! Только что я видел Васаптасену, а сейчас она исчезла, словно черный шарик в куче черных бобов.

Вита. Какая страшная темнота! Воистину:

Глаза мои, еще совсем недавно
Все ясно различавшие вдали,
Поражены наставшей темнотою.
И кажется, что это тьма сама
Мне закрывает их, хоть я стараюсь
Открытыми все время их держать.

К тому же:

Мне чудится теперь, что даже тело
Чернит густая эта темнота,
А с неба дождь идет из черной мази!
Глаза теперь мне столь же бесполезны,
Как служба у дурного человека.

Самстханака. Умнейший, умнейший! Я ищу Васантасену.

Вита. Ублюдок, есть ли у нее какие-нибудь особые приметы, по которым ты мог бы распознать ее?

Самстханака. Умнейший, умнейший! Что ты имеешь в виду?

Вита. Звон украшений или благоуханный аромат венка.

Самстханака. Я слышу аромат венка, но звон украшений я не вижу отчетливо, потому что нос мне затыкает густая темнота.

Вита

(тихо, Васантасене)

Ты мне во тьме глубокой не видна,
Как молния, что тихо спит в объятьях
Возлюбленного — облака. Но все же
Тебя, трепещущую, выдает
Венок своим дыханием душистым
И звон браслетов на твоих ногах.
Ты слышала, Васантасена?

Васантасена (про себя). Услышала и поняла. (Снимает ножные браслеты, сбрасывает венок и, отойдя немного, ощупывает стену рукой.) Ах, ощупывая стену, я нашла здесь боковую дверь, но, тронув ее, я убедилась, что она заперта.

Чарудатта. Друг, я окончил молитву. Пойди же, принеси жертву матерям.

Майтрея. Не пойду.

Чарудатта. О, горе!

Бедность к тому человека приводит,
Что и родные не внемлют ему.
Лучших друзей, обеднев, он теряет,
Мужество падает, беды растут.
Светлой луне его нрав был подобен —
С горя тускнеет и портится он,
И злодеянья чужие отныне
Люди готовы ему приписать!

И вот еще:

С ним, бедняком, не общаются люди,
Все без почтения с ним говорят,
В дом к богачу он на праздник заглянет —
Пренебрежешь лишь видит к себе.
Он от людей, от толпы сторонится,
Жалкой одежды стыдится своей…

Я считаю, что бедность — шестой величайший порок.

И далее:

О бедность, в тело ты мое вселилась,
Как друг, — и я, бедняк, тебя жалею:
Куда пойдешь ты, — думаю со страхом, —
Когда умру, и тело станет прахом.

Васантасена (про себя). Услышала и поняла. (Снимает ножные браслеты, сбрасывает венок и, отойдя немного, ощупывает стену рукой.) Ах, ощупывая стену, я нашла здесь боковую дверь, но, тронув ее, я убедилась, что она заперта.

Чарудатта. Друг, я окончил молитву. Пойди же, принеси жертву матерям.

Майтрея. Не пойду.

Чарудатта. О, горе!

Бедность к тому человека приводит,
Что и родные не внемлют ему.
Лучших друзей, обеднев, он теряет,
Мужество падает, беды растут.
Светлой луне его нрав был подобен —
С горя тускнеет и портится он,
И злодеянья чужие отныне
Люди готовы ему приписать!

И вот еще:

С ним, бедняком, не общаются люди,
Все без почтения с ним говорят,
В дом к богачу он на праздник заглянет —
Пренебрежешь лишь видит к себе.
Он от людей, от толпы сторонится,
Жалкой одежды стыдится своей…

Я считаю, что бедность — шестой величайший порок.

И далее:

О бедность, в тело ты мое вселилась,
Как друг, — и я, бедняк, тебя жалею:
Куда пойдешь ты, — думаю со страхом, —
Когда умру, и тело станет прахом.

Майтрея (смущенно). О друг, если я пойду, то пусть Раданика будет моей спутницей.

Чарудатта. Раданика, иди с Майтреей.

Раданика. Как прикажешь, почтенный.

Майтрея. Почтенная Раданика, возьми жертву и светильник, а я открою боковую дверь. (Делает это.)

Васантасена. Словно нарочно, чтобы помочь мне, открылась дверь. Что ж, я войду. (Смотрит.) Беда! Беда! Здесь свет! (Тушит светильник краем одежды и входит.)

Чарудатта. Майтрея, что это такое?

Майтрея. Это ветер, который налетел, когда открылась боковая дверь; он потушил светильник. Почтонная Раданика, выйди через эту дверь, а я вернусь в дом, зажгу светильник и опять приду сюда. (Уходит.)

Самстханака. Умнейший, умнейший! Я ищу Васантасену!

Вита. Ищи, ищи!

Самстханака (продолжая поиски). Умнейший, умнейший! Я ее поймал, поймал!

Вита. Дурак, да ведь это же я!

Самстханака. Отойди отсюда и стань в стороне. (Снова ищет, а затем хватает Стхавараку.) Умнейший, умнейший! Поймал! Поймал!

Стхаварака. Господин, это же я!

Самстханака. То умнейший друг, то слуга. Умнейший друг, слуга! Слуга, умнейший друг! Станьте-ка вы в сторону! (Снова ищет, затем хватает за волосы Раданику.) Умнейший, умнейший! Теперь-то я поймал ее! Поймал Васантасену!

Во тьму убегала она,
Но запах венка ее выдал, —
Ее — как Чанакья Драупади,
Схватил я за шапку волос!

Вита

Ты, молодостью гордая своей,
За сыном рода знатного спешила,
Но за волосы поймана была, —
За те благоухающие кудри,
Которым нужен тщательный уход

Самстханака

За волосы, что на твоей голове,
За косы, растущие из головы,
Схватил тебя, девушка, я наконец!
Кричи теперь, жалуйся, громко зови
И Шамбху и Шиву на помощь себе,
И Шанкару с Ишварой громко зови!

Раданика (в страхе). Что вы собираетесь делать, почтеннейшие?

Вита. Ублюдок, да это же совсем не ее голос.

Самстханака. Умнейший, умнейший! Это дочь рабыни переменила голос, совсем как кошка, почуявшая сметану!

Вита. Как! Она изменила голос? Странно! А впрочем, чего же тут странного, -

Не мудрено! На сцене выступая,
Искусства изучив, Васантасена
Приобрела уменье притворяться
И как угодно голос изменять.

Входит Майтрея.

Майтрея. Странно! Легкий вечерний ветерок колышет пламя светильника, и оно дрожит, как сердце козла, которого привели, чтобы заколоть у жертвенника. Эй, Раданика!

Самстханака. Умнейший, умнейший. Здесь человек! Человек!

Майтрея. Это не годится! Нехорошо, воспользовавшись тем, что почтенного Чарудатту постигла бедность, ломиться в его дверь.

Раданика. Почтенный Майтрея, видишь, как надо мной издеваются!

Майтрея. Над кем издеваются? Над тобой или надо мной?

Раданика. Да и над тобой тоже.

Майтрея. Не чинят ли здесь насилия?

Танцовщица и музыканты. Аджанта, 7 в.

Раданика. А как же иначе?

Майтрея. Правда?

Раданика. Правда.

Майтрея (в гневе поднимая палку). Прекратите! Даже собака придет в ярость, если увидит такое у себя в доме; что же говорить обо мне, брахмане? Я размозжу твою голову, словно дрянной иссохший тростник, ударами этой палки, суковатой, как судьба человека, подобного мне!

Вита. Благородный брахман, прости!

Майтрея (глядя на тунеядца). Виноват не этот. (Глядя на Самстханаку.) Вот кто виноват! Ах ты, Самстханака, царский шурин! Ах, злодей и подлец! Так не годится! Хоть славного, почтенного Чарудатту и постигла бедность, но разве его достоинства перестали быть украшением города Уджайини? Как же посмел ты, ломясь в его дом, так издеваться над его слугами?

В несчастье нет позора. Знай: до смерти Нельзя считать несчастным никого; А потеряв хороший образ жизни, Становится несчастным и богач.

Вита (смущенно). Благородный брахман! Прости, прости! Ведь мы поступили с ней так не преднамеренно, а только потому, что спутали ее с другой женщиной.

Ведь ту искали мы, которая бы нас Любовью одарила…

Майтрея. Кого же? Ее? Эту?

Вита.

В несчастье нет позора. Знай: до смерти
Нельзя считать несчастным никого;
А потеряв хороший образ жизни,
Становится несчастным и богач.

Вита (смущенно). Благородный брахман! Прости, прости! Ведь мы поступили с ней так не преднамеренно, а только потому, что спутали ее с другой женщиной.

Ведь ту искали мы, которая бы нас
Любовью одарила…

Майтрея. Кого же? Ее? Эту?

Вита.

Избави нас от такого греха:
… мы искали
Ту, что хозяйка юности своей.
Она исчезла, — мы же обманулись
И приняли другую за нее —
Ту женщину, которую схватили…
Возьми за это все, что у нас есть!

(Бросает меч и падает к ногам Майтреи.)

Майтрея. Добрый человек, встань, встань! Я обвинил тебя, не зная, в чем дело. Теперь, узнав, я отношусь к тебе с почтением.

Вита. Это к тебе следует относиться с почтением! Я встану, но при одном условии.

Майтрея. Скажи, почтенный!

Вита. Если ты не расскажешь ничего обо всем этом почтенному Чарудатте.

Майтрея. Не расскажу.

Вита

Твое великодушие, о брахман,
Всего дороже! И недаром нас
Ты победил оружием достоинств,
Хоть с нами были острые мечи!

Самстханака (недовольно). Зачем ты, умнейший, сложив ладони, упал ниц к ногам этого негодного молодого брахмана?

Вита. Я испугался.

Самстханака. Чего ты испугался?

Вита. Достоинств Чарудатты.

Самстханака. Какие ж у него достоинства, если ему нечего есть?

Вита. Не говори так!

Он бедным стал из-за того,
Что добрым был к таким, как мы,
И никого не унижал
Своим богатством никогда.
Подобен водоему он,
Что, утолив своей водой
Немало жаждущих людей,
Порою летней высох сам.

Самстхднака (недовольно). Он, это отродье рабыни?

Нашелся тоже доблестный герой!
Он Пандава? Иль Шветакету славный?
Он Индрадатта? Или Радхи сын?
Он Равана? Он Кунти сын и Рамы?
Ашваттхаман? Сын бога правосудья?
Иль он Джатаю? Отвечайте мне!

Вита. Дурак, ведь это почтенный Чарудатта!

Он древом был, покорно исполнявшим[23]
Желанья бедняков, — и вот согнулся
Под тяжестью плодов своих заслуг.
Знай, — он глава семьи людей добрейших,
Он — зеркало для мудрецов ученых,
А также — пробный камень добронравья;
Он — океан душевной доброты,
Он — благодетель, ни к кому презренья —
Ни разу в своей жизни не питавший,
Он — кладезь человеческих достоинств!
Всегда он благороден и любезен,
Лишь он один достоин всех похвал,
Так как, воистину, живет в избытке
Несчетных добродетелей своих!
Знай: по сравненью с ним другие люди
Лишь прозябают, он один — живет!
Так пойдем отсюда!

Самстханака. Не поймав Васантасены?

Вита. Васантасена исчезла.

Самстханака. Как так?

Вита

При встрече с тобою исчезла она,
Как радость при встрече с врагом исчезает,
Как зренье слепца покидает навек,
И ум — дурака, и здоровье — больного;
Исчезла она, как успех от ленивца,
Как знанье и память бегут от того,
Кто низменным, чувственным предан утехам…

Самстханака. Не поймав Васантасены, я не уйду.

Вита. Разве ты не слышал, что

Слона привязывают к столбу,
Уздою сдерживают коня, —
Ты ж сердцем женщину привлеки,
А сердца нет — уходи скорей!

Самстханака. Если ты собрался уйти, то уходи. А вот я не уйду.

Вита. Хорошо, я ухожу. (Уходит.)

Самстханака. Ушел умнейший, как в воду канул. (Обращаясь к Майтрее.) Эй ты, негодный молодой брахман, череп твоей головы напоминает мне воронью лапу. Садись, садись!

Майтрея. Меня уже усадили.

Самстханака. Кто усадил?

Майтрея. Судьба.

Самстханака. Тогда вставай! Вставай!

Майтрея. Я встану потом.

Самстханака. Когда?

Майтрея. Когда судьба вновь будет ко мне милостива.

Самстханака. Так ты поплачь!

Майтрея. Меня уже заставили плакать.

Самстханака. Кто?

Майтрея. Несчастье.

Самстханака. Тогда смейся! Смейся!

Майтрея. Я буду смеяться потом.

Самстханака. Когда же?

Майтрея. Когда вновь разбогатеет почтенный Чарудатта!

Самстханака. Эй, негодный молодой брахман, передай от меня бедному Чарудатте такие слова: "Эта юная гетера по имени Васантасена, вся в золоте и богатая золотом, подобная главной и первой актрисе, играющей первый раз в новой пьесе, влюбилась в тебя, когда встретилась с тобой в саду у храма бога любви. Когда же мы пытались насильно заставить ее полюбить меня, она скрылась в твоем доме. Так вот, если ты пришлешь и передашь ее в мои руки, не доводя дело до суда и разбора, между мной и тобой установится крепкая дружба. В противном же случае между нами возникнет смертельная вражда. Имей при этом в виду,

Что тыква, черенок которой
В коровьем вымазан навозе,
А также овощи сухие,
И жареное мясо тоже,
И рис, что зимней ночью сварен,
Да вот еще долги и ссоры —
Совсем не портятся с годами!"

Скажи это красиво! Скажи это четко! Скажи так, чтобы я мог услышать это, даже сидя на своей голубятне на самой верхушке дворца. Если ты скажешь иначе, то я размозжу твою голову, как давят лесной орех между косяком и створкой двери!

Майтрея. Я скажу.

Самстханака (отворачиваясь от него). Слуга! Умнейший друг действительно ушел?

Стхаварака. А как же!

Самстханака. Тогда идем скорее отсюда.

Стхаварака. Возьми меч, господин!

Самстханака. Нет, пусть он будет у тебя в руке.

Стхаварака. Господин, у меня уже есть один. А этот меч, господин, изволь взять ты.

Самстханака

(берет меч, но не за рукоять, а за другой конец)

Мой спящий в ножнах меч кладу я на плечо,
Меч, цветом столь похожий на редиску, —
И, как шакал, которого со зла
Облаяли и кобели и суки,
Иду я восвояси!..

Оба обходят сцену и удаляются.

Майтрея. Почтенная Раданика! Не говори почтенному Чарудатте о том, что тебя так оскорбили. Мне кажется, что ему, удрученному бедностью, от этого станет еще тяжелее.

Раданика. Почтенный Майтрея! Ведь я — Раданика, я умею держать язык за зубами!

Майтрея. Да, это так.

Чарудатта (обращаясь к Васантасене). Раданика, Рохасена выбежал проветриться. От вечерней прохлады он, наверно, озяб. Поэтому уведи его в дом и накинь на него этот плащ. (Отдает ей плащ.)

Васантасена (про себя). Как? Он принял меня за служанку! (Берет плащ, нюхает его, затем мечтательно говорит про себя.) О, плащ благоухает цветами жасмина. Выходит, что молодой Чарудатта далеко не ко всему безразличен. (Незаметно надевает плащ на Рохасену.)

Чарудатта. Ну, Раданика, возьми Рохасену и отведи его в дом.

Васантасена (про себя). Войти в твой дом я недостойна.

Чарудатта. Раданика! Ты даже не отвечаешь мне! О, горе!

Когда велением судьбы
В несчастья ввергнут человек,
Он видит — прежние друзья
Его встречают, как враги,
И все приятели его
Отныне холодны к нему!

Входят Майтрея и Раданика.

Майтрея. Вот Раданика.

Чарудатта. Это Раданика? А кто же та, другая?

Кто незнакомка та, которую
Я обесчестил по неведенью
Прикосновением плаща?..

Васантасена (про себя). Скорее оказал честь!..

Чарудатта

На серп луны, слегка подернутый
Осенней, легкой дымкой облачной,
Похожа незнакомка та…

Однако не подобает смотреть на чужую жену.

Майтрея. Незачем опасаться, что ты смотришь на чужую жену. Это Васантасена, которая полюбила тебя, когда встретилась с тобой в саду у храма бога любви.

Чарудатта. Это Васантасена!

(Про себя.)

Я разорен, увы, — и та любовь,
Которую зажгла она во мне,
Должна лишь в сердце теплиться моем,
Нигде ничем себя не выдавая, —
Так человек злопамятный, дурной
Свой гнев таит до времени…

Майтрея. О друг, шурин царя просил передать тебе…

Чарудатта. Что?

Майтрея. Он сказал: "Эта юная гетера по имени Васантасена, вся в золоте и богатая золотом, подобная первой и главной актрисе, играющей первый раз в новой пьесе, влюбилась в тебя, когда встретилась с тобой в саду у храма бога любви. Когда же мы пытались насильно заставить ее полюбить меня, она скрылась в твоем доме…"

Васантасена (про себя)."…насильно заставить ее полюбить меня!" Это верно. Эти слова делают мне честь.

Майтрея. "Так если ты, — продолжал он, — пришлешь и передашь ее в мои руки, не доводя дела до суда и разбора, между мною и тобою установится крепкая дружба. В противном случае между нами обоими возникнет смертельная вражда".

Чарудатта (презрительно). Он невежа! (Про себя.) О, эта молодая женщина достойна поклонения, словно богиня! Ведь,

Услышав слова: "Войди в мой дом", -

Не тронулась с места она, —
Она поняла, что произошла —
Ошибка волей судьбы.
И, хоть в разговорах искушена,
И не страшится мужчин,
Хоть говорлива всегда, — но здесь
Смолчала она в ответ!..

(Вслух.) Почтенная Васантасена! Я виноват, что говорил с тобой непочтительно, приняв тебя за служанку. Склоняю перед тобой свою повинную голову! Прошу тебя, почтенная, прости меня!

Васантасена. Я сама виновата. Я вошла сюда неподобающим образом. Склоняю голову перед тобой и прошу тебя быть милостивым.

Майтрея. Вы оба склонились головами друг к другу, как колосья зрелого риса с двух соседних полей. Я тоже склоняю перед вами обоими свою голову, похожую на колено верблюда, и прошу вас оказать мне милость и выпрямиться. (Выпрямляется.)

Чарудатта. Довольно извинений, да воцарится между нами полное доверие!

Васантасена (про себя). Как изящен он! Как любезны его речи! Сегодня я попала сюда таким путем, что оставаться здесь на ночь на этот раз мне не следует. Поэтому скажу-ка я вот что. (Громко.) Почтенный, если ты будешь столь любезен ко мне, я бы оставила в твоем доме свои драгоценности. Эти злодеи преследовали меня из-за моих украшений.

Чарудатта. Наш дом непригоден для хранения драгоценных вещей.

Васантасена. Ты не прав, почтенный! — Их оставляют на хранение людям, а не домам.

Чарудатта. Майтрея, возьми украшения!

Васантасена. Ты очень любезен. (Отдает драгоценности.)

Майтрея (берет драгоценности). Благодарю за подарок, почтенная!

Чарудатта. Тьфу, дурак! Да ведь их отдают тебе только на хранение.

Майтрея (в сторону). Если это так, то пусть унесут их воры.

Чарудатта. И очень скоро…

Майтрея. Они станут нашими.

Чарудатта.…я верну их.

Васантасена. Почтенный, я хочу, чтобы меня проводил домой вот этот почтенный человек.

Чарудатта. Майтрея, проводи почтенную гостью!

Майтрея. У нее лебединая поступь, и если ты пойдешь сам провожать ее, то ты будешь красоваться рядом с ней, как фламинго. Мною же, брахманом, люди всюду брезгуют, как жертвой, брошенной на перекрестке на съедение собакам.

Чарудатта. Пусть будет так. Я сам пойду провожать почтенную гостью. Так пусть зажгут фонари, с ними можно ходить по главной улице без опасений.

Майтрея. Вардхаманака, зажги фонари!

Вардхаманака (тихо, Майтрее). Что? Зажечь фопари без масла?

Майтрея (тихо, Вардхаманаке). Да, мудрено! Теперь наши фонари не знают, что такое масло, подобно тому как гетеры, презирающие бедных любовников, не знают, что такое любовь.

Чарудатта. Ладно, Майтрея, не нужно нам фонарей! Посмотри:

Бледна, как щека возлюбленной,
Восходит луна, окруженная
Бессчетной толпою звезд, —
Пусть будет на главной улице
Она фонарем для нас.
Лучи ее беловатые
Во тьму этой ночи падают,
Словно в болото иссохшее —
Капельки молока…

(Нежно.) Почтенная Васантасена! Вот твой дом. Войди в него, почтенная!

Васантасена, нежно взглянув на него, уходит.

Друг, Васантасена ушла! Так пойдем же домой.

Ведь пуста эта главная улица,
Только стражники бродят вокруг,
Ведь полна эта ночь опасностей, —
Надо промахов избегать!..

(Идет.) Эти золотые украшения ты будешь оберегать ночью, а Вардхаманака — днем.

Майтрея. Как прикажет почтенный.

Конец первого действия


Действие второе. Массажист-игрок

Входит служанка.

Служанка. Мать гетеры послала меня к почтенной Васантасене, чтобы я кое-что передала ей. Что ж, сейчас я подойду к ней и исполню это поручение. (Входит и осматривается.) Почтенная госпожа здесь, но я вижу, что грусть овладела ее сердцем. Подойду-ка я к ней.

Васантасена сидит грустная, с ней Маданика.

Васантасена. Рассказывай дальше, служанка!

Маданика. Как так "рассказывай дальше", почтенная? Ведь мы же еще ни о чем с тобой не говорили.

Васантасена. А что я сказала?

Маданика. "Рассказывай дальше!"

Васантасена (хмуря брови). Ах, так!

Первая служанка (подойдя к Васантасене). Почтенная, твоя мать велела мне сказать тебе, чтобы ты выкупалась и совершила поклонение богам[24].

Васантасена. Служанка, скажи матери, что сегодня я не буду купаться, а поклонение богам пусть совершит брахман.

Первая служанка. Как прикажет почтенная. (Уходит.)

Маданика. Почтенная, но любопытство, а любовь к тебе заставляет меня спросить, что же происходит с тобой?

Васантасена. Маданика, какою я кажусь тебе сейчас?

Маданика. По твоей рассеянности, госпожа, я вижу, что ты тоскуешь, почтенная, и жаждешь увидеть того, кто овладел твоим сердцем.

Васантасена. Ты угадала. Ведь ты, Маданика, мастерица разгадывать тайны чужих сердец.

Маданика. Приятно слышать приятное. Я знаю, любовь — лучший праздник для молодых сердец. Так скажи мне, почтенная, кому ты служишь сейчас: царю или его любимцу?

Васантасена. Служанка, я хочу наслаждаться, а не служить!

Маданика. Не полюбила ли ты какого-нибудь молодого брахмана, украшенного особенными познаниями?

Васантасена. Брахманов я должна почитать.

Маданика. Не полюбила ли ты молодого купца, который, посетив много городов, сколотил себе изрядное состояние?

Васантасена. Купцы разжигают страсть в сердце женщины, а потом уезжают в чужие страны, оставляя возлюбленной тяжкую боль разлуки.

Маданика. Почтенная! Не царя, не его любимца, не брахмана, не купца! Так тогда кого же любишь ты, госпожа?

Васантасена. Служанка, ходила ты со мной в сад возле храма бога любви?

Маданика. Ходила, почтенная.

Васантасена. Так что же ты задаешь такие вопросы, как будто вчера родилась!

Маданика. А, понимаю! Не тот ли это, почтенная, кто предоставил тебе защиту, когда ты обратилась к нему за помощью?

Васантасена. А как его звать?

Маданика. Ведь он живет в квартале старейшин.

Васантасена. Я же спрашиваю у тебя, как его звать!

Маданика. Почтенная, его все уважают и именуют "почтенный Чарудатта".

Васантасена (радостно). Хорошо, Маданика, хорошо! Ты правильно угадала!

Маданика (про себя). Скажу я ей вот что! (Громко.) Говорят, что он беден.

Васантасена. Потому-то я его и люблю. Гетеру, полюбившую бедного человека, люди перестают считать стяжательницей.

Маданика. Почтенная, но разве пчелы посещают дерево манго после того, как оно отцвело?

Васантасена. Потому-то их и называют собирательницами меда.

Маданика. Почтенная, если ты так увлечена почтенным Чарудаттой, то почему бы тебе не навестить его сейчас же?

Васантасена. Служанка, если я навещу его сегодня, чтобы дать ему ничтожное вознаграждение за оказанную мне услугу, то потом мне будет трудно увидеть его вновь.

Маданика. Так ради этого ты и отдала ему на хранение свои украшения?

Васантасена. Служанка, ты не ошиблась!

Голос за сценой. Эй! Почтенный! Убежал игрок, которого хотели задержать из-за десяти золотых! Убежал! Лови его! Лови! Стой! Стой! Я узнал тебя издалека!

Массажист (в смятенье вбегая на сцену). Удивительно! Как плохо кончается игра в кости!

Подобно ослице, сорвавшейся с привязи новой,
Лягнул меня этот бросок, что в игре называют "ослицей"!
Броском же костей, что "копьем" игроки именуют,
Сражен я, поверьте, как некогда сам Гхатоткача
Сражен был копьем, что царь Анги[25] метнул в него гневно…
Потом я приметил, — хозяин игорного дома
Стал записи делать, — и тут убежал я оттуда.
И вот я на улице. В ком же найду я защиту?

Что ж, пока хозяин игорного дома и игрок ищут меня где-то там, я, пятясь назад, войду в этот пустой храм и стану здесь, словно статуя божества. (Пятясь, проходит назад, затем становится неподвижно, изображая статую.)

Входят Матхура и игрок.

Матхура. Эй, почтеннейший! Убежал игрок, которого хотели задержать из-за десяти золотых! Убежал! Лови его! Лови! Стой! Стой! Я узнал тебя издалека!

Игрок

Знай: если в ад ты нынче попадешь
И помощи просить у Индры станешь,
То даже Рудра не спасет тебя, —
Теперь один владыка над тобою —
Хозяин дома, где ты проигрался!

Матхура

Куда, куда, обманув меня,
Бежишь ты, дрожа от страха,
Бежишь, спотыкаясь на каждом шагу
Даже на ровном месте?
Бежишь ты, свой род и славу губя!..

Игрок (наклоняясь и рассматривая следы). Здесь бежал он. Вот здесь следы исчезают.

Матхура (осматриваясь кругом и размышляя). Следы ведут в обратном направлении, а в храме не было статуи. (Догадываясь.) Игрок-мошенник вошел в храм, пятясь задом.

Игрок. Так пойдем же за ним!

Матхура. Да будет так!

Оба входят в храм. Смотрят и объясняются знаками.

Игрок. Как! Здесь деревянная статуя?

Матхура. Да нет, ну нет же! Это ведь каменная статуя. (Двигает ее в различных направлениях и объясняет знаками.) Ну хорошо. Иди. Давай сыграем в кости.

Играют, пользуясь различными приемами игры.

Массажист

(всячески стараясь скрыть возбуждение, возникшее у него при виде игры)

Увы, увы, костей игральных стук
Чарует проигравшемуся душу,
Влечет, как барабанный бой — царя,
Который царства своего лишился.
Я знаю — в кости мне уж не играть,
Игра — падение с горы Сумеру;
Но все ж, как пенье кокилы-кукушки,
Пленителен и сладок этот звук!

Игрок. Я должен бросать кости! Я должен бросать кости!

Матхура. Да нет! Моя очередь бросать! Я должен бросать.

Массажист (неожиданно подходя со стороны). Нет, это я должен бросать!

Игрок. Вот он, голубчик!

Матхура (хватая массажиста). Ну вот и попался,"мошенник! Отдавай десять золотых.

Массажист. Я сегодня отдам.

Матхура. Давай сейчас же!

Массажист. Я отдам. Будь милостив.

Матхура. Нет! Отдавай здесь же!

Массажист. Моя голова склоняется к твоим ногам (Падает на землю.).

Оба бьют его.

Матхура. Так вот, ты заключен в круг игрока.

Массажист (вставая, горестно). Как! Я заключен в круг игрока? О, горе! Ни один игрок не может нарушить этот уговор. Так как же я заплачу?

Матхура. Ну, напиши долговое обязательство! Пиши!

Массажист (про себя). Вот что я сделаю! (Обращаясь к игроку.) Я уплачу тебе половину. Половину ты должен простить мне.

Игрок. Хорошо.

Массажист (подойдя к хозяину игорного дома). На половину я напишу тебе долговое обязательство. Половину же ты мне прости.

Матхура. Это не нанесет мне ущерба. Согласен.

Массажист (громко). Почтенный! Ты простил мне половину долга?

Матхура. Простил.

Массажист (обращаясь к игроку). Ты тоже простил мне половину?

Игрок. Простил.

Массажист. Ну, так теперь я ухожу.

Матхура. Отдавай десять золотых! Куда уходишь?

Массажист. Помилуйте, господа! Помилуйте! Ведь только что я написал на одну половину долговое обязательство, а другую половину вы мне простили. Чего же вы еще от меня требуете?!

Матхура (хватая его). Мошенник! Ведь я, Матхура, — тертый калач. Я не позволю себя провести. Так отдавай, негодяй, все деньги сейчас же.

Массажист. Откуда я их возьму?

Матхура. Продай отца — и заплати.

Массажист. Откуда же мне взять отца?

Матхура. Тогда продай мать — и заплати.

Массажист. Откуда же мне взять мать?

Матхура. Тогда продай себя самого, но заплати.

Массажист. Сделай милость, отведи меня на главную улицу.

Матхура. Ну, пошли!

Массажист. Пусть будет так. (Ходит кругом.) Почтенные, купите меня у этого хозяина игорного дома за десять золотых! (Обращается к прохожим.) Что вы говорите? Что я умею делать? Я могу делать различную работу по дому. Как? Ушел, не ответив! Ну что же! Я обращусь к другим. (Снова повторяет то же.) Как? И этот ушел, не взглянув на меня! Увы, с тех пор, как почтенный Чарудатта разорился, я тоже нахожусь в плачевном состоянии.

Матхура. Ну, плати же!

Массажист. Чем же я заплачу? (Падает на землю.)

Матхура тащит его.

Спасите! Почтенные! Спасите!

Появляется Дардурака.

Дардурака. Да, игра в кости[26] делает человека царей, только без трона:

Оскорблений не стыдится он,
От кого б они ни исходили;
Деньги получает каждый день —
Отдает их тоже ежедневно;
Изобилен игрока доход,
Богачи ему охотно служат!

А также:

Лишь игра богатство нам приносит,
Лишь игра дает друзей и женщин,
Щедрым быть игра лишь дозволяет,
Лишь игра дает нам наслажденья,
Лишь игра у нас все отнимает!..

И далее:

Три очка состоянье украли мое,
Два очка иссушили тело мое,
Указало мне выход одно очко, —
А дублет погубил меня, доконал.

(Смотрит вперед.) Вот идет сюда Матхура, первый у нас из содержателей игорных домов. Ну что ж… Улизнуть уже не удастся, попробую спрятаться. (Останавливается и прячется. Рассматривает свою одежду.)

Нитками стала эта одежда бедна,
Сотнями дыр разукрашена эта одежда,
Эту одежду больше нельзя мне носить, —
Лишь в темноте она может казаться
красивой.

А впрочем, что может сделать мне этот несчастный? Ладно,

Поставлю на небо ногу одну,
На землю другой обопрусь ногой, —
И гордо буду я здесь стоять, —
Покуда солнце в небе сияет[27]!

Матхура. Доставай, доставай деньги!

Массажист. Откуда я их возьму?

Матхура тащит его.

Дардурака. Эй, что здесь происходит? (Прислушиваясь.) Что ты сказал, почтенный? "Хозяин игорного дома издевается здесь над игроком, и никто за игрока не вступается…" Тогда спасу его я, Дардурака! (Подходя.) Расступитесь! Освободите мне место! (Смотрит.) Как! Здесь мошенник Матхура! И здесь же бедный массажист!

Нет, не сидит до вечера он,
Склонив свою голову над игрой,
Никто не видал на его спине
Шрамов от палок, глины комков!
Не искусаны псами ноги его,
И телом нежен и строен он.
Ну, разве этакий человек
Похож на завзятого игрока?

Хорошо! На первых порах буду говорить с Матхурой любезно. (Подходит к нему.) Здравствуй, Матхура!

Матхура отвечает на приветствие.

Что здесь такое творится?

Матхура. Вот этот задолжал десять золотых.

Дардурака. Ну, это мелочь.

Матхура (вырывая из-под мышки у Дардураки свернутую одежду). Посмотрите, посмотрите, господа! Этот человек в такой драной одежде считает десять золотых мелочью.

Дардурака. Ах ты, дурак! Разве я не ставлю по десять золотых на один бросок костей? Так, по-твоему, если у кого-нибудь есть деньги, то он должен развесить их на груди и показывать каждому встречному? Теперь я вижу, что ты подлец, что ты пал совсем низко, -

Человека, пятью одаренного чувствами,
Губишь ты за десять монет!..

Матхура. Господин, для тебя десять золотых — это мелочь, для меня же они целое состояние.

Дардурака. Если так, то выслушай добрый совет. Дай ему еще десять золотых, чтобы он мог отыграться.

Матхура. Так что же из этого выйдет?

Дардурака. Если он выиграет, он отдаст тебе долг.

Матхура. А если проиграет?

Дардурака. Тогда не отдаст.

Матхура. Сейчас не время заниматься болтовней. Если ты так говоришь, плати за него, мошенник: я ведь пройдоха Матхура и сам обучаю жульнической игре. В таких делах мне нет равных. А ты, мошенник, изрядный мерзавец!

Дардурака. Кто мерзавец?

Матхура. Ты мерзавец!

Дардурака. Отец твой мерзавец! (Делает массажисту знак, чтобы тот убегал.)

Матхура. Потаскухин сын! Да это видно по твоей игре!

Дардурака. По моей игре?

Матхура. Эй, массажист, давай десять золотых!

Массажист. Сегодня отдам! Обязательно отдам.

Матхура тащит его.

Дардурака. Эй, дурак! Без меня ты можешь издеваться над ним, но при мне не смей!

Матхура тянет к себе массажиста и бьет его кулаком по носу. У массажиста из носа течет кровь, и он падает на землю без сознания. Дардурака вмешивается и становится между ними. Матхура бьет Дардураку. Дардурака отвечает ему более сильными ударами.

Матхура. Эй! Эй! Ты, паршивый потаскухин сын! Ты за это ответишь!

Дардурака. Эй, дурак! Ты ведь ударил меня, когда я шел по улице. Если ты ударишь меня завтра в царском дворце, то увидишь!

Матхура. Что ж, посмотрю!

Дардурака. Как посмотришь?

Матхура (вытаращив глаза). Вот так посмотрю.

Дардурака бросает Матхуре в глаза горсть пыли и знаком приказывает массажисту бежать. Матхура хватается руками за глаза и падает на землю. Массажист убегает.

Дардурака (про себя). Я повздорил с Матхурой, хозяином первого игорного дома в Уджайини. К тому же мой дорогой друг Шарвилака сообщил мне, что один прорицатель предсказал свержение царя. Царем станет сын Гопалы по имени Арьяка. Все люди вроде меня поддержат его. Вот я и пойду сейчас к нему. (Уходит.)

Массажист (ходит, испуганно озираясь). Вот чей-то дом с открытой боковой дверью. Войду-ка я туда! (Входит. Увидев Васантасену.) Почтенная, я пришел искать защиты.

Васантасена. Пришедшему искать защиты здесь нечего бояться. Служанка, закрой дверь!

Служанка исполняет приказание.

Чего же ты боишься?

Массажист. Кредитора, почтенная!

Васантасена. Служанка, теперь отопри дверь.

Массажист (про себя). Как, неужели и она не меньше меня боится кредиторов?

Впрочем, правильно говорят, что
Тот человек, кто силы рассчитал
И ношу выбрал соразмерно силам,
Дорогою идет, не спотыкаясь,
И не погибнет ни в каком лесу.
Но жаль, что меня здесь узнали!..

Матхура (протирая глаза, игроку). Эй, отдавай! Отдавай!

Игрок. Господин! Пока мы здесь ссорились с Дардуракой, этот человек убежал.

Матхура. Я разбил ему нос кулаком. Поэтому пойдем по кровавым следам.

Они идут по следу.

Игрок. Господин, он вошел в дом Васантасены.

Матхура. Ну, пропали денежки!

Игрок. Пойдем во дворец и пожалуемся царю!

Матхура. Этот мошенник тем временем выйдет отсюда и уберется в другое место. Поэтому лучше дождемся его здесь и поймаем.

Васантасена делает знак Маданике.

Маданика. Откуда ты, почтенный? Кто ты, почтенный? Чей ты, почтенный? Каким занятием ты живешь, почтенный? Почему ты так испугался, почтенный?

Массажист. Да услышит почтенная, что родом я из Паталипутры[28]. Я сын горожанина, имеющего дом в том городе, и живу я, занимаясь ремеслом массажиста.

Васантасена. Тонкое искусство изучил ты, почтенный.

Массажист. Почтенная, я изучал его как искусство, по теперь оно стало моим ремеслом, дающим средства к жизни.

Маданика. Ты отвечаешь с явным неудовольствием, почтенный! Что же дальше?

Массажист. Дальше, почтенная, я у себя дома наслушался рассказов путешественников и, воспылав желанием увидеть чужие страны, прибыл сюда. Прибыв же сюда, в Уджайини, я поступил на службу к одному почтенному господину. Он красив, приветлив, щедр, не хвастлив, снисходителен к проступкам людей. К чему говорить много! Он настолько любезен, что всегда считает себя принадлежащим другим и всегда готов помочь тем, кто обращается к нему за защитой.

Маданика. Кто он — это украшение Уджайини? Кто он, похитивший достоинства у возлюбленного почтенной Васантасены?

Васантасена. Хорошо, служанка, хорошо! Как раз это я и почувствовала сердцем.

Маданика. Продолжай, почтенный, продолжай.

Массажист. Теперь он, благодаря своей склонности одаривать людей из сострадания…

Васантасена. Потерял состояние?

Массажист. Каким образом почтенная разгадала недосказанное?

Васантасена. Что здесь разгадывать? Трудно найти достоинства и богатства вместе, а в прудах, из которых нельзя напиться, всегда бывает много воды.

Маданика. Почтенный, а как его звать?

Массажист. Почтенная! Кто на земле не знает, как называют луну? Он живет в квартале старейшин, и величают его: "почтенный Чарудатта".

Васантасена (с радостью приподнимаясь). Почтенный, считай этот дом своим домом. Служанка, усади его и возьми опахало. Почтенный чувствует усталость.

Служанка делает, как было приказано.

Массажист (про себя). Как! Только одно упоминание имели почтенного Чарудатты принесло мне такие почести! Прекрасно, почтенный Чарудатта, прекрасно! Ты один живешь на земле, другие же только дышат! (Падает к ногам Васантасены.) Пусть будет так, почтенная, пусть будет так. Соблаговоли сесть, почтенная.

Васантасена (садится). Откуда у тебя богатый кредитор?

Массажист

Разбогатеть на время каждый может,

А честь — богатство добрых лишь людей.

Кто не умеет уважать других,

Тот путает достоинство с богатством.

Васантасена. Продолжай, продолжай.

Массажист. Затем этот почтенный человек сделал меня своим слугой и назначил мне жалованье. Когда же он потерял все, кроме доброго имени, я стал жить доходами от игры в кости. Потом из-за превратности судьбы я проиграл десять золотых!

Матхура. Я погублен! Я обворован!

Массажист. Это они: хозяин игорного дома и игрок, которые преследуют меня. Ты слышала, почтенная, — теперь решай!

Васантасена. Маданика, ведь даже птицы мечутся из стороны в сторону, когда качается дерево, на котором они живут. Поэтому иди, служанка. Отдай этот браслет хозяину игорного дома и скажи им, что его им присылает почтенный гость. (Снимает с руки браслет и вручает служанке.)

Маданика (берет браслет). Как прикажет почтенная. (Уходит.)

Матхура. Я погублен! Я разорен!

Маданика. Судя по тому, что оба они бросают взоры на небо, глубоко вздыхают и жалобно разговаривают, не спуская глаз с двери, это и есть, наверное, хозяин игорного дома и игрок. (Подойдя к ним.) Приветствую тебя, почтенный!

Матхура. Да будет тебе счастье!

Маданика. Почтенный, кто из вас двоих хозяин игорного дома?

Матхура

Зачем ты речи нежные ведешь,
Бросая завлекающие взгляды, —
Недаром нижняя твоя губа —
В укусах от любовных наслаждений!

У меня нет денег. Убирайся отсюда!

Маданика. Если ты говоришь такое, то ты не игрок. Тебе кто-нибудь должен?

Матхура. Да, мне должны десять золотых. Что с моим должником?

Маданика. Почтенная Васантасена прислала за него этот браслет. То есть нет, нет, он сам прислал.

Матхура (с радостью хватая браслет). О, скажи благородному, что его долговое обязательство погашено, и пусть он приходит снова развлекаться игрой в кости.

Оба уходят.

Маданика (подойдя к Васантасене). Почтенная, хозяин игорного дома и игрок ушли довольные.

Васантасена. Почтенный, ты можешь теперь пойти и успокоить своих друзей.

Массажист. Почтенный, если это так, изволь испытать искусство рук твоего слуги.

Васантасена. Почтенный, служи и впредь тому благородному господину, которому ты служил ранее и ради которого ты изучил это искусство.

Массажист (про себя). Почтенная госпожа мне тонко отказала. Как же я сумею ее отблагодарить? (Вслух.) Почтенная, из-за оскорбления, которое я испытал как игрок, я стану буддийским монахом. Запомни мои слова, о почтенная: "Массажист-игрок стал буддийским монахом".

Васантасена. Не торопись, почтенный!

Массажист. Почтенная, решенье принято!

(Ходит кругом.)

Игра со мной сумела сделать то,
Чего не в силах были сделать люди, —
Теперь монахом, с голой головой[29],
Ходить по главной улице я буду.

Шум за сценой.

(Прислушиваясь.) Эй, что такое? (Разговаривает с кем-то за сценой.) Что ты сказал? Убежал дикий охотничий слон Васантасены, которого зовут "Ломающий столбы". Что же, я пойду и посмотрю на него. Хотя зачем мне это? Я исполню то, что решил. (Уходит.)

Появляется возбужденный и радостный Карнапурака в необычайно красивом плаще.

Карнапурака. Где почтенная Васантасена?

Маданика. Невежа! Чем ты так возбужден, что не замечаешь почтенную госпожу, которая сидит прямо перед тобой?

Карнапурака (увидев ее). Почтенная, приветствую тебя!

Васантасена. Я вижу радость на твоем лице. Что случилось?

Карнапурака (гордо). Почтенная, ты много потеряла, что не видела сегодня мужества Карнапураки.

Васантасена. Что, что, Карнапурака?

Карнапурака. Изволь слушать, почтенная! Твой дикий охотничий слон, почтенная, по прозвищу "Ломающий столбы", сломал тот столб, к которому он был привязан, убил погонщика и бросился на главную улицу, поднимая страшный переполох. И тогда народ закричал:

"Детей уводите быстрей,
На деревья взбирайтесь, на стены:
Видите, — мчится сюда
Дикий охотничий слон!"

А также:

"Пояса драгоценные рвутся,
И браслеты падают с ног,
Золотые звенят запястья,
Сплошь в жемчужинах дорогих!"

Затем дикий охотничий слои, разя встречных хоботом, ногами и бивнями, вбегает в город Уджайини, как в пруд с цветущими лотосами, и нападает на странствующего аскета. Когда народ увидел, что слон сломал палку аскета, разбил его кувшин и кружку, окатил его струей воды из хобота и поднял на бивни, снова раздались крики: "Ой, слон убивает странствующего аскета!"

Васантасена (горестно). Какое несчастье! Какое несчастье!

Карнапурака. Не сокрушайся! Изволь слушать дальше, почтенная. Когда я увидел слона, волочащего разорванные развевающиеся цепи и путы и несущего на бивнях странствующего аскета, я, Карнапурака, нет, нет, раб, вскормленный хлебом почтенной госпожи, стер левой ногой свой игорный счет и, быстро схватив на рынке железную палку, стал звать того дикого охотничьего слона.

Васантасена. Дальше! Дальше!

Карнапурака.

Слона громадного, что схож
С вершиною могучей Виндхья,
Ударил палкой я — и спас
Аскета, что сидел на бивнях.

Васантасена. Правильно ты поступил! Дальше! Дальше!

Карнапурака. Тогда, почтенная, весь город Уджайини воскликнул в один голос: "Хорошо, Карнапурака! Хорошо!" — и склонился ко мне, как неровно нагруженный корабль. Затем, почтенная, один человек провел рукой по своему телу и, не найдя на себе украшений, взглянул на небо, глубоко вздохнул и набросил на меня вот этот плащ.

Васантасена. Карнапурака! Посмотри, не благоухает ли этот плащ ароматом жасмина.

Карнапурака. Почтенная, я не могу опознать этот запах. Мне мешает запах слона.

Васантасена. Тогда посмотри, не написано ли на плаще имени.

Карнапурака. Вот имя. Изволь прочесть его, почтенная. (Протягивает ей плащ.)

Васантасена. "Почтенного Чарудатты". (Прочитав это, с любовью берет плащ и надевает его.)

Маданика. Карнапурака, плащ идет почтенной госпоже?

Карнапурака. Пожалуй, он идет почтенной госпоже.

Васантасена. Карнапурака, вот тебе награда. (Дает ему украшение.)

Карнапурака (прикладывает подарок ко лбу[30] и кланяется). Теперь действительно плащ идет почтенной госпоже!

Васантасена. Карпапурака, где сейчас почтенный Чарудатта?

Карнапурака. Он идет домой как раз по этой улице.

Васантасена. Служанка, пойдем на верхнюю террасу и посмотрим на почтенного Чарудатту!

Конец второго действия

Слуга Чарудатты Вардхаманака передает драгоценности Васантасены на хранение Майтрее. Когда тот засыпает, вор — брахман Шарвилака похищает драгоценности. Вскоре кража обнаруживается, и Чарудатта в горе: доверенное ему Васантасеной сокровище украдено! Беда становится известной Дхуте, жене Чарудатты. Она решает помочь мужу, но, чтобы не унизить его делает это через Майтрею, который, как надежный друг, вручает Чарудатте переданное ею жемчужное ожерелье.

Высоких чувств исполненный бедняк
Достойней богачей, лишенных чести!
К достоинствам должны стремиться люди
Ведь нет на свете ничего такого,
Чего не мог бы человек добиться
Благодаря достоинствам своим!

Вместе с Маданикой он садится в повозку и собирается уехать из дома Васантасены, но в этот миг раздается голос глашатая: "Правитель объявляет: "Устрашась предсказаний о том, что царем станет Аръяка, сын Гопалы, царь Палака повелел привезти его из деревни и заключить в ужасную тюрьму. Вам же надлежит быть каждому на своем месте и не проявлять беспечности". Шарвилака возмущен тем, что его друг Аръяка брошен в тюрьму. Он клянется восстановить против Палаки не только тех, кто им обижен, но и "всех людей, своим трудом добывших славу". Отправив Маданику к своим родителям, Шарвилака уходит.

Майтрея уговаривает Чарудатту отказаться от любви к гетере, но безуспешно. Приходит Васантасена и возвращает Чарудатте жемчужное ожерелье. Он огорчен тем, что не может отдарить ее. Васантасена под предлогом непогоды остается в доме Чарудатты. Она пытается возвратить жемчуг жене Чарудатты, но та, говоря, что супруг ее лучшее украшение, также отказывается принять ожерелье. Прибегает Рохасена, маленький сын Чарудатты, и просит у няньки вместо глиняной повозочки золотую. Васантасена, растроганная разговором с мальчиком, складывает свои золотые украшения в глиняную повозочку. Отсюда и название пьесы.

Васантасена собирается уезжать, но по ошибке садится в повозку Самстханаки.

В поисках убежища вбегает Аръяка, бежавший из тюрьмы, и прячется в повозку Васантасены, но преследующие Арьяку стражники останавливают ее в тот момент, когда она отъезжает от дома. Заглянув внутрь, один из них узнает Арьяку, однако решает не выдавать его. Пытается заглянуть в повозку и другой преследователь, но первый не дает ему сделать это. Разгорается ссора. Тем временем повозка благополучно уезжает. Аръяка встречается с Чарудаттой, помогающим ему скрыться.

Снова на сцене Самстханака, ожидающий свою повозку, в которой неожиданно для него оказывается Васантасена. Он возобновляет свои домогательства, но красавица отказывает ему. В ярости он начинает ее душить. Теряя сознание она падает на землю. Похитив украшения Васантасены, Самстханака, убежденный, что убил ее, решает свалить вину за убийство на виту а заодно и расправиться с ненавистным ему Чарудаттой, обвинив и его в убийстве Васантасены.

Далее происходит сцена суда. Зритель видит беспомощных и боязливых судей, алчных судейских чиновников, лжесвидетелей… Уверенный в своей абсолютной безнаказанности, нагло ведет себя на суде Самстханака, диктуя судьям, что они должны делать. Чарудатта, чувствуя себя в этом суде неизбежно осужденным, даже не пытается оправдываться, — ведь он беден и знает, что его словам в суде все равно никто не станет верить. Он удручен не самим обвинением и не самой своей судьбой, а тем, что погибла Васантасена. После "рассмотрения" дела царь Палака выносит приговор: казнить Чарудатту!


Действие десятое. Возмезди

Входит Чарудатта в сопровождении двух палачей.

Оба палача

Разве мы не знаем, как нам быть!
Справимся с преступником любым!
Мастера мы головы рубить
И сажать их на кол — мастера!

Расступитесь! Убирайтесь с дороги, почтенные! Расступитесь! Это идет почтенный Чарудатта.

Венок душистый олеандровый
Уже возложен на преступника,
И держим крепко осужденного
Мы, опытные палачи!
И, уподобленный светильнику,
В который мало масла налили,
Он гаснет на глазах у нас.

Чарудатта

(в ужасе)

Вороны, каркая зловеще,
Сожрать готовы, словно жертву,
Мое истерзанное тело
В следах сандала ярко-красных,
Облитое слезами тело,
Осыпанное серой пылью,
Цветами убранное тело,
Цветами, что росли, красуясь,
На месте, где сжигают трупы[31]!..

Оба палача. Расступитесь, почтенные, расступитесь!

Что вы уставились, почтенные,
На человека благородного,
Которого разрубим скоро мы
Смерть приносящим топором!
Был этот муж подобен дереву, —
И, словно птицы, люди добрые
Кров находили у него!
Иди, Чарудатта, иди!

Чарудатта. Нельзя понять, что определяет судьбу человека. Попал же я в такое положение!

Все тело мое — в отпечатках ладоней,
Ладоней, намазанных красным сандалом;
Мукою и пудрою весь я осыпан,
И хоть человек я, но, волею рока,
Животному жертвенному уподоблен!

(Смотрит перед собой.) О, какое различие существует между людьми. (Горестно.)

"Позор!", "Позор!" — горожане кричат,
Из глаз у них слезы льются.
Они мне желают небес достичь,
Спасти же меня — бессильны…

Оба палача. Расступитесь, почтенные, расступитесь! Что смотрите?

Нельзя смотреть вам на четыре вещи:
На Индры опускаемое знамя,
И на корову в час ее отела,
И на паденье звезд с небесной выси,
И на плохую смерть людей хороших!

Первый палач. Посмотри-ка, друг Ахинта, посмотри!

Не лучшего ли человека ныне
Ведем на казнь сегодня мы с тобою?
Не плачет ли в печали горькой небо,
Не блещет ли в нем молния без туч?

Второй палач. Гоха!

Нет, небо не плачет в печали своей,
Не падает молния с ясного неба, —
Слезами исходит женщин толпа,
Как туча исходит потоками ливня!

И далее:

В то время, как приговоренный к смерти
Идет на казнь, — кругом все люди плачут,
И, смоченная этими слезами,
Не может пыль подняться над дорогой.

Чарудатта

(смотрит, горестно)

Из дворцовых высунувшись окон,
Женщины кричат мне: "Чарудатта!",
Слез потоки в горе проливая…

Оба палача. Иди, Чарудатта, иди! Вот место, где объявляется приговор. Бейте в барабан, объявляйте приговор! Слушайте, почтенные, слушайте! Это внук купца Винаядатты, сын Сагарадатты, именуемый почтенным Чарудаттой. Этот преступник привез гетеру Васантасену в безлюдный запущенный парк Пушпакарандаку и убил ее там, задушив петлей, чтобы взять немного украшений. Он был пойман с краденым и сам признал свое преступление. Тогда царь Палака приказал нам казнить его. Если кто-нибудь совершит такое преступление, осуждаемое как на этом, так и на том свете, то и его тоже царь Палака накажет таким же образом.

Чарудатта

(жалобно, про себя)

Мой знатный род, очищенный от скверны
Ценою сотен жертвоприношений,
Молитвами, которые читались
У жертвенников среди толп народа, —
Мой знатный род сегодня упомянут
В позорном и жестоком приговоре
Людьми, которые в грехе погрязли
И род мой недостойны называть!

(Смотрит вверх и хватается за голову). О, милая Васантасена!

Белы твои зубы, как лунного света лучи,

И губы твои — как кораллы, прекрасны и алы,
Из уст твоих нектар испил я в счастливые дни, —
Как выпить мне чашу с убийственным ядом позора?

Оба палача. Расступитесь, почтенные, расступитесь!

Сокровищницу благородных дел;
Мост через все несчастья, что воздвигнут
На благо добрым людям; человека,
Который краше золота душой, —
Выводим мы из города для казни!

А также:

На этом свете почему-то все
Заботятся лишь о счастливых людях;
Но где найдешь такого, кто б помог
Попавшему в несчастье человеку?

Чарудатта

(осматривается по сторонам)

Недавние друзья, прикрыв одеждой лица,
Уходят далеко, чтобы навеки скрыться, —
Ведь первый встречный дружбу предлагает
Тому, кто счастлив, кто преуспевает;
Но вот не повезет, придется туго —
И нет тебе ни помощи, ни друга!..

Оба палача. Люди разошлись. Главная улица опустела. Так ведите же его, запятнанного знаками смертного приговора!

Чарудатта повторяет со вздохом: "О друг Майтрея, что за день несчастный!.." и так далее.

Голос за сценой. О отец, о дорогой друг!

Чарудатта (прислушиваясь, горестно). О, я хочу попросить у тебя кое-что.

Оба палача. Ты хочешь взять что-нибудь из наших рук?

Чарудатта. Избавьте от греха! Ведь чандалы не столь неосмотрительны и злы, как Палака. Я прошу, чтобы вы дали мне увидеть лицо моего сына, дабы я беспрепятственно попал на тот свет.

Оба палача. Да совершится это!

Голос за сценой. О отец, отец мой!

Чарудатта, услышав это, повторяет жалобно: "О глава своей касты[32]…" и так далее.

Оба палача. Эй, горожане! Очистите на минутку место. Пусть этот почтенный Чарудатта посмотрит на лицо своего сына! (За сцену.) Сюда, сюда, почтенный, иди сюда, мальчик, иди!

Входят Майтрея с мальчиком.

Майтрея. Быстрее, быстрее, мой дорогой, твоего отца ведут на казнь.

Рохасена. О отец, о отец мой!

Майтрея. О дорогой друг, где теперь я тебя увижу!

Чарудатта (увидев сына и Майтрею). О сын! О Майтрея! (Горестно.) О, горе!

Когда уйду в потусторонний мир,
Я долго буду там страдать от жажды, —
Ведь слишком мал пока что тот сосуд,
В котором будут подавать мне воду!..

Что я могу дать сыну? (Осматривает себя, замечает жертвенный шнур.) Это пока еще у меня есть.

Это — брахманов украшенье,
Не жемчужное, не золотое, —
С его помощью воздается
Дань богам и душам усопших.

(Дает Рохасене жертвенный шнур.)

Первый палач. Иди, Чарудатта, иди!

Второй палач. Ты обращаешься к почтенному Чарудатте просто по имени. Смотри, -

В несчастье и счастье и ночью и днем
Судьба беспрепятственно шествует в мире,
Как волю почуявший конь молодой!

И еще:

Что ж, что померкла слава Чарудатты, —
Но головы свои мы, как бывало,
Должны пред ним с почтеньем преклонять,
Луну хоть и проглатывает Раху,
Но для луны позора в этом нет[33]!

Рохасена. Эй, палачи, куда вы ведете моего отца?

Чарудатта. Дитя!

Олеандров душистых гирлянду
Сегодня несу я на шее,
Кол несу на плече,
Груз печали на сердце несу.
К месту казни ведут меня,
Словно козла на закланье,
Словно в жертву богам
Жизнь мою принесут палачи!..

Первый палач. Мальчик!

Ты злодеями нас не считай,
Хоть и чандалы мы по рожденью;
Мальчик, знай, что злодей — это тот,
Кто хороших людей притесняет!

Рохасена. Зачем вы хотите убить моего отца?

Первый палач. Да будет твоя жизнь долгой? В том виноват приказ царя, а не мы.

Рохасена. Убейте меня, но отпустите отца!

Первый палач. Если ты так говоришь, то я желаю, чтобы твоя жизнь была долгой.

Чарудатта

(со слезами обнимает сына)

Любовь — сокровище, доступное
Равно богатому и бедному,
Она — бальзам всеисцеляющий
Для сердца, — хоть и не примешаны
К ней ни ушира, ни сандал[34]!..

(Повторяет: "Олеандров душистых гирлянду… " Смотрит, затем повторяет про себя: "Недавние друзья, прикрыв одеждой лица… " и так далее.)

Майтрея. Эй, добрые люди, отпустите дорогого друга Чарудатту, казните меня!

Чарудатта. Что ты, это грех! (Смотрит вокруг, про себя.) Теперь я понимаю. (Повторяет: "Недавние друзья, прикрыв одеждой лица… " и так далее. Вслух повторяет: "Из дворцовых высунувшись окон… " и так далее.)

Первый палач. Расступитесь, почтенные, расступитесь!
Довольно вам глазеть на Чарудатту,
На благороднейшего человека,
Надежду потерявшего на жизнь
Из-за того, что был он обесславлен!
Подобен он кувшину золотому,
Что из-за оборвавшейся веревки
В колодец погружается на дно…

Чарудатта грустно повторяет: "Белы твои зубы, каг лунного света лучи… " и так далее.

Второй палач. Огласи приговор вновь!
Первый палач вновь оглашает приговор.
Чарудатта
В печальное попал я положенье,
И смертью увенчается оно,
И этот приговор мне мучит душу, —
Я слышу в нем, что я ее убил!

Стхаварака находится во дворце, закованный в цепи.

Стхаварака (услышав приговор, удрученно). Как! Безвинный Чарудатта будет казнен, а я закован в цепи моим господином. Ладно, я закричу громко. Слушайте, почтенные, слушайте! На самом деле это так: я, скверный, привез Васантасену в запущенный парк Пушпакарандаку из-за того, что она перепутала повозки. После этого мой господин убил ее, задушив петлей, за то, что она не ответила взаимностью на его любовь. Как? Меня никто не слышит, так как все слишком далеко от меня? Так я прыгну вниз. (Раздумывает.) Если я это сделаю, то тогда почтенный

Чарудатта не будет казнен. Хорошо, я выпрыгну из голубятни отсюда, с верхушки дворца, через это ветхое оконце. Пусть лучше я разобьюсь, чем погибнет почтенный Чарудатта. Ведь он — защитник добрых людей, подобен дереву, на котором находят приют птицы. Если я убьюсь, при этом, то, безусловно, попаду в иной мир. (Выпрыгивает.) Странно, я не убился. Оковы же мои разбиты. (Смотрит и подходит к палачам.) Эй вы, палачи, расступитесь, расступитесь!

Оба палача. Кто это просит нас расступиться?

Стхаварака повторяет сказанное им ранее.

Чарудатта

О, кто явился в этот горький час,
Когда я нахожусь в преддверье смерти?
Сравню пришельца с тучей дождевой
Над нивою, от зноя изнемогшей!
Вы слышали, почтенные, —
Я смерти не боюсь, мне только жаль,
Что клеветою род мой опозорен.
Будь я оправдан — смерть приму свою
С отрадой, словно первенца рожденье!

А также:

Мне жаль, что полоумным подлецом
Погублен я, хоть зла ему не делал;
Подобен он отравленной стреле, —
Убийца он — и он же обвинитель!

Оба палача. Стхаварака, ты говоришь правду?

Стхаварака. Правду. Чтобы я не рассказал ее никому, меня заковали в цепи и поместили в каморке на самой верхушке дворца.

Входит Самстханака.

Самстханака

(радостно)

Я пообедал в собственном доме,
Мяса отведал в соусе остром,
Ел я похлебку, овощи, рыбу,
Рис по-домашнему, рис подслащенный…

(Прислушиваясь.) Речь палачей звучит, как надтреснутый медный рог. Я слышу также бой барабанов, извещающий о смертной казни. Из этого я заключаю, что бедного Чарудатту ведут к месту казни. Так я посмотрю на это! Гибель врага — огромная радость для моей души. Я слышал также, что тот, кто увидит, как убивают его врага, в следующем рождении будет избавлен от глазной болезни. Я полз, как червь в стебле лотоса, и искал уязвимое место. Я добился гибели Чарудатты. Теперь я поднимусь на мою голубятню на самой верхушке дворца, чтобы испытать свое мужество. (Поднимается и смотрит.) Ха, ха! Если сейчас, когда ведут на казнь этого бедного Чарудатту, собралась такая большая толпа народа, то какое же множество народа соберется в тот час, когда поведут на казнь такого превосходного человека, как я?! (Всматривается.) Как, его ведут в южную сторону, украсив, как быка? Но почему же, поравнявшись с моей голубятней на самой верхушке дворца, начали читать приговор, но до конца не дочитали? (Осматривается по сторонам.) Как, здесь нет моего слуги Стхавараки? Только бы он не убежал и не выдал бы тайну! Я его поищу. (Спускается и направляется к толпе.)

Стхаварака (увидев Самстханаку). Добрые люди, вот он явился!

Оба палача

Расступитесь! Дорогу! Дорогу!
На запор закрывайте ворота!
Берегитесь! Злой бык сюда мчится,
И рога его острые — грубость!

Самстханака. Эй, эй, расступитесь, расступитесь! Сыночек, слуга Стхаварака, иди, мы уйдем отсюда!

Стхаварака. Ах, недостойный, ты не удовлетворился тем, что убил Васантасену. Теперь ты собираешься убить еще и почтенного Чарудатту — это волшебное дерево, исполняющее все желания друзей.

Самстханака. Я, подобный кувшину с драгоценностями, не убиваю женщин!

Все. Так это ты убил, а не почтенный Чарудатта!

Самстханака. Кто это сказал?

Все(показывая на Стхавараку.) Вот этот достойный человек.

Самстханака (в испуге, про себя). О, горе, горе. Разве я не заковал слугу Стхавараку в цепи? Ведь он — свидетель преступления. (Раздумывая.) Вот как я поступлю! (Громко.) Это ложь, господа, этого слугу я уличил в краже золота. Тогда я его избил, побил и отколотил и заключил в оковы. Поэтому он на меня зол. Разве может быть правдой то, что он говорит? (Незаметно передает Стхавараке золотое ожерелье. Тихо, Стхавараке.) Сыночек, слуга Стхаварака, возьми это и скажи, что все было по-другому.

Стхаварака (берет ожерелье). Смотрите, смотрите, добрые люди, он хочет соблазнить меня золотом.

Самстханака (вырывая у него золотое ожерелье). Вот это золото, за которое я заковал его в цепи. (Гневно.) Эй, палачи, я назначил его охранять сокровищницу, и когда он стал воровать золото, я его побил и избил и отколотил. Если вы не верите этому, то посмотрите на его спину.

Оба палача (поглядев на спину Стхавараки). Великолепно сказал! Почему бы наказанному слуге не солгать?

Стхаварака. Увы, удел слуг таков, что они никого не могут убедить в правоте своих слов. (Горестно.) Почтенный Чарудатта, это все, что я мог сделать. (Падает к его ногам.)

Чарудатта

(горестно)

Встань, бескорыстный друг, пришедший мне на
помощь,
Встань, сострадательный и честный человек!
Чтобы спасти меня, ты сделал все, что мог,
Но ты бессилен — и всесилен рок!..

Оба палача. Господин, избей этого слугу и прогони его.

Самстханака. Убирайся! (Отталкивает его.) Эй, палачи! Что вы медлите? Казните его!

Оба палача. Если ты спешишь, то казни его сам.

Рохасена. Эй, палачи! Казните меня, отпустите отца!

Самстханака. Казните же его вместе с сыном!

Чарудатта. От этого дурака всего можно ждать. Сынок, иди к маме!

Рохасена. Что же я буду делать, если уйду?

Чарудатта

Дитя, не медли! С матерью своей
Из города беги в места глухие, —
Чтоб по вине безвинного отца
Тебя судьба такая ж не постигла!

Майтрея. О друг, ты ведь знаешь, что без тебя я не смогу жить.

Чарудатта. Жизнь твоя зависит от тебя, и потому тебе не следует оставлять ее.

Майтрея (про себя). Не следует делать этого. Однако без моего дорогого друга я не смогу жить. Поэтому я вручу мальчика матери и покину эту жизнь, чтобы следовать за своим дорогим другом. (Вслух.) Друг, я сейчас уведу его. (Обнимает Чарудатту и падает к его ногам.)

Рохасена тоже плачет и падает.

Самстханака. Ведь я же сказал, казните Чарудатту вместе с сыном.

Чарудатта испуган.

Оба палача. У нас нет на то царского приказания, чтобы казнить Чарудатту вместе с сыном. Уходи, мальчик, уходи! (Уводят Рохасену). На этом месте приговор должен быть прочитан в третий раз. Бейте в барабан! (Снова читают приговор.)

Самстханака (про себя). Почему эти горожане не верят? (Вслух.) Эй, парень Чарудатта, не верят горожане, поэтому ты скажи собственными устами, что ты убил Васантасену.

Чарудатта молчит.

Эй вы, люди, палачи, парень Чарудатта не говорит. Бейте его расщепленной бамбуковой палкой и заставьте говорить.

Первый палач (собираясь ударить). Эй, Чарудатта, говори!

Чарудатта

(горестно)

Низвергнутый судьбой в несчастий океан,
Не знаю больше я ни горестей, ни страха,
И лишь одна меня смущает мысль, —
Боюсь, всеобщей ненависти пламя
Сожжет меня, едва произнесу,
Что это я убил Васантасену!

Самстханака повторяет сказанное им.

Чарудатта. О горожане! (Снова повторяет: "Друг, я как видишь, человек жестокий…" и так далее.)

Самстханака. Говори: "Я убил ее сам".

Чарудатта. Ну что же!

Первый палач. Ты должен казнить его!

Второй палач. Нет, ты!

Первый палач. Тогда давай устроим жеребьевку.

Несколько раз устраивают жеребьевку.

Если я должен казнить его, то пусть он немного подождет.

Второй палач. Зачем?

Скульптура, воспроизводящая, видимо, сцену из пьесы Шудраки 'Глиняная повозка'. Матхура

Первый палач. Когда мой отец умирал, он сказал мне: "Если тебе придется казнить, то не убивай приговоренного к казни сразу".

Второй палач. Почему?

Первый палач. Может быть, найдется какой-нибудь добрый человек, заплатит деньги и выкупит приговоренного к казни. Или у царя родится сын, и по поводу такой большой радости все приговоренные к казни будут помилованы. Или сорвется с цепей пойманный слон, и тогда во всеобщем смятении приговоренный к казни сбежит. Или произойдет смена царя, благодаря которой все приговоренные к казни будут помилованы.

Самстханака. Что? Что? Произойдет смена царя?

Первый палач. Это мы здесь занимаемся жеребьевкой и толкуем между собой.

Самстханака. Быстрее убивайте Чарудатту. (Отходит со слугою в сторону.)

Первый палач. Почтенный Чарудатта! Тебя казнит приказание царя, а не мы, чандалы. Вспомни о том, о чем ты хочешь вспомнить.

Чарудатта

Пусть я унижен силой власть имущих
По воле злой, неправедной судьбы, —
Но если до сих пор имеют силу
Те добрые дела, что я творил, —
Пусть та, что ныне в неизвестном крае
Иль во дворце царя богов живет,
Позор с меня своею властью смоет
И роду славу добрую вернет!..
Куда мне идти?

Второй палач. Вон виднеется на юге поле, где сжигают трупы. Как только приговоренные к смерти увидят его, они тотчас же расстаются с жизнью. Смотри, смотри —

Ты видишь — половину трупа
Терзают тощие шакалы;
Его другая половина, —
Что на колу торчит, похожа
На маску с дикою усмешкой…

Чарудатта. Погиб я, несчастный! (В волнении садится.)

Самстханака. Я пока что не уйду. Я посмотрю, как будут казнить Чарудатту. (Идет и смотрит.) Как, он сел?

Первый палач. Чарудатта, ты испугался?

Чарудатта (быстро встав). Глупец! (Снова повторяет: "Я смерти не боюсь, мне только…" и так далее.)

Первый палач. Почтенный Чарудатта, даже солнце и луна, пребывающие на небе, попадают в беду[35]. А что там говорить о нас, смертных! Каждый родившийся на этом свете уже обречен на гибель, а каждый умерший должен родиться вновь. Возникновение и гибель тела подобны перемене одежды. Помни это и крепись. (Второму палачу.) На этом месте приговор должен быть оглашен в четвертый раз. Огласи его!

Снова повторяют приговор.

Чарудатта. О, милая Васантасена! (Снова повторяет: "Белы твои зубы, как лунного света лучи…" и так далее.)

Входят в смятении Васантасена и монах.

Монах. Удивительно, мое нынешнее состояние странствующего монаха пришлось весьма кстати, когда я вел и ободрял слишком скоро уставшую Васантасену. Куда вести тебя, последовательница Будды?

Васантасена. Только в дом почтенного Чарудатты. Дай мне хоть взглянуть на него! Я буду счастлива, как лотос, увидевший луну[36].

Монах (про себя). По какой дороге идти мне? (Раздумывая.) Пойду главной улицей. Последовательница Будды, пойдем вот здесь, по главной улице. (Прислушиваясь.) Что это за страшный шум на главной улице?

Васантасена(смотрит вперед). Почему перед нами такая огромная толпа народа? Почтенный, узнай, что это такое. Кажется, под тяжестью этой толпы город Уджайини склонился набок, как неравномерно нагруженный корабль.

Второй палач. На этом месте приговор должен быть оглашен в последний раз. Бейте в барабан! Оглашайте приговор!

Раздается барабанный бой, и палач читает приговор.

Ну, держись, Чарудатта! Не бойся. Твоя смерть будет мгновенной!

Чарудатта. О великие божества!

Монах (услышав это, взволнованно). Последовательница Будды, тебя убил Чарудатта, и за это его ведут на казнь.

Васантасена (взволнованно). О, горе! О, горе! Как, из-за меня, несчастной, хотят казнить почтенного Чарудатту?! Скорее, скорее покажи мне дорогу!

Монах. Спеши, последовательница Будды, спеши утешить почтенного Чарудатту, пока он жив.

Васантасена. Расступитесь! Расступитесь, почтенные, расступитесь, расступитесь!

Первый палач. Почтенный Чарудатта! Тебя казнят по приказанию царя. Вспомни то, о чем ты хочешь вспомнить.

Чарудатта. К чему быть многословным? (Повторяет: "Пусть я унижен силой власть имущих…" и так далее.)

Первый палач (вынимая меч из ножен). Почтенный Чарудатта, будь спокоен и стой прямо! Одним ударом мы казним тебя и отправим на небо.

Чарудатта выпрямляется. Палач хочет нанести удар, но меч выпадает у него из руки.

Как!
Хоть рукоять я крепко сжал в руке,
Но почему-то меч мой смертоносный
На землю, словно молния, упал!..

Из этого я заключаю, что почтенный Чарудатта не будет казнен. О богиня, обитательница гор Сахья[37], смилуйся, смилуйся, пусть Чарудатта будет спасен! Окажи этим милость нашему роду палачей!

Второй палач. Давай поступим, как нам было приказано.

Первый палач. Хорошо, мы сделаем это.

Оба палача хотят посадить Чарудатту на кол. Чарудатта снова повторяет: "Пусть я унижен силой власть имущих…" и так далее.

Монах и Васантасена (увидев это). Почтенные, погодите, погодите! Почтенные, это я — та несчастная, из-за которой он приговорен к казни.

Первый палач

(увидев Васантасену и монаха)

Кто эта женщина, спешащая
С распущенными волосами?
Бежит она с руками поднятыми,
Кричит: "Помедлите! Помедлите!"

Васантасена. Почтенный Чарудатта! Что это? (Падает на землю.)

Монах. Почтенный Чарудатта, что это? (Падает к ногам Чарудатты.)

Первый палач (испуганно подходит к ним). Как? Это Васантасена! Мы чуть не казнили ни в чем не повинного человека!

Монах (встает). Чарудатта жив!

Второй палач. Он будет жить сто лет!

Васантасена (радостно). И я ожила вновь.

Оба палача. Мы пойдем и доложим об этом событии царю, который находится сейчас в саду, где совершают жертвоприношения.

Оба палача собираются уходить.

Самстханака (увидев Васантасену, в страхе). О, горе! Кто воскресил эту рабыню по рождению? Жизнь покидает меня. Что же, я спасусь бегством. (Убегает.)

Оба палача (приблизившись). Нам приказано царем казнить того, кто убил ее. Поэтому мы поймаем царского шурина.

Оба палача уходят.

Чарудатта

(изумленно)

Кто ты, пришедшая сюда, подобно ливню
На засухой иссушенную ниву,
Пришедшая в тот страшный миг, когда
Был поднят меч и был я в пасти смерти?

(Всматриваясь.)

Кто это, кто? Двойник Васантасены?
Или сама она спустилась с неба?
Иль это только краткое виденье,
Рожденное мятущейся душой?
Иль это прежняя Васантасена, —
И никогда она не умирала?
Или, может быть, —
Сошла она с неба, чтоб жизнь мне спасти?
Иль это другая небесная дева
Явилась на землю, приняв ее облик, —
И схожи они, как две капли дождя?

Васантасена (встает и, плача, падает к его ногам). Почтенный Чарудатта, это я, я, скверная, та, из-за которой ты попал в такое плачевное положение.

Голос за сценой. О, чудо, чудо! Васантасена жива!

Все повторяют это.

Чарудатта (услышав это, быстро встает; глаза его закрыты, лицо выражает счастье. Он радостно и быстро говорит). Милая Васантасена, это ты?

Васантасена. Да, это я, несчастная!

Чарудатта (рассматривая ее, обрадовано). Так ведь это же Васантасена!

(Радостно.)

Потоком слез твоя омыта грудь…
Любимая моя, ответь, — откуда —
Явилась ты, подобно заклинанью,
И гибель отвратила от меня?!
Милая Васантасена!
Спасла ты жизнь мою! Она могла
Из-за тебя угаснуть. Что за сила
Таится в этой встрече двух влюбленных!
Кто и когда из мертвых воскресал?!
А также, милая,
Смотри, — и этот красный плащ,
И осужденного венок
Ты в украшенья жениха
Своим приходом превратила!
Ты слышишь барабанов бой?
О казни он оповещал,
Но ты явилась — и теперь
О свадьбе он оповещает!

Васантасена. Почтенный, в какую беду ты попал по своему редкостному великодушию?

Чарудатта. Милая, ведь здесь сказали, что я тебя убил!

Могущественный враг, достойный ада,
Давно возненавидевший меня,
Едва меня сейчас не уничтожил!..

Васантасена(хватаясь за голову). Прочь от греха! Ведь этот царский шурин едва не убил меня.

Чарудатта (увидев монаха). А это кто?

Васантасена. Тот, недостойный, убил меня, но этот почтенный человек — воскресил.

Чарудатта. Кто ты, бескорыстный друг?

Монах. Ты не узнаешь меня, почтенный? Я — тот массажист, который всегда заботился о том, чтобы растереть ноги тебе, почтенный! Я был схвачен игроками, но меня выкупила эта почтенная женщина, потому что я принадлежал тебе. Пресытившись игрой, я стал буддийским монахом-созерцателем. А эту почтенную женщину я увидел уже после того, как она, перепутав повозки, приехала в запущенный парк Пушпакарандаку и была задушена тем негодяем.

Голос за сценой

Да здравствует, да будет славен тот,
Кто ныне жертвоприношенье Дакши
Навеки ниспроверг и уничтожил,
И знамя то, где бык изображен!
Враг Краунчи[38] будь славен шестиустый,
Что разрубил его!
Да будет славен
Царь Арьяка, пусть землю завоюет!
На знамени его не зря сияет,
Белея, Кайласа-гора! Отважно
Врагов могучих он сразит в бою!

Быстро входит Шарвилака.

Шарвилака

Палаку — злого царя — я убил,
Арьяку быстро на царство помазал,
И, возлагая себе на главу,
Словно венок, приказанье владыки,
Я к Чарудатте на помощь спешу!

А также:

Сразив врага, оставленного войском,
Покинутого всей придворной кликой,
И успокоив горожан Аванти,
Стал Арьяка владыкой всей земли, —
Как Индра, он вознесся над врагами!

(Смотрит вперед.) Хорошо! Он, наверное, там, где собралась эта толпа народа. О, если бы начало царствования Арьяки ознаменовалось спасением почтенного Чарудатты! (Быстро подбегает к толпе.) Разойдитесь, негодяи! (Увидев Чарудатту, радостно.) Чарудатта с Васантасеной еще живы! Желание нашего владыки исполнилось!

Какое счастье, — вновь его я вижу!
Благополучно выплыл Чарудатта
Из океана горя и печали
При помощи подруги бескорыстной
И полной многочисленных достоинств!
Она его спасла, подобно лодке,
Которую тянули на канате!
Он вновь сверкает перед нами, словно
Освобожденный от затменья месяц!

Ведь я совершил великий грех, как же подойду я к нему? Впрочем, откровенность правится всем. (Подходит, почтительно складывает ладони, вслух.) Почтенный Чарудатта!

Чарудатта. Кто ты, почтенный?

Шарвилака

Я тот, кто, совершив пролом в стене,
Проник в твой дом и утащил оттуда
Шкатулку с драгоценными вещами,
Которую ты принял на храпенье…
И, совершив великий этот грех,
К тебе же обращаюсь за защитой!

Чарудатта. Это не так, мой друг, ты оказал мне этим только доверие. (Обнимает его.)

Шарвилака. И, кроме того,

Знай, благородный Арьяка,
Хранитель чести рода,
Царя-злодея Палаку
Убил у алтаря,
У алтаря, где в жертву
Животные приносятся!

Чарудатта. Как?

Шарвилака

Тот, кто в твоей повозке укрывался,
Кто в трудный час к твоей прибег защите,
Убил сегодня Палаку-злодея,
Как жертвенных животных убивают!

Чарудатта. Шарвилака, это ты освободил Арьяку, когда Палака велел привезти его из деревни и безвинно посадить в тюрьму?

Шарвилака. Все так, как ты сказал, почтенный.

Чарудатта. Приятно мне слышать приятное.

Шарвилака. Как только друг твой Арьяка пришел к власти в Уджайини, он назначил тебя правителем города Кушавати[39], что на берегу реки Вены. Изволь принять это первое проявление дружеской любви. (Оборачиваясь.) Ведите сюда этого злого и хитрого царского шурина.

Голос за сценой. Делайте, как приказывает Шарвилака.

Шарвилака. Почтенный, теперь царь Арьяка велит сказать тебе, что он добился власти благодаря твоим достоинствам. Поэтому не стесняйся пользоваться его милостью.

Чарудатта. Разве он получил царство благодаря моим достоинствам?

Голос за сценой. Эй, царский шурин, иди, иди, вкуси плод своего злодеяния!

Входит Самстханака с руками, связанными за спиной, сопровождаемый толпой.

Самстханака. Удивительно!

Казалось мне, — я убежал далеко,
Как с привязи сорвавшийся осел,
А получилось, что меня обратно,
Как злого пса, приводят на цепи!..

(Осматривается по сторонам.) Меня, родственника царя, окружили со всех сторон. Так к кому же я, беззащитный, обращусь теперь за защитой? (Раздумывает.) Ладно, я могу обратиться только к тому, кто милостив к просящим защиты. (Подходит к Чарудатте.) Почтенный Чарудатта, спаси меня, спаси!

Голос за сценой. Оставь его, оставь, мы казним его!

Самстханака (Чарудатте). О опора беззащитных, спаси меня!

Чарудатта(сочувственно). Да будет спасен тот, кто ищет защиты!

Шарвилака (сердито). Уведите его от Чарудатты! (Чарудатте.) Изволь сказать, что сделать с этим злодеем, -

Связать его и по земле влачить,
Или отдать собакам на съеденье,
Или немедля на кол посадить,
Иль распилить его пилой прикажешь?

Чарудатта. Сделаете ли вы с ним то, что я скажу?

Шарвилака. Какое в этом может быть сомнение!

Самстханака. Владыка Чарудатта! Я обратился к тебе за защитой, так спаси меня, спаси! Сделай то, что достойно тебя! Я не буду делать вновь такого!

Голос за сценой. Казните его, зачем оставлять в живых этого грешника?

Васантасена снимает венок приговоренного к смертной казни с шеи Чарудатты и надевает его на Самстханаку.

Самстханака. Дочь рабыни по рожденью! Я не буду больше убивать! Так спаси же меня!

Шарвилака. Эй, уведите его! Почтенный Чарудатта, изволь приказать, что сделать с этим злодеем.

Чарудатта. Сделаете ли вы то, что я скажу?

Шарвилака. Какое может быть в этом сомнение?

Чарудатта. Это правда?

Шарвилака. Правда.

Чарудатта. Раз так, то пусть он скорее будет…

Шарвилака. Убит?

Чарудатта. Нет! нет! Отпущен.

Шарвилака. Зачем?

Чарудатта

Врага преступного, просящего защиты,
Припавшего к ногам, — нельзя казнить мечом…

Шарвилака. Правильно, его следует отдать на съеденье собакам!

Чарудатта. Нет,

Его казню я милостью своей!

Шарвилака. Странно! Что ж делать мне с ним? Скажи, почтенный?

Чарудатта. Изволь отпустить его.

Шарвилака. Да будет он свободен.

Самстханака. Удивительно! Я ожил снова! (Уходит вместе с толпой.)

Шарвилака. Почтенная Васантасена! Царь доволен тобой и разрешает тебе именоваться его супругой.

Васантасена. Почтенный, мое желание исполнилось[40].

Шарвилака (набрасывает на Васантасену покрывало, затем обращается к Чарудатте). Почтенный, а как отблагодарить этого буддийского монаха?

Чарудатта. Монах, что тебе милее всего?

Монах. Увидев здесь, как изменчиво все земное, я вдвойне оценил жизнь странствующего аскета.

Чарудатта. Друг, его решение непоколебимо. Поэтому пусть он станет главою всех буддийских монастырей в стране.

Шарвилака. Да будет так, как ты сказал, почтенный!

Монах. Приятно мне слушать приятное.

Васантасена. Мне кажется, что жизнь вновь вернулась ко мне.

Шарвилака. А что сделать со Стхаваракой?

Чарудатта. Этого достойного человека следует сделать свободным. Те чандалы пусть станут старшими над всеми чандалами. Чанданака пусть станет начальником над всеми стражниками страны, и пусть ему поручат те дела, которыми раньше ведал царский шурин.

Шарвилака. Почтенный, да будет все, как ты сказал, по Самстханаку-то ты мне обязательно отдай, я убью его.

Чарудатта. Да будет спасен тот, кто просит защиты! (Повторяет: "Врага преступного, просящего защиты…" и так далее.)

Шарвилака. Тогда изволь сказать, что еще приятное могу я сделать для тебя.

Чарудатта. Разве есть что-нибудь более приятное, чем это?

Вернул себе я славу человека,
Ведущего достойный образ жизни,
И враг, который пал к моим ногам,
Сегодня мной отпущен на свободу!
Царь Арьяка — мой драгоценный друг
Своих врагов навеки вырвал с корнем
И получил господство над страной,
А я опять обрел Васантасену,
Возлюбленную верную свою!
И ты, почтенный, снова встретил друга.
Чего ж еще достичь мне остается,
Чего бы в мире мог я пожелать,
О чем бы мог просить тебя, почтенный?

А также:

Одних разоряет бесстыдно судьба,
Других одаряет богатством чрезмерным;
Одних возвышает над всеми людьми,
Других же приводит к позору, к паденью;
Но вновь она милость им дарит, когда
Они безысходно отчаялись в жизни.
Она поучает, что все на земле —
Всего лишь случайное соединенье
Враждебных друг другу мятущихся сил,
И нами играет она; без разбору
Нас вертит и крутит, как будто бы мы —
Кувшины на водочерпальных колесах!..
Но все-таки пусть совершится в заключение вот что:
Пусть коровы дают молоко в изобилье!
Пусть богатые будут у всех урожаи!
Пусть Парджанья нам вовремя дождь посылает!
Пусть все ветры нам будут благоприятны!
Пусть живут в вечной радости и ликованье —
Все, кому в мире выпала доля родиться!
Каждый брахман в своем благочестии добром
Уважаем пусть будет и здравствует долго!
Пусть цари, соблюдая во всем справедливость,
Берегут свои земли, врагов устраняя!

Все уходят.

Конец десятого действия


Калидаса. Шакунтала, или перстень-примета[41]


Действие первое

Появляется царь Душьянта на колеснице; в руке у него лук и стрелы; он преследует лань; рядом с ним — колесничий.

Колесничий

(Смотрит на царя и лань.)

Государь, когда за ланью мчитесь вы один без слуг, Мнится мне: то мчится Шива, свой натягивая лук!

Душьянта. Далеко эта лань завела нас с тобой, колесничий! Посмотри на нее:

Пленительно выгнула шею,
Бежит, озираясь в тревоге,
И к задним передние ноги
Подтягивает, а за нею —
Грохочет моя колесница
И скоро стрела устремится!
Травинок поесть не успела, —
Она изо рта их роняет,
И землю как бы отклоняет,
И в воздухе движется тело!

(С удивлением.) Но почему я не вижу ее, хотя неотступно за ней гоняюсь?

Колесничий. Дорога была неровная, и я, подтянув поводья, замедлил бег колесницы. Вот почему лани удалось так далеко убежать от нас. А теперь, государь, мы на ровной дороге, и настичь ее будет нетрудно.

Душьянта. Отпусти поводья.

Колесничий. Слушаю, государь. (Изображает быстрое движение.) Смотрите, государь, смотрите:

Я отпустил поводья, и, радуясь погоне,
С такою быстротою помчались наши кони,
Что уши их подвижны, султаны их застыли,
И не хотят копыта коснуться топкой пыли,
И внемлет лес дремучий и топоту и ржанью,
И мчатся кони, будто соперничают с ланью!

Душьянта (радостно). Поистине кони скачут быстрее гнедых Солнца и зеленоцветных скакунов Индры, — и вот доказательства:

Что мне казалось малым — внезапно возросло;
Что было расчлененным — единство обрело;
Что было кривизною, то стало прямизной!
С такою быстротою летим в глуши лесной,
Что близь и даль смешались для глаза моего:
Ни близко, ни далеко не вижу ничего!

Но погляди, колесничий, сейчас моя стрела ее настигнет! (Кладет стрелу на тетиву.)

Голос за сценой. Государь! Государь! Эту лань убивать нельзя!

Колесничий (вслушиваясь и вглядываясь). Между тобой, государь, и ланью встали отшельники.

Душьянта (поспешно). Попридержи коней.

Колесничий. Слушаю, государь. (Останавливает колесницу.)

Появляется отшельник в сопровождении двух учеников.

Отшельник (поднимая руку). Государь, эта лань принадлежит святой обители, и нельзя ее убивать, нельзя!

Для чего ты настигаешь
Лань своей стрелой?
Ты живой цветок сжигаешь,
Чтобы стал золой!
Смертна лань; в лесу подлунном
Скоротечны дни,
А твоя стрела перунам Громовым сродни!
Спрячь стрелу внутри колчана, —
Пусть не будет зла,
Ибо страждущих охрана —
Воина стрела!

Душьянта (пряча стрелу в колчан). Я сделал, как ты сказал.

Отшельник (радостно). Это достойно тебя, царь из рода Пуру!

О светоч рода Пуру, о царь и лучник меткий,
Поверь, твое деянье благословляют предки.
Да обретешь ты сына, чтоб он вселенной правил,
Чтоб добрыми делами свой древний род прославил!

Ученики отшельника. Да обретешь ты сына, повелителя мира!

Душьянта (низко склоняясь) — Я благодарю вас за благопожелание.

Отшельник. Царь, мы вышли собирать топливо. А там, на берегу реки Малини, виднеется пустынь святого отца Канвы[42]. Если у тебя нет другого, более важного, дела, то посети пустынь. Тебя примут с почетом, достойным такого высокого гостя. А кроме того, -

Увидев, как, исполнены отрады,
Отшельники вершат свои обряды
При тихом трепетании листвы, —
Подумаешь: "Когда приду к покою?
Иль долго буду биться я рукою,
Отмеченной рубцом от тетивы?

Душьянта. А святой отец пребывает сейчас в пустыни?

Отшельник. Нет, он поручил своей дочери Шакунтале принимать гостей, а сам совершает паломничество в Соматиртху, надеясь с помощью молитв сделать счастливой долю девушки.

Душьянта. Хорошо, я с нею повидаюсь, и пусть она, изведав мою преданность богам, расскажет об этом своему отцу, великому подвижнику.

Отшельник. А мы пойдем своей дорогой.

Отшельник уходит с учениками.

Душьянта. Быстрее, быстрее, колесничий. Очистим наши души созерцанием святой обители.

Колесничий. Как прикажет государь. (Изображает езду на колеснице.)

Душьянта. Если бы даже нам ничего не сказали, можно было бы догадаться, что мы приближаемся к священной роще.

Колесничий. Почему?

Душьянта. Да разве ты сам не замечаешь?

Зерна дикого риса — везде на земле:
Попугаи, что в каждом гнездятся дупле,
Их, клюя, разбросали.
Там и сям — для размола плодов жернова,
К ним, промасленным, снизу прилипла трава,
А красавицы-лани
Так доверчивы к людям, что им не страшны
Наши речи среди вековой тишины,
Громкий бег колесницы,
А на тропках, что выведут нас на пруды,
Почему-то виднеются капли воды, —
Понимаю, в чем дело:
То отшельники, помыслом светлым добры,
Шли в одеждах своих из древесной коры, —
И вода с них стекала…

И еще:

Приносились здесь жертвы с напевом святым;
Пахнет маслом топленым; возносится дым,
Застилает он прелесть
Тех деревьев, чьи корни питает вода
Ручейков, что с вершины сбегают сюда,
Листьев слышится шелест,
И оленей бестрепетно бродят стада,
Будто с родом людским прекратилась вражда!

Колесничий. Все так и есть.

Душьянта (проехав немного вперед). Не будем тревожить обитателей святой пустыни: останови колесницу, я сойду.

Колесничий. Я крепко держу поводья, государь.

Душьянта (сходит и оглядывает себя). В святую обитель полагается вступать в скромной одежде и без оружия. Возьми украшения и лук. (Отдает все колесничему.) Пока я буду у отшельников, искупай лошадей.

Колесничий. Повинуюсь, государь. (Уходит.)

Душьянта (идет и смотрит вокруг). Вот врата обители. Я войду. (Войдя, чувствует подергивание в руке.) Рука моя дрожит, примета хорошая, но к чему она здесь?

От всех страстей обитель далека,
Так почему дрожит моя рука?
 Или повсюду мы стоим у врат
Грядущего — и нет пути назад?

Голоса за сценой. Входите, входите, подруги!

Душьянта (прислушиваясь). Справа от купы деревьев как будто слышатся голоса. Пойду вперед. (Идет и смотрит кругом.) Да это девушки-отшельницы, и у каждой — кувшин, и как раз такого размера, чтобы ей легко было его нести. Они идут утолять жажду молодых деревьев. (Пристально разглядывая.) Какое чарующее зрелище!

Лишь девушки в спасительной глуши
Так целомудренны, так хороши,
А во дворцах, на женской половине,
Подобной красоты нет и в помине:
Лиан садовых так затмят красу
Лианы, свет узревшие в лесу!

Укроюсь в тени и подожду девушек. (Стоит и смотрит.)

Появляется Шакунтала с двумя подругами; они поливают деревья.

Шакунтала. Сюда, сюда, подруги!

Анасуйа. Мне кажется, милая Шакунтала, что твоему отцу, святому Канве, деревья дороже, чем ты, — иначе он не приказал бы тебе, которая нежнее лианы, наполнять водой все канавки около деревьев.

Шакунтала. Я это делаю не только по приказу отца. Я люблю деревья, они для меня — родные сестры. (Поливает деревья.)

Душьянта. Так это и есть дочь святого подвижника! Поистине, почтенный Канва поступает плохо, возлагая на нее такую тяжкую работу в обители.

Кто принуждает молодость прелестную
Жить в пустыни, надев кору древесную,
Тот вздумал лотосовыми листами
Рубить твердейшую лиану Шами[43].

Укроюсь под сенью дерева и полюбуюсь на нее, невинную. (Прячется.)

Шакунтала. Милая Анасуйа, наша Приямвада так затянула на мне одежду из бересты, что она жмет. Прошу, распусти ее.

Анасуйа. Как хочешь. (Распускает одежду.)

Приямвада (смеясь). Почему ты упрекаешь меня, — вини свою цветущую молодость, которая так развила твои груди!

Душьянта. Она права.

Вот одежду из коры древесной
На плече связует узелок,
И наряд суровый, жесткий, тесный,
 Холмики ее грудей облек.
Всех движений спрятана веселость,
Свежая сокрыта красота, —
Так цветок порой упрятан в полость
Слабого, поблекшего листа.

Но если говорить правду, берестяная одежда, хотя и не соответствует ее юной прелести, по-своему украшает ее:

Цветущий лотос нам приятен, Хоть грязной тиною обвит. Хоть на луне и много пятен — А все же хороша на вид! И этой девушки сиянье Еще красивей и сильней Не потому ли, что на ней Берестяное одеянье?

Шакунтала (смотря вперед). Ветерок колеблет пальцы-побеги деревца кесары[44], и они как бы манят меня. Подойду и посмотрю. (Приближается к дереву.)

Приямвада. Не двигайся, Шакунтала, постой одно мгновение там, где ты стоишь.

Шакунтала. Почему?

Приямвада. Когда ты приблизилась к дереву, мне почудилось, будто лиана обвила ствол кесары.

Шакунтала. Как ты умеешь льстить, Приямвада. Не поэтому ли и назвали тебя "Приятноречивой"?

Душьянта. Приямвада сказала Шакунтале правду, хотя и приятную!

Нежные руки — побеги лианы,
Алые губы — душистая завязь.
О, этой юности цвет несказанный,
В каждой лиане он вызовет зависть?

Анасуйа. Посмотри, Шакунтала, лиана сама выбрала себе жениха: она стала невестой мангового дерева. Ты назвала эту лиану "Лесная Лучезарность". Ты не забыла ее?

Шакунтала. Я забыла бы себя, если бы забыла ее. (Подходит к лиане и радостно смотрит на нее.) В какую чудесную пору соединилась эта чета: ярко расцветшая лиана, Лесная Лучезарность, и ствол манго, чьи побеги сулят наслаждение. (Стоит и любуется.)

Приямвада. Анасуйа, ты знаешь, почему Шакунтала так пристально смотрит на Лесную Лучезарность?

Анасуйа. Нет, я даже не догадываюсь, скажи мне.

Приямвада. Она думает: "Пусть и я с любимым соединюсь, как соединилась Лесная Лучезарность со стволом манго!"

Шакунтала. Свое желание ты присвоила мне. (Зачерпывает кувшином воду.)

Душьянта. О, если бы я узнал, что у дочери святого отшельника мать принадлежит к другой касте! Я надеюсь на это:

Она за воина должна быть отдана, —
Вот почему во мне к ней родилось влеченье.
Когда в сомненьях ум, когда стезя трудна,
Лишь голос внутренний дарует нам решенье.

Однако мне нужно разузнать всю правду о ней.

Шакунтала (волнуясь). Ой! Ой! Вокруг моего лица вьется шмель! Брызги воды, когда мы поливали дерево, потревожили его, и он покинул лиану. Сейчас он ужалит меня! (Изображает испуг.)

Душьянта

(страстно)

Зачем ты вьешься, шестиногий?
Свой взгляд, потупленный досель,
Она направила с тревогой
Вслед за тобой, жужжащий шмель!
Несмело изогнула брови, —
Кого прельщать в глуши лесной?
А ей играть глазами внове:
Не страсть, а страх тому виной!

И еще:

(с некоторой ревностью.)

Во время своего полета
У возбужденных вьешься глаз,
Ты на ухо ей шепчешь что-то,
Как будто тайна есть у вас. —
Отмахивается руками Красавица: ты слишком груб!
Но вьешься вновь над ней кругами
И пьешь нектар невинных губ.
Познать ее я жажду страстно, —
Увы, недостижима цель:
К чему стараться мне напрасно?
А ты всего добился, шмель!

Шакунтала. Наглец не прекращает своих домогательств. Уйду отсюда! Как, и он за мной? Подруги, спасите меня от этого скверного, бесстыжего шмеля!

Обе подруги. Кто мы такие, чтобы спасать тебя? Позови на помощь царя Душьянту: долг венценосцев — охранять священные рощи.

Душьянта. Хороший повод объявиться. Однако они… (не договаривает, в сторону)… признают во мне царя. Ладно, скажу им так…

Шакунтала. Он и здесь меня преследует!

Душьянта (поспешно выступая вперед). Кто преследует девушку?

Когда великая держава Цветет под властью паурава[45] И строгим судит он судом Всех, незнакомых со стыдом, — Какой наглец и оскорбитель Ворвался в мирную обитель, Как смеет обижать злодей Ее прекрасных дочерей?

Девушки при виде царя выказывают некоторое смущение.

Анасуйа. Ничего особенно ужасного не произошло, благородный господин. Просто нашу подругу испугал назойливый шмель.

Душьянта. Я надеюсь, благородные госпожи, что ваше благочестие возрастает в святом уединении.

Шакунтала молчит, потупившись в смущении.

Анасуйа. Да, возрастает, поскольку к нам прибыл такой высокий гость. Шакунтала, сходи, принеси из хижины плодов. А этой водой можно омыть гостю ноги.

Душьянта. Благородные госпожи, вы уже исполнили долг гостеприимства своими учтивыми речами.

Приямвада. Отдохните, благородный господин, на скамье в прохладной тени семилистника.

Душьянта. Вы тоже, думаю, устали от трудов.

Анасуйа. Милая Шакунтала, мы обязаны угождать гостям, так расположимся вокруг нашего гостя.

Все садятся.

Шакунтала (в сторону). Почему, когда я его увидела, во мне вспыхнуло чувство, чуждое духу нашей святой обители?

Душьянта (смотря на девушек). Как приятно видеть вашу дружбу, это обворожительное равенство молодости и красоты.

Приямвада (в сторону, к Анасуйе). Кто он? Внешность его привлекательна и значительна. Даже в словах учтивости чувствуется его величие и благородство.

Анасуйа. Меня тоже разбирает любопытство. Я спрошу его.

(Громко.) Господин, вы так учтивы, что я осмеливаюсь у вас спросить: какой царский род вами украшен? И народ какой страны печалится из-за разлуки с вами? И по какой причине вы, столь изящно воспитанный, столь молодой, предприняли утомительное путешествие к нашей святой обители?

Шакунтала. Сердце, не трепещи: это твои сокровенные мысли произносит вслух Анасуйа!

Душьянта (в сторону). Сказать, кто я? Или сохранить свою тайну? Ладно, отвечу так. (Громко.) Государь из рода Пуру назначил меня надзирать за исполнением Закона и Долга. Я прибыл в эту лесную обитель, чтобы убедиться в том, что святым отшельникам при исполнении Закона и Долга не чинятся никакие препятствия.

Анасуйа. Теперь, значит, в обители есть кому позаботиться о девушках!

Шакунтала выказывает смущение.

Обе подруги (глядя на царя и Шакунталу). Милая Шакунтала, если бы сейчас был здесь твой отец!

Шакунтала. Что же было бы?

Обе подруги. Чтобы доставить радость благородному гостю, он пожертвовал бы для него самым дорогим своим сокровищем.

Шакунтала. Подите вы! Что вы там болтаете! Слушать вас не хочу!

Душьянта. Я тоже хотел бы спросить вас, благородные госпожи, кое о чем, что касается вашей подруги.

Обе подруги. Спрашивайте, господин, ваш вопрос — милость для нас.

Душьянта. Известно, что святой Канва всеми помыслами предай Закону и Долгу, он пребывает в постоянном целомудрии, как же вы говорите, что ваша подруга — его дочь?

Анасуйа. Послушайте, благородный господин. Есть человек, чье родовое имя — Каушики[46]. Он — царственный мудрец, и могущество его огромно.

Душьянта. Я слыхал о нем.

Анасуйа. Знайте же, что наша милая подруга произошла от него, но когда она была покинута, святой отец Канва и впрямь стал для нее отцом, он ее вырастил и воспитал.

Душьянта. Слово "покинута" возбудило мое любопытство. Я хотел бы услышать обо всем с самого начала.

Анасуйа. Извольте, мой господин. Говорят, что много лет назад, когда царственный мудрец исполнял суровый обет подвижничества на берегу реки Гаутами, боги, увидев мощь его благочестия и возревновав, послали к нему небесную деву Мёнаку, чтобы эта апсара соблазнила его и помешала его благочестивому подвигу.

Душьянта. Да, боги ревнуют, когда видят, как человек достигает совершенства с помощью молитв и подвижнической жизни.

Анасуйа. В канун наступления весны суровый отшельник, увидев ее пьянящую красоту… (Не договорив, стыдливо замолкает.)

Душьянта. Легко понять, что произошло потом. Значит, ваша подруга — дочь апсары?

Анасуйа. Да.

Душьянта. Иначе и быть не могло!

Средь женщин человеческого рода Где мы такую красоту найдем? Блеск молнии сверкает с небосвода, — Не в прахе зарождается земном!

Шакунтала опускает в смущении голову.

(В сторону.) Мне кажется, что мои надежды могут осуществиться: она не из касты жрецов. Но о каком соединении с любимым говорили в шутку ее подруги? В сердце моем тревога…

Приямвада (смотря с улыбкой на Шакунталу и обращаясь к царю). Кажется, высокому гостю хочется спросить еще кое о чем?

Шакунтала грозит ей пальцем.

Душьянта. Вы угадали, благородная госпожа. Мне очень хочется узнать побольше о жизни в святой обители, и у меня есть еще один вопрос.

Приямвада. Спрашивайте, не колеблясь. Мы, отшельники и отшельницы, — именно те люди, которые должны отвечать на все вопросы.

Душьянта. Вот что еще поведайте мне о своей подруге:

Она в обители, мирских не зная бед,
До дня замужества должна ль блюсти обет,
Удерживать себя от радостей любовных,
Иль до скончанья дней для подвигов духовных
Ей надо жить в лесу, среди безлюдных троп, —
Ей, чьи глаза сравню с глазами антилоп?

Приямвада. Она, как и все мы, подчинена суровому обету, но отец решил ее выдать замуж за человека достойного.

Душьянта (в сторону). Мою мечту легко осуществить!

О сердце, пред тобою верный путь. Теперь свои сомненья позабудь: К тому, что пламенем казалось глазу, Могу я прикоснуться, как к алмазу!

Шакунтала (с притворным гневом). Я ухожу, Анасуйа!

Анасуйа. Но почему?

Шакунтала. Пойду скажу благочестивой матери Гаутами, что Приямвада мелет вздор.

Анасуйа. Подруга, пока мы не исполнили долг гостеприимства, нельзя тебе покидать почтенного гостя и уходить когда вздумается.

Шакунтала, не отвечая, направляется к выходу.

Душьянта (хочет ее удержать, но останавливается. В сторону). Как удивительно, что мысль влюбленного всегда есть действие, движение:

Я броситься за девушкой хотел,
Но сразу же собою овладел.
И что же? Не вставал я со скамьи,
Но ощущенья таковы мои,
Что я пошел за ней, чтоб удержать,
Вернулся, на скамье сижу опять!

Приямвада (удерживая Шакунталу). Тебе нельзя уходить, подруга.

Шакунтала. Почему — нельзя?

Приямвада. Ты должна полить еще два дерева: ты мне это задолжала. Заплатишь долг — можешь идти. (Силой заставляет ее вернуться.)

Душьянта. мне кажется, что поливка деревьев утомила госпожу. Посмотрите:

Плечи поникли, ей трудно в воду кувшин окунуть;
Красными стали ладони; часто волнуется грудь;
Лента упала; и блещет пот на ланитах; и ей
Сдерживать надо рукою черные волны кудрей.

Ее долг выплачу я. (Снимает с пальца перстень и дает его двум подругам.)

Они читают вырезанное на печатке имя и смотрят друг на друга.

Не принимайте меня за другого: я получил этот перстень в подарок от престарелого царя, отца нынешнего государя. Это — знак, что я здесь представляю повелителя страны.

Приямвада. Тогда этому перстню не следует расставаться с пальцем. Достаточно вашего слова, благородный господин, чтобы освободить ее от долга. (Слегка усмехнувшись.) Шакунтала, за тебя выплатил долг этот знатный и добрый господин, — или, вернее, сам государь. Теперь можешь уйти.

Шакунтала (в сторону). О, если бы я могла от него уйти! (Громко.) Разве ты вправе отсылать или удерживать меня?

Душьянта (глядя на Шакунталу, в сторону). Чувствует ли она ко мне то же, что я чувствую к ней? Мне кажется, что я могу надеяться —

Хотя со мной не говорит ни слова, Но лишь заговорю я сам, Всем существом она внимать готова Моим вопросам и речам. Хотя ко мне лицом не обернется, Стыдливость милую храня, Пытливый взгляд ее не оторвется, Все время смотрит на меня!

Голос за сценой. Отшельники! Отшельники! В вашей защите нуждаются живые существа в священной роще! Говорят, что неподалеку охотится царь Душьянта на своей колеснице!

Пыль от копыт, пыль от копыт,
Густа и горяча,
В закатном зареве дрожит,
Летит, как саранча.
На все плоды, на все дары
Она спешит обрушиться —
И на одежду из коры,
Что на деревьях сушится!

И еще:

Вторгается слон в нашу мирную рощу,
Его устрашил государь-властелин,
Он древо сломал, сокрушил своей мощью,
Но в ветке застрял его бивень один.
Как цепи, влачит он с безумным томленьем
Лианы, что тяжкой сорвал он стопой.
О, горе деревьям, о, горе оленям,
О, горе обители нашей святой!

Девушки прислушиваются; они кажутся встревоженными.

Душьянта (в сторону). Увы, мои воины в поисках меня нарушили покой священной рощи. Я должен вернуться назад.

Обе подруги. Высокий гость, мы напуганы известием о слоне, ворвавшемся в лес. Позвольте нам удалиться в нашу хижину.

Душьянта (с волнением). Ступайте, благородные госпожи. А я позабочусь о том, чтобы никто не тревожил святую обитель.

Все встают.

Обе подруги. Поскольку для нас оказалось невозможным исполнить долг гостеприимства, мы со стыдом просим вас, почтенный гость, еще раз пожаловать к нам.

Душьянта. Благородные госпожи, уже одно то, что я увидел вас, для меня честь и радость.

Шакунтала. Анасуйа, я уколола ногу об острый лист травы, а моя берестяная одежда зацепилась за ветвь дерева. Подожди, пока я высвобожу ее. (Говоря так, смотрит на царя и, притворно хромая, уходит с подругами.)

Душьянта. Не очень-то мне хочется ехать в столицу. Я вернусь к своим спутникам, и мы устроим привал неподалеку от священной рощи. Я не в силах перестать думать о Шакунтале. Что же со мной происходит?

Тело двигаться вперед обязано, Но, к моей возлюбленной спеша, С телом будто бы ничем не связана, Движется назад моя душа: Так стяга шелковое полотно При сильном ветре вспять устремлено.

(Уходит.)

Конец первого действия

В отсутствие наставника Канвы в лесную обитель повадились ракшасы. Эти злые демоны мешают отшельникам совершать жертвоприношения. Отшельники просят царя Душьянту провести несколько ночей в лесной обители и защитить их от демонов. Царь радуется этой просьбе, как прекрасному предлогу для того, чтобы не возвращаться в столицу, не разлучаться с Шакунталой. В это время прибывает вестник от матери Душьянты. Старая царица собирается справлять праздник Почитания сына и требует Душьянту к себе. Душьянта отправляет к матери вместо себя своего шута и наперсника Матхавью. Когда царь открывается шуту в своей любви к Шакунтале, острослов говорит ему: "Пренебрегая жемчужинами дворца, вы стремитесь к лесному цветку. Вы напоминаете мне человека, который, объевшись сладкими финиками, захотел кислого тамаринда". — "Болтлив этот малый, — думает Душьянта, — как бы он не проговорился на женской половине дворца о моем чувстве". И царь, устрашенный этой мыслью, отказывается в разговоре с шутом от своей любви: "Надеюсь, тебе не придет в голову, что я и вправду стремлюсь к дочери святого отца?

Что раньше я сказал — тебе сказал я в шутку.

Ты позабудь слова, противные рассудку!"

Шут уезжает в сопровождении царской свиты. Душьянта побеждает демонов. Он и Шакунтала объясняются друг другу в любви. Анасуйа, подруга Шакунталы, сочувствуя влюбленным, опасается, что царь обманет простодушную девушку: "Государь, говорят, что у царей — множество жен и наложниц. Не причиняйте же горя ни подруге нашей, ни ее близким". Царь клянется в вечной любви к Шакунтале. Он предлагает вступить с приемной дочерью лесного отшельника в так называемый брак по обычаю гандхарвов, без совершения особых обрядов:

Есть брак старинный — вольное супружество[47]: не надо Согласия родителей, венчального обряда. Так поступают дочери подвижников святых, И, радуясь, родители благословляют их


Пролог
Действие четвёртое

Появляются две подруги; они изображают, что собирают цветы.

Анасуйа. Хотя я радуюсь, Приямвада, что Шакунтала вступила в вольное супружество с царем и вполне счастлива, у меня все же есть причины для беспокойства.

Приямвада. Какие?

Анасуйа. Сегодня после окончания жертвоприношения отшельники разрешили мудрому царю покинуть святую обитель. Но когда он вернется во дворец к своим женам и наложницам, вспомнит ли царь о бедной девушке из лесной глуши?

Приямвада. Не беспокойся. Он не забудет ее. Столь красивая внешность, как у него, не может не сочетаться с внутренним благородством. А вот что скажет ее отец, когда возвратится из паломничества, — это еще неизвестно!

Анасуйа. Мне кажется, что святой Канва одобрит этот брак.

Приямвада. Почему ты так думаешь?

Анасуйа. Самое главное желание отца — выдать дочь за человека достойного. А если сама Судьба этого пожелала, то, значит, отец достиг цели без всяких усилий.

Приямвада (смотрит на цветы в кошелке). Мы собрали достаточно цветов, чтобы почтить небожителей.

Анасуйа. Но мы еще должны оказать почести богине — покровительнице нашей дорогой Шакунталы. Соберем цветов побольше.

Приямвада. Хорошо. (Изображают, что собирают цветы.)

Голос за сценой. Госпожа, это я!

Анасуйа. Кажется, к нам пришел гость. Надо его встретить.

Приямвада. Но ведь возле хижины Шакунтала. (В сторону.) Но не возле супруга.

Анасуйа. Ну хватит, цветов у нас предостаточно.

Голос за сценой. А, ты пренебрегаешь мною, который так богат благочестием!

За то, что ты думаешь только о нем,
Не в силах о чем-нибудь думать ином,
За то, что ко мне ты не вышла навстречу
С поклоном, с почтеньем, с приветливой речью, —
Тебя да забудет отныне супруг,
А если напомнят ему — пусть вокруг
Посмотрит, как пьяный, чей разум — в тумане,
Чье сердце не помнит своих обещаний!

Приямвада. О, горе, горе! Шакунтала, всем существом погруженная в мысли о возлюбленном, оскорбила своим невниманием кого-то, кто достоин уважения. (Вглядываясь.) И не просто кого-то, а великого мудреца-подвижника Дурвасу, легко воспламеняющегося гневом. Он произнес проклятье и теперь, как бы паря над землей, удаляется от нас. Кто его умилостивит? Кто властен вернуть его? Кто, кроме огня, властен сжигать?

Анасуйа. Беги, упади к его ногам, вороти его, а я приготовлю священной воды, чтобы оказать ему почести.

Приямвада. Бегу! (Уходит.)

Анасуйа (спотыкаясь). Ой, я споткнулась, — дурная примета! И кошелка с цветами выпала из моих рук! (Изображает, что собирает цветы.)

Возвращается Приямвада.

Приямвада. Разве на него, жестокого в гневе, подействуют чьи-нибудь уговоры? Все же мне удалось хотя бы немного смягчить его ярость.

Анасуйа (усмехаясь). И этого уж немало для него. Рассказывай.

Приямвада. Когда он не захотел вернуться, я стала упрашивать его: "Святой подвижник, тебе ведь хорошо известно, что эта девушка впервые не признала великую власть твоего благочестия. Прости ей первую и единственную ее вину!"

Анасуйа. И тогда?

Приямвада. И тогда он сказал: "Слово мое должно исполниться непременно, по проклятью наступит конец, как только возлюбленный увидит свой перстень". Сказав, он исчез.

Анасуйа. Если так, то мы можем вздохнуть спокойно: мудрый царь при расставании надел Шакунтале на палец перстень со своим именем на печатке. Таким образом, все теперь зависит от Шакунталы.

Приямвада. Пойдем, подруга, почтим богов.

Идут.

(Оглядываясь.) Посмотри-ка, Анасуйа, вот наша любимая подруга стоит, подперев щеку левой рукой, застыла, как будто нарисованная. Она не то что гостя — она и себя не замечает!

Анасуйа. Приямвада, пусть то, что случилось, останется между нами. Шакуптала такая нежная, нам надо беречь ее.

Приямвада. Да и кто вздумает поливать кипятком хрупкую лиану?

Обе уходят.

Конец пролога

Появляется ученик Канвы. Он только что проснулся.

Ученик. Святой отец Канва вернулся из паломничества и велел мне узнать, который час. Выйду на открытый простор и погляжу, сколько еще осталось ночи. (Идет и смотрит.) А, уже светает.

Владычица лекарственных растений, —
Зашла за гору Запада Луна,
И вспыхнула другая сторона:
То Солнце гонит прочь ночные тени.
В движенье двух светил, в их вечной смене
Превратность нашей жизни нам видна.

И еще:

Луна зашла, и утро снова
Небесный озаряет свод,
И прелесть лотоса ночного
Лишь в памяти моей живет.
Но женщине, когда любимый
Лишь в памяти живет, — беда:
Ее страдания тогда
Воистину невыносимы!

Анасуйа (стремительно входя). Хотя я и отвратилась от мирской суеты — мне стало известно, что царь поступил с Шакунталой неблагородно.

Ученик (в сторону). Пойду скажу наставнику, что пришла пора утреннего жертвоприношения. (Уходит.)

Анасуйа. Разгорается день, а все дела у меня валятся из рук, и ноги не слушаются меня. Теперь пусть бог любви полюбуется на самого себя! Это он виноват в том, что моя подруга, чистая сердцем, простодушная, доверилась обманщику. А может быть, все дело портит проклятие Дурвасы? Иначе как же могло случиться, что благородный царь, обещавший любить Шакунталу вечно, за все это время даже весточки не прислал? Отошлем ему перстень, который он оставил Шакунтале на память, — может быть, царь вспомнит о лесной девушке. Но кто из отшельников, столь чуждых мирским заботам, пригоден для такого поручения? А с подругой-то случился грех, и я, хоть и решилась, да не осмеливаюсь сказать святому отцу Канве, что Шакунтала вышла замуж и ожидает ребенка. Что же мне делать, что предпринять?

Приямвада (входя, радостно). Пойдем, подруга, вознесем молитвы за Шакунталу: она отправляется в путь.

Анасуйа. Как же это?

Приямвада. Слушай. Только вошла я к Шакунтале, чтобы спросить, хорошо ли она спала, как, гляжу, — сам отец Канва обнимает ее, склонившую чело, и говорит ей слова благословения: "Волею Судьбы жертвенное приношение попало прямо в священное пламя, хотя дым и мешал видеть это. Дитя мое, ты не должна горевать, — как не горюет учитель о том знании, которое он преподал ученику. Сегодня, под защитой отшельников, я отправлю тебя к мужу".

Анасуйа. Подруга, кто же рассказал обо всем святому отцу?

Приямвада. Едва он вступил в храм, где горел священный огонь, как некто, лишенный телесной оболочки, произнес такие стихи…

Анасуйа. Говори же!

Приямвада. Вот что сказал незримый:

Как властитель огня, запылавший от семени Шивы,
Слился с деревом шами, — так с дочерью слился твоей Царь
Душьянта, — да сына родит, чтобы он, справедливый,
Потрудился для блага и счастья Земли и людей!

Анасуйа (обнимая Приямваду). Как я рада, милая! Но к радости моей примешивается печаль, когда я вспомню, что уже сегодня мы расстаемся с Шакунталой.

Приямвада. Была бы счастлива наша страдалица, а мы-то справимся с любой печалью.

Анасуйа. Ты права… Видишь, на ветке мангового дерева корзиночка из скорлупы кокосового ореха? Я поместила туда цветок кесары, — там не скоро он утратит свою свежесть. Еще я приготовлю для Шакунталы приносящие счастье амулеты из оленьей желчи, а также горстки земли со священных мест и листья из побегов дурвы.

Приямвада. Так мы и сделаем.

Анасуйа уходит; Приямвада изображает, что снимает с ветки корзиночку с цветком.

Голос за сценой. Гаутами, попроси почтенного Шарнгарву и остальных собраться здесь, чтобы сопровождать Шакунталу.

Приямвада (прислушиваясь). Поторопись, Анасуйа, уже созывают отшельников, чтобы они отправились в Хастинапуру.

Входит Анасуйа; в руках у нее амулеты.

Анасуйа. Поспешим, подруга.

Приямвада (глядя вперед). Я вижу Шакунталу. С восходом солнца она искупалась и умастила голову, она окружена отшельницами, они поздравляют и благословляют ее, а в руках у них — стебли священных злаков. Пойдем к ней.

Идут. Появляется Шакунтала, окруженная отшельницами.

Первая отшельница. Доченька, да обретешь ты звание великой государыни: этим супруг твой докажет, что он высоко тебя чтит.

Вторая отшельница. Дитя мое, да станешь ты матерью доблестного витязя.

Третья отшельница. Да почитает тебя твой супруг!

Все отшельницы, за исключением Гаутами, расходятся.

Обе подруги (приближаясь). Милая, будь навеки счастлива!

Шакунтала. Доброе утро, подруги. Присядем.

Обе подруги (садясь и держа в руках амулеты). Мы хотим надеть на тебя амулеты, приносящие счастье.

Шакунтала. О, как мне это дорого! Вряд ли теперь любимые подруги будут меня украшать! (Плачет.)

Обе подруги. Не плачь, дорогая, в такие счастливые мгновения не плачут. (Утирают ей слезы и украшают ее.)

Приямвада. Амулеты, эти бедные украшения отшельницы, только мешают сиять твоей красоте, достойной самых дорогих украшений.

Два ученика (появляются с подарками в руках). Пусть госпожа наденет на себя эти украшения.

Все поражены.

Гаутами. Сын мой, откуда это?

Первый ученик. Они созданы великой силой отца Канвы.

Гаутами. Созданы его мыслью?

Второй ученик. Не совсем. Слушайте. Святой отец послал нас нарвать цветов с деревьев для Шакунталы, и вдруг —

На дереве одном возникло одеянье,
Чье лунно-белое узрели мы сиянье,
И краска — на другом, которой искони
Привыкли женщины окрашивать ступни,
Из третьих, посреди зеленого навеса,
Ладони выросли богинь — владычиц леса,
А на протянутых ладонях — чудный дар:
То драгоценности, горящие как жар!

Приямвада (Шакунтале). Это тебе милость, добрый знак, что ты будешь царственно счастлива в доме супруга.

Шакунтала выказывает смущение.

Первый ученик. Пойдем расскажем отцу Канве, уже совершившему омовение, о чуде, сотворенном деревьями.

Второй ученик. Пойдем.

Уходят.

Обе подруги. Милая, мы, девушки, выросшие в лесной глуши, никогда не видели подобных украшений, но мы видели картины, на которых изображены знатные госпожи, и поэтому, быть может, мы сумеем тебя украсить как следует.

Шакунтала. Я знаю, какие вы искусницы.

Подруги украшают Шакунталу; входит, окончив омовение, Канва.

Канва

"Прощается со мной сегодня дочь!" —
От этой мысли мне дышать невмочь,
Я плачу, в горле слезы будто ком.
Уж если я исполнился страданий,
С мирскою суетою незнаком,
То что же чувствовать должны миряне,
Как только приближается пора
И дочери уходят со двора?

(Ходит взад и вперед.)

Обе подруги. Вот мы и украсили тебя, Шакунтала. Теперь надень лунно-белое шелковое одеяние.

Шакунтала встает и надевает его.

Гаутами. Доченька, пришел твой отец. Он как бы обнимает тебя заплаканными глазами, но слезы — радостные. Обратись к нему с приветствием.

Шакунтала. Приветствую вас, отец.

Канва. Дитя мое!

Ты в вольное супружество вступила
С царем, владыкою земли и рати, —
Так некогда Шармиштха вышла замуж
За деда мужа твоего — Яяти.
И так же, как родился от Шармиштхи
Могучий Пуру, — да родишь ты сына,
Вожатого победоносных воинств
И всей земли царя и властелина!

Гаутами. Святой отец, это не просто благословение, это прорицание!

Канва. Дитя мое, теперь обойди слева направо священный огонь, в котором горит топленое масло.

Все обходят огонь.

Дитя мое, на костерки вкруг алтаря[48] взгляни
И дарбхи, благостной травы, дыхание вдохни.
О, пусть очистят и тебя священные огни, —
От скверны очищают мир, всесильные, они!

А теперь — в дорогу! (Оглядывается кругом.) Где же Шарнгарва и его спутники?

Шарнгарва (появляясь). Святой отец, мы здесь.

Канва. Веди свою сестру.

Шарнгарва. Идем, госпожа моя.

Канва. О деревья священной рощи!

Та, кто испить воды не может и глотка,
Покуда вас водой не напоит проточной,
Кто с ветки не сорвет и малого цветка,
Хотя ей хочется надеть венок цветочный,
Кто нежно любит вас, деревья, как сестра,
Та, кому праздником всегда была пора
Цветенья вашего, — уходит в дом к супругу.
Так проводите в путь Шакунталу-подругу,
Благословите вы сестру свою сейчас:
Надолго, может быть, она покинет вас!
(Слышит волос кукушки.)
Деревья — Шакунталы сестры, подружки —
Прощальный услышали голос кукушки,
И той, кого ждут уже в царском чертоге,
Желают деревья счастливой дороги.

Голоса незримых существ

Пусть в пруду сверкает лотос нежной белизной,
Пусть тенистые деревья умягчают зной,
Пусть и пыль взлетит пыльцою лотоса-цветка,
Пусть ее дорога будет радостна, легка.

Все слушают с изумлением.

Гаутами. Доченька, богини священной рощи, столь тобою любимые, желают тебе доброго пути. Поклонись незримым и любящим.

Шакунтала (обходя деревья, кланяется; тихо, в сторону, к Приямваде). Приямвада, милая, не понимаю, что со мной. Я тоскую по государю, и все же ноги мои не хотят идти, когда я покидаю святую обитель.

Приямвада. Не только ты, подруга, страшишься разлуки со священной рощей: посмотри — и роща грустит, увидев, что пришла пора с тобою расстаться.

Выпадает трава изо рта у оленей,
Перестали павлины плясать в отдаленье,
И, разлуки изведав душевные раны,
Слезы — бледные листья — роняют лианы.

Шакунтала (вспомнив). Отец, я пойду попрощаюсь с лианой Лесная Лучезарность, с моей названой сестрой.

Канва. Я знаю, как нежно ты любишь свою лесную сестру. Вот она — справа от тебя.

Шакунтала (приближаясь к лиане). Сестра моя, Лесная Лучезарность! Хотя ты слилась с манговым деревом, — обними и меня, протяни ко мне руки-ветки. Теперь я буду жить далеко от тебя.

Девушка с подносом. Аджанта. VI в.

Канва

Ты избрала супруга славного,
Какого я тебе желал, —
Сердечного и добронравного,
Как ты, достойного похвал.
Вступила в брак, — да счастье множится!
Лиана, манго полюбя,
Теперь не буду я тревожиться
Ни за нее, ни за тебя!
Ступай к мужу, дитя мое.

Шакунтала (подругам). Милые мои, я поручаю сестрицу-лиану вашим заботам.

Обе подруги. А чьим заботам ты поручаешь нас? (Плачут.)

Канва. Девушки, вам бы утешить Шакунталу, а вы сами плачете.

Все идут.

Шакунтала. Недалеко от хижины медленно бродит лань. Она должна стать матерью. Когда она родит, непременно пришлите мне кого-нибудь со счастливой вестью.

Канва. Я не забуду об этом, дитя мое.

Шакунтала (спотыкаясь). Кто это держит меня за платье, не пускает меня? (Оборачивается, чтобы посмотреть.)

Канва. Дитя мое!

Это олененок, сын приемный твой.
Он обрезал губы острою травой,
Ты его лечила снадобьями, соком, —
Вот и чует горе в сердце одиноком.

Шакунтала. Маленький, зачем ты бежишь за мной? Я покидаю лес, где мы жили вместе. Вскоре после того, как ты родился, умерла твоя мать, и я вырастила тебя. Теперь, когда я тебя оставляю, мой отец позаботится о тебе. Ступай назад, мой олененок! (Плачет.)

Канва

Ты, чьи глаза исполнены истомы, —
Не плачь, иначе к цели не дойдешь:
Здесь на дороге — спуски и подъемы,
И ты, от слез ослепнув, упадешь.

Шарнгарва. Святой отец! Шастры предписывают: провожать близкого человека надо только до первой воды. Вот берег пруда. Мы просим вас, — дайте нам свои наставления и воротитесь в пустынь.

Канва. Тогда отдохнем в тени смоковницы.

Пройдя немного, все останавливаются.

(В сторону.) Что же я поручу сказать Душьянте, достойному государю? (Размышляет.)

Шакунтала (Анасуйе). Посмотри, подруга: казарка не заметила, что ее возлюбленный укрылся под листьями лотоса, и она жалобно кричит: "Горе мне, горе мне!"

Анасуйа. Не говори так, дорогая.

Когда разлучена с любимым птица,
Ночь для нее томительнее длится,
Но, как за ночью следует рассвет,
Придет свиданье за разлукой вслед.

Канва. Когда ты, Шарнгарва, представишь мою Шакунталу царю, ты скажешь ему от моего имени…

Шарнгарва. Приказывайте, святой отец!

Канва

…Запомни, царь, — помимо дел благих
Нет у отшельников богатств других.
Ты полюбил ее в нежданный час,
Не родичи соединили вас, —
Тебя, поставленного над страной,
И девушку из пустыни лесной;
Теперь союз меж вами заключен,
Ты почитай ее, как прочих жен,
А милость ей окажешь сверх того
Ну что ж, Судьбы веленье таково!

Шарнгарва. Я передам царю эти слова.

Канва. Теперь, дитя мое, я хочу тебя наставить: хотя я живу в лесу, я знаю мирскую жизнь.

Шарнгарва. Мудрому внятно все.

Канва

Старших, дитя мое, слушайся в доме супруга.
Жен государя приветствуй всегда, как подруга.
Если окажется муж виноват пред тобой —
Ты не сердись, ты не следуй неправой тропой.
Будь справедлива со слугами: хоть и царица —
Помни: над малыми ты не должна заноситься.
Если же ты наставленья забудешь мои —
Бременем станешь, царица, для царской семьи.
А что скажет на это мать Гаутами?

Гаутами. Ты дал мудрый совет новобрачной. (К Шакунтале.) Запомни его, доченька.

Канва. Обними, дитя мое, меня и подруг.

Шакунтала. А разве и подруги мои должны вернуться домой?

Канва. Придет время, и они выйдут замуж. Не пристало им идти ко двору царя. С тобой отправится мать Гаутами.

Шакунтала (обнимая отца). Как я теперь проживу на чужой земле без отцовской ласки? Оторвали меня от отцовского сердца, как сандаловое деревце от горы Малайа!

Канва. К чему твоя печаль, дитя мое?

Ты станешь в царском доме госпожою,
Женою станешь мудрого царя,
Деля его заботы всей душою,
Ему любовь и преданность даря.
Как на востоке юная заря
Рождает свет — родишь ты сына вскоре,
Чтоб государя обрела страна,
И вот тогда, — царица, мать, жена, —
Поведай мне, почувствуешь ли горе
От мысли, что с отцом разлучена?

Шакунтала падает к ногам отца.

Да сбудется все, чего я тебе желаю!

Шакунтала (подойдя к подругам). Милые мои подруги, обнимите меня!

Обе подруги. Дорогая, если государь не сразу припомнит тебя, то покажи ему перстень, на печатке которого вырезано его имя.

Шакунтала. От ваших опасений мое сердце забилось в тревоге.

Обе подруги. Нет, нет, не тревожься: только слишком сильная любовь к тебе заставляет нас быть подозрительными.

Шарнгарва. Солнце уже сместилось на небе, поторопитесь, госпожа моя.

Шакунтала (повернувшись лицом к пустыни). Отец, увижу ли я когда-нибудь снова нашу священную рощу?

Канва. Знай, дитя мое:

Ты и Земля, — вы много лет вдвоем,
Как жены, с вашим будете царем.
Но ты свою обитель переменишь,
Как только сына своего ты женишь:
Твой муж оставит бренные труды,
И царской власти передаст бразды
Он сыну, от всего далек мирского, —
Ты с мужем в нашу пустынь вступишь снова.

Гаутами. Нам пора, доченька. Скажи отцу, чтобы он вернулся в священную рощу. Впрочем, ты никогда ему этих слов не скажешь, будешь взывать к нему снова и снова. Лучше скажу я: вернись домой, святой отец!

Канва. Дитя мое, да не будет помехи благочестивым занятиям.

Шакунтала (снова обнимая отца). Отец, не тоскуй обо мне. Ты и так изнурен своим подвижничеством.

Канва

(вздыхая)

Ты говоришь: с разлукой примирись…
Но только я взгляну на дикий рис,
На зерна для зверушек и для пташек,
Тобой рассыпанные там и тут, —
Они теперь, наверно, прорастут, —
Как станет мой удел угрюм и тяжек.
Иди. Да сопутствует тебе бог-создатель.

Шакунтала и ее спутники уходят.

Подруги (глядя вслед Шакунтале). Увы, она уже скрылась за деревьями.

Канва. Анасуйа и Приямвада! Ушла ваша сотоварка по жизни в святой обители. Сдержите свое горе и ступайте за мной.

Обе подруги. Отец, как мы войдем теперь в священную рощу? Без Шакунталы она кажется нам пустой.

Канва. Потому что вы смотрите на рощу глазами, полными любви к Шакунтале. (Идет, погруженный в размышления.) А я, отправив Шанкуталу к мужу, снова обрел душевную ясность.

Правильно сказано: "Дочь — достоянье другого".

К мужу отправил я ту, что растил и берег,

И преисполнилось сердце покоя благого:

Отдал я то, что мне дали когда-то в залог.

Все уходят.

Конец четвертого действия.


Действие пятое

Появляются царь, шут, слуги.

Матхавья (прислушиваясь). Обратите внимание, государь, какие стройные звуки доносятся из зала. Они сопровождают нежное и чистое пение госпожи Хансападики, которая упражняется в искусстве сочинения музыки.

Душьянта. Помолчи, дай послушать.

Песня за сценой:

Медолюбивая пчела,
Ты с манговым цветком лобзалась,
А ныне лотос избрала:
Ты вероломной оказалась.
Скажи, — ты помнишь о цветке,
Который вянет вдалеке?

Душьянта. Что за песня? В ней столько страсти!

Матхавья. Вы поняли, государь, тайный смысл песни?

Душьянта (усмехнувшись). Когда-то я любил эту женщину. Теперь она упрекает меня за то, что я люблю царицу Васумати. Пойди, скажи, приятель, госпоже Хансападике, что я принимаю ее упрек.

Матхавья. Как прикажет государь. (Встает.) Однако, повелитель мой, когда ее слуги примутся колотить меня, сдавив мне виски, у меня останется надежд на спасение не больше, чем у того отшельника, который, уйдя от страстей мирских, попал в горячив объятия апсары.

Душьянта. Иди. И говори с ней не как деревенщина, а как искушенный горожанин.

Матхавья. У меня нет другого выхода. (Уходит.)

Душьянта (в сторону). В самом деле, почему я испытал столь сильное томление, когда постиг смысл песни? Разве я разлучен с любимой? Но бывает и так:

Увидев прекрасное, чудный услышав напев,
Порой загрустит и счастливец, душой оробев:
Каких-то друзей вспоминает с неясной тоской
И светлые дни, что изведал он в жизни другой.

(Стоит в глубокой задумчивости.)

Появляется Ватайана, глава придворных.

Ватайана. Как я состарился!

Когда я был силен и молод, мне — знак высокой власти —
Вручили тростниковый посох, и я сказал: "О счастье,
Во внутренних покоях царских начну свое служенье!"
Но надо мной не прекращалось дней и ночей круженье,
И вот — я немощный и старый, и смерти жду я скорой,
И стал мне посох царедворца лишь костылем-опорой!

Я знаю, что для царя непреложно исполнение державного долга, но я не отваживаюсь сейчас, когда он только что покинул престол правосудия, доложить ему о прибытии учеников святого отца Канвы и тем самым нарушить его отдых. Однако обязанность — править государством — не позволяет отдыхать. В самом деле:

Мчится неустанно солнца колесница,
Ветер днем и ночью на просторе мчится,
Шеша держит Землю на себе все время, —
Видно, таково же государя бремя!

Хочешь не хочешь, а надо служить свою службу. (Ходит взад и вперед и осматривается.) Вот государь.

О подданных заботясь, как о детях —
Внимательный и любящий отец,
Устал он от обязанностей этих,
Уединенья ищет наконец.
Так неусыпный слон — вожатый стада,
Палимый зноем, движется вперед,
Пока такого места не найдет,
Где долгожданная прохлада!

(Приближаясь.) Да будет государь с победой! Пришли отшельники, мужчины и женщины, из лесной пустыни у подножья Гималаев. Они доставили послание от святого отца Канвы. Как поступить с ними?

Душьянта (почтительно). Принесли мне послание от святого отца Канвы?

Ватайана. Да.

Душьянта. Передай от моего имени нашему домашнему жрецу Сомарате, чтобы он благоговейно, как предписано древним законом, приветствовал жителей святой пустыни и препроводил их ко мне. Я буду ожидать их в том месте, которое предназначено для приема отшельников.

Ватайана. Слушаю, государь. (Уходит.)

Появляется привратница Ветравати.

Душьянта. Ветравати, проводи меня к святилищу Агни.

Ветравати. Идите за мною, государь.

Душьянта (идет, выказывая признаки усталости). Каждый человек, достигнув цели, счастлив, только цари, исполнив свои желания, страдают, потому что

В царской власти, в царском сане
Есть погибель всех желаний.
Охраняю каждый день я
Свой престол, свои владенья!
Государство мне досталось,
Чтоб я чувствовал усталость:
Царство — зонтик. Долго ль буду
С ним ходить везде и всюду?

За сценой.

Два придворных поэта. Победа государю!

Первый поэт

Не думая о собственном покое,
О подданных исполнен ты забот,
Так дерево изнемогает в зное,
Но людям тень желанную дает.

Второй поэт

Поднявший царский жезл высоко,
Тех, кто ступил на путь порока,
Приводишь вновь на путь благой.
Ты судишь правильно и здраво,
Да благоденствует держава,
Да люди обретут покой.
Кто накопил сокровищ груду,
Отыщет родственников всюду,
Найдет он близкого в чужом.
А ты о подданных любовно
Заботишься, как будто кровно
Со всеми связан ты родством!

Душьянта. Мои царские обязанности утомили меня, но теперь я снова чувствую себя бодрым. (Прогуливается.)

Ветравати. На этом возвышении расположено святилище Огня. Оно чисто выметено, красиво, а рядом с ним — корова, которая дает молоко для жертвоприношения. Благоволите подняться, государь.

Душьянта (стоит, опершись на плечо слуги). Ветравати, для чего святой отец Канва прислал ко мне отшельников?

Ветравати. Я думаю, что отшельники, осчастливленные благочестивым правлением государя, пришли его поблагодарить.

Появляются отшельники, Гаутами и Шакунтала; впереди — домашний жрец Сомарата и глава придворных.

Глава придворных. Сюда, сюда, достопочтенные!

Шарнгарва. Друг мой Шарадвата!

Я знаю: добрый царь, носитель правой власти,
Блюдет Закон, душа его светла,
И каждый, — к высшей ли принадлежит он касте
Иль к низшей, — здесь не совершает зла.
Но мы, отшельники, из мест глухих пришельцы, —
В чертоге этом царском как в дому,
Охваченном огнем, и слышим: погорельцы
Вопят и задыхаются в дыму!

Шарадвата. То ощущение, которое ты испытываешь, — Верно. А если говорить обо мне, -

Как искупавшийся — на умащенного,
Как чистый сердцем — на в грехе взращенного,
Как бдительный — на спячкой поглощенного,
Как вольный человек — на заключенного, —
Так я на них взираю, в шумном граде
Живущих только наслаждений ради!

Шакунтала. Почему дергается мой правый глаз? Это дурная примета!

Гаутами. Да отвратится зло, доченька. Да ниспошлют тебе счастье боги-покровители твоего супруга и всего его рода.

Сомарата (указывая на царя). Святые отшельники, вот он — государь, хранитель обычаев, защитник людей. Он поднялся с престола и ждет вас. Смотрите на него.

Шарнгарва. Великий брахман, спору нет, государь заслуживает всяческих похвал. Но мы от него ничего не хотим.

Ветки склоняются, если в избытке плоды.
Тучи спускаются, если в них много воды.
Пусть не гордятся и те, у которых премного
Всяких богатств: добродетель — вот мудрых дорога.

Ветравати. Государь, мне кажется, что у отшельников легко на душе. Я думаю, что дело, с которым они пришли, — нетрудное.

Душьянта (увидев Шакунталу). А кто эта госпожа?

Хоть легкое на ней надето покрывало,
Чтоб юная краса людей не чаровала,
Среди отшельников она — цветок живой,
Который окружен увядшею листвой.

Ветравати. Меня тоже разбирает любопытство, но мой рассудок отказывается сейчас мне служить. А внешность ее такова, что ею можно любоваться.

Душьянта. Довольно. Я не должен смотреть на чужую жену.

Шакунтала (прижимая руку к груди, в сторону). Сердце мое, почему ты заныло? Вспомни любовь царя и успокойся.

Сомарата (выступая вперед). Мы встретили отшельников с надлежащим почетом. Они пришли с посланием царю от своего наставника. Благоволите их выслушать, государь.

Душьянта. Я слушаю.

Отшельники (поднимая руки). Да пребудет государь с победой!

Душьянта. Приветствую всех вас.

Отшельники. Да обретешь ты все, чего желаешь!

Душьянта. Совершаются ли ваши благочестивые занятия без помех?

Отшельники

Кто помешает священным занятиям в роще,
Если ты нас охраняешь, исполненный мощи?
Разве посмеет полночная тьма появиться,
Если над миром на небе сверкает денница?

Душьянта. Значит, не напрасно я облечен званием царя! В добром ли здравии пребывает, на радость миру, святой отец Канва?

Отшельники. Достигшие духовного совершенства повелевают и своим телесным здоровьем. Святой отец наказал нам, государь, справиться о твоем здоровье, а потом сказал…

Душьянта. Что приказывает мне святой отец?

Шарнгарва. Он сказал: "Поскольку ты женился на моей дочери с ее согласия, то я с радостным сердцем благословляю вас обоих.

Ты великих царей украшенье,
Ты явил благородства черты,
Шакунтала есть воплощенье
Благочестия и доброты.
Много свадебных было веселий,
Многих Брахма исполнил мечты,
Но такой не знавал он доселе
Добродетельной, чистой четы!"

Она беременна от тебя. Благоволи принять ее, чтобы жить с нею по закону.

Гаутами. И я хотела бы кое-что сказать, если бы меня спросили. Ведь как все получилось?

Без ведома ее отца, без ведома родных,

Вы сами заключили брак, невеста и жених!

Шакунтала (в сторону). О, как я жду ответа государя!

Душьянта. Что все это значит?

Шакунтала (в сторону). Какие обидные слова! Они обжигают сердце, как пламя.

Шарнгарва. Вот именно, что все это значит? Вам-то, государь, хорошо известны наши обычаи:

Хоть женщина замужняя верна,
Но если с мужем не живет жена,
А в доме родичей, ей близких кровно, —
Считают люди, что она виновна.
Поэтому желают, чтоб она, —
Пусть даже мужем нелюбима будет, —
Жила при нем: не то ее осудят.

Душьянта. Вы утверждаете, что я женат на этой женщине?

Шакунтала (печально, в сторону). Сердце мое, сбылось все, чего ты боялось!

Шарнгарва

Разве вправе нарушать законы
Государь — и на глазах у всех?..

Душьянта. Откуда это обвинение, основанное на лжи?

Шарнгарва

(продолжая стих)

Только хмелем власти опьяненный
Может совершить подобный грех!

Душьянта. Меня оскорбляют со злым умыслом!

Гаутами. Доченька, отбрось на один только миг свою стыдливость. Я приподниму твое покрывало — и муж признает тебя. (Делает это.)

Душьянта

(глядя на Шакунталу, в сторону)

Отшельница, обворожив мой взгляд,
Открыла красоту свою.
Но был ли прежде я на ней женат? —
Себе вопрос я задаю.
Так над жасмином кружится пчела,
Едва лишь утро настает:
Она росу внутри цветка нашла,
А ей добыть хотелось мед.
И мысль ее способна заблудиться:
Как быть, — отвергнуть или насладиться?

(Царь погружается в размышления.)

Ветравати. Какой он добродетельный, наш государь! Другой не стал бы долго раздумывать, приди к нему такая прелесть!

Шарнгарва. Почему вы молчите, государь?

Душьянта. Достопочтенные! Сколько я ни думаю, как ни напрягаю память, — не могу припомнить, чтобы я взял в жены эту женщину. Как же я приму ее, беременную, когда знаю, что стану владельцем поля, а сеятелем был другой[49]?

Шакунтала (в сторону). Горе мне! Государь отрицает даже супружество наше! Высоко вознесли меня мои надежды, — где они теперь?

Шарнгарва

Ведете вы бесчестный разговор!
Добро, что вы похитили, как вор,
Вам подарил наставник наш почтенный,
А вы ему ответили изменой,
Удвоили подвижника позор!

Шарадвата. Довольно, Шарнгарва. Ты сказал все, что должен был сказать. Выслушали мы и ответ царя. Шакунтала, теперь скажи ему то слово, которое все объяснит.

Шакунтала (в сторону). Если прошла такая любовь, как его любовь, если даже такой, как он, меня забыл, — то зачем напоминать о себе? Лишь оплакивать себя — вот что мне остается! (Громко.) Мой повелитель… (Останавливается.) Нет, теперь, когда вы отрицаете наше супружество, не подобает мне вам говорить: "мой"… Паурав, справедливо ли вы поступаете со мною после того, как в лесной пустыни вы взяли мое доверчивое сердце и стали моим мужем?

Душьянта (затыкая уши). Какая ложь!

Зачем словами лживыми такими
Свое чернишь ты родовое имя,
Зачем меня свалить желаешь в грязь?
Вот так поток, на берег устремясь,
Внезапно дерево на землю валит,
И берег весь водою мутной залит!

Шакунтала. Если вы в самом деле поступаете так только потому, что подозреваете, будто я — жена другого, то я развею ваши подозрения с помощью перстня-приметы.

Душьянта. Превосходная мысль.

Шакунтала (ощупывая свой палец). О боги! На моем пальце нет перстня! (В отчаянье смотрит на Гаутами.)

Гаутами. Доченька, когда на пути сюда мы достигли места паломничества, достигли берега, на который сошел некогда Индра, ты пожелала почтить воды Ганги, в которую вступила сама Шачи, жена Индры. Наверно, ты не заметила, как обронила перстень в реку.

Душьянта (усмехнувшись). Отличная выдумка. Но какова женская сообразительность!

Шакунтала. Да явит творец свое могущество! Я скажу вам еще кое-что.

Душьянта. Наконец я услышу нечто, достойное быть услышанным.

Шакунтала. Однажды мы были в беседке, увитой лианами. Вы держали в руке сосуд из листьев лотоса, наполненный водой…

Душьяита. Я слушаю. Продолжай.

Шакунтала.…Ко мне подошел олененок, приемное дитя мое. Вы сказали: "Напоим его водой", — но олененок, не зная вас, не стал пить из ваших рук. Тогда я у вас взяла сосуд, поднесла олененку воды, и он стал пить. И тогда вы, рассмеявшись, сказали: "Земляки доверяют друг другу. Ведь вы оба выросли в одном лесу!"

Душьянта. Вот такими сладкими и лживыми речами и заманивают женщины в свои путы сластолюбцев!

Гаутами. Государь, ты не должен так говорить: Шакунтала выросла в священной роще, среди праведников, она не знакома с обманом.

Душьянта. О седовласая подвижница!

Всех женщин одинакова природа.
Они, — пусть даже не людского рода, —
Полны смышлености и вероломства.
Кукушка поступает, как блудница:
Другим яйцо подкинув, эта птица
Отказывается растить потомство!

Шакунтала (гневно). Презренный! Все в мире измеряете мерой своего ничтожного сердца! Кто иной осмелился бы так оскорблять меня, как вы? Вы прячетесь под покрывалом добродетели, как болото прячется под травой!

Душьянта (в сторону). Мне кажется, что гнев ее непритворный, и это смущает меня:

Она разгневалась на то, что я ее забыл,
А я не помню, чтоб ее когда-нибудь любил,
И стали у нее глаза от горя жарче крови,
Она нахмурила свои изогнутые брови,
Как будто божества любви она сломала лук,
И гнев ее меня пронзил, и я смутился вдруг…

(Громко.) Милая, поведение царя Душьянты известно всей державе. Никто никогда не обвинял меня в прелюбодеянии.

Шакунтала. А я стою здесь, как распутница. Поделом мне! Зачем я предалась в его руки, зачем я поверила потомку Пуру, у которого на устах — мед, а в сердце — яд!

Шарнгарва. Теперь все видят, к чему приводит несдержанность.

Нельзя спешить в любви, — опасность в чувстве это,
Особенно когда свиданья под запретом.
Друг друга следует узнать, попять сначала,
Чтоб страстная любовь потом враждой не стала.

Душьянта. Достопочтенный, почему вы верите этой женщине и не верите мне и обвиняете меня во всех смертных грехах?

Шарнгарва (презрительно). Где это слыхано, чтобы так все переворачивали с ног на голову?

Верить не должен я той, кто не знает обмана,
Той, кто постигла с младенчества истину божью,
Верить я должен тому, кто хитрит постоянно,
Чье ремесло — всех опутывать ловкою ложью!

Душьянта. Почтенный правдолюб, предположим, что все это так. Но чего я добиваюсь, обманывая ее?

Шарнгарва. Своей гибели.

Душьянта. Кто поверит, что отпрыск Пуру жаждет своей гибели!

Шарадвата. Шарнгарва, какой прок в долгих препирательствах с царем? Мы исполнили приказ нашего наставника. Теперь вернемся домой.

(В сторону царя.)

О царь, ее отвергни иль прими, —
Она твоя жена.
Тебе перед богами и людьми
Над нею власть дана.
Идем, Гаутами.

Направляются к выходу.

Шакунтала. Меня обманул этот бесчестный, а теперь и вы меня покидаете?

Гаутами (останавливаясь). Шарнгарва, сынок мой, Шакунтала идет за нами и жалобно плачет. Да и что ей, моей доченьке, делать, если муж оттолкнул ее столь грубо?

Шарнгарва (оборачиваясь в гневе). Своевольная! Разве ты забыла, что должна всюду следовать за супругом? Или ты решила нарушить завет предков?

Шакунтала дрожит в испуге.

Послушай Шакунтала.
Если, как считает царь, ты дурная женщина,
Как вернешься ты к отцу, сплетней обесчещена?
Если ж ты чиста душой — не страдай гордынею,
В доме мужа не стыдись сделаться рабынею!
Останься. А мы уйдем.

Душьянта. Почтенный, зачем ты обманываешь эту женщину?

Ночные лотосы раскроет лишь луна,
Дневные лотосы лишь солнца блеск разбудит.
Тот муж, что сердцем тверд и воля чья сильна,
С чужой женою жить не будет!

Шарнгарва. Государь, вы уже забыли, наслаждаясь с другими, о том, что случилось прежде, — почему же вы теперь боитесь нарушить закон?

Душьянта (домашнему жрецу). Я спрашиваю тебя, какое из двух зол меньшее: отвергнуть чужую жену или жить с ней? Сделаю, как ты посоветуешь.

Иль буду верить я ее обману,
Иль разум ослепленный проясню:
Иль, с ней живя, прелюбодеем стану,
Иль я жену чужую прогоню!

Сомарата (размышляя). Если все же так случилось…

Душьянта. Наставь меня, достопочтенный.

Сомарата.…То пусть эта женщина останется в моем доме, пока не родит. Если спросишь: "Для чего?" — отвечу. Звездочеты предсказали, что твоему первенцу суждено стать повелителем мира. Если у дочери святого подвижника родится сын с царскими знаками, то окажи ей почет и введи ее в женские покои дворца. Если нет, то она должна будет вернуться к своему отцу.

Душьянта. Я принимаю совет наставника.

Сомарата. Следуй за мною, дочь моя.

Шакунтала. О мать-Земля, разверзнись и поглоти меня! (Уходит, плача.)

Удаляются и жрец и отшельники с Гаутами.

Царь, у которого память отнята проклятием, стоит, размышляя о Шакунтале.

Голос за сценой. Чудо! Чудо!

Душьянта (прислушиваясь). Что там происходит?

Сомарата (входя, с изумлением). Государь, свершилось нечто небывалое.

Душьянта. Что именно?

Сомарата. Удалились ученики святого Канвы, и на дороге —

Та женщина осталась молодая,
Ввысь простирая руки и рыдая,
Судьбы жестокой проклиная зло…

Душьянта. И тогда?

Сомарата

(продолжая стих)

Сиянье в женском облике сошло,
Схватило женщину и заблестело
Еще слепительней и улетело,
Невиданных исполненное чар,
На небеса, на озеро апсар!

Все выражают изумление.

Душьянта. Мы покончили с этим делом, к чему же напрасно мучить себя размышлениями. Иди отдыхать, достопочтенный.

Сомарата. Да пребудет государь с победой! (Уходит.)

Душьянта. Ветравати, я не знаю, что и подумать. Провода меня в опочивальню.

Ветравати. Идемте, государь.

Душьянта

Не помню, что я брал когда-то в жены
Ту, что росла в священной тишине,
Но сердцу я внимаю, пораженный:
О чем оно напоминает мне?

Все уходят.

Конец пятого действия

Перстень, утерянный Шакунталой, находит рыбак в брюхе распотрошенного карпа. Городские стражники, заподозрив рыбака в краже драгоценности, показывают перстень царю. Царь узнает этот перстень, подаренный им возлюбленной с такими словами:

Отправляюсь я в дорогу.
Ты на перстне именном
Каждый день читай по слогу
В честном имени моем.
В этом имени — три слога.
Дочитаешь до конца, —
Быстрых дней пройдет немного,
За тобой пришлю гонца.

При виде перстня царь освобождается от заклятия, он сразу же вспоминает, что вступил в вольное супружество с Шакунталой, а потом, лишенный памяти, прогнал ее. Душьянта упрекает шута-брахмана в том, что тот ни разу не напомнил ему о Шакунтале, но Матхавья возражает: "Вы сказали: "Все это не более, как пустая шутка". Я поверил вам, государь".

Скорбь об утраченной возлюбленной сочетается в сердце Душьянты с тоской о том, что он бездетен. Он не знает, что Шакунтала, унесенная небесной девой-апсарой, родила на небе сына от него. Вскоре у царя появляется возможность убедиться в том, что у него есть сын. Бог Индра направляет к царю своего колесничего Матали с повелением: возглавить рать небожителей, повести ее в бой против стоглавого, сторукого предводителя демонов.

Душьянта поручает управление страной своему главному советнику, а сам отправляется вместе с Матали на небо, чтобы начать битву с демонским полчищем.


Действие седьмое

На колеснице, летящей в воздухе, появляются царь и Матали.

Душьянта. Матали, хотя я исполнил приказ могучего Индры, я чувствую, что не заслужил того милостивого приема, какой мне оказал предводитель богов.

Матали (улыбаясь). Я думаю, — о долгоживущий, — что каждый из вас считает себя должником другого.

Ты говоришь: "Божественному другу
Я оказал столь малую услугу,
Что храбрецом себя не вправе счесть.
Так почему же мне такая честь?"
А бог, твоей отвагой изумленный,
Когда, священным гневом окрыленный,
Ты поражение нанес врагу,
Себя считает у тебя в долгу.

Душьянта. Не говори так, Матали. Пойми, что честь, которую бог мне оказал при расставании, находится за пределами воображения. Подумай только, в присутствии богов могучий

Индра усадил меня рядом с собою на престоле,
А в это время, втайне мне завидуя,
Джайанта, сын его, смотрел с обидою.
Бог улыбнулся, на него взирая,
С себя венок душистый он совлек,
Потом на шею мне надел венок,
Сплетенный из цветов бессмертных рая, —
Сандала их осыпал порошок,
Которым грудь свою раскрасил бог.

Матали. Но разве, о долгоживущий, ты и впрямь не заслужил таких почестей от предводителя богов?

Для Индры создан, для его услад,
Был защищен однажды райский сад
От бесов, возжелавших торжества,
Всесильным Вишну, праотцем твоим,
Принявшим облик Человеко-Льва.
О царь, как Вишну, ты непобедим,
И нынче, Индры услыхав приказ,
Вторично райский сад от бесов спас.

Душьянта. И все же победил бесовское полчище не я, а Индра:

Слуга, что подвиг совершил великий,
Великим стал благодаря владыке,
И разве б Аруна развеял тьму,
Когда бы честь не выпала ему
Быть Тысячелучистому возницей, —
Слугою Солнца, светлою денницей?

Матали. Скромность возвышает тебя. (Проехав немного.) Смотри, твоя слава утвердилась даже на небесах:

Используя в качестве краски
Румяна красавиц небесных,
Бессмертные пишут стихами
На листьях деревьев чудесных
О том, как разбил ты нечистых
В теснинах, на скалах отвесных, —
Да сила твоя и отвага
Отныне прославятся в песнях!

Душьянта. Когда мы поднялись на небо, я думал только о том, как бы поскорей сразиться с демонами, и не смотрел на дорогу. Где мы сейчас находимся? На пути какого ветра?

Матали

Воитель, ты на путь шестой ступил,
Где ветер Париваха движет воды
Небесной Ганги, где круги светил
Заоблачные озаряют своды,
Где незакатной светится зарей
Пространство неба — Вишну шаг второй.

Душьянта. Теперь я понимаю, Матали, почему очистилось мое "я", — и чувства, и разум, и плоть, и дух. (Взглянув на колеса.) Но пока шла наша беседа, мы спустилась на путь первого ветра, на тропу облаков.

Матали. Как ты заметил?

Душьянта

Повнимательней стоит взглянуть,
И поймешь, что на облачный путь
Опустилась твоя колесница:
Между спицами быстрых колес,
Там, где облак плывет водонос,
Вижу, — кружится чатака-птица:
Ей из облака надо напиться;
Сквозь огонь устремляются молнийный
Кони Индры, масти зеленой;
Облаков могучие лона
Дождевою водою наполнены;
Непременно жди многоводья:
В брызгах — наших колес ободья.

Матали. Ты прав. Еще одно мгновение, и ты будешь на подвластной тебе Земле.

Душьянта (глядя вниз). Из-за нашего стремительного снижения Земля кажется удивительной, все обозначается явственней.

Как бы спускается Земля с высоких гор,
Живет отдельно дерево любое,
Река, что узкою казалась до сих пор,
Бежит широководною тропою.
Мне кажется, когда стремлюсь я в вышине,
Что все кругом исполнено полета.
Что и Земля теперь летит навстречу мне,
Как будто вверх ее подбросил кто-то!

Матали. У тебя зоркий взгляд. (С благоговением смотрит вниз.) Как величава, как обворожительна Земля!

Душьянта. Что это за гора там виднеется, Матали? Ее склоны вдаются и в Восточное море, и в Западное. Подобно облаку на закате, она как бы струит влажное золото.

Матали. Это златоглавая Хемакута, обиталище полулюдей-полуконей[50]. Здесь живут и величайшие подвижники.

Внук Брахмы Самосущего и сын
Маричи, всех народов властелин,
Царей, богов и бесов Прародитель,
Здесь подвигов установил обитель, —
Здесь обитает Кашьяпа святой
С женой, сияющею чистотой.

Душьянта. Я не могу миновать такой благодати. Я хочу посетить святого и почтительно совершить вокруг него обход справа налево.

Матали. Благая мысль.

Колесница опускается.

Душьянта

(с удивлением)

Колеса колесницы не скрипят,
При их вращении не видно пыли,
Слух не услышал, не увидел взгляд,
Как с высоты на Землю мы ступили.

Матали. Таково свойство колесницы Индры.

Душьянта. Где же находится обитель сына Маричи?

Матали

Вон там — на изваяние похожий,
До самых чресел — в муравьиной куче,
И солнца диск разглядывая жгучий,
И опоясав грудь змеиной кожей,
И шею старой оцепив лианой,
Являя отрешенность и величье,
С кудрями, где воздвиглись гнезда птичьи, —
Подвижник встал скалою первозданной,
На мир глядит спокойным, строгим взглядом,
А пустынь совершеннейшего — рядом.

Душьянта. Слава тому, кто совершает столь тяжкое подвижничество!

Матали (натянув поводья колесницы). Мы вступили в святую пустынь Прародителя, где жена его Адити растит волшебные деревья.

Душьянта. Обитель эта полна большим блаженством, чем небеса. Мне кажется, что я погрузился в живую воду богов.

Матали. Сходи, о долгоживущий.

Душьянта. А ты, Матали?

Матали. Сойду и я, — вот только остановлю колесницу. (Сходит.) Пойдем, посмотрим на священную рощу, где обитают величайшие подвижники.

Душьянта. Я потрясен тем, что я вижу!

Они проводят дни свои в молебнах,
В лесу, в содружестве дерев волшебных,
Питаются лишь воздухом одним,
Ко благам равнодушные земным.
В озерах, желтизною облаченных, —
Пыльцою лотосов позолоченных, —
Свершают омовения обряд.
На тех камнях, где яхонты горят,
Они обуздывают вдох и выдох,
Забыв о всех желаньях и обидах.
Среди собрания небесных жен
В святую думу каждый погружен.
Они свершают подвиги благие
В таких глухих местах, куда другие —
Отшельники, исполнив свой обет,
Попасть мечтают после долгих лет!

Матали. Воистину так: тот, кто велик, стремится к еще большему совершенству. (На ходу разговаривает с кем-то невидимым.) А, праведник Вриддхашакалья! Как поживает досточтимый сын Маричи? Что ты говоришь? Он сейчас отвечает Адити, в присутствии других женщин, на ее вопрос — в чем состоит высший долг верной супруги?

Душьянта (прислушиваясь). Видно, чтобы встретиться с великим подвижником, нужно дождаться благоприятного времени.

Матали (царю). Отдохни, — да живешь ты долго, — под сенью ашоки, а я доложу о твоем прибытии Кашьяпе — отцу Индры.

Душьянта. Как пожелаешь, Матали.

Матали. Я иду к нему. (Уходит.)

У царя дергается рука — счастливое предзнаменование.

Душьянта

Рука моя дрожит, — к чему мне добрый знак?
Я больше никаких не жду услад и благ.
Я счастье оттолкнул, что было мне дано,
И сделалось моим страданием оно.

Голос за сценой. Не будь таким непослушным! Вот беда, весь в отца уродился!

Душьянта (прислушиваясь). Здесь нет места непослушанию. Но кого же все-таки укоряют? (Смотрит в сторону, откуда донесся голос; удивленно.) Это мальчик, маленькое дитя, наделенное недетской силой. И две отшельницы бегут за ним.

От сосцов материнских он отнял ребенка,
Беспокоится грозная мать,
И с собой со взъерошенной гривою львенка
Принуждает он силой играть.

Мальчик. Лев, раскрой свою пасть, я сосчитаю, сколько у тебя зубов!

Первая отшельница. Неслух! Зачем пристаешь к живой твари, которая ничем не отличается от наших детей? Ты становишься все более дерзким, диким. Недаром отшельники прозвали тебя Всеподавляющим.

Душьянта. Отчего я всем сердцем тянусь к этому мальчику, как будто он — мой сын? Все оттого, что у меня нет детей.

Вторая отшельница. Львица кинется на тебя, если ты не отпустишь ее детеныша.

Мальчик (смеясь). Ой, боюсь, ужасно боюсь! (Презрительно выпячивает нижнюю губу.)

Душьянта

Этот мальчик — маленькое семя,
Но величье прозреваю в нем,
Он всего лишь искра, — будет время,
Вспыхнет всесжигающим огнем!

Первая отшельница. Отпусти львенка, малыш, я дам тебе другую игрушку.

Мальчик. Где она? Давай! (Протягивает руку.)

Душьянта. О создатель, на его руке — царские знаки, он будет повелителем мира!

Чего-то желая, он вытянул руку.

И пальцы прижаты вплотную друг к другу.
И чашечкой — вижу — сложил он ладонь.
В ней светится краска? Мерцает огонь?
Иль, может быть, лотос рассветной порою

Разбужен багряного цвета зарею?

Вторая отшельница. Суврата, одними словами его не угомонишь. Ступай-ка в мою хижину, там у меня стоит игрушка мальчика-отшельника Маркандеи — раскрашенный глиняный павлин. Принеси его.

Первая отшельница. Сейчас принесу. (Уходит.)

Мальчик. А пока я поиграю с львенком.

(Смеется, глядя на отшельницу.)

Душьянта. Сердце мое так и рвется к этому ребенку, хотя он дурно воспитан.

Когда смеется без причин дитя,
Жемчужинами-зубками блестя,
Когда — случается — трудна разгадка
Тех слов, что мальчуган лепечет сладко,
Когда пугает что-то малыша,
И он бежит к родителям, спеша
Взобраться на колени к ним в тревоге,
И пылью, грязью пачкает их ноги, —
И вот уже испуга нет следа, —
Как счастливы родители тогда!

Вторая отшельница. О создатель, он не хочет меня слушаться! (Осматривается кругом). Нет ли здесь кого-нибудь из юношей-отшельников? (Увидев царя.) Благородный господин, прошу вас, освободите несчастного львенка. Для негодного мальчика это забава, а львенок мучается. Малыш схватил его так крепко, что руку не разожмешь.

Душьянта (приближаясь, с улыбкой). Послушай, сын отшельника!

В священной ты растешь обители,
Где ради блага — все дела,
Где учат маленьких родители
Не причинять живому зла.
Ты, издеваясь над зверенышем,
Отца призванье запятнал,
Так оскверняется змеенышем
Благоухающий сандал!

Вторая отшельница. Благородный господин, вы ошибаетесь, этот мальчик — не сын отшельника.

Душьянта. Об этом говорят его поступки, его нрав и внешность. Только потому, что я нахожусь в пустыни, я предположил, что мальчик — сын отшельника. (Он высвобождает львенка из рук мальчика и, прикоснувшись к мальчику, говорит себе.)

Едва лишь я коснулся чужого малыша,
Почувствовала нежность к нему моя душа,
О, если б это было родное существо,
О, если б я коснулся ребенка моего!

Вторая отшельница. Удивительно, удивительно!

Душьянта. Чему ты удивляешься, достопочтенная?

Вторая отшельница. Я поражена сходством между этим ребенком и вами. Он впервые видит вас, а не дичится, не выказывает вам никакого нерасположения.

Душьянта. Если он не сын отшельника, то из какой же он семьи?

Вторая отшельница. Из царского рода Пуру.

Душьянта (в сторону). Он из одного рода со мной? Так вот почему отшельнице кажется, что он похож на меня! В обычае тех, кто принадлежит к роду Пуру, налагать на себя такую последнюю епитимью:

Сначала во дворцах вкушают все услады
И землю защищают от врагов,
Потом они в лесах свершают все обряды
И просят благостыни у богов.

(Громко.) Не всякий смертный, даже мечтающий об этом, может сюда попасть. Откуда же здесь мальчик из рода Пуру?

Вторая отшельница. Ты сказал сущую правду, благородный господин, но мать ребенка связана родством с апсарой и поэтому разрешилась от бремени здесь, в священной роще наставника богов.

Душьянта (в сторону). Еще одна причина, чтобы во мне проснулась надежда. (Громко.) А кто супруг ее? Как зовут того царя?

Вторая отшельница. Могу ли я тебе назвать его имя, если он отверг, прогнал свою законную жену?

Душьянта (в сторону). Эти слова указывают прямо на меня. А не спросить ли мне у мальчика, как зовут его мать? Нет, это было бы недостойно меня, — она может оказаться чужой женой.

Появляется первая отшельница с глиняным павлином в руках.

Первая отшельница. Погляди, Всеподавляющий, какая прелестная птица. Чтобы она не разбилась, я ее в платок закутала.

Мальчик (оглядываясь по сторонам). Ты сказала: "Шакунтала"? Где мама?

Первая отшельница. Я сказала "закутала", а ему послышалось "Шакунтала"!

Вторая отшельница. Он так любит свою мать, что даже слабое сходство звучаний этих слов обмануло его…

Душьянта (в сторону). Стало быть, его мать зовут Шакунталой? Впрочем, разве одна только женщина в мире носит такое имя? Но неужели это имя — марево, и оно исчезнет, как и моя надежда?

Мальчик. Матушка, мне нравится этот красивый павлин (берет игрушку).

Первая отшельница (с тревогой.) О, горе, я не вижу амулета на руке ребенка!

Душьянта. Не волнуйся, достопочтенная. Вот он. Амулет упал во время возни со львенком. (Наклоняется, чтобы поднять амулет.)

Обе отшельницы. Не трогайте, не трогайте его!.. О создатель, он взял его! (Пораженные, прижимают руки к груди и смотрят друг на друга.)

Душьянта. Почему мне нельзя было притронуться к амулету?

Первая отшельница. Послушайте, благородный господин. Этот амулет — волшебное растение, именуемое "Непобедимым". Когда мальчик родился, всеправедный Кашьяпа надел ему на руку этот амулет во время священного обряда. Если амулет упадет, никто, кроме родителей и самого ребенка, не должен к нему прикоснуться.

Душьянта. А если кто другой прикоснется?

Первая отшельница. Тогда амулет превратится в змею и ужалит постороннего.

Душьянта. А вы своими глазами когда-нибудь видели такое превращение?

Обе отшельницы. И не раз.

Душьянта (в сторону, радостно). Как мне не радоваться исполнению моих надежд? (Обнимает мальчика.)

Вторая отшельница. Суврата, расскажем необычайную новость той, кто блюдет обычаи вдовства. Пойдем к Шакунтале. (Уходят.)

Мальчик. Пусти меня! Я хочу к маме!

Душьянта. Сынок, мы вместе встретим твою мать.

Мальчик. Вовсе я не твой сынок, мой отец — Душьянта.

Душьянта (улыбаясь). Споря со мной, ты лишь подтверждаешь мою правоту.

Появляется Шакунтала; волосы ее заплетены в одну косу, — признак горя по отсутствующему мужу.

Шакунтала. Я услышала, что амулет Всеподавляющего не превратился в змею, и не поверила своему счастью. Но, быть может, правда все то, что мне говорила о моем муже Санумати?

Душьянта (увидев Шакунталу). Это она, это моя Шакунтала!

Смотрю, — исхудала жена от поста,
Одежда в пыли, а душа-то чиста,
Она моего не запомнила зла
И волосы в косу одну заплела,
Но помнит меня, но тоскует жена,
И даже в разлуке она мне верна!

Шакунтала (смотрит на царя — поникшего, испытывающего муки раскаяния). Этот человек не очень похож на моего мужа. Но кто же он, осквернивший своим прикосновением моего, дорогого мальчика, охраняемого чудесным талисманом?

Мальчик. Мама, кто этот человек? Он обнимает меня и говорит мне "сынок".

Душьянта. Любимая, то горе, которое я причинил тебе с такой жестокостью, в конце концов, обернулось великим счастьем. Ты узнаешь меня?

Шакунтала (в сторону). Сердце мое, успокойся! Судьба перестала мне завидовать и сжалилась надо мной. Это и впрямь государь!

Душьянта. Жена моя!

Развеян тяжкий мрак безумия былого,
И волею Судьбы ты предо мною снова:
Затменье кончилось, и Месяц молодой
Вновь вместе с Рохини — любимою звездой!

Шакунтала. Победа государю, побе…(Слезы ей сдавливают горло, и голос ее прерывается.)

Душьянта

Хоть слезы тебе помешали
Мне слово "победа" сказать,
Но я победил все печали,
Едва лишь увидел опять
Лицо твое без украшений
И губ твоих трепет весенний.

Мальчик. Мама, кто он?

Шакунтала. Спроси свою Судьбу, мой мальчик.

Душьянта

(падает к ногам Шакунталы)

Тебя отверг я. Страшная беда!
Но ты из сердца прогони мученье.
Не знаю сам, как у меня тогда
Произошло рассудка помраченье.
Молю, — жестокость позабудь мою!
Как тот слепец, я принял, в самом деле,
Цветочную гирлянду за змею,
Когда ее на шею мне надели!

Шакунтала. Встаньте, государь. Наверно, в одном из прежних своих рождений я совершила грех, и пришло возмездие, и мой супруг отвернулся от меня.

Царь встает.

Но как же к царю вернулась память? Как вспомнил он обо мне, изгнанной?

Душьянта. Я отвечу тебе, но сперва сотру следы горя.

Когда рассудок мой померк,
Во мне возлюбленной рыданья
Не вызывали состраданья,
И я несчастную отверг.
А ныне я смотрю, горюя,
И нет моей тоске границ,
Пока с изогнутых ресниц
Твои слезинки не сотру я.

(Смахивает слезы с ресниц Шакунталы.)

Шакунтала (увидев перстень). Государь, это тот самый перстень, который вы мне когда-то подарили!

Душьянта. Он вернулся ко мне, — и вернулась моя память.

Шакунтала. Он причинил мне много зла, когда пропал, и я не могла заставить государя мне поверить.

Душьянта. Возьми его: пусть лиана соединится с цветком, — в знак того, что Весна соединяет любящих.

Шакунтала. Я ему не доверяю. Пусть перстень останется у вас.

Появляется Матали.

Матали. Царь, живи долго! Поздравляю тебя с тем, что ты соединился со своей женой и увидел лицо своего сына.

Душьянта. Сладок плод исполненных желаний! Скажи мне, Матали, а разве твой властелин Индра не предвидел хода событий?

Матали (усмехнувшись). Что скрыто от богов? Идем, Кашьяпа дарует тебе возможность увидеться с ним.

Душьянта. Шакунтала, возьми с собой нашего сына. Я хочу предстать перед наставником богов с тобой, идущей впереди.

Шакунтала. Я стыжусь того, что великий подвижник увидит меня рядом с государем.

Душьянта. Так поступают в дни торжеств. Идем, любимая.

Все идут. На сцене — Кашьяпа и Адити, они сидят рядом.

Кашьяпа (увидев царя). Адити, дочь Дакши!

Ты видишь Душьянту, земли властелина,
Возглавил он воинов нашего сына,
Он полчища Индры — оплот и ограда,
И все он свершил, что свершить было надо,
И если он лук опустил, отдыхая,
То нашего Индры стрела громовая,
Злокозненных бесов разившая славно,
Становится жалкой игрушкой подавно!

Адити. О его величии можно судить даже по его внешности.

Матали. Да живешь ты долго, царь! Прародители богов и людей смотрят на тебя так ласково, как будто ты их сын. Подойди к ним.

Душьянта. О Матали!

Не та ли чета предо мной, что воспета
Приверженцами всеблагого обета?
Не та ли чета предо мною, чей дед
Есть Брахма? Чета, от которой на свет
Двенадцать блистательных месяцев года
Родились, — а также сиянье восхода?
Чета, воплотившая бога того,
Кто выше и старше творца самого?
Чета, от которой родился властитель
Всех трех мирозданий, богов предводитель, —
Тот Индра, которого преданно чту?
Скажи, — я ту самую вижу чету?

Матали. Ты видишь родителей Индры.

Душьянта (приближаясь). Душьянта, слуга Индры, пришел, чтобы преклонить перед вами колена.

Кашьяпа. Живи долго, сын мой. Будь Защитой Земли.

Адити. Да не будет тебе равных, дитя мое.

Шакунтала. Вместе с сыном припадаю к вашим ногам.

Кашьяпа. Дочь моя!

Твой муж, как Индра изобильный, славен,
Джайанте, сыну громовержца, равен
Твой сын, рожденный здесь, в священном доме,
А ты, о дочь, пребудь как Пауломи, —
С женою Индры ты сравнись судьбою,
Мое благословение — с тобою.

Адити. Да почитает тебя твой супруг. Да живет долго твой сын, да пребудет он счастьем и славой своих родителей. Сядьте с нами.

Все рассаживаются вокруг Кашьяпы.

Кашьяпа

(указывая на каждого)

Втроем вы уселись вокруг:
Супруга, и сын, и супруг,
То Верность, Расцвет и Завет —
Творения тройственный свет.

Душьянта. Наставник богов! Сначала исполнились наши надежды, а потом мы сподобились увидеть тебя. Велика милость, которую ты нам оказал.

Сперва — цветок, а плод — потом,
А облака — перед дождем,
А перед следствием — причина,
Я здесь обрел жену и сына, —
Мечта исполнилась сперва,
Потом ты нам сказал слова
Благословения святого:
То нашей радости основа.

Матали. Так проявляются добро и милость святых праотцев.

Душьянта. О Прародитель! Я сочетался браком с твоей служительницей по обряду гандхарвов — вольного супружества. Когда некоторое время спустя родные привели ее ко мне, я, в умопомрачении, отверг жену. Тем самым я нанес тяжкое оскорбление потомку твоему, святому Канве. Впоследствии, когда я взглянул на перстень-примету, память вернулась ко мне и я вспомнил, что взял в жены дочь отшельника. Все это кажется мне странным, непонятным.

Я был как тот, кто крикнул: "То не слон", —
Хоть пред собой слона увидел он.
Но слон ушел, — его сомненье гложет:
"Я видел все-таки слона, быть может?"
Потом он изучает каждый след
И вновь кричит: "То — слон, сомненья нет!"

Кашьяпа. Не вини себя, сын мой. Не по своей воле ты совершил грех. Послушай, как было.

Душьянта. Я внимаю тебе.

Кашьяпа. Когда Менака унесла отвергнутую тобой Шакунталу на озеро апсар и пришла с несчастной дочерью к Адити, я силой йогической сосредоточенности узнал, что невинная страдалица была тобой отвергнута не потому, что ты ее разлюбил, а из-за проклятия Дурвасы. И открылось мне, что проклятие кончится, как только ты взглянешь на перстень.

Душьянта (со вздохом облегчения). Теперь я избавлен от оговоров!

Шакунтала (в сторону). Слава богам! Государь отверг меня не по своей воле. Он действительно забыл меня. Но и я не помню, что меня проклял подвижник Дурваса. Наверно, я так тосковала в разлуке с любимым, настолько была поглощена мыслью о нем, что могла и не услышать проклятия. Теперь я понимаю, почему подруги настойчиво советовали мне, чтобы я обязательно показала перстень супругу.

Кашьяпа (Шакунтале). Дочь моя, ты узнала истину. Не держи зла против мужа твоего, преданного Закону и Долгу.

Из-за проклятия жену отверг супруг:
Он память потерял, тебя забыл он вдруг.
Но тьма беспамятства развеялась — и снова
Властительница ты супруга дорогого.
Пустует зеркало, когда оно в пыли.
Взглянули в чистое — и мы себя нашли!

Душьянта. Как справедливы эти слова!

Кашьяпа. Был ли ты счастлив, сын мой, увидеть здесь мальчика, которого тебе родила Шакунтала? Когда он родился, я сам совершил над ним обряд джатакарма, — помазал его губы из золотой ложечки смесью меда и топленого масла.

Душьянта. Великий подвижник, этот ребенок — опора моего рода. (Обнимает сына.)

Кашьяпа. Так знай же, что он станет повелителем мира.

На колеснице быстро, без толчков,
Он Океан пересечет огромный,
Добудет землю силой неуемной, —
Семь покорит ее материков.
Всеподавляющий — такое имя
Заслужит он деяньями своими.
Когда же уничтожит всех врагов, он
Бхаратою будет назван скоро:
Держатель Мира и его Опора.

Душьянта. Я жду величайших деяний от того, над кем сам наставник богов совершил охранительные обряды.

Адити. Надо и Канву известить о том, что исполнилась мечта его дочери. Но кого пошлем к нему? Менаку, мать Шакунталы, я не могу послать, она мне нужна здесь.

Шакунтала (в сторону). Великая праведница высказала мое заветное желание.

Кашьяпа. Но мудрый Канва, благодаря силе своего подвижничества, предвидел все, что произойдет.

Душьянта. Так вот почему святой отец не слишком гневался на меня!

Кашьяпа. И все же надо к нему отправить вестника. Эй, кто там есть?

Галава (входя). Я здесь, наставник.

Кашьяпа. Перенесись, Галава, по воздуху через пространство и отнеси от меня благочестивому Канве счастливое известие: "Проклятие Дурвасы кончилось, к царю Душьянте вернулась память, и он принял в свой дом Шакунталу и ее сына".

Галава. Я исполню твое повеление. (Уходит.)

Кашьяпа (царю). И ты, сын мой, взойди вместе с женой и сыном на колесницу Индры, твоего друга, и направься в свою столицу.

Душьянта. Как прикажет благой подвижник.

Кашьяпа

Пусть Индра, чтоб страна оделась в цвет и плод,
Всем подданным твоим обильный дождь пошлет,
Но приношеньем жертв ты удовольствуй бога,
И если много дашь, то и получишь много.
Да будет ста времен таков круговорот:
Пусть смертный жертвует, бессмертный воздает!

Душьянта. Отец мой, все свои силы я устремлю ко всеобщему благу.

Кашьяпа. Сын мой, что еще отрадное мог бы я для тебя сделать?

Душьянта. Есть ли что-нибудь отраднее того, что ты уже сделал для меня? Но если ты хочешь оказать мне еще одну милость, то прошу тебя:

Для блага подданных пусть правит царь страной,
Пусть всюду ценится святая мудрость слова,
Пусть Шива, властный бог, увенчанный луной,
Не даст мне на земле родиться снова!

На этом заканчивается драма Калидасы "Шакунтала, или Перстень-примета".


Харша[51]. Ратнавали, или Жемчужное ожерелье

Фрагменты

Действующие лица

Сутрадхара.

Актриса.

Удаяна, царь ватсов.

Яугандхараяна, его министр.

Васантака, шут Удаяны и его наперстник.

Бабхравья, пратихара Удаяны.

Васубхути, министр царя Ланки.

Руманват, военачальник Удаяны.

Васавадатта, супруга Удаяны.

Сагарика-Ратнавали, дочь царя Ланки.

Канчанамала

Маданика, служанка царицы Васавадатты.

Нипуника, служанка царицы Васавадатты.

Сусамгата, служанка царицы Васавадатты.

Пьеса начинается прологом, в котором сообщается, что по случаю праздника Весны собрались из разных стран цари, покорные Харше. Они наслышаны о том, что их повелитель сочинил пьесу, называемую "Ратнавали, или Жемчужное ожерелье", и поэтому просят сутрадхару устроить ее представление. Он соглашается, так как Харша искусный поэт, а те, кто просят, — истинные знатоки театрального искусства. Он решает пойти к себе, позвать свою жену и взять необходимое для представления.

Сутрадхара просит жену принести жемчужное ожерелье, чтобы показать его собравшимся зрителям. Она в ответ почтительно упрекает его, словно бы предвещая сюжет самой пьесы: "До чего же ты забывчив, о почтенный! Ведь ты же меня в какой-то дальней стране кому-то отдал". Пока сутрадхара отвечает ей, описывая кораблекрушение, из-за сцены раздаются крики, будто и в самом деле волны выбросили на берег потерпевших кораблекрушение. Сутрадхара же, обращаясь к супруге, говорит, что пришло время ему облечься в одежду Яугандхараяны и закончить приготовления за сценой.

Первое действие начинается вишкхамбакой, открывающейся словами Яугандхараяны, который рассказывает, как дочь царя Ланки, предназначенная в жены Удаяне, плыла вместе с министром своего отца и министром Удаяны на корабле. Он был разбит бурей, но Ратнавали уцепилась за доску, и ее выбросило волнами на берег. Ее находят и, назвав Сагарикой (то есть "океанская" — от санскрит, "сагара" — "океан"), поручают попечениям царицы Васавадатты. Однажды во время праздника Камадевы, бога любви, Васавадатта совершает жертвоприношение воплощенному Каме, своему супругу Удаяне. Несмотря на запрет царицы присутствовать при этом, Сагарика спряталась в кустах и впервые видит Удаяну, которого принимает за самого Каму, бога любви.


Действие второе

Входит Сусамгата, держа клетку с попугаем.

Сусамгата. Вот еще досада! И куда подевалась дорогая моя подруга Сагарика, оставив клетку с попугаем у меня в руках? (Глядя вдаль.) Да это Нипуника направляется сюда! Спрошу у нее…

Входит Нипуника.

Нипуника. Чудо! Чудо! Неисповедимо могущество богов! Я узнала новость о государе. Пойти рассказать царице! (Идет дальше.)

Сусамгата (приближаясь). Куда торопишься, Нипуиика? Или душа твоя так потрясена чудом, что ты меня и не заметила?

Нипуника. Как? Сусамгата? Ты угадала, дорогая! Вот причина моего изумления: великомудрый Шрикантхадаса сошел с горы Шри. Он обучил царя искусству — как заставить вьющиеся растения цвести в неурочное время. Царь получит облюбованный им вьющийся жасмин, усыпанный обильными цветами! Царица послала меня разузнать про это. Куда ты, однако, направляешься?

Сусамгата. Хочу повидать свою подругу Сагарику.

Нипуника. Я встретила Сагарику с кистью и рисовальной дощечкой. Она вошла в банановую рощу и глядела опечаленной. Ступай туда, а я пойду к царице.

Расходятся.

Появляется Сагарика, охваченная любовным томлением. В руках у нее кисть и рисовальная дощечка.

Сагарика. Сердце мое, пощади! Стоит ли потакать себе, страстно тоскуя по Недостижимому, если это неминуемо кончится страданьем? (Удивленно.) О, глупое! Ты жаждешь вдобавок узреть его, чей вид лишь усугубляет печаль твою! Жестокое сердце, разве не совестно тебе покинуть ту, с которой ты росло с самого рожденья, ради того, кто на миг предстал перед тобой? Однако следует ли тебя осуждать? Ведь ты устрашено стрелами Камы! (Со слезами.) Нет! Я должна побранить его. (Сложив ладони, преклонив колени.) О бог, вооруженный цветочными стрелами! Не стыдно ли тебе, победителю богов и асуров, ранить женщину? (С глубоким вздохом.) Впрочем, где тебе понять чужую боль? Ведь ты бестелесен! Мне, со всех сторон окруженной бедами, дурные приметы, без сомненья, вещают близкую кончину. (Вглядываясь в рисовальную дощечку.) Покамест никто не пришел, я могу всматриваться в изображение любимого и делать, что мне вздумается! (Сосредоточенно рисует, вздыхая.)

Входит Сусамгата.

Сусамгата. Вот и роща банановая. Войду-ка я в нее. А, здесь и подруга моя Сагарика. С сердцем, отягощенным глубокой привязанностью, она что-то рисует, ничего не видя вокруг. Да будет так! Укрываясь от ее глаз, подойду и взгляну. (Тихонько подкрадывается сзади и глядит с восхищением.) Как! Изображение царя? Превосходно, Сагарика! Превосходно! Белый гусь не покидает пруда[52], заросшего лотосами, ища утех в другом месте.

Сагарика (сквозь слезы). Я изобразила его, но не могу разглядеть: слезы заволакивают мой взор! (Поднимает голову. Заметив Сусамгату, прикрывает рисунок накидкой, улыбается.) Это ты, Сусамгата? (Вставая, берет ее за руку.) Посиди со мной, подруга моя.

Сусамгата (садится, вырывает из рук Сагарики картину и рассматривает ее). Кого же изобразила ты здесь?

Сагарика (смущенно). Это бог любви Камадева, бестелесный бог! Я нарисовала его к весеннему празднику.

Сусамгата (улыбаясь). Какое дивное мастерство! Но картина твоя остается как бы незаполненной. Поэтому я пририсую здесь подобье его супруги Рати. (Берет кисть и набрасывает Сагарику в облике богини Рати.)

Сагарика (рассердившись). И зачем взбрело тебе на ум изобразить здесь меня?

Сусамгата (смеясь). Чего опасаешься ты беспричинно, подруга? Коль скоро ты нарисовала своего бога любви, я изобразила его супругу Рати. Откинем эти недомолвки! В такой беседе мало проку. Расскажи мне правду, без обиняков!

Сагарика (стыдясь, про себя). Должно быть, она все знает. (Вслух.) О Сусамгата, я в великом смущенье. Ты должна постараться, чтоб никто другой об этом не проведал.

Сусамгата. Нечего стыдиться, дорогая! Питать привязанность к столь превосходной особе — вполне естественно для такой девы-жемчужины, как ты! Кроме меня, об этом никто, надеюсь, не догадается. Вот разве что Медхавини — попугай — может оказаться орудием предательства. Боюсь, как бы не уловил он несколько слов из нашего разговора и не повторил кому-нибудь.

Сагарика (с горячностью). После этого, подруга, чувство мое возрастет еще больше.

Сусамгата. Видно, что она истомлена любовью. (Кладя руку Сагарике на сердце.) Успокойся, голубка! Я сбегаю к озеру да тотчас принесу оттуда охапку лотосовых листьев и волокон лотоса. (Уходит, быстро возвращается, устраивает ложе из лотосовых листьев и плетет браслеты из волокон. Оставшиеся листья кладет Сагарике на грудь.)

Сагарика. К чему эти листья и браслеты? Какая польза от них? Скажу тебе по правде:

Страсть к Недоступному, гнетущий стыдИ чуждой воли власть — мне истомили душу. О милая подруга! БеспощаднаКо мне любовь! Одно спасенье — смерть.

Сусамгата (с состраданием). О Сагарика, успокойся, успокойся!

Страсть к Недоступному, гнетущий стыд
И чуждой воли власть — мне истомили душу.
О милая подруга! Беспощадна
Ко мне любовь! Одно спасенье — смерть.

Сусамгата (с состраданием). О Сагарика, успокойся, успокойся!

Та теряет сознанье. Шум и громкий разговор за сценой:

С обрывком цепи золотой на шее,
гремя ножных браслетов бубенцами,
Сбежала из конюшни обезьяна
и мечется, распахивая двери,
По всем покоям царского дворца.
Шарахаются женщины в испуге,
А конюхи растерянно толкутся —
никак не могут изловить беглянку.

И к тому же:

Евнухи бесстыдно дали тягу.
Что с них взять? Они ведь не мужчины!
Карлики попрятались в доспехи
Главного Хранителя гарема.
Горцы-слуги убежали в горы.
Горбуны, под тяжестью горба,
Гнутся в три погибели и, в страхе
озираясь, медленно плетутся.

Сусамгата (прислушивается, вскакивает и хватает руку Сагарики). Вставай, дорогая! Сюда бежит разъяренная обезьяна!

Сагарика. Что же нам теперь делать?

Сусамгата. Давай улизнем поскорей и скроемся в тени банановых деревьев.

Прячутся в испуге.

Сагарика. Куда ты девала рисунок, Сусамгата? Еще попадется он кому-нибудь на глаза!

Сусамгата. Что у тебя, о надежно укрытая, сейчас на уме? До рисовальной ли дощечки нам теперь! Эта злобная обезьяна, падкая до вареного риса и простокваши, разнесла свою клетку и убежала. А тем временем попугай Медхавини упорхнул в другую сторону. Пойдем-ка побыстрее, авось поймаем птицу! Уловив несколько слов из нашей беседы, она, чего доброго, проболтается кому-нибудь.

Сагарика. Так и сделаем, подруга!

Обе пробираются вперед.

Голос за сценой. Поразительно! Невероятно!

Сагарика (озираясь). Сусамгата, как по-твоему, не избрала ли этот путь свирепая обезьяна?

Сусамгата (смеясь). Но бойся, трусишка! Там почтенный Васантака беседует с повелителем.

Входит Васантака, вслед за ним царь.

Васантака. О, чудо, чудо! Превосходно, благочестивый Шрикантхадаса, превосходно!

Сагарика (с восхищением). О Сусамгата, он воистину прекрасен.

Сусамгата. Дорогая, ты надежно укрыта. Нечего тебе глядеть на него! Последуем скорей за птицей. Она улетела далеко.

Обе уходят.

Васантака. Отменно, святомудрый Шрикантхадаса, отменно! Стоило ему приложить свои чары, как жасмин тотчас переменился! Ветви сплошь усыпаны душистыми скоплениями белых цветов. Этот жасмин как бы насмешливо поглядывает[53] на вьющийся мадхави, что так нравится нашей царице. Пойти рассказать дорогому другу! (Идет, озираясь.) Да он уже тут как тут! Вверяясь полностью силе священнодействия и представляя себе лиану в полному цвету, несмотря на то, что она вне его поля зрения, он направляется сюда с широко раскрытыми и сияющими радостью очами. Пойду-ка я ему навстречу! (Приближается к царю.)

Входит царь (соответственно описанию).

Царь

(радостно)

На белые цветы лианы,
трепещущей в саду от ветра,
Взглянув, как будто предо мной
вздыхающая тяжко дева,
Сегодня же заставлю я
Царицу побледнеть от гнева!

Васантака (приближаясь). Приветствую тебя, дорогой друг! О, счастье! Мы спасены. Стоило ему приложить свои чары, как жасмин тотчас переменился! Ветви сплошь усыпаны душистыми скоплениями белых цветов. Этот жасмин как бы насмешливо поглядывает на вьющийся мадхави, что так нравится нашей царице.

Царь. Спору нет, волшебное зелье, заклинанья, драгоценные камни обладают неизреченным могуществом.

Камень волшебный,
висящий у Вишну на шее[54],
Уничтожил врагов.
Обезвредили змей заклинанья.
Индраджитом сраженный,
понюхав целебной травы,
Лакшмана ожил,
воспрянула рать обезьянья.

Указывай дорогу, чтоб мы, любуясь вьющимся жасмином, могли насладиться плодами нашего зрения.

Васантака. Следуй за мной, господин.

Царь. Ступай вперед.

Шествуют с важностью.

Васантака (прислушивается и пятится в тревоге, затем берет царя за руку. Смущенно.) Давай-ка убежим отсюда, повелитель!

Царь. Почему?

Васантака. В ветвях дерева бакулы прячется дух!

Царь. Постыдился бы, дурак! Пересиль свой страх. Здесь этого не бывало!

Васантака. Слышишь, как он бормочет? Коли не веришь моему слову, подойди поближе и прислушайся!

Царь

Сарики щебет сладок и чист,
Но для слуха едва уловим
Из-за женской природы ее:
Тельцем она невеличка!

(Поднимает голову, тщательно вглядывается.) Это, бесспорно, самка попугая.

Васантака (размышляя). Разве? Да, это взаправду самка попугая!

Царь (смеясь). Ну, так и есть!

Васантака. И струсил же ты, приятель, приняв попугая за лесного духа.

Царь. Тьфу, дурак! Свалил с больной головы на здоровую.

Шут. Коли так, друг, не мешай мне! (В ярости поднимает свой посох.) Жалкая тварь, уж не думаешь ли ты, что брахман и впрямь оробел перед тобой? Этим посохом, кривым, словно душа недоброго человека, замахнусь и собью тебя с дерева, как жесткий лесной орех! (Готовится ударить.)

Царь (останавливает его). До чего сладостна ее речь! Зачем ты пугаешь птицу? А ну-ка, послушаем.

Замолкают.

Васантака. Она говорит: "Дай, брахман, поесть!"

Царь. У обжоры вечно еда на уме. Не ври! Отвечай толком, что сказала самка попугая?

Васантака. Слышишь ее болтовню? Она говорит: "Дорогая, кто это? Чье подобье нарисовала ты? Это, несомненно, Камадева! Тем более что мы нынче справляем праздник бога любви". Затем она пролепетала: "Для чего, подруга, пририсовала ты здесь мое изображенье?" — "Зря сердишься на меня, голубка: ведь ты изобразила своего бога любви! Вот я и присовокупила к нему богиню Рати. Откинем обиняки! Что толку в такой беседе? Поведай мне правду". О царь, как это понять?

Царь. Надо думать, девушка нарисовала изображение своего возлюбленного и показала подруге, под видом бога любви. А та, уразумев истину, мигом пририсовала к нему самое влюбленную красавицу, в облике богини Рати.

Васантака (прищелкнув пальцами). Догадка твоя, государь, весьма правдоподобна!

Царь. Тише, тише! Она вновь заговорила. Вслушаемся в ее болтовню.

Сосредоточенно молчат.

Васантака. Царь, ты разбираешь ее речь? Она сказала: "Нечего стыдиться, дорогая! Для подобной девы-жемчужины привязанность к столь превосходной особе вполне естественна!" Девушка, изображенная на картине, должно быть, прекрасна, друг мой!

Царь. Коли так, будем повнимательней! Эта болтовня разжигает мое любопытство.

Васантака (прислушиваясь вновь). Нет, ты послушай, что она такое плетет? "Моя скорбь от этого лишь возрастает! Убери, дорогая, листья лотосов и браслеты из лотосовых побегов. Какая польза от них? Зачем ты утруждаешь себя понапрасну?"

Царь. Я не только расслышал эти слова, но и уловил их скрытый смысл!

Васантака. О повелитель! Не обольщайся чересчур насчет собственной учености. Будь спокоен, я тебе все разъясню по мере того, как слова будут исходить из уст птицы. Ну и развязала нынче язык эта никудышная пичуга! Да ты погоди! Я тебе все растолкую!

Царь. Отлично!

Оба прислушиваются вновь.

Васантака. Нет! Каково? Эта низкорожденная произносит ведические гимны, — ни дать ни взять, брахман, искушенный в четырех ведах.

Царь. Повтори мне, приятель, что она такое лепетала! Я завевался и пропустил ее речь мимо ушей.

Васантака. Она сказала:

"Страсть к Недоступному, гнетущий стыд
И чуждой воли власть — мне истомили душу.
О милая подруга, беспощадна
Ко мне любовь! Одно спасенье — смерть".

Царь (с улыбкой). Кто, кроме брахмана, подобного тебе, может почитаться искусным в знании "ведических гимнов" такого рода?

Васантака. А что же это, коли не гимн?

Царь. Это попросту песня!

Васантака. Разве? Что же она в таком случае означает?

Царь. Юная девушка несказанной красоты, отчаявшись добиться взаимности у своего любимого, утрачивает привязанность к жизни.

Васантака (громко смеясь). О божественный! Что за чрезмерная уклончивость? А почему бы не вымолвить без уверток: "Отчаявшись добиться взаимности у меня"? И то сказать, — кого же еще можно было изобразить в виде бога любви, вооруженного цветочными стрелами? (Смеется, хлопая в ладоши.)

Царь. Тьфу, безмозглый! Спугнул птицу своим оглушительным хохотом. Она и пропала из глаз.

Васантака (вглядываясь). Царь, она полетела к банановой роще. Последуем за ней!

Царь

Васантака. Друг, вот банановая роща. Давай углубимся в нее.

Входят в рощу.

Куда запропастился этот дрянной попугай? Отдохнем-ка здесь, на прохладной каменной плите, под свежей сенью банановых деревьев, чью листву колышет южный ветерок.

Царь. Коли тебе охота.

Усаживаются под деревьями.

(Царь повторяет.)

Если деву юную ранил Камадева,
Тайну, что наперснице поверяла ночью,
Прокричат любимому попугаи с древа
Либо он подслушает болтовню сорочью.

Васантака (глядя по сторонам). Здесь как будто клетка попугая, отворенная сбежавшей обезьяной.

Царь. Ну-ка, взгляни, что там такое?

Васантака. Твое приказание будет исполнено, царь. (Подходит и наклоняется.) Это рисовальная дощечка. Возьму ее, с твоего соизволения. (Радостно рассматривает.) Друг, ты на пути к счастью!

Царь (с любопытством). Что ты там нашел?

Васантака. То самое, о чем я тебе говорил, повелитель. Здесь нарисовано твое изображение, ибо никто другой не может красоваться на картине в обличье бога любви, вооруженного цветочными стрелами.

Царь. Покажи, покажи, друг мой!

Васантака. Не надо бы тебе на это глядеть! Тут и девушка нарисована. Да кто ж тебе покажет этакую деву-жемчужину без вознагражденья?

Царь (отдает свой браслет, выхватывает из рук Васантаки дощечку и разглядывает с восторгом). Взгляни, друг, до чего прекрасна эта похищающая разум и выказывающая нам расположение!

О, женственный лотос! О, дева,
Что, поступью дивной пленяя,
Нам кажется лебедью белой,
Стремящейся к озеру Манас!

Воистину:

Когда создатель сотворил
Луноподобный лик в сиянье безупречном
И сел на свой престол — в самом Предвечном
Мужчина вдруг заговорил.

Входят Сагарика и Сусамгата.

Сагарика. О Сусамгата, попугай никак не дается в руки! Возьмем в банановой роще рисовальную дощечку и удалимся поскорее!

Сусамгата. Так и сделаем, подруга!

Собираются уйти.

Васантака. Отчего она изображена со склоненной головой?

Сусамгата. Поскольку я слышу речь Васантаки, можно думать, что здесь находится и повелитель. Давай спрячемся в самую гущу банановых деревьев и, разумеется, будем начеку.

Прислушиваются.

Царь. Смотри, смотри!

Когда создатель сотворил
Луноподобный лик в сиянье безупречном
И сел на свой престол — в самом Предвечном
Мужчина вдруг заговорил.

Сусамгата. Ты счастлива, подруга! Милый сердцу твоему описывает тебя.

Сагарика (в смущенье). Зачем забавы ради высмеивать столь значительную особу!

Васантака (теребя царя). Отчего дева на картине стоит потупясь?

Царь. Разве попугай не поведал нам обо всем?

Сусамгата (с улыбкой). Видно, Медхавини успела выказать свой разум.

Васантака. Ласкает ли облик девы твой взор, государь?

Сагарика (в страхе, про себя). Горе мне, горе! Что ответит он? Воистину, я стою между жизнью и смертью!

Царь. Ты еще вопрошаешь, приятель, нравится ли она мне!

С трудом преодолев округлость бедер,
по ягодицам без конца блуждая,
На трех прелестных складках живота
застыл, опасной пагубой плененный,
Мой жадный взор, чтоб медленно взобраться
на два холма ее грудей упругих,
При этом устремляясь вновь и вновь
к очам ее прекрасным, слезы льющим.

Сагарика (в сторону). Утешься, сердце мое, утешься! Храни спокойствие! Твое желанье сбывается.

Сусамгата. Слышишь, дорогая?

Сагарика (с улыбкой). Послушала бы ты лучше, как он расхваливает мастерство рисовальщицы.

Васантака (тщательно разглядывая дощечку). Отчего ты, государь, так пренебрежительно относишься к своей красоте, что не можешь распознать собственное изображенье, нарисованное этой очаровательницей? А между тем в трех мирах множество миловидных дев жаждет встречи с тобой!

Царь (внимательно всматриваясь). Мне, право, лестно, что я изображен здесь. Почему бы и не заметить этого? Смотри, -

Обилье слез девичьих на рисунке
С испариной моей внезапной схоже,
Что у меня на коже проступила,
Когда я тронул нежную ладонь.

Сагарика (про себя). Бодрись, мое сердце, бодрись! Радуйся тому, что ты слышишь! Твоим желаньям открываются пути!

Сусамгата. Ты и только ты заслуживаешь восхищения, если тебе удалось так обворожить нашего повелителя!

Сагарика кажется смущенной.

Васантака. Взгляни, божественный, до чего откровенно это ложе из листьев и побегов лотоса рассказывает о степени ее страсти.

Царь. Ты наблюдателен, друг мой, ибо:

Из лотосовых листьев ложе
примято бедрами и грудью.
Свежа листва лишь посредине,
где помещался тонкий стан:
Он зелени и не коснулся!
Но листья ложа разбросали,
Измяли кисти гибких рук,
любовное смятенье выдав.

Опять-таки:

Не скажет лотосовый лист,
лежавший на груди у девы,
О том, что у нее внутри
бушует пламя Камадевы;
Он скажет, что любовный пыл,
от коего она худела,
Сжигал пленительное тело,
но полноту грудей щадил.

Васантака. Вот еще одна находка, друг, — гирлянда из лотосовых листьев и нежных волокон лотоса, увядшая на ее пышной груди.

Царь (берет гирлянду и прижимает ее к сердцу). Какое недомыслие!

О волокнистый лотосовый лист!
Для чаш ее грудей, палимых страстью,
Твоя прохлада обернулась жаром!
Не иссушай их зря:
Не уместиться между ними
твоей тончайшей жилке!

Сусамгата (про себя). Сердце его — игралище неодолимой страсти — так и мечется из стороны в сторону. Речь моего господина как бы лишена связи. Неуместно мне торчать у него на глазах. Следует об этом намекнуть. (Громко.) Дорогая, то, что ты здесь искала, находится перед тобой!

Сагарика (с досадой). Что же я, по-твоему, здесь искала?

Сусамгата (улыбаясь). О недоверчивая! Что же ты могла искать здесь, если не рисовальную дощечку?

Сагарика (гневно). Ты очень бойка в разговоре, а я недостаточно находчива. Право, лучше мне удалиться.

Сусамгата (удерживая Сагарику). Мнительная! Погоди одно мгновенье, покамест я вернусь из банановой рощи, захватив твою рисовальную дощечку.

Сагарика. Сделай это, подруга!

Сусамгата. Ладно! (Направляется к банановой роще.)

Васантака (увидя ее, в замешательстве). О повелитель, прикрой банановым листом изображение. Сюда идет царицына приспешница Сусамгата.

Царь прикрывает листом рисовальную дощечку.

Сусамгата (приближаясь). Победы повелителю!

Царь. Добро пожаловать, Сусамгата. Садись!

Сусамгата садится.

Откуда тебе известно, что я здесь?

Сусамгата (с улыбкой). Не только это мне ведомо, благородный мой господин. Я знаю и про рисовальную дощечку, и еще пропасть всякой всячины! Пойду к царице да порасскажу ей обо всем. (Хочет уйти.)

Васантака (шепчет в тревоге). О приятель! Так оно и будет! У этой кляузницы среди служанок воистину язык без костей. Постарайся ее умаслить.

Царь (тихо). Твоя правда! (Удерживая Сусамгату за руку.) Да ведь это было только шутки ради, Сусамгата! Нечего без нужды смущать покой царицы. Вот тебе подарок. (Вынимает из уха серьгу и протягивает ей.)

Сусамгата (кланяясь, улыбаясь). Не гневайтесь, владыка! Я ведь тоже осмелилась пошутить, уповая на милость моего господина. На что мне эта серьга? Однако я почту ее знаком расположения, если только господин успокоит мою дорогую подругу Сагарику. Она гневается на меня за то, что я нарисовала ее подобие на дощечке.

Царь (поспешно поднимаясь). О Сусамгата, где она сейчас?

Сусамгата. Повелитель, она притаилась поблизости, в банановой роще.

Царь. Проводи меня к ней!

Сусамгата. Пожалуйте, государь!

Васантака. Эй, прихвачу я на всякий случай рисовальную дощечку. Она всегда может нам понадобиться.

Покидают банановую заросль.

Сагарика (охваченная восторгом, тревогой и трепетом при виде царя). О, горе! Я шагу ступить не в силах от страха! Как мне теперь быть?

Васантака (увидя Сагарику). Ну и ну! Расчудесно! Как могла подобная дева-жемчужина возникнуть в этом мире смертных? Создавший ее — и тот дивился, должно быть, неизреченной красоте своего творенья.

Царь. И мне так думается, друг мой!

Женщину создав для украшенья
трех миров, сам Брахма изумился.
Четырьмя главами покачал,
четырьмя устами — "превосходно,
Превосходно!" — вымолвил творец,
и, любуясь, широко раскрыл
Он глаза, блистающие краше
лотосов его святого ложа.

Сагарика (с досадой глядя на Сусамгату). Так вот она, рисовальная дощечка, которую ты принесла мне. (Порывается уйти.)

Царь

Думаешь, взоры твои преисполнены гневом?
Трудно сердиться любовью охваченным девам!
Не удаляйся! Ведь поступь такая поспешная
Бедрам тяжелым твоим повредит, о безгрешная!

Сусамгата. Она и вправду чрезвычайно разгневана. Возьмите ее за руку, повелитель, и утешьте!

Царь (радостно). Будь по-твоему! (С выражением восторга на лице берет руку Сагарики.)

Васантака. О могущественный, ты удостоился прикосновения к святыне красоты.

Царь. Твоя правда, друг!

Воистину она — богиня Лакшми,
И Париджаты ветвь — ее рука!
Иначе амриту, под видом пота,
Рука могла бы разве источать?

Сусамгата. Какое, однако, невежество! Волей-неволей ты должна была, подруга, сменить гнев на милость, коль скоро повелитель держит твою руку в своей.

Сагарика (негодуя). О Сусамгата! Даже теперь не в силах ты остановиться вовремя!

Царь. Дорогая Сагарика, не следует сердиться на свою подругу.

Васантака. Отчего гневаешься ты, почтенная госпожа, наподобье проголодавшегося брахмана?

Сагарика. Я отказываюсь продолжать с вами этот разговор, почтенный.

Царь. О гневная! Не к лицу тебе так обращаться с друзьями того же сословия что и ты!

Васантака. Ну вот, заполучили мы еще одну Васавадатту!

Царь в испуге отпускает руку Сагарики.

Сагарика (в замешательстве). Сусамгата, что мне теперь делать?

Сусамгата. Мы можем укрыться вон там, за деревьями тамала, подруга.

Обе уходят.

Царь (удивленно глядя по сторонам). Где же царица Васавадатта?

Васантака. Да я и знать не знаю, где она! Я только хотел сказать, что девушка эта смахивает на Васавадатту из-за того, что она вечно не в духе.

Царь. Ну и дурак же ты!

Красавица, пылая страстью,
мне будучи судьбы подарком, —
Сверкающим жемчужным ожерельем, —
Из рук внезапно ускользнула
из-за тебя, глупец,
Когда жемчужным ожерельем
обвить желал я шею!

Входят Васавадатта и Канчанамала.

Васавадатта. Милая Канчанамала, далеко ли еще до вьющегося жасмина, облюбованного моим повелителем?

Канчанамала. Он будет виден, как только минуем банановую рощу.

Васавадатта. Пойдем! Покажи мне дорогу.

Канчанамала. Пожалуйте, царица.

Идут дальше.

Царь. Друг, когда увижу я вновь свою возлюбленную?

Канчанамала. Неподалеку слышится речь государя. Видимо, он там дожидается вас, госпожа! Не соблаговолите ли приблизиться к нему?

Васавадатта (приближаясь к царю). Победы повелителю!

Васантака. Вот и сама царица пожаловала!

Царь (шепотом). Ну-ка, убери с глаз рисовальную дощечку!

Васантака прячет ее под мышку.

Васавадатта. Расцвел ли жасмин ваш, повелитель?

Царь (взволнованно). Хотя мы пришли раньше тебя, царица, поскольку ты опоздала, — мы его еще не видели. Пойдем вместе, посмотрим на него!

Васавадатта (пристально вглядываясь в царя). По цвету лица моего государя я вижу, что он расцвел, поэтому я лучше уйду.

Васантака. О госпожа, если так, значит, наша взяла!

(Пляшет, подняв руки, при этом роняет рисовальную дощечку.) Царь украдкой грозит ему пальцем.

Васантака (шепотом, обращаясь к царю). Не гневайся, божественный! Уж кто-кто, а я отлично знаю, как быть в таких делах!

Канчанамала (подняв дощечку). Посмотрите, госпожа, что здесь изображено!

Васавадатта (пристально вглядываясь, про себя). Это мой господин. А та, что рядом с ним, — Сагарика! (Вслух.) Что это значит, благородный мой повелитель?

Царь (в смущенье, шепотом). Друг, что мне сказать?

Васантака (шепотом). Ладно, не тревожься! Я отвечу! (Вслух, Васавадатте.) Не истолковывай этого превратно, царица! "Трудно нарисовать собственное подобье", — промолвил я. Вот тогда повелитель и показал мне образец своего художественного мастерства.

Царь. Верно говорит Васантака!

Васавадатта (указывая на рисовальную дощечку). А та, что изображена бок о бок с вами, государь, по всей видимости, являет нам образец художества почтенного Васантаки?

Царь (смущенно улыбаясь). Должно ли давать волю всякого рода подозреньям, царица? Нарисованная девушка — вымысел, плод воображения. Никто ее никогда не видывал!

Васантака. Истинная правда! Брахманским шнуром своим клянусь, что ее здесь и не встречали!

Канчанамала (шепотом). Возможно, госпожа, это случайное совпадение. Стоит ли сердиться?

Васавадатта (шепотом). Ты простодушна, девочка! Где тебе понять его двусмысленные речи! На то он — Васантака, фигляр! (Вслух, царю.) У меня при виде этой картины разболелась голова. Будьте счастливы, мой благородный повелитель! (Поднимается, намереваясь уйти.)

Царь (пытается удержать ее за одежду). Царица!

Если снисхожденья попрошу —
разве ты неправый гнев умеришь?
Если от вины я отрекусь
либо в ней раскаюсь — не поверишь!
Заподозришь ты меня во лжи,
если я скажу: "Не повторится!"
Что же я могу сказать, — скажи?
Что же я могу сказать, царица?

Васавадатта (мягко высвобождая подол одежды). Не истолковывайте этого превратно, государь! Меня действительно мучает головная боль. Вот почему я удаляюсь.

Обе уходят.

Васантака. Ого! Тебе и впрямь посчастливилось, господин. Васавадатта — этот ураган злотворный — пронеслась, не причинив нам вреда!

Царь. Замолчи, дурень! Радоваться тут нечему! Гнев царицы не бросался в глаза, ибо она сумела скрыть свои чувства, учтиво удалившись. Или ты не заметил?

Дыханье прерывисто,
гневно нахмурены брови,
Но очи потуплены,
и осмотрительна в слове.
С улыбкой (хоть слезы кипят),
без гордыни во взоре,
Глядит уважительно,
будто со мной и не в ссоре!

Васантака. Царица Васавадатта ушла, и нечего тебе взывать в пустыне!

Царь. Отправимся во внутренние покои, дабы ее умилостивить.

(Уходят.)

Конец второго действия


Действие третье

Входит Маданика.

Маданика (в пространство). О Каушамбика! Видела ты Канчанамалу с нашей царицей или нет? От тебя только и услышишь: "Она приходила давным-давно да опять куда-то ушла! Где же мне найти ее? (Глядя вперед.) Что это? И впрямь сюда спешит Канчанамала. Пойду ей навстречу!

Входит Канчанамала.

Канчанамала (насмешливо). Отменно, Васантака, отменно! Своими хитросплетениями в делах войны и мира ты самого министра Яугандхараяну перещеголял!

Маданика (с улыбкой). О Канчанамала! Чем же заслужил почтенный Васантака этакие славословья с твоей стороны?

Канчанамала. Напрасно, Маданика, задаешь ты мне этот вопрос! Всем известно, что ты не умеешь держать язык за зубами!

Маданика. О Канчанамала! Никто от меня не услышит ни звука. Клянусь стопами нашей повелительницы!

Канчанамала. Коли так, знай! Нынче, возвращаясь из дворца, у входа в картинную галерею, подслушала я беседу Васантаки с Сусамгатой.

Маданика (с любопытством). И какого рода была эта беседа?

Канчанамала. "О Сусамгата! У моего господина нет иных причин для беспокойства, кроме Сагарики. Хоть бы ты придумала лекарство!" Вот каков оказался этот разговор.

Маданика. Что же ответила Сусамгата?

Канчанамала. Она сказала: "После случая с рисовальной дощечкой Сагарику отдали под мое смотрение. Я наряжу ее царицей, в то самое платье, что мне, в знак милости, пожаловала наша госпожа. Я же, одевшись Канчанамалой, вечером пойду к царю. Ты тоже меня дожидайся у самого дворца. Наш повелитель встретится с Сагарикой в беседке, оплетенной мадхави!"

Маданика. Сусамгата, негодница! Постыдилась бы так безбожно обманывать государыню, которая добра к своим приближенным.

Канчанамала. А ты-то куда направлялась?

Маданика. Тебя искать! Меня послала царица. Она сидит как на иголках, не терпится ей узнать новости. А ты пошла справиться о здоровье повелителя, — ему, видишь ли, неможется! — да и замешкалась!

Канчанамала. Да! Царицу нашу нетрудно провести, коли она этому верит! Государь, под видом нездоровья скрывая любовную страсть, сидит на террасе, над воротами Слоновой Кости. Пойдем, доставим эти новости царице!

(Удаляются.)

Конец правешаки

Входит царь, задумчивый, как бы истомленный любовью.

Царь

(вздыхая)

О сердце, тебе от пожара,
что Кама зажег,
Страданья терпеть суждено.
Загасить его нечем!
Глупец я, — не смог ухватить эту руку, чья
нега
Под стать умащенью сандалом,
и долго держать на тебе!
Как тут не подивиться великому чуду:
Хоть сердце мое переменчиво,
Трудную эту мишень
Своими цветочными стрелами
Кама сумел поразить.
(Подымая глаза к небу.) О божественный лучник!
О Кама, пять стрел бережешь
В колчане для целого света,
А тысячью стрел смертоносных
Меня, беззащитного, ранишь!

(Размышляя.) Не столь заботят меня собственные неурядицы, сколько горести бедной Сагарики, попавшейся на глаза царице, что затаила против нее глубокий гнев.

"Про это знает каждый!" —
лицо от встречных прячет.
Беседуют ли двое:
"Не обо мне ль судачат?"
Смеются ли подруги:
"Не над моей ли тайной?" —
Твердит она в испуге,
в тревоге чрезвычайной.

И почему-то ни слуху ни духу от Васантаки, посланного разузнать о ней!

Входит довольный Васантака.

Васантака. Ха-ха-ха! Бьюсь об заклад, что весть моя больше обрадует государя, нежели сообщение о том, что ему досталось царство Каушамби! Скорей бы найти своего друга и рассказать ему все! (Осматриваясь.) Да он уже и сам поглядывает в мою сторону, ждет нетерпеливо новостей. Нечего медлить, подойду к нему! (Приближаясь.) Победы повелителю! До чего благосклонна к тебе судьба! Желанная цель достигнута!

Царь (радостно). Друг! Что моя ненаглядная Сагарика?

Васантака (с важностью). Узрев ее незамедлительно, сможешь судить об этом сам!

Царь (с восторгом). Неужто я увижу воочью свою возлюбленную?

Васантака (горделиво). А почему бы и нет, коль скоро тебе посчастливилось иметь советника, способного раскинуть умом и посрамить мудрость Брихаспати!

Царь (смеясь). Тут и вправду дивиться нечему: где ты только не исхитришься! А теперь поведай мне подробнее!

Васантака долго шепчет ему на ухо.

(Радостно.) Вот тебе награда, приятель! (Снимает с руки браслет и отдает.)

Васантака (надевает, разглядывая). Отменно! Да будет так! Пойду, пусть полюбуется жена моя на эту руку, чистым золотом украшенную!

Царь (удерживает его). Похвастаешь потом! Ответь-ка лучше, долго ли мне дожидаться, пока день кончится?

Васантака (радостно). О, смотри, смотри же! Благословенный владыка тысячи лучей, с сердцем, побежденным пламенеющей страстью, приближается к лесу на гребне горы Заката, чтобы встретиться в урочный час со своей невестой — Сумерками.

Царь. Ты прав! День удаляется.

"Неужто мне завтра опять
ни свет ни заря подниматься
И путь многотрудный свершать,
на свою взгромоздясь колесницу?" —
Подумало Солнце, зайдя
за гору Заката, раскинув
Руки-лучи и забрав
в персты медно-красные землю.
Теперь недолго ждать:
Лучом коснувшись лба горы Заката,
Лотосоокой спящей молвит Солнце:
"Урочный час настал: раскрыться Месяц
Заставит лотосы твоих очей!"

Поднимайся! Пойдем в беседку, оплетенную мадхави, и оградим любимую от каких-либо случайностей.

Васантака. Славно сказано! (Встает, оглядывается по сторонам.) Взгляни, друг мой: будто сплотив воедино ряды деревьев, хоть и редко посажены они, — мрак цвета кабаньей или буйволовой кожи, что вымазана тиной, поднимается из низин и скрывает восток.

Царь (радостным взглядом окидывая окрестность). Ты верно подметил, друг мой, ибо:

Восток темнеет первым, утопают
во мраке и другие страны света.
Темнее темно-синей шеи Шивы,
сгустившаяся постепенно тьма
От глаз людских скрывает горы, долы,
деревья, города и члены тела.
Она пути-дороги заступает
и делает незрячим целый мир.
Теперь отправимся!

Васантака. Пойдем вместе, господин мой.

Оба продвигаются вперед, всматриваясь в темноту.

О повелитель, мы, воистину, вступаем в Сад Любви! Купы его деревьев кажутся сгустившейся тьмой. Как нам отыскать дорогу?

Царь (вдыхая запахи цветов). Ступай вперед, друг! Мы непременно найдем ее, ибо:

Аромат выдает синдувару во мраке,
и, должно быть, поблизости, пахнут чампаки.
Рядом — заросли бакулы благоухают,
посылая идущим душистые знаки,
Благовонная патала рада влюбленным помочь!
По цветам распознаем дорогу, что спрятала ночь.

Движутся дальше.

Васантака. О повелитель! Мы находимся возле самой беседки, увитой жасмином. Во все стороны изливается благоуханье цветов, облепленных опьяненными пчелами. С приятностью ощущаешь под ногами ступени из гладко обточенных смарагдовых плит. Подожди здесь, покамест я вернусь обратно с Сагарикой в одеянье царицы.

Царь. Друг мой, поторопись!

Васантака. Терпенье, государь! Я возвращусь незамедлительно. (Уходит.)

Царь. Усядусь пока на эту смарагдовую плиту и буду ждать часа, назначенного моей возлюбленной. (Присаживается, размышляя.) Пылкий любовник пристрастен к новой любви. О своих брачных узах он и думать забыл. До того ли ему?

Торопится расстаться он с супругой,
Высвобождаясь из объятий силой;
Ни любящего взора, ни упругой
Груди не замечая, рвется к милой!

Что-то Васантака медлит. Не проведала ли обо всем царица Васавадатта?

Входят Васавадатта с Канчанамалой.

Васавадатта. О Канчанамала! Верно ли, что Сагарика, переодевшись в мое платье, вздумала явиться к повелителю на любовное свиданье?

Канчанамала. Могло ли случиться, чтобы вас, о госпожа, ввели в заблуждение? Присутствие Васантаки в картинной галерее, без сомненья, должно убедить вас.

Васавадатта. Если так, пойдем туда тотчас же!

Канчанамала. Пожалуйте, госпожа!

Обе направляются вперед. Входит Васантака, завернувшись в накидку.

Васантака. Вблизи картинной галереи слышится звук шагов! Должно быть, спешит Сагарика.

Канчанамала. Вот и картинная галерея, госпожа! Сейчас подам я знак Васантаке. (Щелкает пальцами.)

Васантака (приближается, радостно улыбаясь). О Сусамгата! Твое платье и впрямь похоже на одежду Канчанамалы. Где же сейчас Сагарика?

Канчанамала (указывая пальцем). Она перед тобой!

Васантака (пораженный). Да ведь это царица Васавадатта, самолично!

Васавадатта (с тревогой, про себя). Что? Он узнал меня? Коли так, я уйду! (Хочет удалиться.)

Васантака. Госпожа Сагарика, пожалуйте сюда!

Васавадатта, смеясь, глядит на Канчанамалу.

Канчанамала (украдкой грозит Васантаке пальцем). Погоди, скверный человек! Еще попомнишь ты свои слова!

Васантака. Благословенное божество, отмеченное знаком лани, восходит на востоке. Скорей, скорей, Сагарика!

Васавадатта. Преклоняюсь перед тобой, о благословенное божество, отмеченное знаком лани! Скройся на мгновенье! Дай мне возможность наблюдать за чувствами своего повелителя.

Идут вперед.

Царь (томясь ожиданием, про себя). Отчего сердце мое так взволновано предстоящей встречей с любимой? Не оттого ли, что

Вначале не сулит любовь печали, Зато чем дальше, тем тоска надрывней. Пора дождей, приятная вначале, Мучительна, когда начнутся ливни.

Васантака (вслушиваясь). Госпожа Сагарика! Это друг мой, пылко жаждущий свиданья, говорит о вас! Дозвольте же известить его о вашем приходе.

Васавадатта отвечает кивком головы.

(Приближаясь к царю.) О повелитель! Судьба милостива к тебе: я привел Сагарику!

Царь (стремительно поднявшись). О, где она? Где она?

Васантака (указывая движением бровей). Разумеется, здесь!

Царь (приближаясь). Ненаглядная Сагарика!

Вначале не сулит любовь печали,
Зато чем дальше, тем тоска надрывней.
Пора дождей, приятная вначале,
Мучительна, когда начнутся ливни.

Васантака (вслушиваясь). Госпожа Сагарика! Это друг мой, пылко жаждущий свиданья, говорит о вас! Дозвольте же известить его о вашем приходе.

Васавадатта отвечает кивком головы.

(Приближаясь к царю.) О повелитель! Судьба милостива к тебе: я привел Сагарику!

Царь (стремительно поднявшись). О, где она? Где она?

Васантака (указывая движением бровей). Разумеется, здесь!

Царь (приближаясь). Ненаглядная Сагарика!

Твое лицо прекраснее луны,
персты — нежнее лотоса, глаза
Двум темно-синим лотосам под стать,
и пальмовых стволов стройнее — ноги.
Прильни ко мне своим прохладным телом
и сладостным объятьем утоли
Божественное пламя Камадевы,
что жжет неудержимо плоть мою.

Васавадатта (шепотом). Капчанамала! И это говорит мой повелитель! Хотела бы я знать, что он мне скажет потом.

Канчанамала (шепотом). Ваша правда, госпожа! Чего и ждать от этих мужчин, когда они теряют голову!

Васантака. О госпожа Сагарика, беседуй с моим другом непринужденно! Да утешит музыка твоих речей оба его уха, отравленные горечью жестких слов вечно сварливой царицы Васавадатты.

Васавадатта (шепотом, с гневной улыбкой). О Канчанамала! Неужели речь моя всегда сварлива, а уста почтенного Васантаки неизменно источают мед?

Канчанамала (шепотом, прищелкнув пальцами). Придет время, сквернавец, попомнишь ты свои слова!

Васантака. Взгляни, приятель, взгляни! Явилось божество, отмеченное знаком лани, бледное, как щеки разгневанной женщины. Вот оно восходит, озаряя восточный край неба!

Царь (охваченный томленьем). Смотри, возлюбленная моя!

Владыка ночи, на гору взойдя,
Серебряные руки для возмездья
Воздел, и поделом:
блистающим челом
Ты затмеваешь месяц и созвездья!

О любимая! Если теперь восходит луна, она лишь доказывает этим свое недомыслие:

Глаз твоих блистающее чудо
верх берет над лотосами пруда.
Твой прекрасный лик — луны двойник.
Нынче ей всходить — излишний труд.
Разве только вздумает кичиться
тем, что амриты она — сосуд?
Но в твои уста перелита
амрита из этого сосуда!

Васавадатта (откидывая покрывало, гневно). О повелитель! Конечно, я Сагарика! Вот вас и уличили: вы бредите Сагарикой, и она мерещится вам везде и повсюду!

Царь (в замешательстве, шепотом). Как! Царица Васавадатта? Что это значит, друг мой?

Васантака (сбит с толку). Ого! Вот так штука! Теперь наша жизнь в опасности.

Царь (сложив ладони). Дорогая Васавадатта, будь милосердна, сжалься!

Васавадатта (сквозь слезы). О супруг мой! Не говори так. Слова твои, без сомненья, предназначены для другой.

Васантака (в сторону). Как же мне теперь быть? Ага! (Вслух.) Прости моему бесценному другу его единственный проступок, благомилостивая госпожа!

Васавадатта. Почтенный Васантака! В единственном проступке повинна только я, прервавшая первое свиданье.

Царь. Как могу я умолять о прощенье, если ты собственными глазами удостоверилась в моей вине? Дозволь мне, однако, сказать тебе эти слова:

Как чандала презренный, брошусь в ноги,
Чтоб с них стереть шафрановую краску
Повинной головой, лишь краску гнева
Сотри с лица и мне даруй прощенье!

Падает к ногам.

Васавадатта (жестом останавливая его). Встаньте, государь! Бессовестной была бы та, которая, зная сердце моего повелителя, продолжала бы считать себя оскорбленной. Итак, будьте счастливы, благородный господин мой! Я удаляюсь. (Хочет уйти.)

Канчанамала. О повелительница, смягчитесь! Покинув государя сейчас, когда он простерт у ваших ног, вы горько раскаетесь в этом поступке.

Васавадатта. Прочь, глупая женщина! Разве здесь есть повод для милосердия или раскаянья? Я ухожу!

Обе удаляются.

Царь. О госпожа, будь великодушна, будь великодушна!

Как чандала презренный, брошусь в ноги,
Чтоб с них стереть шафрановую краску
Повинной головой, лишь краску гнева
Сотри с лица и мне даруй прощенье!

Васантака. Эй! Вставай, друг мой! Царица Васавадатта удалилась. Что проку взывать в пустыне?

Царь (поднимая голову). Как? Неужто Васавадатта ушла, не смягчившись?

Васантака. Как же "не смягчившись", если мы с тобой остались целы и невредимы?

Царь. Тьфу, безмозглый! Еще смеешь шутить со мной! По твоей же милости мы попали впросак.

Поступков, что претили мне когда-то,
Дождавшись от меня, Васавадатта
Убьет себя: для любящей души
Любви крушенье — худшая утрата!

Васантака. О! Царица разгневана не на шутку. Кто знает, как ей заблагорассудится поступить? Жизнь Сагарики, поистине, станет невыносимой.

Царь. И я так полагаю, друг! О ненаглядная моя Сагарика!

Сагарика (входит, одетая в платье Васавадатты. Взволнованно). Благодаря одеянью царицы я ускользнула незамеченной из дворцового музыкального зала. Что же мне теперь делать? (Задумавшись, льет слезы.)

Васантака. Долго ли мы будем стоять, как громом пораженные? Уж лучше поразмыслим, как бы нашему горю помочь.

Царь. Об этом-то я и размышляю, друг мой! Что еще может спасти нас, если не милосердие Васавадатты? Обратимся же к ней.

Оба направляются вперед.

Сагарика (в слезах). Чем сносить презренье царицы, дознавшейся о нашей встрече, и жить под надзором Сусамгаты, право, лучше мне тотчас удавиться! Пойду к подножью ашоки и исполню, что задумала!

Васантака (прислушиваясь, царю). Погоди, погоди малость мне слышится звук шагов. Должно быть, царица опомнилась и, мучимая раскаяньем, возвращается сюда.

Царь. Она и впрямь великодушна. Наверно, так и есть! Сходи, узнай немедленно.

Васантака. Как повелел государь! (Собирается уйти.)

Сагарика (приближается). Так и сделаю! Свяжу сейчас петлю из вьющегося жасмина и повешусь на дереве ашоки. (Связывает петлю из лианы.) О отец мой! О мать моя! Здесь умирает злосчастная, у которой нет пристанища, и некому о ней позаботиться. (Надевает петлю на шею.)

Васантака (всматриваясь). Кто это здесь? Как! Царица Васавадатта! (В тревоге, громко.) О повелитель, спаси ее! Спаси ее! Царица Васавадатта хочет повеситься.

Царь (поспешно приближаясь). Где она? Где она?

Васантака. Здесь, разумеется!

Царь (подходит к Сагарике, снимает петлю). Отчаянная женщина! Ты совершаешь недостойное.

Бесценная моя, остановись!
Трепещет у меня дыханье в горле,
А ты надела петлю на свое!
Зачем даешь ты волю себялюбью?

Сагарика (узнав царя). Это мой повелитель! Вид его снова вселяет в меня любовь к жизни. Или, вернее, упившись блаженством видеть его, я с радостью отдам свою жизнь! Оставь меня, государь. Я завишу от другой. У меня больше не будет такой возможности умереть. (Пытается снова приладить петлю.)

Царь (восторженно). Зачем, о, зачем, ненаглядная моя Сагарика? (Снимает вновь петлю.)

Ну полно, хватит! Жизни Повелитель
Уйдет из жизни, если ты не бросишь
На землю эту петлю из лианы,
А мне на шею — петлю рук твоих!

(Схватив ее руки, укладывает их вокруг своей шеи, наслаждаясь объятием. Васантаке.) Друг, это благословенный дождь средь ясного неба.

Васантака. Лишь бы только царица не ворвалась сюда подобно урагану!

Входят Васавадатта и Канчанамала.

Васавадатта. Канчанамала, я обошлась сурово с господином и непочтительно покинула его, когда он пал к моим ногам. Пойду к нашему повелителю и помирюсь с ним.

Канчанамала. Кто, кроме вас, государыня, сказал бы так? Идите же, царица моя!

Обе приближаются.

Царь. Восхитительная дева! Неужто своей холодностью разочаруешь ты нас в исполнении наших желаний?

Канчанамала (вслушиваясь). Госпожа, здесь, поблизости, с кем-то беседует государь. Надо думать, он явился для того, чтобы примириться с вами. Не пойдете ли вы навстречу повелителю?

Васавадатта (с восторгом). Я приближусь к нему втихомолку, сзади, и обниму за шею. Это обрадует его!

Васантака. Госпожа Сагарика, беседуйте с моим другом непринужденно!

Васавадатта (расстроена). О Канчанамала! Сагарика тоже здесь! Прислушаемся к разговору, затем я подойду.

Сагарика. К чему, государь, эта притворная учтивость? Вы сами выставляете себя виноватым перед царицей, которая в действительности вам жизни дороже!

Царь. Ого! Да ты, оказывается, выдумщица! Пойми:

Трепещет грудь ее от вздохов —
я трепещу. Она молчит —
Я умоляю. Гневно брови
нахмурит — падаю к ногам.
Так служим царственной супруге!
Зато привязанность, и страсть,
И возрастающее чувство
любви — твои, твои всецело!

Васавадатта (внезапно, приближаясь, в гневе). Весьма уместно, государь, и вполне достойно вашей особы!

Царь (в замешательстве). Несправедливо с твоей стороны, царица, укорять меня без причины. Обманутый сходством одежд, я принял ее за тебя и явился сюда. (Падает к ногам.)

Васавадатта (гневно). Мой повелитель, встаньте! Встаньте! Незачем вам теперь огорчать себя, отдавая почести высокому рожденью своей супруги.

Царь (в сторону). Каково! Царица и это расслышала! Теперь нечего надеяться заслужить когда бы то ни было ее благоволенье. (Стоит с поникшей головой.)

Васантака. О госпожа! Я привел сюда своего благородного друга, ибо мне, сбитому с толку сходством одежд, показалось, будто вы желаете лишить себя жизни, точнее сказать, удавиться. Коль скоро вы не верите моему слову, взгляните на эту петлю из лианы. (Показывает ее.)

Васавадатта (гневно). Прислужница моя Канчанамала! Ты поведешь брахмана, связав его этой самой петлей. Низкая девчонка пусть идет впереди нас!

Канчанамала. Как повелела царица! (Связывает Васантаку лианой.) Презренный! Пожинай теперь плоды своего непристойного поведения! Попомни, что говорил ты насчет "ушей, отравленных горечью жестких слов вечно сварливой царицы". Сагарика, ступай вперед!

Сагарика. Ну вот! Грешница, подобная мне, даже и умереть-то не может по своей воле!

Васантака (горестно, глядя на царя). О друг! Помни обо мне, беззащитном, ввергнутом Васавадаттой в темницу!

Васавадатта с Канчанамалой удаляются, уводя с собой Васантаку и Сагарику, устремившую прощальный взгляд на возлюбленного.

Царь (в отчаянье). Какое злополучье!

Горько мне, что гнев улыбку
стер с лица моей супруги,
Что дрожит перед царицей
дева юная в испуге.
В довершенье всех несчастий
ждет Васантаку темница.
Насылает сто напастей
на меня судьбы десница!

Бесполезно оставаться здесь! Отправлюсь во внутренние покои, дабы умилостивить царицу. (Уходит.)

Конец третьего действия

Вскоре Васантаку по воле царицы освобождают из заточения. Канчанамала передает шуту жемчужное ожерелье, которое отдала ей Сагарика перед тем, как собиралась покончить с собой, — она просила Канчанамалу подарить драгоценность какому-нибудь брахману. Никто не ведает, где теперь Сагарика, но, по слухам, царица отправила девушку в Уджайини. Удаяну мучают угрызения совести из-за того, что Сагарика томится в тюрьме.

Приходит весть о победе над царем Кошалы. Появляется волшебник и показывает присутствующим свое искусство. Одновременно объявляют и о прибытии посла от царя Ланки и посла, который был отправлен самим Удаяной на Ланку. Они рассказывают о том, как министр Яугандхараяна пытался устроить брак Ратнавали и Удаяны. Царь Ланки сперва отверг это предложение, но, получив известие, будто царица Васавадатта погибла в огне, согласился выдать дочь за Удаяну. В сопровождении своих послов он отправил Ратнавали к Удаяне, но путешествие оказалось роковым — царевна исчезла. Выслушав рассказ послов, Удаяна и Васавадатта выражают крайнее недоумение.

Вспыхивает пожар во внутренних покоях дворца. Удаяна бросается туда и спасает Сагарику. Выясняется, что пожар был мнимый — его устроил волшебник. Сагарику-Ратнавали узнает посол ее отца. Министр Яугандхараяна объясняет всем собравшимся, почему он старался устроить брак Удаяны с Сагарикой-Ратнавали: "Как предсказал мудрец, тот, кто возьмет в жены дочь царя Ланки, станет править всей вселенной". Пьеса заканчивается браком Удаяны и Ратнавали.


Бхавабхути. Малати и Мадхава[55]

Фрагменты

Действующие лица

Сутрадхара.

Парипаршвака, его помощник.

Камандаки, буддийская монахиня, воспитательница Малати.

Авалокита, ученица Камандаки.

Малати, дочь Бхуривасу, министра в царстве Падмавати.

Мадаянтика, сестра царского фаворита Нанданы, подруга Малати.

Лавангика, сводная сестра Малати.

Саудамини, ученица Камандаки.

Буддхаракшита, ученица Камандаки.

Мандарика, служанка Камандаки.

Капалакундала, йогини, ученица Агхорагханты.

Мадхава, сын Девараты, министра в царстве Видарбха.

Макаранда, друг Мадхавы.

Калахамсака, слуга Мадхавы.

Нандана, фаворит царя страны Падмавати.

Бхуривасу, отец Малати, министр царства Падмавати.

Деварата, отец Мадхавы, министр царства Видарбха.

Агхорагханта, могущественный волшебник, преданный кровавой богине Чамунде.


Пролог

Храни вас Ганеша, кивая, когда возглашают неистово "Слава"[56]!
Когда, разъяряясь, обладатель Трезубца запляшет и Змей
затрепещет,
Напуган павлином в жужжанье пчелином, когда разбудил
тамбурином
Ликующий Нанди весь мир, так что в хобот Винаяке змей
заползает.

И еще:

Да хранят вас огнистые волосы бога змеиным извивом,
Воды сквозь ожерелие из черепов изливая потоком,
Со своими сполохами молнию третьего глаза сливая,
Хоть нежнее цветка полумесяц на светлом челе властелина.

После нанди

Сутрадхара. Не будем медлить! (Глядя перед собой). Вот на небо восходит божественный властитель Сурья, светоч, озаряющий сиянием все страны света. Вознесем же ему хвалу!

(Склонив голову.)

Этот мир — проявленье твое, ты, возвышенно-благостный!
Совершенство в искусстве даруй недостойному, смилуйся!
Истреби ты пороки во мне, просвети меня, грешного!
Совершенство придай, всеблагой, представлению нашему!

(Заглядывая за занавес.) Все приготовления к нашему представлению успешно завершились, Мариша. Из разных стран сюда собрались люди полюбоваться шествием могущественного Калаприянатха. Совет мудрейших повелел, чтобы для их развлечения представлена была какая-нибудь необычайная пьеса. Так чем же недовольны господа актеры?

Парипаршвака (выходя на сцену). А нам не понятно, почтенный, о каком сочинении, обладающем достоинствами, желательными Совету, идет речь?

Сутрадхара. Тогда скажи мне, Мариша, какие, к примеру, достоинства имеют в виду благородные ученые и почитаемые нами брахманы, земные боги.

Актер

Многообразие чувств и желаний,
Хитросплетение дивных событий[57],
Одушевленье волнующей страсти,
Очарование сладостной речи.

Сутрадхара. А, вспомнил наконец!

Актер. Что же вспомнил, почтенный?

Сутрадхара. Есть в южных краях[58], в стране Видарбха, город Падмапура. В нем живут брахманы из рода мудреца Кашьяпы, умудренные знанием "Яджурведы" — книги о святых жертвоприношениях, почитающие пять священных огней, освящающие всех, с кем общаются, пьющие сому и твердые в обетах, преданные Брахме и зовущиеся удумбарами.

Истину в ведах священных находят,
Лишь величайшего блага желают,
Жертвуют нажитым честно богатством,
Долго живут, чтобы дольше молиться.

Внук славного Бхатта Гопалы, чья память священна, отпрыска этого славного рода, сын Нилаканты, чья слава безупречна, Бхатта Шрикантха, более известный под именем Бхавабхути, сын благородной Джатукарни, наделенный поэтическим даром, питает неизменное чувство дружбы к актерам и поэтому жертвует нам свое творение, обладающее почти всеми достоинствами хорошей пракараны. Вот как сильно сказано им:

Если даже слывут знатоками хулители,
Не для них сочиненья мои предназначены,
Потому что ценитель однажды появится
На бескрайней земле в нескончаемом времени.
К тому же:
Не помогут ни веды, ни упанишады, ни санкхья, ни йога,
Никакая наука не в силах помочь, если действо хромает.
Мощь словесная, речь безупречная, смысл бесконечно
глубокий, —
Вот призванье поэта, его дарованье, наука поэта.

Вот поэтому я и намерен всех, кто сюда собрался по случаю шествия Калаприяпатха, порадовать представлением сочиненной Бхавабхути пракараны о Малати и Мадхаве, дружески подаренной нам достойнейшим.

Актер (с удовлетворением). Ваше повеление будет исполнено. Ведь вы, наверное, уже распределили роли и показали всем сотоварищам, что и как надобно делать. Вам самому роль первая досталась — буддийской странницы, старой Камандаки, а мне — ее ближайшей ученицы Авалокиты.

Сутрадхара. Так! А дальше?

Актер. А дальше я спрашиваю, как быть с ролью Мадхавы, возлюбленного Малати и героя пракараны?

Сутрадхара. А это мы решим, когда появятся на сцене Калахамса и Макаранда.

Актер. Так что ж, приступим и покажем собравшимся здесь зрителям наше представление.

Сутрадхара. Отлично. Вот я обращусь в Камандаки.

Актер. А я стану Авалокитой.

Оба поворачиваются и уходят.


Действие первое

Вишкхамбака

Затем появляются они в ролях Камандаки и Авалокиты, облаченные в шафранно-красные одежды[59].

Камандаки. Доченька Авалокита.

Авалокита. Да повелит почтенная!

Камандаки. Должно быть, все-таки состоится давно задуманный союз Малати и Мадхавы, детей блистательных министров Бхуривасу и Девараты.

(Изображая подергивание левой брови, с радостью.)

Левое дрогнуло веко!
Это к добру, несомненно.
Левое веко сегодня
Дрожью сулит ликованье.

Авалокита. Душа почтенной преисполнена тревогой за их союз! И вот что еще удивительно, что сам Бхуривасу обратился за помощью к тебе, носящей эту ветхую рясу, страннице, питающейся лишь тем, что бросят ей в плошку. Удивительно и то, что ты, избавившись от уз земных, препятствующих спасенью, так близко к сердцу приняла это дело.

Камандаки. Не надо, не надо так говорить, милая.

Это дело мне вверено другом достойнейшим,
И была бы я жизнью готова пожертвовать,
Лишь бы только сбылось наше давнее чаянье
И была бы достигнута цель долгожданная.

Да ведь ты, наверное, не знаешь, что мы, живущие ныне в разных странах, учились вместе. Однажды Бхуривасу и Деварата при мне и Саудамини поклялись: "Непременно мы детей наших свяжем брачными узами!" Хорошо поступил достойный Деварата, министр царя Видарбхи, что послал своего сына Мадхаву из Кундинапура сюда, в Падмавати, учиться логике.

О клятве напомнить он другу решил.
Поэтому сына послал он сюда.
Достойному юноше тоже пора
На мир посмотреть и себя показать.

Авалокита. Но почему же Бхуривасу не выдаст Малати за Мадхаву, а вмешивает достойнейшую в затею с тайной свадьбой?

Камандаки

Ласкатель царёв, государев любимец,
Устами царёвыми Нандана просит красавицу в жены.
Отказом разгневать недолго владыку.
Избрали мы путь безопасный, сулящий нам благо.

Авалокита. Но как же не удивляться! Бхуривасу так невозмутим, как будто ему неведомо и имя Мадхавы!

Камандала. А это, милая, одно притворство. Ведь

Малати чувства не скроет,
Мадхава неосторожен,
И не открыл Бхуривасу
Юным свой замысел тайный.

И еще потому, что

Этой любовью взаимной
Вызваны разные слухи.
Это нам на руку тоже:
Перехитрим государя!

Сама посуди:

Себя не уронит разумный, достойно ведет он себя;
Скрывая свои помышленья, таит он стремленья свои;
В своем равнодушье притворном соперника перехитрит,
И, как полагается, молча достигнет он цели своей.

Авалокита. Как ты и велела, я под всякими предлогами заставляла Мадхаву прогуливаться по той царской дороге[60], что проходит прямо под окнами дворца Бхуривасу.

Камандаки. Лавангика, кормилица Малати, уже мне рассказала:

Из окна с высоты посмотрела на улицу Малати,
И увидела дева: гуляет по улице Мадхава.
Так, наверное, Рати глядела на Каму воскресшего.
И, любовь затаив, истомилась прекрасная Малати.

Авалокита. Все это точно так. Она даже нарисовала себе в утешение портрет Мадхавы, а сегодня Лавангика взяла этот портрет и отдала Мандарике.

Камандаки (подумав). Умно поступила Лавангика — ведь слуга Мадхавы Калахамсака влюблен в Мандарину, монастырскую служанку. Лавангика хочет, чтобы портрет дошел до Мадхавы и еще пуще разжег бы огонь любви.

Авалокита. Разжегши любопытство Мадхавы, я побудила юношу пойти в сад Маданы, сладостного бога, — ведь сегодня начинается праздник во славу Маданы. Непременно пойдет туда и Малати — пусть они там встретятся.

Камандаки. Хорошо, милая, хорошо! Своим усердием к моим начинаниям ты словно бы моя прежняя ученица Саудамини.

Авалокита. Это та, что обрела дивную волшебную силу и теперь на горе Шрипарвата блюдет обет капалики?

Камандаки. Откуда такая весть?

Авалокита. Есть в нашем городе обширное кладбище, а там высится капище Чамунды, которой поклоняются здесь под именем Каралы.

Камандаки. Рассказывают смельчаки, что в жертву ей приносят живых существ — людей, животных и прочих.

Авалокита. Там живет могущественная ученица украшенного черепами Агхорагханты, жаждущего овладеть с помощью заклятий верховной властью. Явился он с горы Шрипарваты и поселился, бодрствующий по ночам, в роще неподалеку от кладбища. Вот откуда эта весть.

Камандаки. Да, с Саудамини случиться может всякое.

Авалокита. Вот и всё об этом. А если бы еще Макаранда, с младенческих лет друг Мадхавы, женился бы на Мадаянтике, сестре Нанданы, то Мадхаве это было бы приятно.

Камандаки. За этим присмотреть я поручила Буддхаракшите, ее милой подруге.

Авалокита. Прекрасно поступила достойнейшая.

Камандаки (подумав). Теперь пойдем, — узнав о Мадхаве, посмотрим, чем занята Малати.

Обе встают.

(Как бы размышляя.) Весьма высокого рождения Малати, и потому, коль я взялась за это дело, надо нам его искусно осуществить.

Да будет он счастлив, да будет красавица счастлива с ним!
Так лотос холодною ночью луна поцелуем целит.
Да будет оно плодоносно, искусство благое творца!
Да сбудется все, что мне сердце всеведущее предрекло!

Обе уходят.

Конец вишкхамбаки.

Входит Калахамсака с портретом Мадхавы, посланным Малати в подарок возлюбленному.

Калахамсака. Где бы мне разыскать благодетеля Мадхаву, смутившего душу Малати красой, заставившей померкнуть красоту самого бога любви? (Сделав несколько шагов.) Отдохну-ка я в этом саду, а уж потом разыщу благодетеля Мадхаву, усладу Макаранды. (Садится.)

Макаранда. Мне Авалокита сказала, будто Мадхава направился в сад Маданы. Ну, что ж, зайду сюда и я. (Входит, осматривается.) О, благодарение судьбе — сюда идет мой друг. Но что за вид у него!

(Изображая.)

Медленно шествует он; увядает он, мрачный и скорбный.
Он беспрестанно вздыхает, неведомым горем томимый.
Всюду любовь, и страдает везде беззащитная юность.
Нежный и пылкий пропал: уязвимых казнит Камадева.

Появляется Мадхава как раз в таком виде.

Мадхава

(про себя)

Ненаглядной луною навеки прельщенная,
Безвозвратно душа меня, видно, покинула:
Забывая приличия, бредит, бесстыдная:
Предаваясь мечтаньям, вконец обезумела! —

И разве неудивительно:

Увидала душа ненаглядную Малати,
И воспрянула, как бы амритой омытая,
А потом разболелась душа моя скорбная,
Сжалась, будто потрогала уголь пылающий.

Макаранда (направляясь к нему). Сюда, сюда, Мадхава!

Мадхава (подходя). Как оказался здесь мой друг Макаранда?

Макаранда. Солнце беспощадно палит! Давай зайдем в этот сад и посидим немного.

Мадхава. Если хочешь!

Калахамсака (наблюдая встречу Мадхавы и Макаранды). Вот и сам благодетель Мадхава вместе с Макарандой украсили собою сад, полный юных деревьев бакула. Теперь я покажу Мадхаве его подобие, доставляющее счастье взору Малати, истерзанной страданиями любви. Хотя… пусть пока насладится отдыхом.

Макаранда. Присядем здесь, под канчапарой, напоившей сад свежительным благоуханием своих цветов.

Оба усаживаются.

Друг мой Мадхава, вижу, что ты, благодетель мой, стал каким-то другим с тех пор, как вернулся с прогулки в сад Камы, бога любви, где все еще длится радостный праздник в его честь, собравший красавиц со всего города. Уж не задела ли тебя слегка стрела Разжигающего страсть?

Мадхава смущенно потупляет голову.

(Улыбаясь.) Что ж ты стоишь, склонив сладчайший лотос твоего лица? Ты ведь знаешь, что

Бог, рожденный в душе, поражает безжалостно
Всех, кто мраком и светом объят в мироздании.
Он, творца не помиловав, ранит всевышнего,
И, поверь мне, стыдиться влюбленному нечего.

Мадхава. Почему бы, друг мой, не рассказать тебе об этом? Что ж, слушай, что случилось. Пошел я в храм бога любви после того, как Авалокита разожгла мое любопытство. Вдоволь нагулявшись и насмотревшись, я устал и остановился подле рощицы юных бакула, росших на берегу пруда — прекрасном месте для прогулок — осыпанной, словно драгоценными украшениями, гроздьями бутонов, покрытых роями пчел, привлеченных сладостно-хмельным благоуханием. Собрав с земли опавшие полураскрытые бутоны, начал я сплетать венок с затейливым узором. Вскоре из храма вышла какая-то красавица благородного облика, окруженная множеством слуг. И была она словно стяг, украшенный рыбой, — знамя бога любви, возглашающее победу его над миром, меж тем одежды и наряды ее говорили о девичестве.

Как богиня, царит она в мире чарующем.
Бог любви, создавая такую красавицу,
Перевил волоконцами тонкими лотоса
Лунный свет, напоенный амритой живительной.

Когда же преданные ей служанки, страстно желавшие развлечься собиранием цветов, упросили ее позволить им эту забаву, она направилась к подножью дерева бакула. Тогда-то я заметил, что она, как показалось мне, уже изнемогла от причиненных ей Камой и тщетно скрываемых терзаний любви к какому-то счастливо рожденному юноше. Ведь

В истоме клонилась она, словно сломанный лотос,
Внимала подругам рассеянно и безучастно.
Ланиты светились прозрачною бледностью лунной,
Как светится бивень слоновый на свежем изломе.

И стоило только мне ее увидеть, как глаз моих будто коснулась кисть, смоченная в амрите, порождающей беспредельную радость, и красота ее неотвратимо-властно увлекла меня, как внутренняя сила неуклонно влечет кусок железа к магниту. Что мне тебе сказать? Обреченное, к ней мое сердце привязано.

Впереди вереница скорбей нескончаемых.
Мне страдать госпожою судьбою поведено.
Осчастливить могла бы меня полновластная.

Макаранда. Уж такова любовь, друг Мадхава, — в ней и надежда, в ней и отчаянье. Ты видишь:

Всё в мире сплетенье причин потаенных и явных,
От века на свете одна лишь любовь беспричинна;
В сиянии солнечном лотосу время раскрыться,
А в лунном сиянии лунному камню померкнуть.

А что же было потом?

Мадхава. А потом:

"Вот он!" Быстрые взоры служанок догадливых
На меня показали движеньем стремительным.
С недомолвками дружные, взоры лукавые
Усладительным смехом, казалось, насыщены.

Макаранда (про себя). Уж как тут не узнать!

Мадхава. По пути домой они игриво и шумно переговаривались, хлопая лотосоподобными ладонями, заставляли звенеть ряды браслетов на руках. В такт их изящной походке, подобной поступи гусей, охваченных страстью и внезапно вспугнутых, звенели сладкозвучные браслеты на ногах, и им откликались бубенцы на опояске. Девушки, указывая на меня пальцами, подобными побегам нежным лотоса, твердили при этом: "Мы счастливы, дочь Повелителя! Кажется, кто-то здесь нужен кому-то!"

Макаранда (в сторону). О, вот и проявление народившейся любви.

Калахамсака (вслушиваясь). Да это же и чувствительный и приятный разговор о красавицах.

Макаранда. Но дальше, дальше!

Мадхава. И тогда

В ней сказалось веленье Манматхи могучего,
Победившего разум своим обаянием;
И от этой победы смятенье душевное,
И в мечтанье податливом речи бессвязные.

А потом:

Лианы бровей не скрывали застенчивых взоров,
Которые льнули ко мне, расцветая, взлетая,
От взоров ответных спасаясь в бутонах укромных:
В глубоких очах, от волнения полузакрытых.

И теми

Призывными взорами в этом восторге пугливом,
Упорными, робкими, нежными в сумраке смутном,
Очами под сенью густою ресниц беспокойных
Похищено, вырвано, выпито скорбное сердце.

Столь щедрое цветение чувств смутило мне душу — оно шепнуло о том, что, может быть, прелестная почувствовала любовь ко мне, и я был покорен. Растерянный, я все же пытался окончить начатый венок из цветов бакула. Тем временем она, окруженная свитой евнухов, вооруженных бамбуковыми палками, поднялась на слониху и озарила ведущую в город дорогу лунным сиянием своего лица.

И проехала мимо подобная лотосу,
Уязвив мое сердце своими ресницами,
Опалив мое сердце отравой погибельной,
Упоив мое сердце отрадой целительной.
Недуг непостижный постиг меня, смысл потеряли слова,
И я не испытывал, кажется, сроду напастей таких.
Я, ввергнутый в бездну смятенья, рассудком оставлен моим.
То жар меня жжет нестерпимый, то в холод бросает меня.

И еще к тому же:

Знакомых вещей распознать я не в силах сегодня вблизи.
Как марево, мир повседневный сегодня морочит меня.
Студеного озера мало горячке моей при луне.
Потерянное, заблудилось в отчаянье сердце мое.

Калахамсака. Конечно! Он не только душой, но и телом уже похищен. Кем? А, верно, Малати.

Макаранда (про себя). Вот сила любовной напасти! Как бы мне избавить друга от нее? Впрочем,

"Бог, рожденный в душе! Не казни беззащитного!"
"Страсть нечистая! Не затуманивай разума!"
Заклинанья подобные вовсе бессмысленны
Там, где бог ненасытный сопутствует юности.

(Вслух.) А известно другу моему, какого она рода и как ее имя? Мадхава. Послушай, друг, что я тебе поведаю. В то время, как она садилась на слониху, красавица из цветника ее подруг, собирая цветы юной бакулы, приблизилась ко мне и заговорила со мной о венке: "Как хорошо, достойнейший, подобраны цветы и как красив рисунок, в котором цвет каждого цветка в лад другому! Нашей госпоже поправился венок. Никогда не видела она столь искусно подобранных цветов. Да увенчается успехом твое искусство! Да будет плодотворна прелесть творения творца! И да украсит этот со вкусом сделанный венок шею нашей повелительницы!"

Макаранда. Речь ее искусна!

Мадхава. Когда же спросил я о роде и имени ее госпожи, то красавица сказала: "Она дочь министра Бхуривасу, а зовут ее Малати. Что ж до меня, то я ее молочная сестра, и имя мне Лавангика".

Калахамсака (радостно). Так ее зовут Малати! Воистину, могуч наш цветолукий бог! Победа нынче — наша!

Макаранда (в сторону). Так она дочь высокочтимого министра Бхуривасу! Та, которой восхищается достойная Камандаки. Да, что еще? Болтают всюду, будто сам царь сватает ее за Нандану.

Мадхава. И по ее просьбе покорно снял я с шеи гирлянду из цветов бакулы и отдал ей. Хотя из-за того, что смотрел я на Малати, руки мои со счета сбились, и с одной стороны гирлянда оказалась неровной, Лавангика расхвалила мою работу и, принимая гирлянду, молвила: "Вот истинно великая милость!" Когда же она исчезла среди сумятицы шествия, ушел оттуда и я.

Макаранда. Все хорошо, мой друг. Ведь Малати раскрыла свою любовь к тебе. По многим признакам, таким, как бледность ее щек, и прочим, ясно, что уже давно ее томит недуг любовный, и ты тому виной. Лишь одного я не пойму, где ж она могла тебя прежде увидеть? Да, столь благородные девушки, когда они полюбят, то на других и смотреть не станут. Об этом говорят

Быстрые взгляды смышленых подружек,

Распознающих влюбленного сразу,

И в недомолвках шутливых намеки:

"Кажется, кто-то здесь нужен кому-то!"

Мадхава. А что еще?

Макаранда. Да речь Лавангики, ее молочной сестры, полная намеков.

Калахамсака (подходит). И вот это. (Показывает портрет.)

Макаранда. Калахамсака, кто нарисовал портрет Мадхавы?

Калахамсака. Та, кто похитила его сердце.

Макаранда. Так это Малати!

Калахамсака. А кто же еще?!

Мадхава. Твоя догадка почти верна, друг Макаранда.

Макаранда. Как он попал к тебе, Калахамсака?

Калахамсака. Ко мне? Из рук Мандарики. А к ней — от Лавангики.

Макаранда. Скажи-ка нам, не говорила ли Мандарика, зачем Малати нарисовала Мадхаву?

Калахамсака. Затем, наверное, чтобы тоску утишить.

Макаранда. Успокойся, Мадхава.

Та, в которой ты видишь сияние лунное,
Несомненно, счастливец, тобой очарована.
Единение ваше судьбой предначертано,
Счастью вашему явно способствует Мадана.

Прекрасен ее облик, так поразивший тебя, — возьми и нарисуй ее.

Мадхава. Как пожелает друг. Дай мне дощечку и резец.

Макаранда приносит.

(Рисуя.) Друг Макаранда,

Слезы взор застилают, как только я вспомню прекрасную;
Каменеет злосчастная плоть, весь в поту содрогаюсь я;
Содрогаются пальцы, противятся всякому замыслу.
Что мне делать? Подобный рисунок едва ли под силу мне.

Но все-таки я попытаюсь кончить. (Продолжает рисовать и наконец показывает.)

Макаранда (наслаждаясь рисунком). Сколь совершенно выражена здесь твоя любовь! (Удивленно.) Как! Ты успел и шлоку сочинить и записать ее?!

(Читает.)

Много прекрасного в мире. Прекрасное многообразно.
Праздник, единственный в жизни моей, наступает, великий,
Лишь засияет она, как луна, в благосклонной прохладе,
Взор зачарованно-пристальный светом своим услаждая.

Внезапно появляется Мандарика

Мандарика. Что это ты так занят разглядыванием своих ног? (Заметив Мадхаву и Макаранду, смущенно.) Как, здесь и эти благородные господа? (Подбегая к ним.) Склоняюсь перед вами!

Мадхава и Макаранда. Присядь, Мандарика.

Мандарика (присаживаясь). Калахамсака, отдай портрет.

Калахамсака. Возьми его.

Мандарика. Послушай, Калахамсака, кто и зачем нарисовал здесь Малати?

Калахамсака. Наверное, тот, кого изобразила Малати, и с той же целью.

Мандарика. Благодарение судьбе! Вот плод премудрости творца, того, кто все это задумал.

Макаранда. Мандарика, скажи, правда ли то, что говорит твой милый?

Мандарика. А что, благородный?

Макаранда. Где Малати могла увидеть Мадхаву?

Мандарика. Когда смотрела на улицу из окна — так болтает Лавангика.

Макаранда. И правда, друг. Ведь мы же часто ходили по дороге, идущей мимо дворца Бхуривасу. Так и должно было случиться.

Мандарика. Да позволят мне благородные — я поспешу все рассказать моей милой подруге Лавангике о добром деле, совершенном благостным богом Маданой!

Макаранда. Для этого самое подходящее время.

Мандарика уходит, унося портрет.

Мой друг, Властитель тысячи лучей, палящих беспощадно, уже достиг вершины дня. Пойдем-ка мы домой. (Подымается, собравшись уходить.)

Мадхава. Вот что я думаю:

Жгучая, жаркая влага
Блещет у ней на ланитах.
Утром служанки напрасно
Их расписали шафраном.

А ветер, -

Блуждающий всюду, насыщенный духом жасминным,
Настигнув красавицу вдруг, чьи тяжелые груди
Ей стан тяготят и трепещет во взорах разлука,
Настиг меня ветер теперь, не дает мне покоя.

Макаранда

(в сторону)

Камадева жестокий разит беспощадно.
Нежный Мадхава, сам на себя не похожий,
Лихорадкой сражен. Так в лесах изнывает
Юный слон, пораженный смертельным недугом.

Что ж, нам остается уповать на достойнейшую Камандаки.

Мадхава (в сторону). Не удивительно ли?!

Впереди, позади, вдалеке и поблизости,
Вне меня и во мне днем и ночью мне видится
Дивный лик, золотое подобие лотоса,
Очи в блеске томительном, в беге стремительном.

(Вслух.)

Не ведаю, друг, что такое со мною творится.
Недугом пронизано тело, душа в лихорадке;
Мешаются мысли, тоска сотрясает мне душу,
Любовь неизбывная заживо сердце сжигает.

Все уходят.

Так кончается первое действие, называющееся "Дорога, усаженная бакулой".

В короткой правешаке ко второму действию служанки сплетничают о новостях, уже известных зрителю и читателю. Одна из них сообщает, что минувшим утром царь сватал Малати за своего любимца Нандану, а Бхуривасу ответил царю, что он — хозяин его дочери. Но так сильна любовь Малати к Мадхаве, что она навечно останется копьем, пронзившим ее сердце. "Что ж, — отвечает на это другая, — теперь почтенная Камандаки должна будет явить свои сверхчеловеческие силы!"

А после этого само второе действие открывается тем, что Лавангика отдает Малати плетеницу, сплетенную Мадхавой, рассказывает, как он терзается любовью, и показывает нарисованный им портрет Малати. Малати читает строфу, написанную Мадхавой на портрете, и выражает надежду, что он будет счастлив в жизни. Но ее собственная страсть к нему терзает ее еще больше, и она изливает Лавангике свои страдания. Та советует ей соединиться с Мадхавой в браке по любви. Малати отвергает даже саму мысль об этом и говорит, что ей лучше умереть, чем совершить поступок, недостойный девушки благородного происхождения.

Тем временем приходит Камандаки, сопровождаемая ее ученицей Авалокитой, повидать Малати. Камандаки встревожена, видя девушку в смятении, порожденном любовными страданиями. Малати горестно шепчет: "Как случилось, что отец принес меня в жертву желаниям царя? Утехи властителя моему отцу дороже дочери!"

Камандаки же, беседуя с Авалокитой и Лавангикой в присутствии Малати, рассказывает о том, что у Девараты, министра царя Видарбхи, есть сын, обладающий множеством всяческих достоинств, и что зовут его Мадхава. Рассказ ее наполнен тонкими намеками, рассчитанными на то, чтобы еще пуще разжечь страсть девушки и подготовить встречу влюбленных.

В правешаке к третьему действию другая ученица Камандаки, Буддхаракшита, обменивается с Авалокитой репликами, из которых выясняется, что, по желанию их наставницы, они содействовали предстоящей встрече Малати и Мадхавы у храма Шанкары в четырнадцатую ночь темной половины месяца[61]. Кроме этого, становится ясно, что наставнице не безразличен успех Макаранды, друга Мадхавы, влюбленного в Мадаянтику, подругу Малати. Буддхаракшита делает все, чтобы в сердце Мадаянтики укрепилось чувство любви к Макаранде и жажда встречи с ним.

После этого в саду при дворце Бхуривасу сама Камандаки открывает третье действие словами о том, как повлияла она на Малати. Приходят в сад и Малати с Лавангикой и начинают собирать цветы. Незаметно для них в сад приходит Мадхава — для его влюбленных очей Малати кажется еще более прекрасной, чем прежде, ее красота разжигает пожар в душе юноши, и она же исцеляет его глаза.

Камандаки просит Малати остановиться и не собирать больше цветов, так как это утомительное занятие может повредить ее здоровью. Когда монахиня и девушки усаживаются, Камандаки в весьма возвышенном стиле рассказывает Малати о любовных терзаниях Мадхавы. Ей возражает Лавангика, не менее возвышенно описывающая бедственное состояние влюбленной Малати. Камандаки выражает тревогу по поводу судьбы Мадхавы.

Беседа прерывается голосом из-за кулис, вещающим о смятении в городе из-за того, что тигр вырвался из клетки, и предупреждающим горожан о том, чтобы каждый позаботился о спасении своей жизни. Вбегает Буддхаракшита с мольбой о спасении Мадаянтики, на которую напал тигр. Все кидаются на помощь, но видят, что их опередил Макаранда. Их радость сменяется печалью — от ран, причиненных когтями тигра, Макаранда падает без памяти. Мадхава, видя это, тоже теряет сознание.

В четвертом же действии оба приходят в себя, и мало-помалу беседа возобновляется. Появляется скороход и, обращаясь к Мадаянтике, произносит: "Сам Нандана, министр, твой старший брат, тебе шлет весть, что ныне царь пожаловать изволил во дворец к нему и, изъявив доверье к Бхуривасу и к нам благоволенье, объявил, что Малати нам в жены отдает. Скорее возвращайся, чтобы разделить восторг и ликованье с нами".

Отчаяние охватывает Малати и Мадхаву, а Камандаки пытается утешить их, поясняя, что, когда Бхуривасу говорил царю, что тот — хозяин его дочери, министр имел в виду, что царь хозяин своей дочери. Монахиня уверяет Мадхаву, что устроит его свадьбу с Малати, даже если ей самой это будет стоить жизни. Камандаки зовут к царице, и она вместе с Малати спешит на зов.

Мадхава, сетуя на судьбу, угрожающую погубить его любовь к Малати, обменивается взорами с Малати, шепчущей про себя: "О благородный, свет моих очей, тебя я вижу в последний раз!" Мадхава в отчаянии решает стать продавцом человеческого мяса, на кладбище, то есть тем самым обратиться к самым крайним средствам, к помощи злых духов, чтобы достичь желанной цели.


Действие пятое

Влетает по воздуху Капалакундала, одетая в ужасающе сверкающие наряды.

Вишкхамбака

Капалакундала

Властителю сил в окружении сил[62] вездесущих,
Властителю сильных, которые в нем пребывают,
Властителю сведущих, истинный путь находящих,
Тебе, обитающий в сердце и в жилах, победа!
Вот теперь,
В средоточии жизненных сил сокровенный, ты в облике Шивы
Явлен лотосом сердца мне, слитой с тобой, так что я прилетела,
Пять начал подавив, духом верным в шестнадцати
жизненных силах,
Силой мысли моей безо всяких усилий грозу обгоняя.
И при этом:
Наслаждение мне доставлял в поднебесье
Этот яростный лязг с неумолчным трезвоном,
Потому что в полете гремит и трезвонит
Ожерелье мое: черепа с бубенцами.

А также:

На север, на юг и на запад волосья мои на лету развевались.
Бубенчик, болтаясь на посохе, взвизгивал дико на все мирозданье.
Полотнища ветер трепал, в исступленье хлестал он бегучие тучи.
Огни задувал, черепа задевал он, в глазницах пустых завывал он.
(Прохаживается, всматриваясь и принюхиваясь.)

Здесь, неподалеку, у дороги на кладбище, где сжигают трупы, стоит храм Каралы, — доносится оттуда дым погребальных костров, несущий запах чеснока, изжаренного на протухшем масле из семян нимбы. Тут мне и надлежит, по повелению наставника Агхорагханты, все сделавшего, чтобы с помощью заклинаний обрести волшебную силу, приготовить то, что нужно для принесения жертвы[63]. Вот что он мне говорил: "Доченька Капалакундала, сегодня блаженной Карале должны мы принести обещанную раньше жертву — красавицу из красавиц, живущую как раз в этом городе". Вот я и ищу ее.

(С любопытством всматриваясь.)

Но кто это, суровый и прекрасный, со вздыбленными волосами, с мечом в руке вступает на кладбище? Кто ж это?
Телом он темен и бледен, как синий застенчивый лотос;
Шествует он, как плывет над землею заоблачный месяц.
Левая только рука, позабыв дерзновенно смиренье,
Мясом прельщает людским, человеческой кровью
прельщает.

(Всмотревшись.)

Да это Мадхава, сын приятеля Камандаки, торгует человечьей плотью. Зачем он здесь? Пусть его. Займусь-ка я желанным делом. Уже настал урочный час. Смотрите-ка:

Кругом наподобие черных цветов расцветают исчадия мрака;
Земля погружается в зыбкую глубь, словно падает в бездну
глухую;
И в темных чащобах темнеет, сгущается сумрак во мрак
непроглядный,
Как будто ползет, надвигаясь клубами зловещими, дым отовсюду.

(Выходит.)

Конец вишкхамбаки

Входит Мадхава в том виде, в каком он описан в вишкхамбаке.

Мадхава

Ах, обнять бы прекрасную мне, испытать бы мне хоть на
мгновенье
Страсть в объятиях сладостных этих, которые даже в мечтанье
Несказанно блаженною близостью вдруг зачаровывать могут
На мгновение, так что сказаться нельзя сокровенному чувству.
Да хорошо бы
Целовать ненаглядное сладкое ушко,
Целовать ее грудь, где моя плетеница
И поныне, наверное, благоухает,
Жемчугами ничтожными пренебрегая.
Но пока, увы, до этого далеко. Но вот чего хотел бы я сейчас, так это увидеть ее лицо.
Бестелесным самим облюбованный, лик ее виден во мраке,
Порожденный сиянием юного месяца, праздник для взора,
Порождающий страсть, порожденный наитием Страсти
небесной
И в сердцах ненасытных людских порождающий столько
блаженства!

Но только, по правде говоря, если я ее и увидел бы, ничто б не изменилось. Ведь то и дело на память мне приходят наши прежние встречи: тревожат сердце мысли о совершенстве ее красоты и рождают ее образ. Беспредельность помыслов о любимой словно бы созидает ее присутствие в моей душе.

Видно, в сердце моем воцарилась она и в душе растворилась,
Отраженная, неискаженная, преображенная мыслью,
Возлелеяна, к сердцу приклеена, памятью в сердце зашита,
Словно стрелами — всеми пятью! — дивный образ привил мне

Манматха.

За сценой слышен шум.

(Вслушиваясь.) Как мерзко кладбище и эта толчея нечистых духов! Ведь здесь

Тьма, которую не пересилить печальным кострам погребальным,
Чьи бессильные проблески, правда, заметней во тьме вездесущей.
С визгом, с плачем, со всхлипами, с воем кишат омерзительным
роем

Вурдалаки во мраке: на игрище мчится и мечется нечисть.

Пусть их! Но должен я к ним обратиться. (Кричит.) Эй вы, кладбищенские жители! Вы, упыри, веталы, духи злые[64]!

Эй, налетайте, хватайте!
Кто человечины хочет,
Свежей, нетронутой вовсе
Кровопролитным оружьем[65]?

Снова шум за сценой.

Каково! Лишь только я крикнул, и все кладбище, черное от углей, загудело ужасающе громовым и неясным ревом злых духов и ветал, то там, то сям меняющих мгновенно свое об лично! Вот диво —

Даже в небе великое множество духов: отвратные рожи
Разевают зубастые рты, изрыгают зловонное пламя;
Извиваются в корчах тела, увиваются друг подле дружки.
Мельтешат брови, бороды, зенки, волосья пучками сполохов.

Да что!

Налетают, как волки голодные, в воздухе жалобно воют,
Человечину, чавкая, жрут, полусгнившие клочья сдирают
С костяков, сухожильями только скрепленных под кожею черной.
Эти кости берцовые, кажется, пальм длинностволых длиннее.

(Осмотревшись вокруг, смеется.) Но что за дикие у них повадки!

Вот эти

Долговязые духи с пещерами ртов,
Где трепещут, во тьме затаясь, языки.
Так в деревьях пожарами выжжены дупла,
Где гнездятся громадные хищные змеи.

(Делает несколько шагов, присматривается.) О, ужас! Невозможно без омерзения смотреть!

Как целую тушу, взвалив на колени себе полусгнившее тело,
Пирует упырь; потроха раздирает он, ягодицы пожирает;
Он бедра грызет, он кусает лопатки, как будто, зловонные, сладки.
И снедь ему нравится, жрет он и давится, лязгая жадно клыками!

А там

Они волокут из костров погребальных, не брезгуя смрадною
смертью,
Одетые дымом, омытые пламенем трупы, с которых свисает
Паленое мясо клоками, суставы безжизненные обнажая.
Тут, кажется, каждая гадина жаждет кипящего костного мозга.

(Усмехнувшись.)

Что за гнусно-мерзкие забавы у их подруг!
Глаз дурной отвращая, красотки по-своему принарядились;
Из кишок ожерелья, сердца вместо лотосов для плетеницы,
Пальцы женские — серьги в ушах, кровь засохшая — для
притираний,
Костный мозг в черепах, как вино, для таких вот счастливых
влюбленных.

(Делает несколько шагов, крича при этом.)

Эй, налетайте, хватайте!
Кто человечины хочет,
Свежей, нетронутой вовсе
Кровопролитным оружьем?

(Делает еще несколько шагов, приходя в отчаяние.)

Что это вокруг случилось? Почему внезапно все эти злые духи смолкли, прекратив чудовищный шабаш? О, как гнусно их безумье!

(Осматриваясь, безнадежно.) Все кладбище я осмотрел, и вот всего лишь предо мной

Исступленная бьется река и, не зная покоя, бушует,
Потому — что поток многоводный навек запружён черепами;
Вечно бьется река в берега, где голодные воют шакалы
И, в заклятой чащобе гнездясь, полуночницы-совы хохочут.

За сценой раздается крик: "Безжалостный отец!

Ты мной пожертвовал царю в угоду, и вот я гибну!"

(Внимательно вслушиваясь.)

Что со мной? Как знаком этот голос мне, звонкий и сладостный, Нежный, жалобный, словно рыдание птицы подстреленной, Так что сердце мое встрепенулось в груди, пробужденное, И неверен мой шаг, будто ноги мои отнимаются.

Стон этот жалобный слышен,
Кажется, в храме Каралы,
Где надлежит совершиться
Жуткому богослуженью.

Пойду и посмотрю. (Уходит. Затем появляются занятые поклонением божеству Капалакундала и Агхорагханта вместе с Малати, вид которой показывает, что ее обрекли на принесение в жертву.)

Малати. Безжалостный отец! Ты мной пожертвовал царю в угоду, и вот я гибну! Ах, матушка, тебя, чье сердце исполнено любви, убьет злая насмешка судьбы! О почтеннейшая, отбросившая все прочие заботы лишь ради блага Малати, — теперь ты из-за этого будешь долго горевать! Увы, подруга моя, милая Лавангика, теперь только во сне ты можешь меня увидеть!

Мадхава (быстро возвращаясь). Конечно же, это она, та самая газелеокая! Сомнения нет, это она! Теперь, пока она еще жива, на помощь к ней, на помощь!

Агхорагханта и Капалакундала (вместе). Слава тебе, Чамунда, слава тебе!

Слава пляскам твоим, от которых колеблется все
мирозданье,
Так что чудом Вселенная держится на черепахе.
Слава пляскам твоим, восхищающим свиту великого
Шивы
И тебе в преисподнюю рта низвергающим семь океанов.
Слава тебе, Чамунда!
Нам на благо, богиня, на радость нам пляски твои
громовые,
При которых тебя на земле превозносят, напуганы
смехом
Черепов, пробужденных в твоем ожерелье амритой
целебной,
Потому что исходит амритою месяц, пронзенный ногтями.
Заплясав, ты расшвыриваешь высочайшие горы,
Если только взмахнешь ты руками, весь мир поразив
языками
Ядовитого пламени, так как, свирепо раздув капюшоны,
Кобры черные вместо браслетов запястья тебе обвивают.
Все круги мировые сливаешь ты пляской своей воедино,
И заискрится вдруг, загорится единственный круг,
воцарится,
Как твоя голова, пламенея лучами, сверкает очами,
И созвездия в ужасе мечутся, стяг твой победный завидев.
Исступленною пляской твоей наслаждается Шива
могучий,
Упоенный в объятиях Гаури, чьи содрогаются серьги
В лад, как только начнут вурдалаки неистово хлопать
ладоши,
Одержимые, неудержимые в яростно-радостном буйстве.

(Самозабвенно пляшут.)

Мадхава (всматриваясь). Какое гнусное безумье!

Да ведь это она! Неужели? В руках нечестивцев

преступных

Обреченная днесь, облеченная тканями в пятнах шафрана,

Это дочь самого Бхуривасу, подобная лани прекрасной,

Над которою волки глумятся по воле судьбы беспощадной.

Капалакундала. Подумай, милая девушка, о том, кого ты любила в этом мире. К тебе спешит безжалостная смерть!

Малати. О Мадхава! Любимый! Пусть не сотрется в твоей памяти душа, ушедшая на тот свет. Ведь тот, кого помнит любящий, не умер!

Капалакундала. Бедняжечка! Да она в Мадхаву влюблена!

Агхорагханта (занесши меч). Что быть должно, пусть то случится! Сейчас я лишу ее жизни!

Славься, царица Чамунда!
Жертву прими благосклонно!
Жертвою мы подкрепляем
Нынче заклятия наши.

Мадхава (бросается к Малати и защищает ее рукой). Прочь, прочь, злодей! Твой умысел, презренный капалика, разрушен!

Малати (при виде Мадхавы кричит с надеждой). Спаси, спаси меня, благородный!

Мадхава. Не страшись, любимая, не бойся!

Превозмогла ты любовью отчаянье смертного часа.

Друг твой с тобою теперь, ты поверь мне, страшиться не

надо!

За красоту твою друг твой заступится, друг твой не

дрогнет.

Яростный недруг пожнет урожай своего злодеянья.

Агхорагханта. Кто этот грешник, дерзнувший стать препоной на моем пути?

Капалакундала. Да это, почтенный, Мадхава, предмет ее любви, торговец человечьей плотью, отпрыск приятеля Камандаки.

Мадхава (горестно). Как ты здесь очутилась, прекрасная моя?

Малати (после долгого молчания). Я ничего не знаю. Только помню, благородный, что спала на крыше, а проснулась здесь! Но как случилось, что ты тоже оказался тут?

Мадхава

(смущенно)

Не увенчанный в жизни тобою, желанная,
Я в отчаянье бросился было на кладбище.
Упырей накормить я хотел человечиной
И услышал поблизости голос твой жалобный.

Малати (в сторону). Из-за меня, пренебрегая своей жизнью, он очутился здесь?

Мадхава. Как это странно! Все равно как если бы ворона свалила пальму[66]!

Что мне делать? Мой дух опален пламенеющим негодованьем,
Уязвлен состраданьем глубоким, в слезах ослеплен
изумленьем,
Упоен ликованьем теперь, когда мерзостный меч не
достигнет
Ненаглядной моей, не получит луны свирепеющий Раху.

Агхорагханта. А, ублюдок брахманский!

Мне, которому сладко заклать человека, теперь ты попался,
В лапы тигру попался, как пылкий олень из-за нежной
подруги.
На алтарь возолью кровь твою перед грозною матерью
нашей;
С плеч до бедер в бою раскрою тебя сразу, мечом
размахнувшись.

Мадхава. Ничтожество, подлейшее из подлых, изувер,

Как смеешь вселенную грабить, как смеешь прекрасное
красть,
Как смеешь ты небо и землю всемирного света лишать,
Как смеешь ты, смерть накликая, глумиться над богом любви,
Весь мир превращая в пустыню для наших бесплодных
очей?
Так берегись, греховный,
Ударю тебя, нечестивец, как смерть беспощадная бьет,
За то, что дерзнул замахнуться ты, бешеный, на красоту,
Чье нежное тело болело, когда за игрою, шутя,
Цветами, легчайшими в мире, подруги бросали в нее.

Агхорагханта. Посмей ударить, нечестивец! Ударь! И вот тебя и ноту!

Малати. Сдержись, мой доблестный защитник! Ужасен проклятый негодяй. Спаси меня от него. Избавь от этого безумного наваждения!

Капалакундала. Спокоен будь, мой повелитель. Покончи с этим трусом!

Мадхава и Агхорагханта

(вместе, обращаясь соответственно к Малати и Капалакундале)

Не страшись! Не спастись твоему ненавистнику!
Разве на водопое оленя пугается
Лев, чьи грозные когти, бывало, как молнии,
Лбы могучим слонам сокрушали без промаха?
Шум за сценой — все прислушиваются.

Голоса за сценой. Почтенная Камандаки, чей духовный взор никогда не затемняется, подбадривающая Бхуривасу, присоединилась к вам, воины, ищущие Малати, — чтобы окружить храм Каралы.

Агхорагханта жестокий
Это злодейство затеял:
Вновь человеческой жертвой
Жаждет почтить он Каралу.

Капалакундала. Нас окружили!

Агхорагханта. Тем больше нужно теперь и мужества и силы!

Малати. О отец мой! О благословенная Камандаки!

Мадхава. Теперь, отдав любимую под защиту ей дорогих, сражу немедля этого злодея.

Мадхава и Агхорагханта

(свирепо глядя друг на друга)

Пусть меч мой тяжелый разрубит со скрежетом кости
твои
И, в мышцах упругих помешкав, пронзает пускай потроха,
Как в мягкую липкую глину, пускай погружается в них,
И в прах, перемешанный с грязью, развалится тело твое!

Так кончается пятое действие, называющееся "Описание кладбища".


Действие шестое

Вишкхамбака

Появляется Капалакундала.

Капалакундала. А, гнусный Мадхава, убивший из-за Малати моего наставника! Хоть яростно я на тебя набрасывалась, но ты меня презрел лишь потому, что я женщина! (Злобно.) Теперь берегись! Ты непременно отведаешь от плодов гнева Капалакундалы!

Знай: человеку, сразившему змея,
Лучше забыть, что такое беспечность:
Подстерегает змея, настигает;
Скорбь ядовитая в сердце змеином.

Голоса за сценой

Повелители мира, внемлите велению мудрости!
Усладите нас, боги земные[67], на празднике мантрами!
Пусть на сотни ладов прозвучат песнопенья заздравные!
Достославные! Мешкать не время: жених приближается!

Почтеннейшая Камандаки повелела, чтобы юная Малати отправилась, дабы не погублено было ее счастье, в храм божества, охраняющего город, и оставалась там, пока не придут родные, и ожидает, пока провожающие не принесут ей свадебные украшения и наряды.

Капалакундала. Пускай! пускай! Уйду отсюда — здесь нынче соберется множество людей, все будут суетиться, готовясь к свадьбе Малати. Меня ждет отмщенье Мадхаве! (Уходит.)

Конец чистой вишкхамбаки

Входит Калахамсака.

Калахамсака. Мой хозяин Мадхава, укрывшийся вместе с его другом Макарандой в храме божества — покровителя города, велел мне — узнай, дескать, не вышла ли процессия Малати. Сейчас я его порадую.

Появляются Мадхава и Макаранда.

Мадхава

С той поры, как узрели глаза мои деву с глазами газели,
От озноба и зноя не знала покоя душа, изнывая.
Так нежданно-негаданно ранит нас Мадана! Хоть бы сегодня
Счастье выпало мне! На моей стороне прозорливая мудрость.

Макаранда. Как может не увенчаться успехом замысел почтенной, наделенной таким умом?!

Калахамсака (приближаясь). Тебя, мой повелитель, ожидает счастье. Уже отправилась Малати со своей свитой.

Мадхава. Да правда ли это?

Макаранда. Зачем ты сомневаешься? Она не только двинулась в путь, но уже совсем близко. Но

На земле потрясенной мы слуха лишаемся,
Если радостней многоголосого вестника
Приближается гром на конях ослепительных, —
Грозный, в тучах стремительных, ветром разорванных.
Подойди сюда. Посмотри на процессию из этого решетчатого окна.

Калахамсака. Смотри, смотри, мой повелитель. Вот несут множество белых зонтов, подобных лотосам с мощными стеблями, что колышутся посреди синего озера бескрайнего неба, по которому волнами ходят ряды знамен, вздымаемых порывами ветра, а опахала в воздухе красиво парят, словно белые лебеди. А вот теперь, бренча бесчисленными золотыми бубенцами, усыпавшими их сбрую, идут слонихи. На их спинах полным-полно красавиц — они украшают само небо многорадужным сверканием украшений с драгоценными камнями, осколками лука Индры! Они поют и умножают веселый шум нестройным пеньем благовестных песен — их рты набиты бетелем!

Мадхава и Макаранда с интересом смотрят.

Макаранда. Воистину завидны богатства Бхуривасу! Ведь

Оперенье камней драгоценных, лучи в светозарном паренье,
Золотое горенье сокровищ несметных в лучах разноцветных,
Словно райская птица крыла напрягла, золотая, взлетая,
Словно радуга рада играть в переливах китайского шелка.

Калахамсака. Что там случилось? Поспешно расступились слуги и служанки и стали в круг, отмеченный бамбуковыми палками в золотых и серебряных листьях! А, появилась Малати! Она сидит на спине черной, как ночь, слонихи. Словно тонкий серп луны, прекрасна девушка; лицо ее и бледно и исхудало. Могучая слониха покрыта попоной с украшениями, подобными созвездьям. Ее морда густо умащена шафраном и напоминает цветом небо на закате.

Макаранда. Вглядись, мой друг, получше!

Бледностью блеск дорогих украшений украсила дева,
Словно в цветах изобильных лиана, зачахшая томно.
Праздником близким чело несказанно прекрасной чарует,
Только незримо тревогою сердце прекрасной томимо.
Но что это? Слониха преклонила колени.

Мадхава (радостно). Что это? Лишь только она склонилась, как почтенная Камандаки и Лавангика поспешили к Малати,

Появляются Камандаки, Малати и Лавангика.

Камандаки (в сторону, радостно)

Достойным на благо пускай завершится прекрасный обряд!
Достигнуть возвышенной цели пусть боги сподобят меня!
Пускай повенчаются дети моих благородных друзей!
Пускай увенчаются благом заветные мысли мои!

Малати (про себя). Как мне достичь блаженства, которое может принести лишь смерть?! Но даже она бежит от несчастных, молящих о ней!

Лавангика (в сторону). Как огорчена моя любимая подруга всем этим, не зная, что это препятствие поможет достичь цели!

Входит служанка, держа в руках ларец с драгоценностями.

Служанка. Почтеннейшая, министр велит, чтобы Малати была наряжена перед очами божества в эти свадебные драгоценные наряды и украшения, посланные царем.

Камандаки. Ко времени пришло веление министра, и место вполне благоприятно. Покажи-ка нам, что это за наряды.

Служанка. Вот чоли[68] из белого шелка. А здесь красно-шафранная шелковая ткань, которая должна служить покрывалом. Вот разные украшения. Тут и жемчужное ожерелье, и сандаловое притиранье, венок из белого жасмина…

Камандаки (в сторону). Вот уж полюбуется Мадаянтика Макарандой, когда он нарядится во все это! (Принимая вещи, громко.) Да будет так, как повелел министр!

Служанка. Как повелит почтеннейшая! (Уходит.)

Камандаки. А ты, Лавангика, ступай вместе с Малати в храм.

Лавангика. Где изволит быть почтеннейшая?

Камандаки. А я тем временем посмотрю, все ли драгоценности в нарядах положены по правилам.

Малати (про себя). Вот и осталась я одна с моей Лавангикой.

Лавангика. Здесь вход в храм. Войдем в него.

Входят.

Макаранда (Мадхаве). Давай укроемся за этою колонной и подождем, что будет.

Лавангика. Подруженька моя, вот притирания для тела, а вот цветочные гирлянды.

Малати. Ах, что мне в них?

Лавангика. Подруженька, матушка послала тебя сюда, чтобы ты поклонилась божеству ради благополучного начала свадебного обряда и чтобы счастье твое было совершенным.

Малати. Что же ты снова и снова меня, злосчастная, терзаешь? Ведь душу мне и так нестерпимо жжет все то, что случилось по злобной прихоти судьбы. Кто знает, что еще ужасное она готовит мне?

Лавангика. Что хочешь ты сказать?

Малати. А то, что скажет человек, чей удел в раздоре с желанием сердечным, которому не суждено сбыться.

Макаранда. Ты слышал, друг?

Мадхава. Я слышал, но сердце все еще в сомненьях!

Малати (обнимая Лавангику). Истинная сестра моя, подруга милая, Лавангика, вот беззащитная твоя подруга, уже приготовившаяся к смерти, тебя обнимает, исполненная доверия, — ведь ты неустанно заботилась обо мне с самого дня моего рождения, — и молит тебя вот о чем. Если ты можешь мне помочь, то помни обо мне, когда смотреть ты будешь на радость приносящий лотос лица достойного Мадхавы, единственно достойное обиталище богини счастья и красоты. (Плачет.)

Мадхава. Друг Макаранда,

Как я счастлив! Услышал я слово целебное,
И цветок увядающий вновь распускается.
Эликсира волшебного сердце отведало,
Упивается жизнь моя новою радостью.

Малати. И сделай так, чтобы мечта всей моей жизни не мучилась из-за моей кончины ни телесной, ни душевной болью. И чтобы, когда меня не будет средь живых, он, помня обо мне и обо мне беседуя с друзьями, не прерывал бы долго свой земной путь. Когда ты мне окажешь такую милость, Малати будет навечно благодарна.

Макаранда. Увы, как горестно все это слышать!

Мадхава

Ах, как жалостно плачет газель безутешная!
И, такою тоскою в слезах очарованный,
Заблуждением тем же сраженный и нежностью,
Торжествуя, скорблю и в отчаянье радуюсь.

Лавангика. О госпожа, по ведь беды твои окончились! Ах, ты ничего не хочешь слушать!

Малати. Вижу я, что ты любишь не Малати, а только жизнь ее.

Лавангика. Вот глупости!

Малати (показывая на себя). Ты говоришь мне все это, чтоб поддержать во мне надежду и жизнь, и — вновь и вновь проводишь меня сквозь вереницу мучений. А я хочу лишь одпого — раз совершила я преступленье против властителя моей души, позволив отдать себя другому, — я не должна, более жить! Прошу тебя — не мешай мне умереть. (Падает к ее ногам.)

Макаранда. Что может быть выше такой любви!

Лавангика делает Мадхаве знак приблизиться.

Макаранда. Спеши туда и встань вместо Лавангики.

Мадхава. Я так взволнован, что лишился сил.

Макаранда. Сама природа подает тебе знак приближения доброй удачи.

Мадхава осторожно становится вместо Лавангики.

Малати. О, согласись, подруга! Будь милостива ко мне!

Мадхава

Забудь, простодушная, замысел страшный,
Внушенный отчаяньем, к нашему счастью, пока не
свершенный!
Помедли, прекрасная, грех торопиться!
Разлука страшит, сокрушит она сердце мне вскоре.

Малати. Подружка, ты не отвергай мои моленья.

Мадхава

(радостно)

Что мне сказать, я не знаю.
Муки разлуки грозят мне.
Так поступай же как знаешь!
Только обнимемся прежде!

Малати (с облегчением). Как благодарна я тебе! (Подымаясь.) Вот я обнимаю тебя, а увидеть твое лицо мешают слезы. (Обнимает, радостно.) Прикосновение тела твоего, упругого, словно маковка созревшего лотоса, доставляет мне прохладу. (Со слезами.) Но вот что ты еще скажи ему, как будто я сама, молитвенно сложив ладони и подняв их к своему лицу: "Не мне, злосчастной, насладиться вдоволь твоим лицом луноподобным, похищающим радость Лакшми — красоту расцветшего лотоса. Сердце мое, осаждаемое тщетными надеждами, было в постоянном страхе, что они так никогда и не сбудутся. Снова и снова испытывала я телесные страданья, ввергавшие моих подруг в безмерную тревогу. Едва переносила я бессмысленную цепь мучений от палящих лучей луны и губительного ветра с гор Малая. А ныне я полна отчаянья и горя!" Ты же, подруга моя, всегда должна обо мне вспоминать. А вот эту, сплетенную руками самого Мадхавы, гирлянду считан не отличимой от самой Малати и носи ее всегда на сердце. (Снимает гирлянду с шеи и одевает ее на Мадхаву, внезапно вздрагивает и стоит, дрожа от возбуждения.)

Мадхава (отвернувшись). Хвала богам!

Услаждают меня эти груди упругие
Камфарою, сандалом, цветами целебными,
Жемчугами, снегами, волокнами лотоса,
Излучением лунного камня прохладного.

Малати (про себя). Ой! Меня обманула Лавангика!

Мадхава. Ты знаешь лишь муку своего сердца и знать не хочешь терзаний другого!

Разве я не томился в недуге мучительном,
Не сгорал днем и ночью в губительном пламени,
Лишь в мечтах услаждаемый нашею близостью,
Лишь надеждами робкими вознаграждаемый?

Лавангика. Что ж, подружка, что заслужила, то и получила!

Калахамсака. Как все сошлось прекрасно в этом месте!

Макаранда. Все так, как рассказал мой друг.

День-деньской повторял он с тоской: "Незабвенная!"
Сокровенная боль — провозвестница радости.
Нитью свадебной руку повяжут[69] влюбленному.
Исцеленному благо: надежды сбываются!

Лавангика. Великодушная, вот перед тобой человек, который в душе своей не против, чтобы ты сама его избрала. Что же ты медлишь и не повязываешь ему свадебную нить?

Малати. Ай, мне кажется, она советует сделать что-то, недостойное честных девушек!

Камандаки (входя). Что, робкая, с тобой?

Малати, дрожа от волнения, обнимает Камандаки.

(Подняв ее за подбородок.) Милая,

Однажды тебя увидал он, и ты увидала его.
Потом, как цветок, увядал он, и ты увядала в слезах.
Теперь не стыдись! Наконец, во взаимном влеченье сердец
Нам явлен творец: торжествующий Мадана вознагражден.

Лавангика. Почтеннейшая, а ведь он и есть тот отчаянный, что бродил по кладбищу в четырнадцатую ночь темной половины месяца, тот самый, что предотвратил гнусное и ужасное злодейство свирепого нечестивца и сразил его в схватке. Поэтому, верно, моя подруга трепещет от страха!

Макаранда (про себя). Отлично, Лавангика, прекрасно! Воистину, вот случай, связавший воедино и великую любовь, и великий долг!

Малати. О мой отец! О матушка моя!

Камандаки. Любезный Мадхава!

Мадхава. Повелевай!

Камандаки. Вот Малати, единственная дочь министра Бхуривасу, у которого ногти больших пальцев ног отполированы до блеска цветочной пыльцою из плетепиц, украшающих горделивые головы подвластных правителей. Творец, любящий соединять достойное с достойным, Манматха, и я тебе вручаем ее, любимое сокровище Бхуривасу. (Плачет.)

Макаранда. Так нас вознаградила милость почтеннейшей!

Мадхава. Но по какой причине святая плачет?

Камандаки (вытирая глаза полой рясы). Хотела я достойному почтительно сказать…

Мадхава. Скорее — повелеть.

Камандаки

Природа твоя такова, что нежней год от года
Ты будешь любить, потому что душа не забыла
Ни прежнего пыла, ни страсти: когда почитаешь
Меня, как тебе подобает, над нею ты сжалься!

(Хочет склониться перед ним.)

Мадхава (удерживая ее). О, привязанность ее к Малати столь сильна, что заставляет переступить пределы!

Макаранда. Почтеннейшая,

И прекрасна она и знатна, благонравная!
Так она привлекательна, так добродетельна,
Что, питомицей милой своей очарована,
Умолять за нее не преминет наставница.

Камандаки. Дорогой Мадхава!

Мадхава. Повелевай!

Камандаки. Возьми ее!

Мадхава. Она моя!

Камандаки. Милый Мадхава, дорогая доченька Малати!

Мадхава. Повелевай!

Малати. Повели, почтеннейшая!

Камандаки

Нет на свете богатства желаннее,
Нет на свете родства неразрывнее,
Нет на свете союза надежнее,
Нет содружества крепче супружества.

Макаранда. Истинно так.

Лавангика. Все так, как повелит почтеннейшая.

Камандаки. Сынок Макаранда, надень-ка ты венчальные наряды, присланные для Малати, и отправляйся замуж. (Передает ему ларец с украшениями.)

Макаранда. Как повелит почтеннейшая! Пойду за этот цветастый занавес и облачусь в венчальные наряды. (Уходит, как сказал.)

Мадхава. Почтеннейшая, ведь легко случится, что мой друг попадет в ненужную беду!

Камандаки. А ты кто такой, что вмешиваешься в это дело?

Мадхава. Но ведь почтеннейшая меня знает!

Макаранда (входит, улыбаясь). Мой друг, я — Малати.

(Все смотрят на него с изумлением и любопытством.)

Мадхава (обняв Макаранду, со смехом). Воистину, Нандана благословен, что хоть на мгновенье полюбит всей душой такую прелестную подругу.

Камандаки. Малати и Мадхава, дорогие дети мои, оставьте это место, ступайте вдоль аллеи. Там, за длинным прудом, есть сад — в нем все Авалокита приготовила для свершения свадебного обряда.

И пускай защитит вас живая ограда укромного сада,
Где земные дары, так что птицы небесные словно хмельные,
Где в таком изобилье плоды, что деревьям нельзя не сгибаться,
Потому что в придачу к лианам на пальмах арековых бетель.
А как туда придете, то подождите, пока не появятся Макаранда с Мадаянтикой.

Мадхава (радостно). Один успех увенчает другой.

Калахамсака. Ну, коль судьба захочет, то все так с нами и приключится.

Камандаки. Да разве можно в этом сомневаться?

Лавангика. Слушаюсь и повинуюсь.

Камандаки. Мой сын Макаранда, доченька Лавангика, теперь мы отсюда уходим.

Малати. Подружка, ты меня покидаешь?

Лавангика (смеясь). Теперь не следует нам здесь оставаться.

Уходят Камандаки, Лавангика и Макаранда.

Мадхава. А теперь,

Словно слои изнуренный, срывающий в озере
Красный лотос, до корня покрытый ворсинками,
Взял я руку желанную, благоуханную,
Словно пальцы — тычинки сладчайшего лотоса.

Уходят все.

Так кончается шестое действие, называющееся "Тайная свадьба".

Буддхаракшита в правешаке к седьмому действию с восторгом рассказывает, как ловко Макаранда изобразил во время свадебного обряда Малати и как домогательства Нанданы, распаленного страстью и спешившего осуществить права супруга, были решительно отвергнуты Макарандой. Тогда Нандана, заикаясь от ярости, с глазами, готовыми вылезти от досады, поклялся, что больше ничего не пожелает от своевольной девчонки, и ушел на свою половину дворца. Сама же Буддхаракшита спешит привести к Макаранде Мадаянтику.

Макаранда в наряде Малати и Лавангика обсуждают, как развивается замысел Камандаки. Слышны шаги — это идут Буддхаракшита и Мадаянтика, которой пока не известно, что под нарядами Малати скрыт Макаранда, Мадаянтика собирается отругать подругу за ее грубое обращение с Нанданой. Лавангика и Буддхаракшита в беседе искусно возлагают вину на него, но Мадаянтика с горячностью защищает брата, говоря, что даже если он и был обидчиком, то виновата в этом сама Малати, чрезмерно много говорившая о своей любви к Мадхаве.

Лавангика и Буддхаракшита ловко переводят разговор на Макаранду, вынуждают Мадаянтику признаться в том, что она влюблена в Макаранду, и подготавливают ее к тому, чтобы она согласилась на брак с ним по обычаю гандхарвов. Когда Макаранда слышит из ее уст слова, подтверждающие, что она готова ради него на все, он сбрасывает наряды Малати, появляется перед Мадаянтикой в своем настоящем виде и, взяв ее за руку, ласково говорит с ней. Лавангика предлагает им поспешить под покровом ночи туда, где скрываются Малати и Мадхава. Все покидают дворец Нанданы потайным ходом и спешат в обитель Камандаки.

Восьмое действие происходит в роще около обители. Оно открывается правешакой всего лишь из одной краткой реплики Авалокиты: "Я поклонилась почтеннейшей, которая вернулась из дворца Нанданы. Теперь пойду-ка я к Малати и Мадхаве — вот они сидят на камне на берегу пруда, после того как совершили омовенье после столь жаркого дня. Поспешу к ним". И тогда после слов Мадхавы, обращенных к Малати, при свете луны начинается само действие. Авалокита шутливо упрекает Малати за ее нерешительность в отсутствие Мадхавы. Но разговор обращается к судьбе Макаранды и Мадаянтики, и Мадхава выражает сомнение в успехе предприятия Буддхаракшиты. Авалокита рассеивает его сомнения и спрашивает, какую награду он дал бы за известие о том, что Мадаянтика выиграла.

Тем временем слышатся шаги, и появляются Буддхаракшита, Лавангика и Мадаянтика, сопровождаемые Калахамсакой. Они в смятении — во время бегства своего они столкнулись с городской стражей, и безоружный Макаранда вступил в схватку со стражниками. Мадхава бросается вместе с Калахамсакой на помощь другу. Малати посылает Авалокиту и Буддхаракшиту к Камандаки уведомить о схватке Макаранды со стражниками, а Лавангику — вслед Мадхаве с наказом, чтоб был он в схватке осторожней.

Когда же Малати остается одна с Мадаянтикой, влетает Капалакундала, хватает Малати и улетает с ней на гору Шрипарвата с тем, чтобы предать ее жестокой смерти и тем самым отомстить за Агхорагханту. Является Калахамсака, полный восторга от успешного исхода схватки и от разумности царя, вознаградившего Макаранду и Мадхаву за доблесть. Вслед за слугой приходят и оба героя, собирающиеся сами рассказать возлюбленным о случившемся. Они находят Авалокиту и Лавангику в тщетных поисках Малати, а те ничего не могут ответить. Макаранда предполагает, что Малати могла пойти в храм Камы, и все, полные недобрых предчувствий, отправляются туда.

Пространный монолог Саудамини, прилетевшей, чтобы успокоить Мадхаву относительно судьбы Малати, составляет вишкхамбаку, предваряющую девятое действие. Она, ученица Камандаки, прилетела в Падмавати с горы Срипарвата для того, чтобы все поставить на свое место. Но монолог ее посвящен лишь описанию красот окрестностей Падмавати.

Она уходит, и на сцене снова Мадхава и Макаранда. Мадхава скорбит по исчезнувшей Малати, а Макаранда пытается отвлечь его. Но печальная красота природы во время сезона дождей столь безмерно усиливает скорбь Мадхавы, что он от горя теряет сознание. Макаранда разражается над ним горестными рыданиями, а тем временем его друг приходит в себя. Но, кажется, у него помутился разум — в отчаянии он обращается к облаку с мольбой, что если тому придется встретиться с Малати, то пусть оно ее успокоит и расскажет, в каком горестном состоянии он, Мадхава, находится. Ему чудится облик ее, мелькающий в чаще леса, он молит павлинов, кукушек, обезьян, слонов и всех, кого только видит, рассказать что-нибудь о ней, наконец, молит Макаранду, приняв его за Малати, об объятиях и снова теряет сознание.

Горестно оплакивает Макаранда судьбу друга и сам готов броситься в воды Паталавати. Внезапно перед ними является Саудамини и удерживает его, сообщая, что Малати невредима и что у нее есть дар для Мадхавы. Саудамини и Макаранда спешат спасти Мадхаву; он приходит в себя и снова начинает спрашивать ветер о вестях о Малати, а Саудамини бросает ему в руки гирлянду, сплетенную из цветов бакулы. После этого Саудамини улетает, взяв с собой Мадхаву, а Макаранда спешит найти Камандаки, чтобы сообщить ей счастливые вести.


Действие десятое

Входят Камандаки, Мадаянтика и Лавангика.

Камандаки (рыдая). Где ты, где ты, дитя мое Малати? О, молви мне, украшавшая мои колени,

Где же, где же теперь твои детские шалости,
Каждой малости сладостный смысл даровавшие?
Где же, где же, разумница, голос твой слышится?
Тяжко дышится мне; как в огне, убиваюсь я.
Ах, доченька,
Помню лик твой младенческий, нежный бутон,
Помню первые зубки твои, лепестки,
Расцветавшие радостно в первых улыбках;
Помню слезы твои, помню лепет невнятный.

Мадаянтика и Лавангика (горестно). Подружка, красавица, с лицом, подобным радостной луне, куда ты скрылась? Какая прихоть злой судьбы похитила тебя, чье тело нежно, точно цветок шириши? Какое, достойный Мадхава, тебя постигло горе! Весь мир так радовался твоему торжеству, а ныне он погрузился в безысходную печаль!

Камандаки (с еще большим горем). Ах, дорогие дети!

Союз ваш блаженный, такой совершенный,
Любовь заключила; однако счастливых судьба
разлучила
Незримым своим, нестерпимым ударом,
Как ветер лиану и дерево вмиг разлучает.

Лавангика (в отчаянии). Как ты жестоко, проклятое сердце! Ты, видно, из железа! (Бьет себя в грудь и падает навзничь.)

Мадаянтика. Лавангика, подруга дорогая, молю тебя, успокойся хоть на мгновенье.

Лавангика. Что мне поделать, подруженька? Не оставляет меня жизнь, словно приклеена ко мне каким-то железным клеем!

Камандаки. О нежная Малати, от самого рождения Лавангика была тебе милой подругой. Что же не сжалишься ты над ней, несчастной, готовой расстаться с жизнью?

Брошена в мире тобою,
Меркнет подруга, мрачнеет,
Словно бессильный светильник,
Брошенный собственным светом.

Зачем, счастливица, ты меня покинула? Ведь в тепле моих объятий, укрытая полою моей рясы, ты росла и хорошела!

Отнимали от груди тебя; ты была словно куколка;
Я с тобою играла, тебя воспитала, взлелеяла,
Обучила тебя, обручила тебя я с достойнейшим.
Больше матери было бы должно любить меня
Малати.
Богиня дерева. Гиараспур. IX–X в.

(В отчаянии.) О луноликая, судьба отвернулась от меня, и я совсем утратила надежду

Увидать у тебя на руках твоего первородного
Ненаглядного сына, сосущего грудь материнскую;
Видеть, как он смеется, когда на младенческом
темени
Зерна белой горчицы, отборные, чтобы не сглазили.

Лавангика. Прости, почтеннейшая. Невыносимо бремя жизни, единственное мне утешенье — броситься со скалы[70]. Благослови меня, святая, чтобы в другом рождении мне было суждено встретиться с милой подругой!

Камандаки. Нет, нет, Лавангика. И я не стану жить в разлуке с Малати. Одна и та же боль терзает нас. И, знаешь,

Если в грядущих рожденьях
Карма друзей разлучает,
Все же кончина — причина
Нашего освобождения.

Лавангика. Как изволишь повелеть!

Камандаки (глядя с сожалением). Милая Мадаянтика.

Мадаянтика. Что повелишь своей служанке? Я слушаю.

Лавангика. Смилуйся, подруга, не убивай себя. Помни о своем любимом.

Мадаянтика (гневно). Не хочу тебя слушать!

Камандаки. Увы, она решилась тоже.

Мадаянтика (про себя). Властитель мой Макаранда! Слава, слава тебе!

Лавангика. Почтеннейшая, вон видна вершина горы, обвитой священным течением вод Мадхумати.

Камандаки. Все решено. Не будем медлить.

Все жаждут броситься с горы.

Голоса за сценой. Чудо! Чудо!

Мгновенная молния мрак пронизала мгновенный.
В таком озаренье утратили зрители зренье.
Воистину так! Это воля великой ведуньи,
Искусно владеющей вечными тайнами йоги.

Камандаки (всматриваясь, с удивлением и восторгом). Что это?! Мой милый сын здесь!

Макаранда (входя). Может ли быть иначе? Ведь здесь во всем величии великая мастерица йоги!

Голос за сценой

Услыхав, что пропала прекрасная Малати,
Сокрушенный, отчаяньем обуреваемый,
Бхуривасу в огонь вознамерился броситься
И, взыскуя погибели, в храм направляется.

Мадаянтика и Лавангика. Едва открылось нам, что мы сможем встретиться с Малати и Мадхавой, и вот новая беда!

Камандаки и Макаранда. О, радость! О, горе! Как странно!

Несчастью сегодня сопутствует счастье.
Дождь маслом сандаловым раны кропит и слепит нас
мечами.
Из ясного неба невиданный ливень:
Амрита целебная смешана с ядом смертельным.
Сварила судьба небывалое зелье,
В котором веселье и горькая скорбь: не без яда
отрада;
И солнечный свет с темнотою густою,
И вместе с луною гроза, предваренная громом[71].

Голос за сценой. Остановись, отец, остановись! О! Я так жажду узреть твое лицо! Смилуйся! Верни меня к жизни! Как?! Из-за меня ты бросаешься в огонь, ты, единственный благодатный светоч рода, ты, чья слава безупречна во всем подлунном мире?! Опять, без жалости и без стыда, покидаешь меня?!

Камандаки. Ах, Малати, милая,

Судьба спохватилась: ты здесь очутилась,
Однако другая беда налетела, грозя и пугая.
Неистовый, так появляется Раху
И в гневе глотает луну беззащитную в небе.

Другие. О милая подруга!

Появляется Мадхава, неся на руках Малати, потерявшую сознание.

Мадхава. Вот горестный удел!

Горе сменяется горем;
Вновь угрожает ей горе,
И неужели удара
Предотвратить невозможно?

Макаранда. А где же, друг, та йогини?

Мадхава

С высот Шрипарваты я быстро спускался.
Нес Малати я на руках, окрыленный, в стране
отдаленной.
Отшельник меня дружелюбно приветил,
И я не заметил, как йогини мудрая скрылась.

Камандаки и Макаранда (просительно, в пространство). О достойная, спаси нас еще раз! Зачем ты исчезла?

Лавангика и Мадаянтика. О милая подружка Малати, к тебе взываю, тебя молю! (С мольбой.) Спаси, почтеннейшая! Давно уже она не дышит, и сердце перестало биться. О достойный Бхуривасу! О прекрасная Малати! Вы стали причиной смерти друг друга.

Камандаки. О дитя мое, Малати!

Мадхава. Увы, любовь моя!

Все впадают в печальное молчанье, затем приходят в себя.

Камандаки (взглянув вверх). Что случилось? Словно поток воды пролился на нас с небес, чистых от дождевых туч, и освежил нас!

Мадхава (со вздохом облегченья). Малати приходит в себя —

Грудь колыхнулась, дыханье вернулось, и сердце забилось;
Пусть не очнулась, очнется; безжизненный сумрак покинул
Дивное это лицо, так что скоро сиянье вернется:
Вновь на заре встрепенется, сияя, воскреснувший лотос.

Голос за сценой

Не внимая смиренной царевой мольбе,
Бхуривасу в огне пожелал умереть;
К счастью, внял напоследок он все-таки мне
И теперь в изумлении возликовал.

Мадхава и Макаранда (глядя вверх, радостно). Возрадуйся, почтеннейшая!

Ведунья спускается к нам с небосвода,
Летит, облака рассекая, откуда целительным ливнем
На нас низвергаются дивные речи
Целительней, благостней, сладостней влаги небесной.

Камандаки (радостно). Нас осенило счастье!

Малати. Как хорошо, что снова я живу!

Камандаки (плача от радости). Приди ко мне, родная!

Малати. Как? Почтеннейшая здесь?! (С этими словами падает в ноги Камандаки.)

Камандаки (подымает и обнимает Малати, затем целует в голову)

Долгий век проживи, в детях жизнь продли!
Осчастливь ты своих, детям жизнь даруй!
Жизнь даруешь ты мне за мою любовь,
Снегом плоти твоей усладив меня.

Мадхава. Макаранда, друг, теперь и Мадхаве стоит жить!

Макаранда (радостно). Воистину так!

Мадаянтика и Лавангика (друг другу). Подруга дорогая, та, чей облик превзошел то, что в сердце живет, может быть, и нас почтит объятьем?

Малати. Подружки милые! (Обнимает обеих.)

Камандаки. Но объясните мне, сыновья мои, что же случилось?

Мадхава и Макаранда. Почтеннейшая,

Капалакундала в гневе
Гибелью нам угрожала.
Лишь Саудамипи мудрой
Мы спасены, без сомненья.

Камандаки. Как все это таилось, словно колос в зерне, в убиении Агхорагханты!

Мадаянтика и Лавангика. О, чудо! Судьба, прежде чрезмерно жестокая, ныне стала благосклонной.

Входит Саудамини.

Саудамини (приближаясь). Достойная Камандаки, прими поклон от твоей давней подруги.

Камандаки. О добрая Саудамини!

Мадхава и Макаранда (удивленно). Так, значит, Саудамини училась вместе с почтеннейшей! Теперь все становится ясным!

Камандаки

Подойди, подойди ты ко мне, благодатная!
Сколько жизней спасла ты своей добродетелью!
Нет, не кланяйся, милая! Лучше обнимемся!
Услади меня ласковым прикосновением!

К тому же:

Это ты поклоненья достойна, премудрая!
Разве ты не возвысилась над бодхисаттвами[72]?
Совершенная, разве в себе не взрастила ты
Плодоносное дерево, дерево дивное?

Мадаянтика и Лавангика. Вот благородная Саудамини!

Малати. Конечно же! Такова Саудамини — ведь она, достойная подруга почтеннейшей, сумела одолеть Капалакундалу и, укрыв меня в своем жилище, утешила меня так, как сама почтеннейшая! А как она вовремя бросила гирлянду из цветов бакулы, вас всех уберегла от смерти!

Мадаянтика и Лавангика. Мы очень благодарны нашей младшей наставнице!

Мадхава и Макаранда. Как не дивиться!

Камень волшебный причудлив:
Требует он заклинаний.
Йогини чудом спасала
Нас безо всяких молений.

Саудамини (про себя). От этих неумеренных похвал мне стыдно! (Громко.) Почтеннейшая, вот здесь послание от повелителя Падмавати, подкрепленное согласием переполненного радостью Нанданы, написанное в присутствии Бхуривасу и посланное царем Мадхаве, да живет он вечно! (Вручает послание.)

Камандаки (берет послание и читает). "Да будет вам всем благо! Верховный повелитель уведомляет, что,

Благосклонствуя ныне тебе, благородный наш,

благословенный,

Добродетельный, доблестный, великодушный и верный

избранник,

Твоему дорогому, достойному другу навек мы даруем

Мадаянтику, чье драгоценное сердце давно покорил он".

(Обращаясь к Мадхаве.) Слушай, слушай, сынок!

Мадхава. Я выслушал, и всем доволен я и за все благодарен.

Малати. Вот, наконец, и из моей души вырван дротик недовольства!

Лавангика. Теперь уж без остатка все желанья достойных Мадхавы и Малати исполнились.

Макаранда (всматриваясь). Там, кажется, показались Авалокита и Буддхаракшита, а вместе с ними Калахамсака. Увидев нас, они исполнились восторга и, приплясывая от радости, идут сюда.

Затем появляются Авалокита, Буддхаракшита и Калахамсака.

Все трое (приплясывая, приближаются к Камандаки и делают поклон). Победа почтеннейшей, сокровищнице деяний! (То же перед Мадхавой.) Победа тебе, Мадхава, благодетелю Макаранда, светлый месяц! Да сопутствует тебе удача!

Лавангика. Верно, верно! Разве была когда-нибудь и по какому-нибудь еще поводу представлена столь занимательная, столь преисполненная чудесами и увлекательная пракарана?

Саудамини. Она еще более увлекательна потому, что в ней исполнилось давно задуманное желанье министров Бхуривасу и Девараты соединить своих детей узами брака.

Малати (про себя). Как же это?

Мадхава и Макаранда (с любопытством). Как же, почтеннейшая, слова благородной противоречат тому, что случилось с нами.

Лавангика (в сторону). Что же она ответит?

Камандаки (про себя). Теперь уж благодаря тому, что с помощью Мадаянтики мы уговорили Нандану, все препятствия устранены. (Вслух.) Дети мои, события шли положенным путем, и нету здесь противоречий. Еще когда учились мы, то в присутствии моем и Саудамини они решили: "Мы клянемся, что станем родными в наших детях". Главная же причина всех осложнений — гнев царя — теперь устранена.

Малати. О, вот в чем причина!

Макаранда и Мадхава (удивленно). Побеждают великие, те, кто замысел скрывают и приводят его к успеху!

Камандаки. Дети!

Ваш союз, ожидаемый мною давно, столь желаемый мною,
Наконец-то теперь заключен; мне судьба воздает по
заслугам.
С Мадаянтикой друг обручен, преуспели мои ученицы.
Счастлив Нандана, рад государь. Не сбываются разве
желанья?

Мадхава (радостно, с поклоном). Воистину, почтеннейшая, я вполне счастлив. А все же по милости твоей

Пусть вовеки не ведают бедствий и горестей добрые люди!
И пускай государи царят на земле, соблюдая законы!
И пускай проливается дождь плодородным полям на потребу!
И пускай, окруженный своими навек, человек торжествует!

Так кончена пракарана "Малати и Мадхава".


Вараручи. Влюбленные[73]

Бхана

В пьесе действуют сутрадхара и вита, которого зовут Вайшикачала, а он упоминает о героях — Куберадатте, сыне купца Сагарадатты, о Сахакарике, слуге Куберадатты, о сыне чиновника Нагадатте, о купце Самудрадатте, сыне Дханадатты, о царском зяте Рамасене, о купце Дханамитре, сыне Партхаки, и еще об одном Рамасене, об учителе игры на вине Вишвавасудатте и еще об одном купце, которого зовут Дханика, а также о героинях — самой главной из них Нараянадатте, о служанке ее Канакалате, о Маданасене, о дочери Чаранадаси — Анангадатте, Мадхавасене, дочери Вишнудатты, о мнимой подвижнице Виласакаундини, о Рамасене, матери Чаранадаси и бабке Анангадатты, о гермафродите Сукумарике, о Ратисене, дочери еще одной Рамасены, о танцовщице Приянгусене и ее сопернице Девадатте и о Ратилатике, а также о том, что случилось с ними в славном городе Кусумапуре.

После чтения нанди входит сутрадхара.

Сутрадхара.

"Кто я тебе? Мы — чужие! Не вцепляйся, негодный
в одежду мою!
Ишь глаза растаращил!
Знаться с тобой не желаю! Вот, вот, на бесстыжем обличье —
зубов соперницы след!
К той самой красотке, что сердце пленила твое,
за ласками бегай, распутник!" —
Пусть женщина, лучшая в мире,
любовью и гневом пылая, нам говорит.

Вот о чем я хочу рассказать почтенным… Досада, только я собрался начать уведомление, как слышится какой-то шум. Пойду взгляну.

Голос за сценой

С весны приходом древо лодхра
Не обрело одежд зеленых
И выглядит, как бедный вита,
Ходатай по делам влюбленных.

Сутрадхара уходит. Затем входит вита.

Вита

Время весны упоительно! Кокиля стоны,
Манго с ашокой в цвету, и вино, и качели
Каму свели бы с ума красотою и негой,
Если б он мастером не был на это и сам[74]!

Влюбленные терпят друг от друга взаимные упреки, посланницы любви спешат с велениями, перед которыми не устоишь! Ах, как прекрасно это время! Ведь все становится милее — кораллы и жемчуга, пояса и шелка, тончайшие наряды и ожерелья, сандаловые умащения и узоры на руках! Вот как раз в это-то время, сводящее весь мир и всех людей с ума, и случилась непонятная ссора между Куберадаттой, сыном купца Сагарадатты, и красавицей Нараянадаттой. Из-за этой ссоры Куберадатта послал ко мне своего слугу Сахакараку с такой просьбой: "В храме благодатного Нараяны Маданасена устроила полное различных раса[75] представление для умилостивления Маданы, и она танцевала. Когда и я пришел туда, то милая Нараянадатта, заподозрив меня в том, что поражен я из-за нее, то есть Маданасены, страстью Маданы, разгневалась и, крикнув мне: "Так ты ее славишь?!" — и даже не взглянув на меня, павшего к ее стопам, ушла к себе. Так чтобы для меня, чье сердце измучено страстью Маданы, не обратилась эта ночь в тысячу тоскливых ночей, молю я достойнейшего Вайшикачалу, кто для нашего города во все времена года служит истинным Маданой, чтобы он примирил меня с любимой!"

Послание я выслушал и поразмыслил над ним, но лишь только начал действовать, понимая, как нестерпимы мучения любви, меня задержала жена: она не верила моим доводам. Ведь обо всем она все еще думает так, как юная девица, и всегда готова заподозрить меня в чем-то эдаком.

Ну, что ж, пообещав утихомирить гнев прелестной Нараянадатты, примусь за дело. А впрочем, что мне здесь обещать?! Ведь

Сладострастные кокиля стоны,
Опьяненного манговым соком,
В ход пускает весна, как средство
К примиренью влюбленной четы.

Да к тому же:

Лучше весны не дано примирить никому
Деву с возлюбленным, если он статен, прекрасен,
Если он людям приятен своим обхожденьем,
Юностью, щедростью и красноречьем своим.

(Прохаживаясь.) До чего хороша главная улица Кусумапура! Смотрите-ка, она выметена и полита, всячески украшена цветами и выглядит словно любовно убранная спальня среди других покоев. Ворота главного базара восхищают взор обилием разных богатых товаров и множеством людей, продающих и покупающих. Ряды домов и дворцов гудят пением вед[76] и спорами мудрецов, звуками музыки и трепетом тетивы, — словно беседуют друг с другом подобные ликам Десятиглавого Раваны, искусного во всех таких делах. Куда ни глянь, в открытых окнах дворцов виднеются лица прелестниц, блистающих своей красотой, как молнии среди облаков, точь-в-точь апсары на горе Кайласе. А вот главнейшие из чиновников, потрясая великолепьем, кто на конях, кто на слонах, а кто на колесницах, спешат туда и сюда. Торопятся посланницы любви, способные посрамить красотою лучших красавиц небесных обдуманно небрежно брошенным украшением, кокетливостью своей и особенно тем, что могут похищать сердца и взоры молодых людей. Красавицы, чьи лотосы-лица своей красотой влекут пчел взоров всех мужчин упиться их соком, прогуливаются по главной улице, словно желая покорить ее.

На челе земли — Кусумапура благосветлым тилаком сияет,
Как небесная столица Индры. Высшими достоинствами блещут
Жители ее, не зная страха, дивными каменьями, венками
Украшаясь, радостям любви предаваясь. Их занят