Михаэль Брюннер - На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте

На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте (пер. Липатов)   (скачать) - Михаэль Брюннер


Михаэль Брюннер
На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте


Трудовая повинность

После того как завершилась кампания во Франции, непобедимые до тех пор немецкие войска торжественным маршем проходили по Фрайбургу (Брайсгау), а многие мальчишки, стоявшие по сторонам улиц, страстно желавшие стать такими же героями, маршировали за их строем. Я тоже видел это, как и многие другие зрители, махавшие солдатам, дарившие им цветы, приветствовавшие их из окон домов, «украшенных» флагами со свастикой, и не избежал чувства воодушевления. Когда я в те времена слышал по радио в специальном сообщении о сороковой победе летчика Мёльдерса, то сразу же шел к матери, чтобы с энтузиазмом рассказать ей об этом «подвиге». Но она совершенно не хотела ничего знать о военных подвигах и только резко отвечала: «Ну и что? Это же только удлиняет войну».

Многие ли могли тогда так думать? Конечно же, нет. Отец мой к тому времени уже умер. До Первой мировой войны он был унтер-офицером резерва саксонской конной артиллерии и всегда питал определенную симпатию к военной службе. Во время Первой мировой войны он был назначен директором газового завода, поэтому его не призвали. Однако как-то раз на своем автомобиле он поехал на фронт и привез оттуда фотографию английского танка. И хотя еще в 1908 году вступил в масонскую ложу, он и во времена Гитлера сохранял прежнюю любовь к военной форме и военной службе. Смерть в начале 1938 года уберегла его от переживаний, связанных с конфликтом между масонской идеей и нацистским государством.[1]

В отношении меня его ранняя смерть также уберегла от разочарования, что я, несмотря на аттестат о среднем образовании, после четырех с половиной лет военной службы вернулся с войны лишь мелким унтером, а не блестящим офицером. Хотя, быть может, это бы ему открыло глаза на то, что лучше иметь сына, вернувшегося с войны солдатом, но живым, чем сына офицера, «погибшего смертью героя».

Мое решение пойти добровольцем в Вермахт имеет мало общего с этими переживаниями и представлениями. Хотя я сначала тоже был воодушевлен блестящими победами над Польшей и Францией, причина записаться добровольцем заключалась прежде всего в моей не слишком успешной учебе в школе. Хотя она и была удовлетворительной, но обещала некоторые трудности в получении аттестата. Во время войны, будучи учеником выпускного класса, при поступлении в Вермахт я мог получить аттестат без экзаменов. В 17 лет я использовал эту возможность, записавшись добровольцем в Вермахт. Так, хотя я несколькими месяцами раньше моих одноклассников попал в Вермахт, но, как увидите позже, из-за очень долгой службы в запасной части на фронте я оказался не раньше их.

1 октября 1940 года я должен был надеть не серо-полевой мундир Вермахта, а коричневую форму трудовой службы. Первый лагерь трудовой повинности находился на опушке леса поблизости от деревушки Вурцельхофен под Регенсбургом, по тем условиям довольно далеко от дома. Здесь началась первая муштра.

Фюреры трудовой службы, определявшие мою жизнь в течение следующих двух месяцев, были пошлыми, иногда глупыми, не испорченными культурой людьми, вели себя примитивно и мелко. На вопрос фельдмайстера (лейтенанта): «Профессия?» я ответил: «Абитуриент». На что он заметил: «Никакой».

Под властью фюрера трудовой повинности: проверка сапог и униформы. Проверка, все ли гвозди в подметке на месте. Рабочие с лопатой носили в ранце и сухарной сумке все свое имущество.

Такое представление, что абитуриент — не профессия, хотя и было, по существу, верным, но не могло быть простым утверждением. Оно скорее отражало его предрассудки против социального слоя. Тому, кто позднее может стать немного «лучше», следовало не сильно, но вполне определенно показать, кто сейчас является настоящим господином. При этом фюреры трудовой службы были начальниками в не имеющей значения, более чем второсортной нацистской организации, которая Вермахтом вообще полностью не воспринималась. Позднее, во время рекрутского обучения в Вермахте, я нередко встречал такую реакцию на «профессию абитуриент». Но там уже не удовлетворялись упомянутым утверждением «никакая», а намекали абитуриенту приказом: «Ложись!», что сам он — «ничто». Все это было частью системы, постоянно унижавшей морально и воспитывавшей из нас безвольных солдат.

После начальной подготовки, заключавшейся в почти армейской строевой муштре, при которой вместо винтовки использовалась лопата, мы приступили к настоящей трудовой деятельности. Мы должны были работать в лесном хозяйстве князя Турн-унд-Таксиса. Работа включала валку деревьев, обрубку сучьев, распилку бревен, очистку их от коры и погрузку. Мы быстро поняли, что чистить стволы от коры и обрубать сучья гораздо легче, чем валить деревья. Каждое утро для нашего отряда кучей выкладывались инструменты. По команде мы бежали к ней и выбирали инструмент. Тот инструмент, который удавалось выхватить, и определял характер труда и весь рабочий день.

В группу вместе со мной попал мой друг из Фрайбурга. Каждое утро мы бежали к куче инструментов, чтобы выхватить из нее инструмент для более легкой работы не только для себя, но и для друга. Благодаря такому быстрому выбору в начале дня нам удавалось работать почти всегда вместе и выполнять работу полегче, которая была все же достаточно тяжелой для семнадцатилетних мальчишек. После шести недель трудовой повинности на лесоповале отряд перевели в окрестности Кама, где мы строили бараки для служащих-женщин. Там я получил повестку в Вермахт.


Удвоенное время службы рекрутом

Чтобы поступить в Вермахт, в декабре 1940 года я сначала приехал в Донауэшенген, находящийся в 60 километрах от моего родного Фрайбурга. На обширной территории казарм проходила подготовка рекрутов при 14-й истребительно-противотанковой пехотной роте 503-го полка, легкой истребительно-противотанковой роте. При поступлении в Вермахт каждый солдат получал медальон, который при переводе в другую часть не подлежал обмену или изменению. Его было необходимо всегда носить на шее. Прорези делили его на три части, чтобы в случае смерти владельца медальон можно было легко переломить. При этом одна половинка оставалась на погибшем, а другая служила для его идентификации и учета. На медальоне указывалась также группа крови. Мою группу крови тогда на медицинском освидетельствовании определили неточно как группу В и проставили на медальоне. Однако сегодня я знаю, что у меня группа AB, и поэтому мне повезло, что я избежал переливания крови и, таким образом, гемолитического кризиса.

Наряду с начальной подготовкой, к которой относились строевые приемы, проводилась и специальная подготовка — стрельба из 37-мм противотанковой пушки. Рекрутами были в основном мужчины старших возрастов — крестьяне, виноградари, ремесленники. Было и несколько абитуриентов.

Главный результат начальной подготовки заключался в том, что мы научились увиливать от службы. Для этого одного из рекрутов выставляли на удобном месте у парковых боксов, чтобы он наблюдал за «противником». Роль «противника» в данном случае отводилась офицеру. Пока он не появлялся, мы сидели и стояли вокруг пушки, практически ничего не делая. Только если приближался офицер, мы начинали прилежные учения с пушкой. Но поскольку офицеры проверяли занятия редко, то подготовка рекрутов проходила довольно приятно. В Донауэшенгене я встретил свое первое военное Рождество. За ним должны были последовать еще четыре, проведенные вдали от дома. На то первое Рождество я получил от шварцвальдского объединения рождественский подарок. Он состоял из рекламного журнальчика с рождественскими рассказами, карманного календаря и хорошего карандаша серебряного цвета из альпаки с надписью «Военное Рождество 1940 — Шварцвальдское объединение». Фрайбургский теннисный клуб тоже вспомнил о своих юниорах и прислал подарки. В последующие годы родина вынуждена была больше думать о себе самой и поэтому подарков на Рождество больше не присылала.

Несмотря на легкую службу в пехоте, однажды я записался добровольно в танковые войска. Во второй раз я записался добровольцем, и снова по вполне разумным причинам. Я думал так: «В пехоте надо много бегать, оставаться беззащитным на поле, мокнуть под дождем». А поскольку в Донауэшенгене стояла холодная зима, было легко представить, как мерзнут зимой в пехоте. «Напротив, в танковых войсках ты защищен, тебе не надо ходить пешком, а после боя ты едешь на танке в тыл, в безопасный район».

Позднее, когда я уже служил в танковых войсках, я много раз спрашивал себя, не перевестись ли мне в войска СС? Что ждало солдат в войсках СС?

«Солдатское радио» между солдатами разных частей во время войны работало довольно хорошо. От того или иного солдата во время увольнительной, в отпуске или в поездке по железной дороге всегда можно было услышать множество полезных вещей. Так, например, было известно, что в войсках СС лучше вооружение. С середины войны войска СС в основном были вооружены танками «пантера» и «тигр». А это означало, что, в отличие от танка IV, применявшегося преимущественно в Вермахте, у них лучшие пушки, определявшие во время танковой атаки, получит ли решающее поражение противник или ты сам. Это означало и лучшее бронирование, и, таким образом, лучшую защищенность. Обмундирование тоже было лучше, как я в этом убедился сам во время поездки с товарищем в танковую часть СС в России. У меня, например, зимой в России не было валенок, так как моего размера не было на складе. В войсках СС представить такое было невозможно. Питание тоже у них было лучше. В конце концов, мое решение, не переводиться в войска СС определилось мыслью, что войска СС представляют собой продолжение организации юнгфольк, или гитлерюгенда для взрослых. Это мне не нравилось. Но такое мое решение пока не определялось политикой, потому что мы, солдаты, считали служащих в войсках СС тоже солдатами.

Итак, я решил пойти в танковые войска, и 1 января 1941 года был направлен в 7-й танковый батальон в Бёблинген. Там начался мой второй рекрутский срок, совершенно не такая служба, которая была раньше. Она была ужасной! Через пару дней я написал матери о том, как мечтаю о спокойном Донауэшенгене. А потом я как о чем-то особенно приятном вспоминал о школе, когда учитель латыни иногда ругал меня гнусавым голосом: «Бётгер, разве это латынь? Иди мастеровым мостить улицы! Будешь до старости работать всегда на свежем воздухе!»

Теперь я испытал такую военную муштру, которую просто считал невозможной. Мы сразу же выучили отрывистые «Так точно!», «Смирно!», «Есть!». Потом нас запугали, замучили, задергали командами, выдрессировали и деморализовали. По три часа мы маршировали в надетых противогазах и при этом должны были непрерывно петь песню «Как прекрасно быть солдатом!». Потом над нами издевались над каждым в отдельности или над целыми группами сразу. Во время занятий на технике один из рекрутов хотел укрепить на танке магнитную лампу. Она упала, а рекрут ругнулся: «Вот дрянь!» Инструктор унтер-офицер приказал ему встать «смирно», гладить лампу, словно собаку, и при этом приговаривать: «Я больше никогда не буду называть тебя дрянью!» Так он потом и стоял в танковом боксе с лампой в руке, гладил ее и непрестанно приговаривал: «Я больше никогда не буду называть тебя дрянью!»

Рядом с нашим кубриком в казарме была комната унтер-офицера. Когда ему вечером нужны были пиво или сигареты из буфета, или нужно было почистить сапоги или куртку, или еще чего-нибудь, он просто стучал кулаком в стену. Немедленно один из рекрутов должен был постучаться в его дверь, представиться по званию и фамилии, в готовности выполнить его приказ. Часто находившиеся в помещении не могли договориться, чья очередь выполнять приказ, начинали спорить. И если через несколько секунд после стука никто не входил в комнату унтер-офицера, то он появлялся сам со злобной физиономией и начинал:

— Что, никто не хочет?

Потом следовала ругань и какой-нибудь приказ вроде:

— Всем построиться в коридоре с табуретками «на караул»!

Через минуту мы стояли в коридоре с табуретками в вытянутых руках. Затем он гонял нас по казарме, постоянно командуя «ложись!» и «смирно!». Потом мы должны были подниматься по казарменной лестнице на получетвереньках с табуретками в руках, то есть опираясь только на колени и локти. Другой любимой ответной реакцией того унтер-офицера, авторитет которого основывался только на галуне, нашитом на воротник, была игра в «сарасани», или в «бал-маскарад», которую он считал веселой, и лицо его расплывалось в широкой ухмылке. При игре в «сарасани» рекруты должны были быстро переодеваться из полевой формы в повседневную, затем в спортивный костюм, потом в танкистскую форму, а потом — в парадно-выходную. Ее пестрые обшлага, петлицы и серебряные пуговицы делали ее похожей на костюм циркового укротителя, поэтому солдаты прозвали ее по названию цирка «Сарасани».

На наш взгляд, бесчеловечная тирания, естественно, не имела ничего общего с военной подготовкой или воплощением идеологической доктрины. Она была скорее выражением жестокого и недостойного воспитания солдат. Прусские военные «добродетели», такие как точность, дисциплинированность, стойкость, пагубно соединились здесь с требованиями Гитлера «к лучшему солдату мира». Можно легко себе представить, как тот же воинственный унтер-офицер, направленный служить в другое место, например в охрану концлагеря, опьяненный предоставленной ему властью над жизнью и смертью, быстро превратится в палача.

В страхе и неопределенности проходили каждый раз поверки. Все, что находилось в казарме, начиная от пола, столов, табуретов, кроватей, шкафов и кончая самими солдатами, могло быть в любой момент проверено на чистоту и порядок. Так проверялось, чтобы солдат не только заправлял постель, но и чтобы подушки и одеяла были выровнены по ниточке. Каждый раз мы сбрызгивали водой пододеяльники, чтобы их можно было разгладить. Тем не менее то, как мы заправляли постели, никогда не нравилось нашему унтер-офицеру, взводному фельдфебелю или главному фельдфебелю — старшине. Тогда все, из чего состояли постели: одеяла, простыни, солома из матрасов — разлеталось по казарменному помещению. Как-то раз во время проверки шкафов, когда я в дрожащих вытянутых руках представлял на проверку ботинки, фельдфебель заорал на меня:

— И это вы называете чистить?

Потом он тут же распахнул окно, схватил мои ботинки и выбросил их во двор с третьего этажа. В другой раз я видел осмотр шкафов солдат, выбранных кандидатами на учебу в офицерской школе. Молодые солдаты должны были на плечах нести довольно тяжелые шкафы на плац, чтобы предъявить их для проверки. Все содержимое этих шкафов, конечно же, попадало и перемешалось, и это дало командирам возможность продемонстрировать всю свою силу. Таким образом, молодые солдаты, которые вскоре сами смогут отдавать приказы унтер-офицерам, были «выведены на показ».

Прежде чем покинуть помещение, мы должны были всегда запирать шкаф. Если он оставался открытым, то это был проступок — «совращение на кражу у товарища» и за него наказывали. По логике, которую я, как и многое другое во время этой подготовки рекрутов, так и не смог понять.

Впервые через пять месяцев службы я смог получить разрешенный, то есть подписанный командиром роты, отпуск на субботу и воскресенье во Фрайбург. До этого, правда, я получал увольнительные, с которыми можно было уезжать не далее 50 километров от части. И я вынужден был отказаться от этого отпуска из-за винтовки! Дело в том, что когда ходишь по земле, пыль так или иначе попадает в канал ствола твоей винтовки. При завершающей проверке чистоты унтер-офицер под конец одним глазом глянул в ствол винтовки, которую я держал, как положено по команде «оружие к осмотру!» стволом к небу, и заявил:

— В твоем стволе сидит целая толпа слонов!

Пришлось снова чистить винтовку. И пока удалось снова представить почищенную винтовку унтер-офицеру, время ушло. Его расчет был точен. Когда я прибежал на платформу вокзала, то увидел замыкающие огни уходящего поезда. От бешенства слезы брызнули у меня из глаз. Я был сильно раздосадован.

В следующий раз, хотя командир роты и подписал мой рапорт на отпуск, но, словно учитель в школе, исправил его красным карандашом. В школе мы, как тогда было принято, изучали немецкую (готическую) каллиграфию и наряду с ней — латинскую, для уроков латинского языка. Я привык на письме перемежать готические буквы латинскими. Хотя мое прошение об отпуске и было принято, но «ошибочные» буквы были почерканы красным карандашом. Таким образом, командир роты показал абитуриенту, этому «ничто», что тот, несмотря на восемь лет гимназии, не умеет правильно писать по-немецки.

Иногда, в зависимости от настроения главного фельдфебеля, утренний осмотр превращался в издевательства с непредсказуемыми придирками. Ему, например, могло показаться, что пряжка ремня недостаточно блестит, что неправильно повязан галстук или что он недостаточно чист, что волосы недостаточно коротко пострижены. Или, как уже упоминалось, ему просто попадался абитуриент — сразу же следовало наказание в виде многочисленных «лечь — встать», «прыжков по-заячьи» или бега вокруг казармы. Мне особенно запомнился тщедушный солдатик, который в полной выкладке, то есть в стальном шлеме, с ранцем и винтовкой, должен был карабкаться на высокий ящик с песком, который был установлен перед окнами полуподвала с целью защиты от разрывов авиабомб. Забравшись наверх, он должен был встать по стойке «смирно» и кричать: «Я — позор для германского Вермахта!» На что главный фельдфебель хладнокровно повторял приказ: «Громче!» Это продолжалось до тех пор, пока бедный малый совсем охрип. Вид этого маленького солдата на ящике с песком, запуганного, чуть не плачущего, из последних сил пытающегося достаточно громко крикнуть, был очень жалким. Его вынужденное признание было скорее позором для Вермахта.

Особенно несправедливым я считал наказание за плохую стрельбу. Наша рота на танковых стрельбах действительно плохо стреляла. Причина неудачи этих стрельб заключалась не в самом подразделении, а в постановке задачи и в приказах руководившего унтер-офицера. Упражнение заключалось в том, чтобы из пулемета, установленного на танке типа I, едущем по неровной бетонированной дороге, на участке, ограниченном флажками, сделать 25 выстрелов по круглому щиту с нарисованным в полный рост солдатом. Из едущего танка можно было смотреть только в прицел. Можно легко себе представить, что когда танк едет по неровной дороге, то неподвижно закрепленный в его башне пулемет направлен то на дорогу, то в небо. Так получилось и у меня, когда я сидел в танке на месте стрелка. Первый флажок уже давно проехали, и я должен был открыть огонь по цели. Но так как я ее не видел, то и не стрелял. Тут начал кричать унтер-офицер:

— Стреляйте же наконец!

Но я по-прежнему не видел цели. Почему я должен был стрелять, не видя ее? Это был мой первый мелкий отказ выполнить приказ. Но тут вдруг цель показалась точно в перекрестье прицела, я нажал на спуск, и все 25 пуль попали точно в мишень. Если бы я, следуя приказу, «наконец», то есть раньше времени, открыл огонь, то у меня, как и у других рекрутов, все пули попали бы в дорогу или ушли в небо.

Обучение проводилось на танках типа I. Унтер-офицер инструктор во время полевых занятий

Из-за того, что почти все рекруты в таких условиях промазали по цели, все должны были не продолжать тренироваться в стрельбе, а в наказание в воскресенье после обеда четыре часа заниматься строевой подготовкой. Во время нее все 150 рекрутов роты маршировали в одной шеренге, то есть в один растянутый ряд один возле другого. Но настоящее наказание началось, когда последовали приказы о быстром изменении направления: два или три раза «правое плечо вперед марш!» и «левое плечо вперед марш!». При этом, в зависимости от поданной команды, крайний марширующий солдат должен был относительно быстро поворачиваться на 180 градусов на месте, а остальные, словно спица колеса, в зависимости от своего удаления от него, быстро идти или почти бежать. Как только выравнивали строй в указанном направлении, следовал новый приказ. Через четыре часа таких занятий мы были совершенно измотаны и озлоблены. Примечательные слова нашего командира роты, которыми он подбадривал рекрутов во время учебы: «Рекрутское время — самое лучшее время жизни» — вскоре превратились в обычное глумление.

30 мая 1941 года часть прощалась с командиром батальона. По этому поводу был устроен помпезный парад, как в мирное время. Но в таком гарнизонном городишке, как Бёблинген, война была еще незаметна.

Во время тяжелой службы небольшие минуты отдыха сначала использовались для написания писем, а иногда удавалось получить увольнение в гарнизонный город Бёблинген. Тогда чаще всего мы ходили в кафе. Вопреки заявлению Гитлера о том, что каждый должен иметь свой «народный радиоприемник», в бёблингенской казарме никакого радио у рекрутов не было. Особенными развлекательными мероприятиями были посещения кино, где рекруты с удовольствием смотрели фильмы киностудии УФА.

На выходе из казарм у солдат, идущих в увольнение, дежурный требовал предъявить солдатскую книжку, расческу и презерватив (что было особенно важно, так как за заболевание венерической болезнью всегда следовало строгое взыскание). Без этих предметов выйти было невозможно.

9 марта 1941 года меня отпустили в отпуск в Штутгарт, на международный футбольный матч Германия — Швейцария. После многонедельной жизни в казарме было особым удовольствием перед игрой пройти мимо шикарных магазинов по штутгартской Кёнигштрассе. Но что особенно осталось у меня в памяти, что все прохожие, не считая хорошеньких женщин, почти все оказывались начальниками. Мне почти непрерывно приходилось поднимать правую руку к пилотке, чтобы то и дело приветствовать унтер-офицеров, фельдфебелей или офицеров, шедших навстречу.

Время моей службы рекрутом было чудесным образом прервано первенством 5-го армейского корпуса по лыжным гонкам, проходившим в Фельдберге (Шварцвальд). Однажды главный фельдфебель спросил: кто умеет ходить на лыжах? Сразу же откликнулся мой друг по трудовой повинности, с которым до сих пор мы были неразлучны, и я. Когда нас отправили к командиру батальона, то мы почуяли, что нам представится шанс прервать надоевшую муштру, и сразу же заявили, что мы не только «старые шварцвальдские лыжники», но и члены известного лыжного общества. Нас действительно послали на соревнования, хотя на самом деле до сих пор мы участвовали только в школьных гонках.

При великолепной мартовской погоде восемь дней мы провели в пансионе в Медвежьей долине у подножия Фельдберга, катались на лыжах и загорали. К нам приехали наши подружки из Фрайбурга, и мы прекрасно провели это время. Мы участвовали и в соревнованиях. Это было что-то вроде гигантского слалома. Я стартовал под номером 42 и упал неподалеку от финиша. Из 128 участников я занял 72-е место. Я участвовал также с сослуживцами в эстафете четыре по пять километров.

За время обучения рекрутом я получил удостоверение механика-водителя танка до 10 тонн. Обучение проводилось на LAS I, как тогда сокращенно назывался сельскохозяйственный трактор. Условное название осталось со времен «подпольного рейхсвера». На самом деле речь шла о шасси танка I.

По завершении учебы в конце марта 1941 года большинство молодых солдат было направлено в боевые части 7-го или 8-го танковых полков в Африку. Я тогда написал матери об успехах немецких танковых войск в Африке и связывал с этим надежду на скорое завершение войны. Мы, молодые солдаты, тогда еще не знали, что нам еще предстоят четыре военных года, и не догадывались, что нас ждет.

На занятиях мы слышали, что Роммель во главе Африканского корпуса через Египет будет наступать в направлении Кавказа, а войска, которые позднее начнут наступать на Балканский полуостров, должны будут встретиться с ним на половине пути. И вся Европа оказалась бы в клещах немецких танковых войск. Тогда следовало лишь оценить эти гигантские расстояния на карте, и даже у оптимиста появились бы сомнения в правильности таких прогнозов. Впрочем, ход войны мы даже не обсуждали.

Поскольку я сдал экзамен на удостоверение водителя гусеничных транспортных средств весом до 10 тонн, в начале 1941 года меня направили в Путлос на Балтике, где я, как раз к 18 годам, после четырехнедельного обучения, получил удостоверение водителя гусеничных транспортных средств весом более 10 тонн. Теперь я мог водить танк III или IV.

1 июня 1941 г., после полугода службы солдатом, я был «произведен» в старшие стрелки, довольно жалкий воинский чин. Теперь на левом рукаве я носил звездочку, дававшую мне преимущество возвращаться из увольнения не до 22, а до 24 часов. Еще через полгода службы в Вермахте я стал ефрейтором, а через два с половиной года — обер-ефрейтором. Обер-ефрейтор был тоже солдатский чин, но с тем преимуществом, что имеющий его получал денежный оклад, который переводился на его счет в сберегательной кассе по месту жительства… Оклад составлял 98 рейхсмарок в месяц. Военнослужащие тоже должны были платить налоги, например подоходный, а зимой делать взносы в фонд «зимней помощи», поэтому «чистыми» обер-ефрейтор получал 70, а унтер-офицер — около 100 рейхсмарок в месяц.

22 июня 1941 года я, случайно оказавшись неподалеку от радиоприемника, узнал о том, что теперь немецкие войска двинулись и в Россию. Все и тогда думали о быстрой победе, хотя осмотрительные имели сомнения из-за огромных просторов этой страны, а выпускники гимназии помнили из уроков истории о походе Наполеона в Россию: «Пропали люди, кони и повозки — казалось, бил его сам Бог». То, что все может оказаться гораздо хуже, тогда едва ли кто мог себе представить.


Участие в транспортной операции

И вот я стал танкистом. 27 июня меня перевели в Заган (Силезия), маленький гарнизонный городишко на Бобере, притоке Одера, где располагался 15-й запасной танковый батальон. Задача этого батальона, наряду с учебным вождением танков типа III по песчаным почвам сосновых лесов вокруг Загана, заключалась в том, чтобы выгружать танки, направлявшиеся туда по железной дороге с завода-изготовителя, и перегонять их в военный городок, где они некоторое время хранились «на складе». В случае необходимости некоторое количество танков было необходимо снова грузить на железнодорожные платформы и отправлять в боевые части в Россию или в Италию для последующей переправы в Африку.

Сопровождающая команда на месте назначения могла выбирать, останется ли она в боевых частях или возвратится обратно в Заган. Я всегда предпочитал возвращаться в Заган. Когда я как-то сопровождал такой транспорт, шедший через Вязьму и разгружавшийся почти в 80 километрах от Москвы, я на себе ощутил русскую зиму с температурой ниже минус 40 градусов. Местами от снега и мороза дороги были настолько скользкими, что гусеницы на подъемах проскальзывали на месте. Танк останавливался и без вспомогательных средств дальше двигаться не мог.

Эшелон с танками III по дороге на фронт остановился на заснеженных путях недалеко от Вязьмы.

Только после того, как в гусеницы вставляли металлические шипы, удавалось снова обеспечить сцепление с дорогой, и танк по ледяной дороге мог одолеть подъем. Там я впервые увидел лежавшие по сторонам дороги замерзшие тела русских мужчин и женщин.

После того как я выбрал возвращение в Заган, в Брест-Литовске я имел сомнительное удовольствие подвергнуться санитарной обработке от вшей. В специальном бараке все военнослужащие должны были раздеваться и вешать обмундирование и белье на специальные вешалки. После этого одежду отправляли в газовую камеру для вытравливания вшей. Солдат направляли в душевую, где нас мыли мылом и горячей водой с головы до ног. Потом снова помывка. И все это после того, как во время поездки на фронт для того, чтобы помыться и побриться, приходилось бегать со столовой посудой к машинисту паровоза за кипятком. Потом надо было еще долго голым ждать, пока не возвратят обработанное обмундирование.

С другим транспортом я ездил из Загана в Бриндизи в Южной Италии. По-настоящему интересная поездка продолжалась четверо суток. Во время остановки поезда в Плауэне (Фогтланд) от сестры милосердия, дежурившей на вокзале, я получил переданный населением в подарок граммофон с пятьюдесятью пластинками. Из всех пластинок мне понравилась одна, в исполнении французского певца. Эта пластинка играла постоянно до тех пор, пока мы не приехали в Бриндизи. Там мы выгрузили танки и перегнали их в рощу фиговых деревьев.

После снегопада танки в Бриндизи снова погрузили на платформы, чтобы отправить в Неаполь.

На следующий день шел снег. После этого итальянцы — наши союзники — во время войны устроили забастовку и отказывались грузить наши танки на корабль. Поэтому мы вынуждены были снова погрузить их на поезд и ехать поперек Италии в Неаполь. Это нам пришлось по вкусу, потому что в результате поездки мы побывали в Неаполе, чтобы понять смысл выражения «увидеть Неаполь и умереть» (но желательно все же в глубокой старости).

В Неаполе мы жили в гостинице у вокзала. Наконец-то мы смогли поспать в настоящей постели. Так у нас очень быстро появилось чувство, что лучшего во время войны и желать нельзя. Поскольку в последующие дни нам было нечего делать, мы поехали на Везувий и побывали в Помпеях, где я в оригинале увидел голову Януса, о котором читал в своей латинской книжке «Ludus Latinus» (латинские шутки).

Особое впечатление осталось от фрески, на которой был изображен мужчина, взвешивавший свой член, имевший вид большой рыбы, на чаше весов, а на другой чаше было золото. Из любопытства мы доверились официальному экскурсоводу, обещавшему нам показать эротические сцены, поэтому нам удалось посмотреть ниши, где «женщина гасит свечу». Женщины и эротика всегда были самыми главными темами. Так, мы в Неаполе побывали в солдатском борделе, одном из тех, что командование Вермахта устраивало на перевалочных пунктах. Сначала мы подумали, что попали в кафе но потом быстро заметили разницу. Наш унтер-офицер пообещал нам особое шоу с проституткой. Одному из солдат оплатили номер, а мы могли подсматривать за актом. Но в таких условиях у парнишки ничего не получилось, поэтому унтер-офицер выгнал всех из комнаты и сам завершил дело. С любопытством нам удалось подсмотреть прелюдию, но не сам акт. Большинство солдат моего возраста были еще слишком молоды, чтобы получить что-то от посещения такого кафе. Такие посещения подразумевали определенную иерархию, отличную от военной. У рекрутов и молодых солдат, как правило, не было сексуального опыта. Поэтому более зрелый в нем их превосходил. Мы заслушивались, когда он рассказывал об отношениях с женщинами, сексуальных переживаниях и практиках. Непросвещенными мы покинули школу и родительский дом. Теперь мы ежедневно хотели слушать рассказы на «тему № 1» и собирать опыт. И не только участвовать в разговоре, но и наконец наверстать упущенное, заняться этим самим. С другой стороны, мы очень боялись заразиться и опозориться. За заражение триппером полагались 21 сутки ареста, и это очень пугало.

Сопровождающая команда из Загана слонялась по Неаполю 10 дней. Город нам очень понравился. Там же я сделал несколько фотографий, в том числе, несмотря на запрет, в порту. Конечно же, счастливые деньки быстро подошли к концу. Мы получили африканскую форму, чтобы сопровождать танки в Африку, и, как говорили нам сначала, остаться в боевых частях. Но потом последовал вопрос: действительно ли мы хотим в Африку или нам лучше вернуться в Заган? Офицер должен был его задать! Один из нас поехал в Африку, остальные отправились обратно в Заган. Позже я повстречался с солдатом, захотевшим отправиться в Африку. Он рассказал, что их пароход, груженный танками, еще в Неаполитанском заливе был потоплен торпедой. И хотя мой знакомый смог выплыть, у него было сильно обожжено лицо.

В обратный путь в Заган каждый из нас вез по громоздкому деревянному ящику всяких покупок. В моем ящике были две шелковые рубахи, которые я купил в специализированном магазине товаров для мужчин. Там, несмотря на войну, были представлены коллекции вполне мирного времени. Мы ехали на скором поезде для отпускников (SF 568), который отправлялся из Неаполя ежедневно в 7.54, а на следующий день, в 16.58, прибывал на Ангальтский вокзал в Берлин. Поезд шел через Рим, но выходить там было запрещено, потому что он был закрытым городом для проезжающих военнослужащих. Затем был Мюнхен. А потом с многочисленными пересадками мы с нашими ящиками добрались до Загана, где от вокзала прошли, как обычно, сорок пять минут пешком до Дахбергской казармы. Ящики мы везли на тележке.

В свободное время я мог в Заганском теннисном клубе играть в теннис с солдатами и офицерами, и прежде всего с членами этого клуба. Таким образом, я познакомился с некоторыми уважаемыми людьми этого города. И почти как в мирное время, последовали приглашения. 12–13 сентября 1942 года даже состоялось соревнование Заганского и Котбусского теннисных клубов. Смешанная команда отправилась в Котбус, причем под смешанной понимались не смешанные двойки (дамы и господа), а мужская команда: она состояла из офицеров, унтер-офицеров, танкистов и гражданских. Я был влюблен в свою партнершу по теннису. Однако я вынужден был признать, что «маленький ефрейтор» на размер меньше. Когда я в 1944 году на короткое время оказался в Загане, повстречаться мне с ней так и не удалось. Хорошенькая

Анита работала в фотомагазине и снабжала меня черно-белыми и цветными (обратимыми) пленками.

У одного из членов клуба была очень большая коллекция грампластинок, и у меня была возможность слушать музыку. И после войны много говорили о том, что некоторые музыканты и дирижеры, как, например, Фуртвенглер, пошли на службу к нацистам и что они виновны в том, что роковым образом вдохновляли многих немцев на войну. В то время не так много народа могло присутствовать на концертах, телевидения не было, да и радиоприемники были у немногих. Проигрыватели и пластинки были редкостью. Тем, кто воевал на фронте, невозможно было и представить, что можно было черпать вдохновение на подвиг в Бетховене Фуртвенглера или монументальной пластике Брекера («Товарищи, или Возмездие»). Не говоря уже о том, что они шли в бой под влиянием музыки или искусства. Во время боя мысль была только об одном — выжить. Редко кто из солдат, которых я знал, интересовался классической музыкой. По-другому дело обстояло с прусскими военными маршами. С военной музыкой было связано нечто военное, бравурное, победное и праздничное. И у среднего немца она пробуждала воспоминания о кайзеровских временах, эпохе блеска. Когда я был солдатом, то с удовольствием под звуки марша шел за военным оркестром по городку. Что было, то было.

Интересы солдата были прикованы к еде — у всех было постоянное чувство голода — и, по возможности к женщинам. Он хотел отдохнуть и как можно чаще ездить в отпуск. В целом все подчинялось инстинктам: нажраться, напиться и овладеть женщиной. Заботы о воспитании в Вермахте не было. Хотя за счет Вермахта и приобретались книги, которые должны были служить воспитанию и образованию, их никто не читал. Совсем другие мотивы всегда имели влияние на поведение каждого в бою: участие в нем с одной целью — получить орден или другую награду. С орденом на груди можно было любому зримо доказать, что ты храбро дрался. У меня были командиры, которые глаз не могли сомкнуть до того, пока не подобьют определенное количество вражеских танков, которые обеспечат им Железный крест, а потом они стремились к Рыцарскому кресту.

Но вернемся к главному интересу солдат — к еде. В письме матери от 1.10.1941 года из Загана я писал: «По утрам я съедаю только два кусочка хлеба, так как больше нет. В день полагается 500 граммов хлеба. В обед я съедаю столько, сколько в меня влезает, то есть 10–15 картофелин. И, несмотря на это, уже через десять минут я голоден и мне хочется съесть еще кусок хлеба. Но в таком городе, как Заган, где столько военных, едва ли можно достать еду без карточек. По воскресеньям в кафе можно увидеть меню с двумя-тремя вычеркнутыми блюдами. А когда хочешь съесть что-нибудь особенное, то в 10.15 надо уже сидеть на месте». Такие заботы были лейтмотивом моих писем. Вместе с этим я часто просил прислать мне денег, чтобы в кафе я мог заказать себе что-нибудь съестное. И наоборот, не было никакого дефицита сигарет, особенно марок NL, JUNO, и предметов туалета, например одеколона или зубной пасты.

Пока я служил в Загане, хлебный паек для солдат сократили. Чтобы меня не сильно мучил голод, мать постоянно высылала мне хлебные карточки.

Дорога в теннисный клуб проходила мимо булочной. Я каждый раз флиртовал с продавщицей и пристально заглядывал ей в глаза. Это оказало свое действие: всякий раз она продавала мне хлеб без карточек. Но, к несчастью, несколькими неделями позже, как назло, она выглянула из противоположного окна и заметила, как я у теннисных кортов горячо целовал одну красавицу. В следующие разы она со мной уже почти не здоровалась, и время хлеба и пирожков без карточек для меня прошло.

В октябре 1942 года часть моей роты была отправлена в Ротенбург (Силезия) на уборку картошки. По огромному картофельному полю трактор с навесным оборудованием для выкапывания картофеля нарезал круги. Каждые десять минут он проходил мимо нас, и за это время мы должны были собрать вывернутые из земли картофелины. Мы выполняли эту работу в определенной мере как подневольные рабочие вместе с итальянскими крестьянами и крестьянками и французскими военнопленными. Вместе с нашими солдатами ту же работу выполняла группа из 30 евреев, которые отличались по желтой звезде, нашитой с левой стороны груди. Это были преимущественно женщины, по которым было видно, что раньше они знавали лучшие времена, потому что многие носили безупречные лыжные костюмы.

Работа была тяжелая, особенно из-за очень плохой погоды. При снежной крупе, на дожде и морозе при выкапывании картофеля с 7.00 до 12.00 и с 13.00 до 18.30 особенно страдали пальцы. Непривычный тяжелый труд компенсировался в некоторой мере очень хорошей едой. Как-то раз мы получали даже жаркое из косули с капустой и соусом и, естественно, картошкой. Вместе с тем у нас была возможность воровать яблоки, и вскоре их у нас было так много, что их отправляли посылками домой.

В ноябре того же года нас отправили на уборку свеклы. Там тоже работа была непривычная и неприятная, особенно из-за холодной ноябрьской погоды. Однако мы сознавали, что лучше дергать свеклу, чем воевать в России, где наряду с боями после остановившегося наступления уже установились жуткие холода, такие, которые я испытал на себе во время сопровождения танкового транспорта за Вязьму и о которых нам рассказывал недавно вернувшийся оттуда фельдфебель.

Несмотря на то что я служил в танковых войсках, в январе 1943 года у нас в Загане проводилась лыжная подготовка. Командование, конечно же, было не уверено в том, что на всех всегда будет хватать танков, поэтому считало, что танкисты, как пехотинцы, должны уметь воевать в снегу. Мы учились бегать на лыжах, атаковать и вести огонь. Будучи в увольнительных по субботам и воскресеньям, мне удалось съездить через Круммхюбель в Ризенгебирге, чтобы покататься на горных лыжах. Поездка была несколько затянутой: чтобы добраться из Загана до Круммхюбеля приходилось четыре раза пересаживаться — в Зорау, Кольфурте, Лаубане и Хиршберге.

Со своим другом-фельдфебелем, который через некоторое время был откомандирован в офицерскую школу, где при чистке оружия прострелил себе руку и тем не менее был выпущен лейтенантом, я жил в отеле «Бергхайль», где еду продавали без карточек. Мы поднимались до маленького озера через Хампельбауде и с удовольствием по несколько раз спускались на лыжах.

В начале 1943 года мне приказали прибыть к командиру роты якобы для того, чтобы меня перевели к другому месту службы. Но речь пошла о том, чтобы направить меня на курс лыжной подготовки в Кронштадте (силезский Глатцер-Бергланд). Новинкой там было применявшееся лыжное крепление (для равнинной войсковой лыжной подготовки). В принципе оно соответствовало современному лыжному креплению для беговых лыж. На обычные ботинки надевался верхний сапог из кожи, который на двух осях крепился к лыжным креплениям. Такое крепление позволяло хорошо бегать на лыжах, но для спусков с гор оно, естественно, не подходило.

18 февраля 1943 года Геббельс на огромном митинге в берлинском дворце спорта выступил со знаменитой речью о десяти так называемых «вопросах судьбы немецкого народа». В этом сборище принимали участие раненные на Восточном фронте, кавалеры Рыцарского креста, дубовых листьев, солдаты, врачи, ученые, деятели искусства, инженеры, архитекторы, учителя, партийные функционеры, чиновники, служащие и огромное количество немецких женщин.

Сначала Геббельс объявил: «Итак, я могу с полным правом сказать, что все собравшиеся здесь являются срезом всего немецкого народа на фронте и в тылу. Не так ли?» В момент этого вопроса дворец спорта переживал одну из самых сильных демонстраций воодушевления, которое это старое место собраний национал-социалистов когда-либо переживало за свою историю. Людская масса вскочила, словно наэлектризованная, со своих мест. Ураганом пронесся по огромному помещению многотысячный крик «Да!»

To, что переживали участники этого митинга, должно было производить впечатление всенародного волеизъявления.

Можно привести еще одну цитату из этой речи: «Значит, вы, мои слушатели, в данный момент представляете нацию, и я могу задать вам десять вопросов, на которые вы должны мне ответить с немецким народом перед всем миром, и особенно перед нашими врагами, которые тоже слышат нас по радио». После этого он задал 10 вопросов, на которые толпа, вскакивая с мест, единым возгласом выражала свое одобрение. Самый знаменитый из этих вопросов был таким: «Хотите ли вы тотальной войны?» Этот вопрос был тоже встречен многотысячным ликованием и одобрением. На следующий день газеты вышли с подзаголовками: «Пробил час, вставай, народ! Нация решилась на тотальную войну!»

Теперь пришло время, когда стало погибать все больше солдат, в том числе и из моего ближайшего окружения. Война угрожающим образом подкралась совсем близко. Одним из первых был известный фрайбургский лыжник Руди Кранц. Потом стали приходить известия о смерти многочисленных товарищей из моей школы и из гитлерюгенда.

Во время моей службы в Загане я получил отпуск на родину. Поездка по железной дороге с многочисленными пересадками была очень долгой, но она проходила с отпускным билетом в кармане — символом наивысшего солдатского счастья. Котбус, Франкфурт на Одере, Галле были городами, через которые шли поезда. Как правило, это были скорые поезда для отпускников (SF) или пассажирские поезда с отделениями для военнослужащих (DmW, EmW, PmW). Если везло, то можно было у коменданта вокзала получить билет на обычный скорый.

Во время поездки на поезде и на вокзалах отпускников везде и всюду проверяла полевая жандармерия. Мы, солдаты, называли полевых жандармов цепными псами из-за того, что они на шее на цепи носили металлический горжет с орлом. Они проверяли отпускные документы и железнодорожные билеты, иногда требовали открыть крышку противогазной коробки, чтобы убедиться в том, что в ней — противогаз, а не спрятанные бутерброды.

Во время отпуска я смог во время остановки в Лейпциге побывать у моего дяди Альберта Бётгера. В Лейпциге 14 апреля 1924 года он создал интернат для профессионального образования. Здесь неспособные к обучению и социально неблагополучные молодые люди изучали садоводство, деревообработку, малярные работы, коммунальное хозяйство. Несмотря на большие успехи, во времена нацистов моего дядю уволили. Жизненный уровень слабоумных должен был теперь снизиться до уровня первобытных людей. После 1945 года мой дядя вновь возглавил школу, которая сегодня носит его имя.

В заганской Дахбергской казарме некоторое время находился танкист, который был моим соседом во Фрайбурге. От природы он был склонен к эскападам. Высокого роста, хорошо сложенный блондин, в городке его хорошо знали многие парни и все девушки. Я часто видел его с моим братом, и во времена юнг-фолька мы работали в одном отряде. В Загане из приказа я услышал о нем и его истории, как он неудачным способом хотел пережить войну. История его разыгрывалась в три акта.

Сначала он отбывал наказание за какой-то проступок на гауптвахте в казармах. Это ему не понравилось. Он бежал с гауптвахты, спрятался, потом ночью пробрался в канцелярию и в комнату фельдфебеля. А потом бежал с тем, что ему попало под руку: пистолетом, документами и служебной печатью. Сначала ему удалось скрыться.

Второй акт разыгрался посреди Лейпцига. По улице прогуливался щеголеватый молодой офицер люфтваффе с наградами и большой повязкой на голове. Всякий, кто видел его, считал, что видит идеального героя-летчика. Оказавшийся вдруг там фельдфебель из Фрайбурга и служивший с ним в одной части окликнул его:

— Привет Д.! Вот так встреча! Что это ты тут делаешь?

И тут летчик допустил самую большую ошибку в своей жизни, когда отчитал фельдфебеля:

— Кто вы такой, что обращаетесь ко мне на «ты»? Я вас не знаю. Идите куда шли!

Фельдфебель пошел дальше, но подумал, что здесь что-то не так, потому что точно узнал известного в части парня, и заметил, что тот его тоже узнал. Естественно, он решил этим делом заняться, доложил в полевую жандармерию, которая сразу же установила слежку за «летчиком». В отделении полевой жандармерии его документы были признаны фальшивыми, а повязка на голове — маскировкой. Очень быстро дезертировавший танкист был разоблачен. Ночью в камере ему удалось вырыть большую дыру, но для побега она оказалась не очень глубокой.

Третий акт разыгрался в Загане. На утреннем осмотре фельдфебель зачитал приказ: «Танкист Д. за дезертирство приговорен к смертной казни через расстрел». Приведение приговора в исполнение должно было состояться во второй половине дня в сосновом бору поблизости от Загана. После этого главный фельдфебель зачитал список расстрельной команды.

Я должен был присутствовать на расстреле в качестве зрителя. Фельдфебель на утренней поверке сказал, что каждый солдат свободно может поехать к месту казни на грузовике, чтобы быть свидетелем приведения приговора в исполнение. Я не поехал.

Вернувшиеся с расстрела солдаты рассказывали, что Д. не показывал никакого страха перед скорой смертью. Ситуация была примечательной. Он, хотевший с помощью дезертирства избежать возможной солдатской смерти, воспринимал теперь ее совершенно равнодушно. С руками, привязанными к стволу дерева, в момент, когда на него были нацелены карабины расстрельной команды, элегантным движением головы он сбросил пилотку со своих светло-русых волос. Последовала команда: «Огонь!», грохнули смертельные выстрелы. Можно было бы сказать, что он погиб почти как герой. А потому, что он еще успел крикнуть солдатам, направившим на него свои карабины: «Не стреляйте в лицо!», то можно сказать, что он погиб как прекрасный герой.

Так этому молодому солдату, надеявшемуся избежать участия в этой войне, удалось сделать то, что он с самого начала вовсе не хотел, — геройски умереть. Час расстрела для сопровождавших солдат стал той демонстрацией могущества гитлеровского государства, неустанно следившего за дисциплиной и повиновением и беспощадно приказавшего расстрелять дезертира, с которой они столкнулись и в майские дни 1945 года, когда война была уже окончательно проиграна. Нам, молодым солдатам, теперь было близко продемонстрировано, к чему ведет неповиновение и дезертирство.

С сегодняшних позиций мы воспринимаем вынесенный и приведенный тогда в исполнение смертный приговор как жестокий и несправедливый. Но тогда в условиях Вермахта господствовали другие взгляды и чувства, сравнить которые с современными невозможно. Мы, солдаты, сидевшие в одном казарменном помещении, были испуганы рассказом нашего товарища. Он не только рассказал о смерти одного из нас, но сам видел казнь вблизи. Мы были потрясены впечатлением от смерти, не критиковали жестокость приговора, а воспринимали его так, как усвоили на занятиях: «Так поступают с каждым, кто дезертирует».

При этом мы критиковали глупость Д. В условиях постоянного контроля в Вермахте, слежки за кварталами, домами и квартирами на родине бегство и выдача себя за «офицера-летчика» ничем хорошим закончиться не могли.


В 24-й танковой дивизии во Франции

Моя служба в транспортном отряде продолжалась почти два года, потому что я всегда вынужден был обращаться в лазарет по поводу всяких болезней вроде желтухи, язвы желудка или фурункулеза, и врач определял мою пригодность к военной службе как «годен к гарнизонной службе в тылу». Если принимать во внимание, что война тем временем набрала полные обороты и Гитлер приказал, чтобы каждый солдат побывал на фронте, то час моего перевода в действующую армию пробил относительно поздно.

После моего отъезда из Загана штабс-унтер-офицер написал письмо моей матери: «Армин уже уехал, на дорогу я еще смог ему дать денег. Я бы с удовольствием поехал с ним, но приказом меня перевели в полк «Фельдхеррнхалле». Это письмо показывает, насколько мало солдат мог повлиять на то, в какую часть его пошлют: так, из Вермахта его могли откомандировать в часть CA или войска СС. Я тоже в последние дни войны оказался в бывшем отряде CA танкового корпуса «Фельдхеррнхалле». И, несмотря на это, и во время войны каждый день открывал возможности в определенных обстоятельствах сделать жизнь лучше и в минимальных границах повлиять на свою судьбу солдата. Было необходимо иметь для этого волю и дух и быть готовым учитывать определенный риск того, что по своей инициативе берешь собственную судьбу в свои руки. Об этом я хочу рассказать позднее.

Сначала 5 апреля 1943 года я приехал во Францию, где должно было формироваться танковое соединение. При прощании с Заганом было много слез, последним актом был торжественный марш от казармы до вокзала. Впереди шел музыкальный взвод, который исполнял «Час расставания», очень похожий на вальс из «Фауста» Берлиоза, сыгранный в темпе марша. Когда мы пришли на платформу Заганского вокзала, мой друг, в то время унтер-офицер граф Позадовски-Венер, сразу же провел меня в купе с табличкой «Зарезервировано для вахмистра». Я робко заметил:

— Послушай, Хайнко, я, маленький ефрейтор, не могу занимать место в купе унтер-офицеров с портупеей.

Он вполне разумно возразил:

— Для меня место уже есть, а если кто из остальных будет протестовать, то я подарю ему пару яиц. — У него было с собой полно превосходной еды, присланной из поместья в Силезии.

Без всяких протестов вахмистры получили дополнительное пропитание. Граф, независимый в любых обстоятельствах, быстро научился привлекать окружающих на свою сторону. Пока поезд шел во Францию, несколько вахмистров, унтер-офицер и ефрейтор в лучшем настроении играли в скат. Переведенные со мной солдаты заполняли два железнодорожных состава. Наш путь пролегал через Дрезден, через Рейн до Вормса, а потом за границу. Наконец в качестве первого места расквартирования мы добрались до Бриона в Нормандии и встали на частные квартиры. Танки в этот район еще не поступили. Мы тренировались только на двух имевшихся в нашем распоряжении трофейных французских танках.

В маленьком магазинчике мы впервые попробовали попрактиковаться в школьном французском языке с продавщицами. Они были хорошенькие, а французская болтовня имела, по крайней мере, успех, и я смог купить специи, которые тут же отправил домой. Осталась пара фотографий на память. В общем, французские женщины избегали на публике показываться с немецкими солдатами. Через два дня мы поехали дальше — в Эпань, деревню с 800 жителями, находящуюся в 11 километрах от Порт-Одемер и в 25 километрах от Лизо. Затем поступили танки, которые на поверку оказались штурмовыми орудиями.

Здесь должна была быть сформирована и подготовлена новая 24-я танковая дивизия. 24-я танковая дивизия переформировывалась из восточнопрусской 1-й кавалерийской дивизии, которая после польской и французской кампаний еще повоевала в России, а 24-й танковый полк происходил из 2-го конного полка. В качестве внешнего отличия за славную историю немецкой кавалерии 25 октября 1941 года занимавший в то время должность главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич отдал распоряжение, чтобы вновь формируемая 24-я танковая дивизия продолжала носить золотисто-желтые выпушки на головных уборах, петлицах и погонах. В то время, как у остальных немецких танковых войск цвет рода войск был розовый (у войск связи — светло-желтый), то 24-я танковая дивизия в качестве исключения носила золотисто-желтый цвет.

В соответствии с уставными требованиями конного полка капитан был здесь ротмистром, а фельдфебель — вахмистром, а рота называлась эскадроном. Дивизионный значок, который наносился на каждое транспортное средство, тоже соответствовал кавалерийской традиции: он представлял собой кавалериста на лошади, берущей барьер. Этот особый регламент был задокументирован, так как во вновь формируемой дивизии речь шла о традиционном соединении сухопутных войск. В листовках, которые сбрасывали русские самолеты, 24-ю танковую дивизию называли «кровавой собакой Воронежа». При этом так обыгрывалось не жестокое обращение с населением, а скорее имелось в виду стремительное наступление 24-й танковой дивизии, которая, форсировав Дон в июле 1942 года, ворвалась в Воронеж.

Фон Зендер унд Эттерлин написал в своей книге о том, что 24-й танковой дивизии со знаком скачущего всадника отводилась особая роль в преследовании русских войск. 17–18 июня 1942 года она должна была пройти большую излучину Дона, чтобы танковым клином выйти в район Кавказа. Этого не получилось, потому что не удалось обеспечить снабжение горючим. В военной истории до сих пор осталось непонятным, на ком лежит вина в дезорганизации снабжения. По свидетельству Х.Г. Дамса, Гитлер обвинил в этой неудаче фельдмаршала фон Бока и снял его с должности.

После этого 24-я танковая дивизия истекла кровью под Сталинградом, а ее остатки отправились в русский плен. Части дивизии, оставшиеся вне «котла», были на переформировании, а ее солдаты, остававшиеся в тылу, были ранены или находились там по другим причинам. Теперь они должны были составить ядро формируемой дивизии.

Задача моего командира эскадрона обер-лейтенанта Хупе заключалась в том, чтобы обучить нас действовать на штурмовых орудиях, и он выполнил ее с прусской тщательностью и дисциплиной. Но теперь это обучение показалось мне не таким тщательным, как в рекрутские времена в Бёблингене. Штурмовые орудия типа III модели G, в отличие от танков типов III или IV, знакомых нам по службе в Загане, имели экипаж всего четыре человека. Башни не было, в горизонтальной плоскости орудие наводилось лишь на незначительный угол, поэтому штурмовое орудие всегда должно быть повернуто фронтом к цели, чтобы было возможно поразить ее из пушки или пулемета. Длинная пушка L48 калибра 75 мм (длиной 48 калибров) монтировалась на шасси танка III с шестью опорными катками.

Чтобы придать нам бодрости, как-то раз к нам приезжала группа поддержки Вермахта. Оркестр играл и сопровождал пеструю программу, в которой выступали и танцовщицы. Одна из них пела: «Михель, разве я тебе не жена?» «И действительно, разве нет?» — думало большинство слушателей, хотя Михелей среди нас не было.

Певица пробуждает страсть: «Михель, разве я тебе не жена?» Концертная бригада в Эпани.

В другой раз, во время прогулки после службы, я на школьном французском заговорил с молодой французской женщиной. Для этого выученного в школе было достаточно. И это был тот момент в солдатской жизни, когда выученное в школе было выучено для жизни. Мы разговаривали о повседневных вещах, но у меня было впечатление, что я был ей более чем симпатичен. У нее был маленький сувенирный магазин в Лизо, и я на велосипеде поехал туда через Кормель, где стоял соседний эскадрон, что было запрещено. После получения чина обер-ефрейтора я чувствовал себя старослужащим солдатом, который сам волен сделать выбор между стремлением к свежей любви и приказом не покидать места расположения в Эпани. Я быстро нашел сувенирную лавочку возле церкви в Лизо. Прислонив велосипед к стене, я вошел. (Это было 21 мая 1943 г.) После первого «бонжур, мадам» мы заглянули друг другу в глаза в сумраке магазина. Она ужасно нервничала, подарила мне талисман. Потом я опять сел на велосипед, чтобы по возможности незамеченным возвратиться в Эпань. Мы договорились о переписке. Я дал ей свой адрес и сказал, что она может послать мне письмо по обычной французской почте в Эпань до востребования или может передать письмо солдату, но в этом случае с номером моей полевой почты — 46 780Е — на конверте указать только ее вместо адреса.

Она, конечно же, не поняла разницу в адресах или захотела указать более полно оба адреса, чтобы письмо наверняка и точно пришло ко мне. Как оказалось, слишком точно. Через пару дней на утреннем осмотре главный фельдфебель объявил приказ: «Обер-ефрейтору Бётгеру — в 12 часов, к командиру. В стальном шлеме!» Такой приказ не сулил ничего хорошего. Каждому из такого приказа становилось ясно, что произошло что-то особое, что-то, что в качестве взыскания могло повлечь за собой арест. Мой друг граф П. прекрасно говорил по-французски. До моего рапорта командир эскадрона дал ему присланное мне письмо с двумя адресами: один — в Эпань, а в другом дополнительно значился номер моей полевой почты. Француженка поняла «или-или» как «и так и так». П. перевел письмо. Оно начиналось: «Мой дорогой Армин…», и дальшав нем шла речь о чувствах молодой любви. П. удалось коротко меня предупредить, поэтому я знал, о чем пойдет речь, когда в 12 часов, надев каску, щелкнул каблуками и доложил о своем прибытии. За строгим допросом последовало поучение о том, что я совершил проступок против сохранения военной тайны. Местонахождение полевой почты должно было сохраняться в глубокой тайне. Но командир эскадрона из перевода моего письма, сделанного моим другом, выяснил, что здесь речь шла о безобидном любовном послании и, в общем, никакой военной тайны не нарушало. Поэтому я из этой истории выпутался с простым выговором. Моя французская любовь в своих последующих письмах ко мне писала, что будет теперь посещать уроки немецкого языка. Перед тем как она приехала ко мне в Эпань, я получил письмо, в котором она писала: «Еще три дня разделяют нас. Один за другим. Как это долго!»

В Эпани над нами часто пролетали английские истребители, разбрасывавшие листовки, а потом обстреливали наши деревни из пулеметов. Затем прилетали английские и американские самолеты и сбрасывали бомбы. Немецкой противовоздушной обороне удалось сбить один самолет. Три человека экипажа выбросились с парашютами. Нам приказали сесть на велосипеды и отправиться их ловить. Мы нашли одного из них, сломавшего ногу в момент приземления. У него был парашют из шелка отличного качества, которое произвело на меня большое впечатление. Точно так же я оценил его экипировку. У летчика был шоколад и таблетки, снимавшие чувство усталости на 6 часов. Через пару дней низко над нами пролетели 150 четырехмоторных бомбардировщиков. Слава богу, они нас не бомбили. Но ночью прилетел английский истребитель, который пронесся над нами в свете ракеты, поливая из своей 20-мм пушки, и ранил в ногу спавшего унтер-офицера.

На стрельбы из наших штурмовых орудий мы выезжали на полигон под Фалезом, где ночевали в палатках. Во время учебной стрельбы мы сначала стреляли по картофельному полю, чтобы затем собрать выброшенную из земли картошку. По вечерам я с остальными членами экипажа ходил на заготовку продуктов.

Мы побывали на знаменитых пляжах Трювиль и Дювиль. Подразделение на грузовике поехало к морю, где часть пляжа была оставлена свободной для купанья. Большой пляжный отель в Дювиле был покинут и местами раскрашен в маскировочные тона. На многочисленных теннисных площадках выросла метровая трава. Сорняки. Казино в Трювиле, естественно, было закрыто. Но в ресторанах тем не менее можно было почти как в мирное время без проблем получить омаров, устрицы, морской язык и ростбиф. Для солдата это была великолепная прогулка, которая во время войны редко выдается. Я побывал и в Руэне, где работали кафе, в которых можно было заказать мороженое, клубнику, персики или вишни, но только потому что военный оптик должен был сделать мне новые очки.

Иногда в эскадроне собирались на «мероприятия» с большим количеством алкоголя. Праздники украшал один унтер-офицер, игравший на гармони и обеспечивавший музыкой наше расположение. При этом он даже исполнял английскую песню «Линия Зигфрида», о том, как англичане развешивают на ней свое белье. Это был хороший товарищ. Рассказывали, что его дедушка — еврей. Но для нас это не играло никакой роли.

Учения эскадрона штурмовых орудий в Эпани.

Штурмовое орудие III G имело 75-мм пушку (L 48). Штурмовое орудие на переднем плане имеет дополнительное бронирование лобовой части корпуса и установку для постановки дымовой завесы (над первым поддерживающим катком).

Во время постоянных учений на штурмовом орудии я заметил, что в экипаже больше всего достается механику-водителю. Ему приходится постоянно работать, особенно на марше, в то время как остальные члены экипажа, не считая командира, более или менее просто пассажиры и частенько могут позволить себе вздремнуть. Внезапно меня с парой человек 8 июля 1943 года из Франции отправили на учебу в Нейсе (Силезия). Мы должны были пройти специальную подготовку, но в царившей там неразберихе нами сначала специально никто не занимался. Тогда мне внезапно и представилась возможность пройти курс радиста. Я сразу же за нее ухватился, так как хотел в будущем сменить специальность механика-водителя на радиста. Подготовка радиста включала также изучение азбуки Морзе, которую я знал еще со времени подготовки в юнгфольке. В основном подготовка заключалась только в правилах ведения радиообмена, не требовавшего особых способностей, чтобы обеспечить взаимодействие экипажей танков.

Во время поездки в Нейсе полдня мы были в Париже, и я с товарищами использовал это время для плодотворной прогулки по французской столице. Мы прошли от Триумфальной арки и Вечного огня у могилы Неизвестного солдата со знаменитой надписью «Здесь покоится французский солдат, погибший за Родину» по Елисейским полям мимо Гран-Пале, через Сену до Дома Инвалидов. Пораженный красотой города, я фотографировал почти все здания на своем пути. Мы втроем сфотографировались у памятника Наполеону. Тогда еще мы мечтали о победе танковых войск, не подозревая, что нам предстоит Ватерлоо.

Когда после обучения я возвратился во Францию, то уже не водил штурмовое орудие, а стал радистом. Чем дольше мы оставались во Франции, тем больше усиливались слухи, что скоро нас отправят на фронт. Это было и так ясно, что танковый полк в боевой готовности не может вечно оставаться во Франции. Слухи о скорой отправке в Италию усилились еще больше после внезапного разрешения краткосрочного отпуска на родину. По железной дороге через Страсбург я отправился во Фрайбург.

О причинах переброски войск в Италию позднее в своей книге написал В. Варлимонт, служивший в генеральном штабе Вермахта. В ней можно прочитать протокол речи Гитлера во время обсуждения обстановки 25 июля 1943 года:

«Итак, одна танковая дивизия, двадцать четвертая, готова. Самое главное, вывести 24-ю танковую дивизию в район (южнее Бренне) так, чтобы ее можно было сразу же перевезти сюда по одной из железных дорог, чтобы она здесь сразу же сосредоточилась. Гренадерская дивизия «Фельдхеррнхалле», которая уже должна быть здесь, должна, по крайней мере, занять перевалы».

И дальше:

«Первые 5 дивизий, таким образом, уже там. И у Вас еще 24-я танковая дивизия.

Йодль: И еще 24-я танковая дивизия.

Гитлер: Она должна подойти сюда, это совершенно точно. Нам надо посмотреть, чтобы мы здесь быстро получили дивизию…»

А позднее, во время обсуждения обстановки 27–28 декабря 1943 года, Гитлер спросил: «Как обстоят дела с 24-й танковой дивизией?» Цайтцлер: «Ее боеспособность еще не определена, но она сильна, степень боеспособности — первая».

В начале августа 1943 года мы окончательно узнали, что нас переводят в Италию. И уже через несколько дней мы садились в поезд, который вез нас сначала до Магдебурга. В Магдебурге находилось управление войскового вооружения, которое отвечало за снабжение новых формирований вооружением, боевой техникой и транспортом. Мы оставили штурмовые орудия во Франции, а в Магдебурге получили наши новые танки типа IV (модель Н, вес 25 тонн, с дополнительным бронированием — так называемыми юбками). Теперь пришло время удивляться смыслу нашей прежней подготовки, потому что танк IV имел совершенно не такое устройство, как штурмовое орудие, на котором мы столько учились. Наряду с поворачивающейся башней, которую можно было вращать вручную или с помощью двухтактного мотора объемом 600 кубических сантиметров, экипаж состоял из пяти человек (командир, наводчик, заряжающий, механик-водитель и радист), у танка был 350-сильный бензиновый двигатель «Майбах», в отличие от танка III у него было восемь опорных катков и топливный бак емкостью 470 литров, обеспечивавший запас хода 130–150 по бездорожью. Вооружение состояло из длинной 75-мм пушки и пулемета в башне. Еще один пулемет был подвижно смонтирован в шаровой бленде. Из него стрелял радист. Длина танка была 7 метров, ширина — 3,33 метра.


Солдаты второго класса?

Центральным требованием политики Гитлера было преследование евреев. Уже в программе НСДАП было положение, гласившее, что ни один из евреев не может быть «товарищем по народу».[2] Так называемыми расовыми законами определялось, что евреем считается тот, у кого трое «полных» еврейских предков во втором поколении. Помесью еврея 2-й степени является тот, у кого один или два предка-еврея во втором поколении. Закон запрещал евреям занимать какие-либо должности и служить в армии. Но, несмотря на это, в редких случаях «помесь» мог надеть форму Вермахта. Бывший федеральный канцлер Гельмут Шмидт в марте 1995 года в журнале «Цайтдискуссион» писал о своем дедушке-еврее. Г. Шмидт узнал о том, что его дедушка — еврей от своих родителей, когда собирался вступить в гитлерюгенд. Он объяснил, как удалось решить вопрос: «И нам удалось с помощью сфабрикованных документов противостоять всему Третьему рейху». Ему удалось дослужиться до офицера ПВО и даже «за свою болтовню» попасть под следствие «за подрыв боеспособности». Оно кончилось ничем благодаря вмешательству двух генерал-полковников.

Сейчас я расскажу, как два танкиста с такой же «отягощенной наследственностью» служили в 12-м эскадроне 24-й танковой дивизии.

Во время моей службы в 15-м запасном танковом батальоне в Загане я познакомился с Хайнко — графом Позадовски-Венером. С ним мы сразу нашли общий язык, и между нами возникла крепкая дружба. Причем мой друг оказался высокообразованным, более старшим и опытным, до призыва в Вермахт он уже учился в университете и наряду с родным языком владел английским, французским, итальянским и польским и, будучи помещиком в Силезии, уже имел профессию.

С таким багажом он, само собой разумеется, по отношению ко мне играл ведущую роль. Другие сослуживцы, знакомые с ним, от командира эскадрона и жестко-грубого главного фельдфебеля до последнего заряжающего, тоже были очарованы его личностью. Мы были вместе и на службе, и в свободное время. Несчетное количество раз мы отправлялись вместе из казармы по мосту, ведущему через реку Бобер в гарнизонный город Заган. Но было еще кое-что, что, пожалуй, его дискредитировало, но только в глазах подлинных членов партии: мой друг Хайнко из-за своей бабушки-еврейки считался «не чистой расы». В 12-м эскадроне это не имело никакого значения. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь в эскадроне когда-нибудь об этом говорил, и не знаю случая, чтобы у нас Хайнко имел какие-нибудь трудности. После совместной службы с запасного танкового батальона до первых боев в составе 24-й танковой дивизии в России наши пути разошлись. Он поступил в военную школу и стал офицером.

Если вспомнить, что в Первую мировую войну увеличилось число упреков в адрес евреев и в результате ни один еврей в прусской армии больше не мог быть произведен в офицеры, то присвоение им офицерских званий в нацистском государстве можно представить только как нечто необычайное. Конечно, можно предположить, что в этом случае путь к офицерскому чину проложили особые отношения.

Еще раз я видел его лейтенантом в Загане в сентябре 1944 г. После войны я получил от его сына, который во время войны был еще мал и так и не увидел своего отца, два письма от товарищей, которые были свидетелями последнего часа жизни Хайнко Позадовски. В одном письме сообщалось, что граф умер в полдень 15 августа на станции Кольфурт (Силезия) в поезде с отпущенными пленными, следовавшем в Гёрлиц. Из-за общего ослабления организма ему не посчастливилось снова увидеть свою любимую жену и двух детей, о которых он так часто рассказывал. Товарищи похоронили его неподалеку от товарной станции Кольфурт (сейчас — Веглинец). Далее товарищ писал, что Позадовски 29 апреля 1945 года у Хальбе попал в плен к русским. Его, раненного в колено, по железной дороге отправили в госпиталь в Ченстохове. Там ему ампутировали ногу по колено. Рана заживала очень плохо. Хотя он был в прекрасном настроении, силы его медленно оставляли. Еще больше этот процесс усилило воспаление легких, которым он заболел. Его личные вещи — серебряный портсигар и золотое обручальное кольцо с маленьким бриллиантом — забрала себе русская женщина-капитан.

Во втором письме такого же содержания говорилось также, что у Позадовски из-за его бабушки-еврейки постоянно были трудности в Третьем рейхе.

К друзьям Хайнко и Армину во Франции присоединился унтер-офицер Ахим Дохани, который после школы имел за своими плечами уже шесть лет службы. Его военную карьеру предопределил дедушка-еврей. В мирное время он поступил во 2-й конный полк и по роковому стечению обстоятельств, прослужив два года, не смог снять мундир и пойти учиться, а вынужден был продолжать носить военную форму и идти на войну. Ахим был хорошим товарищем. Из-за того, что у нас было много общего, во время службы в Эпани между нами тремя возникла крепкая дружба. Его мать жила в Буххайме, совсем недалеко от Фрайбурга. В письмах мы рассказали друг о друге нашим матерям. Они встречались или созванивались, чтобы поболтать и узнать друг от друга новости о своих сыновьях. У Ахима с собой была гармонь, и на эскадронных праздниках, которые солдаты устраивали для того, чтобы расслабиться и забыться с большим или меньшим количеством алкоголя, он своей музыкой поднимал нам настроение. Он очень хорошо играл: иногда — зажигательные марши, иногда — ритмично и с чувством — английские шлягеры.

Свое становление солдатом он сам изложил на бумаге под заголовком «Солдат — второй класс»:

«В 1935 году мой отец достал бутылку коньяка, а мне предложил присмотреть за картошкой. Когда я вернулся через некоторое время, то увидел пустую бутылку и очень довольного отца. Он за это время обзвонил все кавалерийские полки и наконец узнал, что в Восточной Пруссии командир 2-го кавалерийского полка — его однополчанин Гёшен. Отец объявил мне, что я принят на военную службу.

Когда я, 1917 года рождения, в 1937 году поступил на военную службу, Гёшена уже заменил фон Заукен, ставший позднее генералом и кавалером Рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Но, несмотря на мой изъян (в родословной), никаких проблем у меня не было. Я считался хорошим кавалеристом. А после того, как на занятиях на вопрос о том, когда солдат имеет право обращаться с жалобами, с полным убеждением ответил: «Никогда, господин лейтенант!», как можно сейчас утверждать, были созданы все предпосылки для спокойной службы рекрутом.

На самом деле офицеры, насколько это позволяла служба, относились к нам по-товарищески. Один раз я получил настоящий разнос, когда, едва оправившись от воспаления легких, вышел во двор казармы без головного убора.

Унтер-офицеры, за исключением немногих, но важных исключений, приспосабливаются к заданному свыше климату. Но отрицательным моментом была эта очевидная протекция со стороны всех участвующих, которая, как я думаю, была незаслуженной и со служебной точки зрения: в действительности я никогда не чувствовал себя «дома». И это осталось так до сегодняшнего дня.

Второй год был самым худшим в моей солдатской службе и по-настоящему унизительным, но солдат никогда не жалуется. Произведенный в старшие кавалеристы, но без квалификации старшего по помещению, я стал «функционером» и чистильщиком унтер-офицера С., не скрывавшего своей враждебности ко мне. К службе я потерял всякий интерес и мстил ленью. После двух лет военной службы уволиться я не смог — началась война.

Единственным утешением был перевод в отделение «кони начальников», который обеспечил фон Кристен, бывший в то время полковым адъютантом. В отделении было по одному коню от каждого эскадрона. Хорошие занятия по выездке, долгие пробеги — некоторые даже на местности. Позднее я сумел его отблагодарить и передал фон Кристену первое направление на танк IV!

В первые дни войны меня наконец освободили от С. За недостойное поведение по отношению к нему, как старшине эскадрона, в качестве «наказания» я был переведен во взвод пользовавшегося моим уважением офицера, обучавшего рекрутов, лейтенанта Твера. Подобное произошло со мной еще раз. В Сталинграде, уличив унтер-офицера в трусости, солдат вынужден был снова пожаловаться. Снова результатом стал немедленный перевод — но на этот раз очень почетный.

«Летом на лошадях в Польшу» — так мы назвали этот период войны. Посаженный на служебную лошадь моего командира эскадрона ротмистра Мазура, я был уверен в его постоянном внимании: даже после продолжительных маршей тугоуздый.[3] Пират должен был безукоризненно ложиться на повод.

Уже во время боев во Франции меня вызвали к командиру полка. Заукен сказал мне, что, к сожалению, не может мне вручить заслуженный в Польше Железный крест II класса. Он дал понять, насколько ему неприятно это мне говорить, но слабое утешение со стороны гордого офицера не смогло смягчить такого удара по самолюбию молодого солдата. Позднее эта дискриминация была смягчена. Еще до Сталинграда я получил Железный крест I класса.

С течением времени и военных будней я дослужился до последнего разрешенного мне военного чина. Завадски спросил меня как-то раз, что со мной происходит. На мое объяснение он заметил:

— Утешьтесь, Дохани. В хорошем шнапсе всегда 50 процентов!

Хотя это меня не утешило, но развеселило. Все же «старик-штабс-ефрейтор» подлежал уважению по правилу «старый человек — мудрый человек».

За три дня до того, как кольцо под Сталинградом замкнулось, меня отправили в отпуск, несмотря на мой протест. Я не хотел упустить момент окончательного падения города. Когда я вернулся, то целыми днями стоял на аэродроме. И, несмотря на все мои упрашивания, никто (к счастью!) не хотел взять меня в самолет, чтобы доставить в город. Вместе с остальными собравшимися «отставшими» под командой совсем молодого лейтенанта фон Бр. меня откомандировали в 15-й танковый полк. Там из дивизии меня отправили на переформирование, и, к моему удивлению, я получил чин унтер-офицера. Только позже я узнал, что Бр., зная положение дел, заявил, что не будет мешать моему продвижению.

Когда я снова вернулся в дивизию, фон Кнебель-Дёбериц (позднее — майор генерального штаба, последний командир 24-й танковой дивизии) заявил, что я должен был отказаться от производства, а так как не сделал этого, подлежу военному суду. Но так серьезно он, конечно, не думал.

Наконец-то назначенный на должность командира танка, я вышел из строя уже в первом бою в России в октябре 1943 года. Мой слишком нервный наводчик выстрелил без приказа, когда моя рука была еще на отражателе: вылетевшая гильза раздробила мне два пальца. Последовал главный перевязочный пункт, полевой госпиталь и, наконец, поездка на родину в товарном вагоне. Рука нагноилась и сильно болела, а у врача, сопровождавшего поезд, было только 20 обезболивающих таблеток на 1500 раненых. Я уже считал руку потерянной.

На одном из полустанков на соседнем пути остановился санитарный поезд. Через его окна были видны пустые полки, застеленные белыми простынями. Ни секунды не думая, я пересел. Через полчаса мне сделали операцию. Рука была спасена. При участии моего будущего тестя (однополчанина моего отца) мне удалось перевестись из резервного госпиталя в тыловой.

Дома понятливый ортсгруппенляйтер[4] позднее даже разрешил мне жениться. Но выздоровление шло очень медленно. Наконец мне пришлось почти заставить человеколюбивого главного врача меня выписать. После запасной части я попал в войска, участвовал в боях в Южной Польше и командовал танком во время отхода до Венгрии.

Потом нас перевели в Восточную Пруссию. Танки с собой мы взять не могли, а вторым транспортом мы танки так больше и не получили. В результате нас распределяли по разным частям. Все было продумано очень заботливо, так что вместо них я был откомандирован в нашу полевую жандармерию. Последствия были непредсказуемы.

Сначала я с пистолетом в руках был поставлен за неустойчивым фронтом с приказом на месте расстреливать всякого отходящего без разрешения солдата. Товарищи отходили целыми отрядами, но я не слышал ни одного выстрела. Последующие обычные задачи полевой жандармерии проблем не представляли.

Однажды ночью очевидно оставшаяся одна и поэтому беззащитная жена помещика пожаловалась, что работавшая у нее русская стала непослушной. Лейтенант Г., начальник полевой жандармерии, получил приказ арестовать русскую вместе с ее двумя детьми, двух и десяти лет. Г. доложил об исполнении в штаб дивизии и возвратился с приказом расстрелять всех троих без дальнейших разбирательств. Когда я отказался выполнять связанный с этим приказ, мне стали угрожать военным судом. Я все равно отказался, но и сегодня упрекаю себя за то, что не предотвратил этого убийства. На следующее утро, после того, как в деревне увидели трупы, ее жители были возмущены, так как с полным правом опасались мести наступавших русских. В начале 50-х годов я встретил Г. на встрече однополчан. После долгих раздумий я ничего не предпринял.

Отправленный по причине неблагонадежности обратно в полк, я застал свою «ватагу», точнее, ее остатки, немного севернее в лесном лагере. С моим новым и последним командиром батальона майором Кульсом, 1920 года рождения, в Ангербурге я пел в солдатском хоре.

Прижатые к обрывистому берегу Фришен Хаффа, по приказу майора Кульса мы построили плот. На этом плоту, который буксировал наш последний плавающий автомобиль, мы переплыли через Хафф на Нерунг. Технически совершенно неопытный, назначенный Кульсом его водителем, я оказался виновным в поломке плавающего автомобиля, потому что заправил его дизельным топливом.

На Нерунге Кульс принял горькое решение. Он должен был отобрать из более сотни остававшихся в полку человек 30 офицеров, унтер-офицеров и солдат для отправки в рейх на корабле. Над этим решением он думал целую ночь. Я никогда не забуду лица товарищей, которые на следующее утро на построении узнали, что они передаются в другие части и должны остаться в Восточной Пруссии. Это означало почти верный смертный приговор. Из-за сделанного им выбора после войны он подвергался резким нападкам тех, которым удалось вернуться другими путями. Это понятно, но достойно сожаления, что он был абсолютно одиноким.

Прибыв в Шлезвиг-Гольштейн, 8 мая из последнего оставшегося у нас приемника мы узнали о капитуляции. В помещении воцарилась мертвая тишина. Я сел за рояль и тихо сыграл «Германия, Германия превыше всего» и думал, что это произведение больше никогда мне не придется исполнять. Но и это оказалось заблуждением.

На следующую ночь я был дежурным. Кульс пришел ко мне, и мы целый час беседовали с ним о том, был ли Гитлер великим человеком или нет. Тогда мы не пришли ни к какому результату. После этого Кульс условно произвел меня в вахмистры и офицеры резерва, «чтобы я потом мог принимать участие во встречах офицеров».

После увольнения из Вермахта я всевозможными транспортными средствами и пешком пробирался все дальше на юг к дому. После некоторых затруднений во французской зоне я добрался до Фрайбурга. Уже в начале ноября я сидел в аудитории Фрайбургского университета и начал изучение права».

Солдатские будни этих двух унтер-офицеров-танкистов протекали совершенно обычно в 12-м эскадроне 24-го танкового полка. Если не принимать в учет разницу в звании (ефрейтор — унтер-офицер), то жизнь моя от них ничем не отличалась. Но в вопросе производства в унтер-офицеры имелось все же большое различие. И, наконец, когда последний командир батальона 24-го танкового полка принимал трудное решение об эвакуации 30 человек из 100 солдат этого полка из «котла» в Восточной Пруссии, несмотря на расовые законы, он выбрал Ахима Дохани.


Интерлюдия в Верхней Италии

17 августа 1943 года мы погрузили только что полученные танки на платформы и поехали в направлении Бреннера. В то время я уже приобрел известность фотографа, обеспечившего всех товарищей фотографиями их военной службы. Мой командир эскадрона, всячески поощрявший мою страсть к фотографированию, разрешил мне во время поездки сидеть свободно на танке. Остальные солдаты должны были находиться в вагонах, так как перед этим один солдат погиб от удара током от контактной сети, а другой, ехавший по железной дороге стоя на танке, разбился о вход туннеля. Благодаря такой награде «за фотографирование» я при прекрасной погоде сидел в люке радиста все время следования от Магдебурга до Пармы, обозревая окрестности. В Парме наше путешествие подошло к концу. Танки были сразу же выгружены, и тут же на улице мы получили первую взбучку. Командир эскадрона приказал по радио: «Командиры взводов — ко мне!» Мы знали, что ничего хорошего это не обещает. Командир собрал взводных из-за того, что танки «не держали должного равнения» при движении по улице. Резким тоном, почти сквозь зубы он заявил: «Я не хочу больше видеть, что вы едете по улице как стадо свиней! Если это повторится, то эскадрону достанется!»

Он подразумевал муштру в наказание или дополнительные тренировки. Теперь мы на наших танках ехали точно один за другим по римской улице Виа Эмилия через Реджио в Модену. За Моденой командир головного танка увидел на столбе наряду с другими тактическими знаками табличку со скачущим всадником на щите и параллелограмм — символ 24-го танкового полка. Это был дорожный указатель для нашего полка. Танки свернули с дороги и направились к месту нашей новой квартиры — виноградной плантации неподалеку от Болоньи.

Однажды к нам прибежал молодой коричнево-белый пес-дворняга и почему-то непременно захотел остаться при экипаже танка 1241. Этот маленький песик смотрел на нас такими преданными глазками и ему так нравилось в танке и вокруг него, что командир и экипаж решили оставить его в качестве талисмана нашей машины. Из-за беспомощных и неуклюжих движений мы назвали его Тапси (нем. — «неуклюжий»). Наш новый друг всегда был неподалеку от нас и как-то раз съел содержимое котелка, который разогревали на костре и оставили без присмотра.

Для прогулок из пистолетных ремешков мы сделали ошейник и поводок, на котором водили Тапси. Он оставался с нами до первых боев в России. Мы бы и дальше держали его как маленького песика-танкиста танка1241, но во время боев совершенно нельзя было гарантировать, что его не зацепит или не придавит каким-либо предметом. Поэтому его пришлось передать в наш обоз. Когда я позже попал в Кировоград, то видел Тапси еще раз, когда солдат выводил его на поводке на прогулку. Своими короткими лапами он по брюхо увязал в сугробе. Мне его стало жалко, и я почувствовал вину за то, что мы увезли эту маленькую собачку с ее солнечной итальянской родины, и теперь она должна бродить по русским сугробам. Это было редкое чувство вины, и еще по поводу маленькой собачки!

Унтер-офицер с графским титулом, с которым я, как и прежде, поддерживал дружеские отношения, очень хорошо говорил по-итальянски и продолжал оставаться в выгодном положении переводчика. Уже во время поездки по железной дороге из Магдебурга в Парму 12-й эскадрон получил выгоду от знания языка и искусства ведения переговоров, которыми обладал мой друг. Между Бреннером и Триентом у одного из вагонов перегрелась ось. Итальянское станционное начальство, все еще связанное с нами осью Берлин — Рим, хотя и эта ось уже была перегрета и вот-вот должна была лопнуть, не меняло вагон. Железнодорожники объясняли, что у них нет запасного вагона. Поезд стоял у самой реки Эч, и мы, танкисты, купались в ее стремительных водах. А тем временем граф унтер-офицер продолжал переговоры. Он обсуждал положение с главным фельдфебелем:

— У нас еще есть деньги в эскадронной кассе?

— Да, зачем?

— Вы можете дать мне немного для итальянских железнодорожников?

Главный фельдфебель дал денег, а граф продолжил переговоры. Через некоторое время был подан запасной вагон. Танк начали перегружать с неисправной платформы. При этом оказалось, что у водителя — не лучший день. Он резко бросил фрикцион, и танк соскочил одной гусеницей с платформы. С большим трудом, двигая танк туда-сюда, в то время как остальные солдаты подкладывапи под гусеницу толстые доски, танк удалось перегрузить на другую платформу. О другом случае пользы для эскадрона я расскажу позже.

В месте нашего расположения граф через день покупал овощи для подразделения. Вскоре его знала вся округа. И он мог оказать большую помощь в обмене денег. Проблема пребывания в Италии заключалась не в том, что надо было иметь деньги, а в том, какого достоинства они должны были быть. Высоко котировались пятимарковые серебряные монеты. И в этом обмене очень хорошо мог помочь мой друг П… А с небольшими карманными деньгами в Италии мы могли бывать в кафе и барах.

Когда граф унтер-офицер отправлялся в поездки по делам, то я сопровождал его, сидя в машине справа от водителя. В одной из таких поездок я стал свидетелем магического действия офицерской формы, если она дополняется необходимым авторитарным поведением. Один лейтенант с П. в качестве водителя и со мной в качестве грузчика нашел товарный вагон, груженный вермутом «Чинзано» и бутылками с шампанским. Недолго думая, мы открыли вагон. Мы уже начали разгрузку, когда подошел часовой и приступил к выполнению своих обязанностей с окрика: «Стой! Не двигаться!» Лейтенант не обратил на него внимания, поэтому часовой направил на нас карабин и сделал вид, что целится. Тогда лейтенант на него закричал:

— Эй, ты что, осмеливаешься целиться в прусского офицера?!

Солдат замер от почтения перед офицером и былнастолько напуган, что безропотно разрешил нам уехать.

Из отпуска граф привез пароль: «Дядя Фридрих тяжко болен». Зашифрованно в этом высказывании выражалась наша надежда на то, что Гитлер будет устранен в какой-нибудь акции, а вместе с этим завершится и война. Потом Хайнко рассказывал еще про двух своих коров, которые перелезли через забор на лугу возле его маленького (второго) дома в Верхней Баварии. Проезжавший мимо берлинец вытащил пистолет и открыл по коровам стрельбу, ранил обеих и за это получил девять лет тюрьмы.

Затем, в начале сентября 1943 года, мы стали свидетелями последствий капитуляции итальянского правительства Бадольо. Казармы теперь уже не воюющей итальянской армии, располагавшиеся от Болоньи до Венеции, быстро захватил наш полк. Наш эскадрон тоже занимал итальянскую казарму. Для этого на танках мы через Апеннинские горы поехали в военный городок под Пизой. При этом наблюдалось быстрое изменение в поведении и отношении итальянцев к нам. До этого они повсюду приветствовали нас букетами цветов и вручали нам «фасцес» — маленькие пучки прутиков с топориком, которые были обвязаны лентой с надписью: «Победить!» А теперь, после капитуляции, враждебными взглядами провожали наши танки, а иногда плевали им вслед. Итальянское население, практически не затронутое войной, быстро забыло про ось «Берлин — Рим» и рассматривало теперь американцев как освободителей. Для него мы, солдаты, стали врагами, а наши танки — символом вражеской власти, с которыми теперь ему надо было бороться в своей собственной стране.

Только крестьяне в Апеннинах еще не узнали о таком изменении. Они приветливо махали руками и выкладывали на танки сигары, которые были такими черными, что мы сначала принимали их за маленькие ручные гранаты. В то время итальянское население было убеждено, что у немцев не хватает важнейших стратегических материалов, прежде всего — резины. Поэтому итальянцы постоянно подходили к нашим танкам, ощупывали бандажи катков и очень удивлялись, что мы все еще ездим на резине.

Во время поездки в Виареджио граф П. и я на пустынном пляже, напоминавшем, что повсюду идет война, повстречали двух хорошеньких итальянок. То, что мой друг знал итальянский, помогло и мне пуститься в маленький пляжный флирт. Я тогда и не подозревал, что через две недели пойду в мою первую атаку в России.

Уже во время нашего пребывания в Италии мы хорошо научились обращаться с нашими танками. Чувство принадлежности укрепилось, и разрозненные члены экипажей сплотились в единые прочно «сколоченные» взводы. За это время солдаты 12-го эскадрона хорошо познакомились друг с другом. 12-й был «наш» эскадрон, и чем дольше шла война и чем больше было боевых тягот, мы испытывали гордость за то, что служим в превосходно управляемой и действующей танковой части.


На пустом пляже в Виареджио: последний флирт перед боями в России

24-й танковый полк или 24-я танковая дивизия были широко известны. Дивизия отличалась кавалерийскими традициями, ее солдаты были хорошо подготовлены для выполнения различных задач, ими командовали прекрасные офицеры и первоклассные унтер-офицеры. Дивизию ценило высшее немецкое командование, а противник опасался и уважал как особое соединение. Генерал-фельдмаршал фон Зенгер унд Эттерлин описывал ее как соединение особого рода. Эта дивизия в огне войны превратилась в единый организм, а во время боя становилась для своих солдат некоторым образом родиной. Никто не хотел перевода в другие части, хотя именно «двадцать четвертую», словно пожарную команду, то и дело направляли в самые горячие участки фронта. В этом нет никакого противоречия с «нишами», отпусками с фронта, часами досуга, разрядки, которые мы стремились получить и которыми пользовались, как только представлялся случай. У солдат на войне многослойное восприятие и мышление, которые, впрочем, понятны только тем, кто был на войне.

В связи с жертвенной гибелью солдат 24-й танковой дивизии в Сталинграде целесообразно привести историческую справку.

24-я танковая дивизия входила в 6-ю армию, погибшую в руинах Сталинграда. Таким образом, большая часть этой дивизии входит в число 147 000 убитых и 91 000 почти замерзших и умирающих с голоду солдат, попавших в советский плен, из которых в последующие годы вернулись в Германию только 5000. Наряду с Гитлером ответственность не только за катастрофический исход этой битвы, но и войны в целом несут некоторые командующие Вермахтом, занимавшие ключевые посты. Если о Кейтеле, тогдашнем начальнике Главного командования Вермахта, мы тогда мало что слышали, поскольку его влияние на военное командование во время войны становилось все меньше, то после смертного приговора, вынесенного в Нюрнберге Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства Вермахта, много говорилось о его конфликтах с Гитлером. Многие бывшие офицеры, знавшие Йодля, реагировали на смертный приговор с растерянностью и возмущением.

Без вопросов, нужно отдать должное его жене (фрау Л. Йодль) за то, что она использовала все силы для защиты своего мужа. Но, с другой стороны, остается непонятно, почему Йодль, по его собственным словам, принимавший участие более чем в 5000 совещаний в Ставке фюрера, проверивший более 2000 сводок Вермахта, заявивший Гитлеру еще в 1941 году, что «победу больше одержать невозможно», считавший уже в 1941–1942 годах, что война для Германии проиграна, продолжал оставаться советником «фюрера», рассматривавшего его как дееспособного политика. При этом кажется невероятным, что Гитлер иногда не здоровался с ним и что за Восточный фронт отвечал генеральный штаб Гальдера, а затем Цайтцлера, а штаб оперативного руководства Вермахта «только» за другие театры военных действий. Фактически Йодль после Сталинграда, несмотря на безвозвратно проигранную войну, еще два с половиной года служил Гитлеру из чувства долга. (Как пишет об этом Б. Шойриг.)

Но что это за исполнение долга, за время которого были принесены в жертву сотни тысяч немецких солдат? (Жертвы солдат противника были для него, естественно, пустым звуком.) Только одни многочисленные ошибки Гитлера, как Верховного главнокомандующего, которые он допускал в течение долгого времени, должны были открыть глаза прозорливому офицеру генерального штаба. Для этого полководца война оставалась хорошим и необходимым делом, пока касалась других. Что думали о каком-то генерал-полковнике Йодле солдаты, которых бесполезно бросали в бой, чтобы сжечь, как уголь в топке? Многие офицеры из окружения Гитлера были хоть однажды сняты им с должности. Почему среди них не было Йодля и почему он не ушел от этого абсолютного диктатора? Так он по собственной вине пришел в трагическое противоречие с простым солдатом, поскольку солдат совсем не хотел идти на фронт, чтобы быть там убитым на проигранной войне. За бессмысленное стремление многих моих товарищей, о которых я еще расскажу, ответственность, а с большой вероятностью и вину несет и генерал Йодль. Известный историк Г. Риттер называет высокоодаренного Йодля фанатичным последователем Гитлера. У этого умного и предприимчивого солдата отсутствовал малейший политический инстинкт, и прежде всего твердость. Гитлер обходился с ним плохо, в отличие от почти всех остальных генералов, так и не наградил его Рыцарским крестом, а он оставался словно под влиянием наркотика абсолютно предан Гитлеру.

Как солдат, Йодль, так же как и Кейтель, придерживавшийся с ним, как известно из послевоенной литературы, одного мнения, закончил жизнь печально — приговором «смерть через повешение». Если дезертировавшего танкиста Д. расстреляли, то этих двоих объявили главными военными преступниками, и они должны были встретить бесславную смерть на виселице.

В октябре 1991 года я после лекции по стоматологии спросил у 60 студентов: «Кто был Йодль?» Никто не ответил. «Что произошло с генералом Йодлем в Нюрнберге?» — снова никто не ответил. Здесь было что-то упущено в воспитании, и не в единичном случае не даны важные знания в школе.

В нашем эскадроне было четыре взвода. В соответствии с их номерами нумеровались танки. При этом четырехзначный номер складывался из номера эскадрона и номера взвода. Например, танк командира 1-го взвода имел номер 1211, то есть 12-й эскадрон, 1-й танк 1-го взвода. У моего танка был номер 1241, то есть 12-й эскадрон, 1 — й танк 4-го взвода, то есть танк командира взвода. У командира эскадрона был танк № 1251, а у танка его сопровождения — № 1252. Командиром эскадрона, как правило, был ротмистр или обер-лейтенант, а взводом командовал лейтенант или обер-вахмистр. Первое время моим командиром был молодой лейтенант. Позднее, когда в результате боевых действий мы понесли большие потери и стало не хватать офицеров и вахмистров, часто командирами танков становились старшие унтер-офицеры. Радист в танке командира взвода, так же как и в танке командира эскадрона, отвечал за связь с командованием — с танком командира эскадрона (командира батальона соответственно) и с четырьмя другими танками взвода (танками командиров взводов). Для этого наряду с передатчиком над трансмиссией были установлены два приемника. С помощью разных приемников радист командирского танка часто был вынужден одновременно принимать распоряжения старшего командира и сообщения от четырех подчиненных танков. Поэтому в бою при том, что ежедневно менялись позывные, как, например, подсолнечник — астра, от радиста требовалась большая сосредоточенность.

Радистам подчиненных танков было легче, потому что они должны были обеспечивать связь только своего командира танка с командиром взвода. Из-за потерь и отпусков экипажи постоянно перетасовывались, поэтому в разных боях мне пришлось посидеть во всех танках — от командира эскадрона до последнего взводного танка (№ 1245). Своей службой радиста я был доволен и совершенно ничего не делал для того, чтобы стать офицером, скорее, наоборот, прилагал все усилия, чтобы остаться солдатом. С этой целью я проявлял или слишком много, или слишком мало солдатских знаний и активности. Кроме моей природы, которой было чуждо все военное, и взгляда, что я слишком молод и не гожусь в офицеры, потому что у меня отсутствует всякая военная жилка, такие мои наклонности определялись еще и тем, что офицер на своем танке никогда не может остаться позади или ехать на марше последним. Он всегда должен быть с подразделением, ведущим бой. И если его танк выходил из строя, то он должен был пересаживаться в исправный танк, а его место в поврежденном танке занимал чаще всего унтер-офицер из того танка, в который он пересел. Два раза я был свидетелем того, как мой танк во время атаки выходил из строя из-за поломки мотора. Командир взвода, лейтенант, занимал место командира в другом исправном танке. Оба раза после такой смены танка их подбивали и оба офицера погибли. После таких случаев я совершенно не стремился попасть в офицерскую школу. Я предпочитал оставаться обер-ефрейтором, чтобы иметь возможность не скакать с танка на танк, а подольше иметь шанс на выживание, чтобы закончить войну. И действительно, потери среди офицеров нашей танковой части были очень велики. Из разговоров во время пребывания во Франции и Италии я знал, что мой друг граф П. думал так же. У него было большое желание возвратиться к своей семье, в свои поместья в Силезии, чтобы наладить в них образцовое хозяйство. Оставшийся там управляющий хозяйствовал из рук вон плохо. Однако его благородное происхождение, его друзья и связи, в конце концов, не оставили ему возможности отказаться от офицерской карьеры. Позднее, в Загане, я встретил его, подтянутого офицера.

В начале октября 1943 года личное письмо нашего командира дивизии к Гитлеру, о котором солдаты рассказывали, что там было написано: «мои солдаты хотят в Россию», увенчалось фатальным успехом. Командир, как прусский офицер, искал борьбы до конца. У таких офицеров было стремление успешно воевать вместе со своей дивизией и ее солдатами. Что думали или хотели рядовые — никого не интересовало, да и не могло интересовать во время войны. Если не считать время службы в транспортной роте (1942–1943 гг.), ни один офицер меня не спрашивал, хотим ли мы действительно в Россию. И я уверен, что большинство солдат туда не хотело. Впрочем, позднее от одного радиста в штабе я слышал, что 24-ю танковую дивизию должны были придать дивизии СС. И якобы после этого командир дивизии генерал фон Эдельсхайм первым же самолетом отправился к Гитлеру, чтобы лично ходатайствовать перед ним: «Лучше в Россию в качестве 24-й танковой дивизии, чем в Италии при соединении СС».

После этого мы окончательно отправились в Россию. Перед погрузкой в эшелоны мы еще пару дней провели на итальянском курорте Монтекатини в ожидании вагонов под танки. Если раньше главными гостями здесь была элегантная публика и деятели искусств, то теперь по фешенебельным курортам и паркам бродили мы, танкисты 12-го эскадрона. Я постригся у итальянского парикмахера. Когда молодая маникюрша в качестве особого шика стригла мне ногти, в парикмахерскую зашел наш главный фельдфебель. По этому поводу на вечерней поверке он презрительно объявил, что «товарищ по народу» Бётгер сегодня делал себе маникюр. Он не сказал, как положено по уставу, «обер-ефрейтор», а «товарищ по народу», таким образом, он меня показательно понизил в чине.


Погрузка в Россию

К тому времени я уже точно знал, как проходил многодневный танковый транспорт. После отправления из Монтекатини 17 октября 1943 года, когда была хорошая погода, я сидел снова, как фотограф, в люке радиста своего танка. Когда становилось холоднее, я перебирался к товарищам в теплушку или в итальянский легковой автомобиль. В каждой теплушке стояла маленькая печь, дрова для которой приходилось заготавливать самим. Если печку топили правильно, то жара рядом с ней была непереносимой, но на некотором расстоянии, особенно когда русский мороз проникал сквозь щели, несмотря на печь, было жутко холодно. Транспорт шел через Виллах, вдоль Вёртерзее до Вены, где 19 октября 1943 года поезд сделал короткую остановку. Потом поездка продолжалась дальше по Польше через Перемышль, Львов, Жмеринку в Россию. В России во время остановки на полустанке мы были свидетелями того, как голодные дети залезали в вагоны и просили по-немецки: «Пожалуйста, господин, хлеба!»

Потом случилось «первое свинство» нашего унтер-офицера, как это расценил я и мои товарищи. Украинские женщины подошли к поезду и хотели поменять яйца на мыло для бритья. Унтер-офицер сначала долго и безрезультатно с ними торговался. И только тогда, когда раздался свисток паровоза и поезд снова тронулся, договорились об обмене… Женщина протянула ему яйца, а он отдал ей кусочек мыла. Но перед этим он, словно мерзкий фокусник, разрезал мыло, из-за которого шел торг, пополам и половинку отдал как целый кусок. До сих пор мы не раз имели возможность убедиться в его подлом характере. Дальнейшие события покажут, что это был просто скот в человеческом обличье, носивший форму унтер-офицера.

Меновая торговля. Украинские крестьянки меняют яйца на мыло.

В Кировограде наше путешествие по железной дороге закончилось. Мы выгрузили наши танки с поезда. Вместе с нами прибыли остальные части дивизии. Из-за множества солдат, сосредоточенных здесь, на вокзале и в городе, было установлено тщательно спланированное движение. Многие надеялись, что еще удастся остановить непрестанно продвигающегося на запад противника. Сначала мы прибыли в район сосредоточения. Там перед боями мы получили письма и посылки, шедшие нам уже на номер полевой почты в Россию. Почта (особенно полевая почта) Вермахта, в подтверждение немецкого организаторского таланта, даже в районах боевых действий работала на удивление очень хорошо.


Боевые действия в Южной Украине. Оборонительные сражения за Днепр

«Отсюда, с этого момента, берет начало новая эпоха мировой истории, и вы сможете сказать, что были при этом».

И. В. Гете

Эту цитату из слов И.В. фон Гёте, сказанных им во время канонады под Вальми юному герцогу Карлу-Августу Веймарскому, вспоминали многие солдаты, прямо или косвенно вскормленные пропагандой, когда нас повели в стремительное наступление. Уверенные в победе, мы думали о предстоящих боях в России и еще были твердо убеждены, что наши танки поедут только вперед.

И вот время пришло. 26 октября 1943 года мы пошли в первый бой. Сначала 12-й эскадрон со своими танками в хорошем темпе наступал в направлении Знаменки и Новой Праги. За три дня он подбил 45 советских танков без единой потери со своей стороны и захватил много пленных. Но потом в эскадроне открылся счет первым потерям и убитым. Снарядом, отрекошетировавшим от земли в днище танка, был убит механик-водитель командирского танка. Во время первых боев под Новой Прагой мы атаковали днем и ночью. Сначала в этих первых атаках все шло в образцовом боевом порядке.

Полный газ, и вперед! Атака под Новой Прагой 29 октября 1943 г.

Тогда же мы впервые ночевали в русских крестьянских домах. При этом с русским населением приходилось контактировать редко. Оно, по-видимому, из страха перед немецкими солдатами, переселялось в мелкие подсобные помещения. Так как атаки чаще всего начинались ранним утром в восточном направлении, то вид из танка или из прицела открывался на бесконечный простор русской земли и на восходящее солнце. Во время наступления мы подъехали к полю подсолнухов. Насколько хватал глаз, стеной вокруг стояли высокие, зрелые подсолнухи. Своими цветами, похожими на тарелки, обрамленные желтыми лепестками, они покрывали бесконечное желтое поле под безоблачным небом. Мы на некоторое время остановились, пораженные такой красотой, но потом приказ «Танки, вперед!» напомнил нам, что мы из танка должны не любоваться красотами природы, словно в прекрасный отпускной день, а выполнять задачу по поиску противника. Теперь лязг вращающихся гусениц почти перекрывался треском подсолнухов, подминаемых катками и днищем танка. Это было короткое мгновение, когда можно было увидеть красоту подсолнечного поля и раствориться в ней. А теперь, когда мой танк мчался по полю, снова пришел в голову девиз 24-й танковой дивизии: «Вперед думать, вперед смотреть, вперед атаковать!»

Захват станции Шаровка поблизости от Новой Праги. Два танка на фоне водокачки.

После каждого боя, как правило, вечером, надо было отправляться на пункт снабжения. Не только для того, чтобы получить в котелки еду из полевой кухни и налить кофе во флягу, но и чтобы заправить танк. Для этого машина, груженная большим количеством 20-литровых канистр, въезжала в центр круга, образованного съехавшимися танками. В зависимости от положения танка относительно заправщика нужно было носить довольно тяжелые канистры с бензином на некоторое расстояние к своему танку и заливать горючее в бак. То же самое нужно было делать с боеприпасами. При этом 75-мм снаряды были довольно тяжелыми. Чем больше стреляли, тем больше приходилось таскать. Боеприпасы к пулемету приходилось не только пополнять, но и с помощью специальной машинки набивать пулеметные ленты. К тому же приходилось чистить ствол пушки и пулемет. На прицеле пулемета было резиновое утолщение. Прицел крепился к стволу пулемета. Чтобы посмотреть в него, нужно было удерживать пулемет рукой и головой упираться в крестовину. Если танк шел по неровной местности, то время от времени стрелок получал неприятные удары по голове. По этой причине стрелок-радист практически никогда не смотрел в прицел пулемета на местность. Он обычно занимался радиопереговорами и не знал, где танк находится. Приказы командира по стрельбе относились чаще всего к наводчику, стрелявшему из пушки и из спаренного с ней пулемета. Поскольку огонь открывали по приказу, то мой пулемет стрелка-радиста практически не стрелял. К тому же постоянно отвлекали переговоры по рации. А если радист не стрелял, то и не убивал. С точки зрения солдата это значило и то, что вечером не надо было дополнительно чистить пулемет и снаряжать новые ленты. И это была дополнительная причина, почему я хотел оставаться радистом.

Пикирующий бомбардировщик поддерживает атаку нашего эскадрона с воздуха.

Как правило, во время атаки люки закрывали. Тогда механик-водитель и командир наблюдали за местностью через смотровые щели. У стрелка-радиста тоже была смотровая щель, но она была закрыта дополнительным навесным броневым листом. И если ему хотелось что-нибудь увидеть, ему приходилось смотреть через прицел, дававший очень ограниченное поле зрения.

К ограниченному полю зрения танкистов приучали с помощью многочисленных упражнений на учениях. Но на учениях всегда можно было высунуть голову, чтобы оглядеться. Но сейчас, в бою, выглядывали редко. В бою мы сидели в танке зажатыми и запертыми. В разговорах о недостатках и преимуществах танкиста в бою солдаты других родов войск всегда говорят, что лучше действовать как пехотинец, чем сидеть в танке. Танк был хорошей целью для противотанковых пушек, артиллерии и авиации. Это действительно было так, но тем не менее я в танке чувствовал себя защищенным от пуль винтовок и пулеметов, осколков снарядов. И на самом деле, не каждый артиллерийский снаряд попадает даже в большую цель.

Разрушение и смерть. Немецкий танкист со смешанным чувством осматривает оторванную башню подбитого Т-34. На плече у танкиста белый пистолетный шнур.

Кроме того, на ночь мы всегда уезжали в тыл, в более или менее спокойную зону, и зимой могли спать в русском доме с теплой печкой, пусть даже и просто на расстеленном на полу одеяле. Постоянное давящее чувство не означало, что ты сидишь в «бронированной мишени», просто это было чувство, имевшееся на войне у каждого солдата, что в любой момент может ударить смертельный выстрел, а с ним придет и последний час.

В гуще боя мы теперь видели войну со всеми ее ужасами, кошмарными происшествиями, которые глубоко запали в память. У меня и сегодня перед глазами русский солдат, погибший перед нашим танком.

Это произошло утром во время долгого боя, после того, как один или два огнеметных танка, у которых вместо пушек в башнях были установлены огнеметы, налегком склоне вели огонь по русской пехоте. Сначала танк выбросил метров на восемьдесят в сторону русских черную «холодную» струю зажигательной смеси, не зажигая ее. И сразу после нее — ужасную огненную струю. Такое применение усиливало действие, и теперь на дальности выстрела горела земля. Русские побежали с высоты и внезапно оказались перед нашими танками, стоявшими полукругом. Если кто думал, что русские прибежали сдаваться, тут же понял, как он ошибся. Некоторые из них сзади набросились на наши танки, чтобы установить подрывные заряды или забросать люки гранатами. Получив приказ по радио, мы открыли из пулеметов огонь по русским солдатам и по нашим танкам, чтобы отбить вражеских солдат, спасти наши танки и наших товарищей.

Радист в тиковой куртке чистит пулемет МГ-34.

Для этого он вынул его из шаровой бленды. На башне видна турель для стрельбы по самолетам. Ее никогда не использовали, так же как и боковой люк.

В этот момент подошла немецкая мотопехота. Какой-то вахмистр с автоматом подскочил к русскому солдату, которому вскоре было суждено умереть на моих глазах. При виде нашего танка он не захотел сдаваться, а начал драться врукопашную с вахмистром. Гренадеру с большим трудом удалось стряхнутьс себя своего русского противника, который сразу бросился под наш танк. Лежа на животе перед нашим танком, он смотрел вверх и при этом слегка приподнял руки. Если бы он не бросился под наш танк — и это было решающим, а стоял с поднятыми руками, то остался бы живым и отправился в плен. Но тут командир приказал наводчику дать очередь из пулемета. Наводчик сразу же выстрелил, но на небольшом расстоянии из-за нарушения параллельности между линией прицела и каналом ствола пулемета очередь прошла сбоку от русского. Еще несколько очередей ударили в то же место. А в это время русский солдат продолжал лежать на животе с приподнятыми руками, пристально глядя на башню нашего танка широко открытыми глазами. Ступни его ног упирались носами сапог в землю. Стрельба продолжалась до тех пор, пока они не свалились на бок, и мы поэтому поняли, что солдат мертв. Через свой прицел я наблюдал невыносимо долгую сцену смерти. Когда командир приказал открыть огонь и мне, то русский солдат, к моему облегчению, был уже мертв. И мне еще раз удалось уклониться от убийства.

Вечером того дня боев наши танки по склону ехали к деревне. Не встречая сопротивления, мы двигались довольно быстро. Затем мы получили приказ с ходу дать по деревне очередь из пулемета, хотя противника мы не видели. По трассирующим пулям, выпущенным из наших пулеметов, можно было легко проследить полет очередей в направлении деревни. Трассы летящих над землей очередей, которые я выпускал из пулемета, сообщали какое-то чувство опьянения от скорости и полета, которое мгновенно сменилось чувством безграничного страха. Мы въехали в деревню и были уверены, что быстро ее минуем. Тут мы получили приказ остановиться. Едва наши танки стали, как по нам артиллерия открыла ураганный огонь. Вокруг рвались снаряды, в броню танков непрерывно била выброшенная земля, куски домов и осколки снарядов. Но мы стояли. Приказа ехать дальше не было, и мы не могли выбраться из этого «дерьма».

Меня охватил страх, смертельный страх, так как непрекращающийся артиллерийский огонь заставлял думать о близком конце. Как же мне было обрести храбрость? Я сложил руки и начал молиться: «Господи, помоги, помоги выбраться нам отсюда. Прекрати огонь, или пусть нам прикажут двигаться дальше! Я же еще так молод, я же еще даже не начал жить».

После невыносимо долгого времени я наконец услышал в наушниках голос командира эскадрона: «Танки, вперед!» После этого мы под непрекращающимся огнем наконец выехали из деревни. Позднее я часто был свидетелем таких сцен артиллерийского обстрела и огня из противотанковых пушек, при которых неоднократно снаряды попадали и в мой танк. Но тогда уже я переживал такие моменты гораздо спокойнее. К таким ситуациям медленно привыкают и живут с опасностью и даже со страхом смерти как с постоянным спутником, который становится «лейтмотивом» войны. Хотя настоящие боевые действия длились недолго, в последующие дни уже не было видно серьезных, бледных обветренных лиц молодых солдат, все они, почти еще детские, без перехода через молодость, состарились до лиц взрослых мужчин.

Бои продолжались обычно с 3.30 утра до темноты. Время указано берлинское, часы на русское время не переводились. Через шесть дней боев я уже носил знак танкиста в серебре. Экипажи танков получали такие значки за три дня боев. Их носили на левой стороне груди, и я носил этот знак с гордостью. Теперь различие между солдатом-фронтовиком и «зеленым кузнечиком» хоть немного сократилось. Но втайне еще думалось, что не хватает еще Железного креста! Это была дилемма между разумом, диктовавшим по возможности не вмешиваться в сцены боя, чтобы выжить, и орденом, отличавшим солдата, делавшим его равным старым, проверенным в боях товарищам, выделявшим его во время поездок в отпуск домой как фронтовика. Орден давал привилегию перед населением, униформированными партийными функционерами, тыловыми «золотыми фазанами», как немцу, безупречно воевавшему на войне.

Как-то вечером танк застрял в болоте. Вскоре к нему подошел другой, чтобы помочь вытащить. Теперь уже помощь потребовалась обоим. Несколько танков, в том числе и мой, с помощью буксирных тросов, руководствуясь командами по радио, пытались вытащить танки. Это не удавалось, попытка шла за попыткой. Двигатель нашего танка от перегрузки испустил дух. Теперь пришлось вытаскивать и нас. И хотя в спешке буксировки с нашего танка сорвали буксировочную серьгу, все же удалось его дотянуть до дома в деревне неподалеку. Дальше не поехали, поскольку тягачу надо было вытаскивать остальные танки.

На следующий день эскадрон в спешном порядке направился дальше в Кривой Рог, за боевыми частями отправился тягач и наше ремонтно-восстанови-тельное подразделение. Технической помощи для нашего сломанного танка больше не было. Поэтому надо было отбуксировать его почти на 80 километров в Кировоград. Экипаж 1241-го, в котором, естественно, лейтенанта в качестве командира заменил унтер-офицер, занял квартиру в маленьком деревенском домике, построенном из белой глины и покрытом темной соломой — типичной украинской хате. В ней были простые кровати, на которых могла спать часть экипажа, в то время как другие отдыхали на лежанке или на полу, на расстеленных одеялах. Из-за поломки мотора в боях участвовать мы не могли и ждали тягач. Сначала мы отоспались за прошедшие бессонные ночи и дни, а следующий день провели за тем (пока тягач еще не пришел), что упражнялись в стрельбе из пистолета по голубям, сидевшим на крыше. Первый выстрел был мимо. Голуби вернулись. Мы продолжали стрелять, но всю первую половину дня — все с тем же результатом. Не попали ни в одного голубя! Счастливые птицы! Вторую половину дня мы слонялись по украинской деревушке.


Посещение одной из частей СС

Во время прогулки по деревушке мы встретились с солдатами стоявшей неподалеку части войск СС, которые сразу же пригласили нас к себе на обед. В то время как для нас, солдат, голод был постоянным состоянием, а 12-му эскадрону в ходе наступления приходилось довольствоваться только сырыми овощами, то в той части в первый день мы получили тушеной говядины с картошкой, на следующий день каждый получил по половине жареной утки, потом нам дали по большому куску свинины, на вечер — по длинному куску копченой колбасы, ливерную или лионскую колбасу, сыр, масло и мед. Наряду с пайком были еще сухие хлебцы, сигареты, леденцы и коньяк. Теперь я сам убедился в прекрасном снабжении войск СС и почувствовал их преимущества и привилегии по отношению к Вермахту. Я смог также убедиться в различии, состоявшем не только в снабжении, но и в оснащении и вооружении.

На этапе без боев, с долгим сном, а теперь еще и с таким чревоугодием! Мы могли быть довольны. Но вскоре мы на мгновение, и тем это было сильнее, стали свидетелями еще одной стороны этой ужасной войны. После того как экипаж 1241-го на четвертое утро снова выспался, мы брели по деревушке в расположение части СС. И вдруг на ветке дерева мы увидели повешенного за ногу головой вниз человека. Он был уже мертв. На его куртке была нашита еврейская звезда. Любопытство сменилось беспомощностью. От вида мертвеца меня охватил страх. Я еще никогда в жизни не видел повешенного человека. Мысли мои спутались, и я был даже не в состоянии фотографировать. Пока мы, словно парализованные, стояли перед повешенным, к нам подошел эсэсовец. От него мы узнали то, о чем уже догадывались, — это его часть повесила еврея. Эсэсовец сказал, что так ему отомстили за его партизанскую деятельность. На обратном пути к нашей «квартире» никто из нас не вымолвил ни слова. Мы были не только парализованы, но и боялись сказать открыто то, что мы чувствовали. Еще таких молодых и относительно неопытных, война начала нас по-своему отесывать. При этом я надеялся, что никогда не попаду в такое положение, не попаду в плен к русским, чтобы там у них быть повешенным таким же образом.


На этапе в Кировограде

После буксировки в Кировоград, о которой будет сообщено особо, наш экипаж 1241-го в начале ноября 1943 г. разместился на квартире в красивом маленьком домике этого города. В квартире был паркетный пол, на котором мы для сна расстелили свои одеяла. Снова пришлось спать на полу, но здесь, по крайней мере, не было фронта, а лишь тыловой город, который мог предложить для солдата кое-что. Хозяйкой квартиры была очень дружелюбная русская, немного говорившая по-немецки.

Когда забрали ее мужа — говорили, что он специалист по вооружению, — она, естественно, была очень печальна. Но что для нас было совсем непонятно — она заливалась горькими слезами, когда нам через шесть недель пришлось покидать город.

В Кировограде был солдатский санаторий с библиотекой и другими возможностями для развлечения, среди которых был настольный теннис. Мы вскоре подружились с сестрами милосердия, поскольку довольно долго были завсегдатаями солдатского санатория. Когда 8 декабря 1943 года эти сестры покинули санаторий и отправили багаж на станцию, каждый понял, что это значит: Кировоград скоро сдадут. Наряду с посещением солдатского санатория мы часто бывали в кино. Хотя в городе было три кинозала, они не могли сдержать натиск охочих до развлечений солдат, находившихся в тыловом городке. Надо было занимать очередь у входа заранее, иногда наплыв солдатской массы приобретал пугающие формы. Чтобы утихомирить эту толпу, рвавшуюся в дверь кинотеатра, следившему за порядком полевому жандарму часто приходилось стрелять в воздух из пистолета. Кировоград был не только крупным прифронтовым перевалочным пунктом — он был просто переполнен тысячами солдат.

1 декабря 1943 года в киножурнале «Вохеншау» я увидел танки моего эскадрона. От сознания того, что товарищи воюют, а экипаж 1241-го безмятежно развлекается в тылу, у меня возникло неприятное чувство.

В отличие от кино, в магазинах фронтовой книготорговли наплыва солдат не наблюдалось. В продаже была научная и научно-популярная литература, учебники (например, для подготовки к экзаменам на аттестат зрелости). Но покупателей в этих киосках обычно не было. У солдат не было стремления к образованию. В тыловом прифронтовом городе у них чаще всего были другие желания. Так, например, здесь лучший солдат в мире мог по случаю посетить полевой бордель, и даже с защитными средствами. После полового акта дежурный санитар смазывал ему член раствором нитрата серебра и выдавал «удостоверение о санации».

Если отъехать от города на пару километров в сторону фронта, то на танке можно было целый день объезжать местность, не встречая ни одного немецкого солдата. Это несоответствие между положением боевых войск и массы солдат в прифронтовом перевалочном Кировограде невозможно было не заметить, и оно очень усиливало сомнения в немецкой победе. Генерал Шёрнер знал об этом недостатке и своими методами попытался жестко выслать солдат из прифронтового города на фронт, чтобы усилить боевые части. То, что его методы были несоразмерно жестоки и в конечном итоге не привели ни к чему, кроме чрезмерного увеличения числа раненых, пропавших без вести и убитых, многим известно. Утвержденные им судебные приговоры можно сравнить с приговорами судей «Народной судебной палаты», и они характеризуют его как особо жестокого генерала.

В Кировограде находился и полковник Рудель со своей эскадрой пикирующих бомбардировщиков, при которой существовал танцевальный оркестр, развлекавший солдат шлягерами и шоу. У меня лично с Руделем связаны очень плохие воспоминания. Находившаяся также в Кировограде солдатская радиостанция «Густав» давала как-то раз праздничный вечер, на котором хотел побывать и я. Я стоял перед входной дверью, не имея приглашения. Хотя был аншлаг, но при желании в широких проходах можно было еще отыскать пару стоячих мест для нескольких солдат. Во время спора с полевым жандармом, игравшим роль билетера, прямо ко мне подошел Рудель, для которого, естественно, было занято место в первом ряду, и заорал на меня: «Если вы сейчас же не успокоитесь, я прикажу вас запереть!» Обругать или даже запереть за желание получить место на представлении варьете? Я воспринял эту выходку «первого летчика» Гитлера слишком надменной. У занятого лишь самим собой и демонстрирующего власть, наслаждавшегося ею, не было ни малейшего сочувствия к стремлениям простого фронтовика.

Позднее я все же снова пришел в солдатское варьете. Солдатская радиостанция «Густав» покинула Кировоград практически в то же время, что и медсестры из солдатского санатория. Это был еще один знак того, что русские приближаются. Полевая почта тоже закрыла свои двери 9 декабря 1943 года. А два дня спустя наши поврежденные танки были погружены на платформы. После этого эшелон был готов к отправке на родину. Но сначала надо рассказать о «военной карьере» того унтер-офицера, который во многих ситуациях вел себя по-свински подло. свинья


В унтер-офицерской форме

«Сначала — жратва, и даже после нее сразу не наступает очередь размышлений о морали».

Б. Брехт

Когда в украинской деревушке со своим неисправным танком мы ждали тягача, вместо командира взвода в наш экипаж 1241 — го командиром был назначен тот самый унтер-офицер, проделавший трюк с мылом, который в дальнейшем будет именоваться «Свиньей». Теперь начинается следующая глава. В нашей украинской хате, где мы квартировали, хозяйкой оставалась одна молодая женщина. Все мужчины, бывшие в доме, или бежали, или были угнаны в Германию. У этой женщины был поросенок — это была ее частная собственность, как колхозницы. Наряду с хатой, платьями и некоторыми кухонными принадлежностями это было единственное, чем она располагала. Другой собственности мы у нее не видели. Когда прибыл тягач, взял на буксир наш танк и мы приготовились к маршу, унтер-офицер дал приказ забрать с собой поросенка. Этот приказ поразил меня как удар. За последние дни у эсэсовцев мы замечательно и более чем достаточно поели.

— Зачем еще этот мелкий поросенок? — Я буквально умолял унтер-офицера оставить хотя бы поросенка. — Ты не можешь так поступить, отобрать у женщины последнее, что у нее есть.

Речи о неповиновении приказу не было, поскольку унтер-офицер, как «более старший», приказал:

— Свинья поедет с нами! — И сам потащил поросенка к тягачу.

В Кировограде поросенка забили, и весь экипаж его с удовольствием съел. Меня можно упрекнуть в непоследовательности, поскольку я тоже участвовал в том обеде. Но это было своеобразным «шагом в ногу». Поросенка все равно «реквизировали», забили и зажарили. И если его ели все, то почему я должен был отказаться? Вот так всё просто было на войне. Но это меня раздражало. После того, как жареную свинью съели, унтер-офицер приказал нам нарубить дров. Это было уже издевательством, потому что дров у нас было достаточно. Просто он всегда и везде должен был показать свой чин.

Но «свинья» в форме был очень хорошим организатором. Пока мы рубили дрова, наш «евин» приехал на новом автомобиле «Опель-олимпия» с полным баком. Машина поблескивала свежей краской серого полевого цвета. И унтер-офицер ее нам представил: «Моя машина!» Его машина? Как легковой автомобиль Вермахта мог стать его машиной? Однажды он приехал на «своей машине», груженной почти десятью канистрами с бензином, и приказал мне ехать с ним. Поездка продолжалась несколько километров до маслобойной фабрики. Когда мы к ней подъехали, я получил приказ, и только сейчас понял, зачем он меня взял: он поручил мне роль грузчика, которую для себя, как унтер-офицера, считал зазорной. «Мое дело — отдавать приказы». По приказу я отнес канистры на фабрику, а вместо них отнес в машину соответствующее количество канистр с растительным маслом. Этот эпизод остался бы просто доказательством его особого организаторского таланта, если бы целью такого обмена было обеспечение подразделения продовольствием, которое у нас часто было довольно скудным, хотя без бензина танк бы не поехал. Но нет, подсолнечное масло он «организовал» лично для себя, чтобы потом проворачивать делишки с обменом или чтобы позднее отправить его домой.

Можно рассказать еще об одном деле «Свина». Наш танк вместе с остальными поврежденными танками был погружен на поезд и был готов к отправке в Германию, чтобы там пройти ремонт. «Свину» удалось получить разрешение на то, чтобы рядом с поврежденным танком на платформу поставили и «его» машину. Но к этому времени в машине не осталось места даже для пассажира рядом с водителем. Вся она была забита всевозможным продовольствием. Там на полу стояли оставшиеся канистры с маслом, копченые колбасы рядами были подвешены под крышей. Сначала эта «машина с продовольствием» нас не интересовала. Во время несения караула на остановках мы следили за ней точно так же, как за поврежденным танком и другими вагонами. Запомнился проходивший мимо состава русский, сказавший нам на ломаном немецком: «Морген руссе — хир» («Завтра русский здесь»), — и попросил отдать ему брошенную шинель. Она была вся запачкана кровью, видимо, ее выбросили из лазарета. Потом поезд пошел на запад, и мы стали мечтать о родных местах. Экипаж 1241-го ехал тем же поездом в теплушке. На какой-то станции нас застал приказ, что дальше с эшелоном отправится только унтер-офицер. Остальные члены экипажа должны пересесть на поезд, идущий в противоположном направлении. Нам предстояло ехать на фронт под Никополь, куда к тому времени была переброшена 24-я танковая дивизия. С вытянувшимися разочарованными лицами, из-за того, что не удалась поездка на родину, мы попросили у унтер-офицера, вытянувшего более счастливый билет, дать нам в дорогу что-нибудь съестного из его «колбасного» автомобиля. В ответ мы услышали:

— Вы ничего не получите!

Это было сказано тем же знакомым нам тоном, что и «Свинья поедет с нами!».

— Дай нам хоть немного колбасы! — попросили мы, так как некоторые из колбас особенно аппетитно висели перед самым нашим носом за автомобильным стеклом. Но он снова грубо отшил нас:

— Нет! Ничего не получите. Ни единой колбаски!

Нас охватила двойная ярость: вместо дома снова на фронт, и «ни единой колбаски!». Я беспомощно посмотрел на наводчика: «Эта свинья! Эта дерьмовая свинья!» Такой же была реакция и у моего товарища, стоявшего таким же взбешенным и беспомощным. Должны ли мы были пару раз дать в морду этой сволочи или отделать его так, как Ремарк своего незабвенного Химмельштоса. Или нам просто расколотить рукоятками пистолетов окна в его автомобиле? Но таким образом мы бы на глазах коменданта вокзала, стоявшего на платформе, повредили военное имущество. На вокзале существовала все та же иерархия Вермахта — от унтер-офицера до коменданта вокзала. Так в своей беспомощности я внезапно оказался в положении того часового на итальянской станции, который безуспешно направил карабин на лейтенанта.

В эшелоне, следовавшем на Никополь, я встретил свое четвертое военное Рождество вдали от дома. 23 декабря 1943 года мы зашли к сестре Красного Креста, которая в своей комнате на вокзале нарядила скромную рождественскую елочку, и попытались, насколько было возможно, прийти в рождественское настроение. Но поездка на фронт продолжалась, и на следующий день мы снова были в 12-м эскадроне и залезали в танк.

Последняя глава — «Свиньи» — развивалась и завершалась не по нашей воле. В будничных фронтовых заботах мы почти забыли этого мерзкого унтер-офицера. Но мы вынуждены были, в общем, рассказать обо всем и особенно о Кировограде, и слухи об этом «свинстве» дошли до ушей эскадронного командира. Однажды возвратившийся экипаж 1241-го танка был вызван к командиру эскадрона. Мы должны были держать ответ, и нам быстро объяснили, что обмен важного для ведения войны бензина рассматривается как злостное преступление. По прибытии на родину унтер-офицеру сначала тоже удалось укрыться в запасной части в Загане. Через некоторое время нашего главного фельдфебеля вызвали на заседание военного суда. Возвратившись, он рассказал, что военный суд разжаловал «Свинью» в простые стрелки. Принимая во внимание приговоры генерала Шёрнера в Никополе и Маразати, о которых будет рассказано позднее, и вынесенный в том же Загане приговор в отношении танкиста Д., можно сказать, что «Свинье» очень повезло.


Оборонительные бои на Никопольском плацдарме

Добравшись до Никополя, на вокзале мы уже очень скоро увидели, что за командующий командовал на этом плацдарме. Если на вокзалах в Германии стены украшали исключительно нацистские лозунги вроде: «Колеса должны крутиться для победы!» или «Тихо! Враг подслушивает!», то здесь на всех стенах были вывешены приговоры жестокого и деспотичного генерала Шёрнера. Здесь мы прочитали, например, смертный приговор, вынесенный офицеру, который вез на своем грузовике не важный военный груз, а матрасы. Смертный приговор обер-ефрейтору, который отстал от своего подразделения и сразу не присоединился к первому же воюющему отряду (может быть, в шуме боя!). Один унтер-офицер, заразившийся венерической болезнью, получил 20 лет тюрьмы. И так далее. Про Шёрнера ходило много историй, в которых говорилось о его самоуправстве и жестокости. Так, например, в одной из них рассказывалось, как своего шофера Шёрнер то повышал в звании, то разжаловал, в зависимости от того, понравилась ему поездка или нет. Одного ротмистра и его денщика, служивших до этого в кавалерии и подъехавших к нему на лошадях, он отправил в пехоту. Сначала, после рапорта ротмистра, Шёрнер приказал сразу же отправить в пехоту денщика. На замечание ротмистра: «Извините, господин генерал, мне полагается денщик…» — последовал приказ: «Вы тоже — в пехоту!»

Как уже говорилось, танкисты в бою носили пистолет на шнуре, пропущенном вокруг шеи или прицепленном к погону. Вне танка его носили в кобуре, и, как правило, он был не заряжен. Носить заряженный пистолет было небезопасно. Было много случайных ранений по неосторожности, особенно во время чистки. Чтобы пистолет не ржавел, его обычно оборачивали в промасленную тряпку. Когда Шёрнер встретил солдата из 12-го эскадрона, то приказал ему:

— Выстрелите немедленно в воздух!

Открыв кобуру, солдату пришлось сначала вытаскивать оружие из промасленной ветоши. Потом, пока он заряжал пистолет, Шёрнер влепил ему 21 сутки ареста на строительных работах. Потом спросил:

— Какое соединение?

— 24-я танковая дивизия.

— Наказание с вас снято!

Все это примеры власти командующего на войне, обладающего неограниченными полномочиями.

Из Никополя мы поехали на танках на фронт и переправились через Днепр с его рукавами по деревянному мосту, наведенному саперами. Наша дивизия на Никопольском плацдарме участвовала во многих тяжелых боях. Поскольку у меня был аттестат, то главному фельдфебелю показалось, что я хорошо пишу сочинения. Поэтому я должен был помогать вахмистру нашего эскадрона в его писательском творчестве, чтобы сочинить статью о боевых действиях для газеты. Я взялся за карандаш и описал необычный, с моей точки зрения, день боев: «Бронекавалеристы 12-го эскадрона 24-го танкового полка никогда не забудут, как они в тяжелый день контратак менее чем за час подбили 28 танков противника, не потеряв ни одного своего. Холодным зимним днем густая пелена тумана покрывала главную линию обороны. 12-й эскадрон под командованием обер-лейтенанта Венцеля получил задачу занять засадную позицию за главной линией обороны. Враг в течение получаса ожидания вел сильный артиллерийский огонь по немецким позициям. Это был верный знак, предвещавший новую акцию противника. Каждый командир исправного танка 12-го эскадрона ждал приказа по радио. Командиры то и дело руками протирали смотровые приборы и прицелы, через которые они наблюдали за местностью и которые постоянно запотевали от дыхания. Медленно туман рассеялся и открыл серо-голубое небо зимнего дня на востоке. Постепенно артиллерийский огонь ослабел. Вдруг в наушниках послышался голос командира: «11 часов. Вражеские танки. Эскадрон, вперед!» Танки сразу же двинулись в направлении высоты, где в своих окопах сидели гренадеры. И что же мы вдруг увидели? Тридцать вражеских танков ехали наискось по отношению к нам на позиции гренадеров. По приказу «Огонь!» каждый из нас знал, о чем идет речь: «Не только стрелять, но и попадать!» С грохотом и скрежетом снаряды попадали в цели. Но вражеские танки и САУ продолжали двигаться на позиции гренадеров. Гренадеры, чувствовавшие себя под нашей защитой, пропустили вражеские танки через свои позиции и начали бой со следовавшей за ними пехотой. Взвод вахмистра Блонски сдержал основной натиск противника и подбил треть вражеских танков. Командир эскадрона заметил, что правый фланг не полностью участвует в бою, поэтому вахмистр А. получил для своего взвода приказ уйти с правого фланга на левый, удлинить его и усилить. Теперь наступающий противник был остановлен сосредоточенным огнем орудий 12-го эскадрона. Из тридцати танков было подбито двадцать пять. Остальные пять стали отступать. Во время отхода удалось подбить еще три танка. Вахмистр А. увидел на левом фланге много стоящих русских танков. Несколько членов экипажей осмотрели их и установили, что два Т-34 еще исправны. В тот день 12-й эскадрон нанес тяжелый удар намного превосходящим силам противника и за 22 дня боев смог довести число подбитых танков до 132». Р. Хинце написал об этом дне боев: «На стыке 258-пехотной и 3-й горнострелковой дивизий танки противника совершили прорыв, который привел к временному кризису на этом участке. Сразу же выделенные для контратаки части 24-й танковой дивизии устранили опасность, подбив 27 танков противника». Офицер оперативного отдела штаба дивизии подполковник Х.Х. фон Кристен после войны рассказывал мне о перехваченной 25 декабря русской радиограмме: «Немцы сегодня идут пьянствовать. У них сегодня Рождество».

Мы теперь должны были вести бои на Никопольском плацдарме во время суровой русской зимы, при ледяном ветре. Наше зимнее обмундирование состояло из зимних маскировочных костюмов с капюшонами. Они были на вате, и их можно было выворачивать и носить на белую или на серо-зеленую сторону. Хотя они в некоторой мере защищали от холода, мы все равно часто мерзли. Поэтому в передышках между боями я просил механика-водителя: «Запусти мотор и дай газу!» Тогда я снимал свои кожаные сапоги (на свой размер валенки я получить не смог) и ставил их для прогрева на выхлопную трубу. Внутренность танка мы согревали мощной бензиновой паяльной лампой, снабженной воздушным насосом и дававшей сильное пламя. Во время боев нас, солдат, не наказывали больше за грязный воротник рубашки или испачканную куртку. И даже не обращали внимания на то, что одежда от головного убора до брюк, особенно по сочетанию, уже не соответствует уставу. Как показывают многочисленные фотографии, теперь сам солдат определял, носить ли ему куртку на зеленую или на белую сторону, черную куртку с пуловером или без него, тиковую куртку с маскировочными или черными брюками, ботинки на шнурках или сапоги, пилотку или танковую шапку, серую, зеленую или черную рубашку, или как было в моем случае — пистолет или фотоаппарат. Когда мой эскадрон в Никополе по приказу командира выехал специально для фотографирования, то я вынул фотоаппарат из кармана униформы, где обычно находился пистолет. Никто из многочисленных начальников, присутствовавших на фотографировании, включая строгого главного вахмистра, не спросил меня, где мой пистолет. Но когда надо было представляться по случаю убытия в отпуск, приходилось приводить обмундирование в порядок.

«Фольксваген-кюбельваген» журналистов на Никопольском плацдарме. На крыле видна эмблема 24-й танковой дивизии.

Из-за многочисленных боев в наших танках IV, значительно более капризных, чем русский Т-34, возникало много неполадок. Приходилось все чаще заказывать запчасти. Командование необходимого числа не давало. Наш главный фельдфебель думал, как можно преодолеть эту нищету на запчасти. Тогда он вспомнил о старом, зарекомендовавшем себя в веках методе подкупа. Он отправил технически подготовленного вахмистра-радиста с пятью сопровождающими солдатами в Магдебург, в управление вооружений сухопутных войск. Но они ехали за запчастями не с пустыми руками. Главный фельдфебель нагрузил их таким количеством коньяка и шампанского, которое присылали в наш обоз из Франции, которое они могли унести. Таким образом, весь их багаж состоял исключительно из алкогольных напитков. Когда команда вернулась, она не только привезла с собой три вагона запчастей, но и несколько новых танков. Главный фельдфебель, гордо выпятив грудь, докладывал командиру полка о получении большого количества запчастей и о новых танках.

«Штайер-1500А» старой модели с командирским флажком. Им пользовался командир эскадрона.

Ответ командира полка оказался пророческим:

— Обер-вахмистр С., мы достаточно давно знаем друг друга, и сейчас я скажу вам: если дела обстоят так, что теперь уже не Главное командование Вермахта выделяет нам танки, а вы покупаете их за шнапс, то войну мы проиграли!

Мой танк — теперь 1244 — в боях под Никополем неоднократно получал попадания и останавливался. Однажды снаряд ударил в наклонную переднюю броню и не причинил вреда. В другой раз, 16 января 1944 г., во время налета «швейных машинок», во время которого русские бельевыми корзинами бросали мелкие бомбы, отчего многие гренадеры, шедшие рядом с нашими танками, получили ранения, одна бомба попала точно в середину нашей пушки.

Командирский танк 1251 в перерыве боев на Никопольском плацдарме.

При сильном морозе по степи свистит ветер. Экипаж одет в двусторонние куртки. На навесных щитах видно цеммеритовое покрытие, защищавшее от магнитных мин и зарядов.

У экипажа было впечатление, что он сидит в центре самого взрыва: грохнуло со всех углов, огромное количество искр осветило внутренность танка. Но действие, произведенное на нашу пушку, было небольшим: едва заметная вмятина была единственным повреждением. Однако пришлось менять пушку и на некоторое время отправляться в тыл. Мы снова могли немного отдохнуть.

Разведчики рядом с нами. Во время контрудара 14.1.1944 г.

Командная бронемашина Sd.Kfz 251/3 с двумя звездообразными антеннами. В щите отсутствует пулемет. Обычная нехватка бортового вооружения.

Во время короткого пребывания в мастерских экипаж 1244-го смог снова хорошенько выспаться, и у меня было время, чтобы писать. Своей матери о последних боевых днях я сообщал: «Два дня русская артиллерия била по нам как бешеная. Можно было радоваться, что, по крайней мере, сидишь в танке, так как снаружи летело полно осколков». Там же следовала приписка, что я уже «целую вечность» (с 12 декабря 1943 г.) не получал почты. Родина в ужасные дни войны всегда оставалась точкой опоры. Если не было писем из дома, то не хватало чего-то такого, обо что можно опереться. Впадали в депрессию. Так, через 5 дней я написал письмо с новым упоминанием о том, что жду почту с 12 декабря 1943 года (и Рождества), которое звучало с настоящим разочарованием.


Отступление из-под Никополя

Никопольский плацдарм наша дивизия обороняла словно пожарная команда, контратакуя постоянно на тех участках, где «горело». Поэтому русским прорваться так и не удалось. Но вдруг 23 января 1944 года нам приказали покинуть Никопольский плацдарм. Дивизия пересекла Днепр и погрузила танки на поезд, чтобы потом двое суток ехать в направлении Умани. Внезапное снятие дивизии с Никопольского плацдарма было сделано для того, чтобы мы пробили образованное русскими кольцо окружения под Черкассами.[5] Мы быстро погрузили танки в эшелоны, но русские тоже наступали очень быстро.


По шоссе на поврежденном танке

После выгрузки мы двинулись по шоссе (3 февраля 1944 г.), но вдруг наш танк с визжащим звуком свернул в сторону. Мы сразу поняли, что сломалась бортовая передача. Неспособные двигаться, мы двое суток простояли на дороге, пока нам наконец не помог проезжавший танк, дотащивший нас до деревушки поблизости от Тишковки, где мы поставили танк между двух домов. Поскольку нам было нечего есть, то мы сначала прикончили наш танковый неприкосновенный запас, употреблять который можно было только в чрезвычайном случае. НЗ был рассчитан на трое суток и состоял из банки свиной тушенки, сушеных овощей, хлебцев, смальца, шоко-колы (шоколада с кофеином), 100-граммового кубика, спрессованного из молотого черного кофе и сахара в отношении 6:4, и походного напитка. Для бойца это чудесная еда!

Поскольку пища во все годы войны играла доминирующую роль, я еще очень хорошо помню истории, ходившие среди солдат о еде фельдмаршала фон Манштейна: «У Манштейна обычно только сливочное масло, но когда к нему приезжает фюрер, — то у него на столе только маргарин».

Самый любимый всеми солдатами «Опель-блиц», кухонный автомобиль. Эскадронный фельдфебель наблюдает за раздачей пищи.

И действительно, там могло быть что-то такое. Это подтверждает и Г. Науман, который в чине майора состоял при фон Манштейне офицером связи и рассказывал о питании в его штабе. Там можно было услышать такой диалог. Полковник спрашивает майора:

— У вас есть человек, который мог бы сбегать в офицерский буфет?

— Да, конечно.

— Скажите, чтобы взял бутылочку шампанского, у меня такое похмелье, видит Бог!

А обед в столовой командующего ординарцы сервировали как в первоклассном ресторане: начинали с супа, потом — главное блюдо, затем — десерт. А на дижестив ординарцы на серебряных подносах подавали коньяк и сигары. Особо примечателен подарок фельдмаршала фон Рундштедта из Франции, который в форме кича прислал устрицы на льду. Манштейн отблагодарил его бочонком икры и коньяком.

Посылки отправляли специальным самолетом на расстояние «всего» 3500 километров.

После короткого отдыха мы поехали за продовольствием. Командир и экипаж 1244-го танка на попутных машинах поехали в ближайший городок Новоар-хангельск. На пункте продовольственного снабжения (такие располагались в каждом крупном населенном пункте) мы получили сухой паек. К нашей радости, мы там снова нашли солдатский санаторий и медсестер. В той обстановке сестры, как и любые женщины, воспринимались всегда симпатичными и привлекательными. Немного пробудились эротические чувства. Но встреча с сестрами была очень короткой, а без любви для молодого неопытного в этих вопросах бойца секс был немыслим. Местечко, где мы квартировали, располагалось почти в 20 километрах от городка, но по дороге было сильное движение, поэтому мы регулярно на попутных грузовиках, легковушках или мотоциклах ездили в санаторий, а вечером возвращались назад.

Так мы ездили почти четыре недели. Там, у солдатского санатория, я смог сфотографировать командующего 8-й армией генерала Вёлера, которому тоже очень понравился солдатский санаторий. Он, как и мы, солдаты, был там частым гостем. Нас, танкистов, он спросил, из какой мы части:

— Из 24-й танковой дивизии!

— Очень известное подвигами, сплоченное боевое соединение, — ответил он, а потом по-дружески беседовал с нами. Полная противоположность Шёрнеру! Тот бы сразу отправил нас в пехоту. Впрочем, я удивился, что вижу командующего в столь тревожное время в санатории, когда считалось, что наступил тяжелейший кризис в полосе группы армий «Юг», развивавшийся перед фронтом и в глубине обороны 8-й армии. До этого я думал, что командующий в такой напряженной обстановке непрерывно находится в районе боевых действий. (После войны генерал Вёлер был приговорен к восьми годам тюрьмы.)

Командующий 8-й армией генерал пехоты Вёлер в тулупе садится в свой кабриолет и выезжает из солдатского санатория в Ново-Архангельске.

Тем временем снова пошел снег. Он замел не только наш танк, но и кучу выброшенной соломы. Мы снова спали на полу, каждый день приносили новую солому, а старую выбрасывали перед хатой. Вдруг я заметил, что пропал мой фотоаппарат, который я всегда носил на шее и снимал только на время сна. В его поиски включился весь экипаж, но ничего не нашел. Мы спросили трех русских, ютившихся в пристройке. Не видели! Но чуть позже в дверь вошел русский с моим фотоаппаратом в руках. Хотя мы его не просили, он вышел искать фотоаппарат. Когда он перетряхивал перед хатой заснеженную кучу выброшенной соломы, пропажа была найдена. На радостях за его помощь я дал ему пару пачек табака.

Вдали от нашего соединения нас застала сводка Вермахта от 22 февраля 1944 года. В дополнении к ней говорилось, что 24-я танковая дивизия особо отличилась в боях. Как отличилась? Выполняя идиотский приказ, 24-я танковая дивизия успела подбить три русских танка, чтобы после этого снова маршем отправиться туда, откуда ее перебросили. При этом она буквально застряла в грязи, так что обоз и автомобили были потеряны. Так я на собственном опыте познал, как и позднее во время боев в Польше, существенное расхождение между такими сообщениями и действительностью.

В начале марта 1944 года сестры уехали из солдатского санатория в Новоархангельске. Так мы узнали о предстоящем отступлении. Покрытое грязью шоссе заполнилось отходящим транспортом отступающих вспомогательных тыловых частей и солдатами.

Наш командир танка отправил меня и еще двух членов экипажа в часть, а сам с механиком-водителем остался. Позднее им пришлось взорвать танк. Имя этого спокойного и скромного, необычайно хорошего и человечного командира было Руди (мы так и звали его по имени), фамилия — Лотце. Пекарь по профессии, он был родом из Лауэнбурга. Для нас не было лучшего командира, не из-за военных подвигов, а потому, что он знал: экипаж состоит из молодых парней, почти мальчишек, и действовал соответствующим образом. Он был очень порядочным человеком. Для нас он был героем. Он всегда сначала думал о нас, потом — о танке, от которого тоже зависела наша судьба, а потом — о себе. В атаку он вел танк сдержанно и осмотрительно, но если того требовала обстановка — то смело и решительно. Из боя он выходил первым, но был последним на заправке и получении продовольствия. Своих молодых солдат он всегда, если была возможность, отправлял для отдыха и расслабления на квартиру.

Без всякой шумихи он ввел сначала на своем танке очень полезное (скорее всего, свое) изобретение, которое избавило нас от утомительной работы.

Оно касалось слабого места гусеничных цепей. Гусеничная цепь состояла из звеньев, которые соединялись более чем 200 пальцами, вставлявшимися в проушины звеньев. С внешней стороны они закреплялись s-образным шплинтом. При езде иногда эти шплинты ломались. После этого палец мог смещаться внутрь, пока не задевал за корпус танка и не ломался. После этого остатки пальца могли в любой момент вылететь, и гусеничная цепь распадалась. Такая авария могла привести к тяжелым последствиям, танк оставался обездвиженным. Поэтому на каждой остановке экипаж первым делом должен был осматривать гусеницы. Если отсутствовали шплинты, то в соответствующие косые прорези пальцев вставляли новые и молотком забивали вышедший конец шплинта. Лотце заказал гладкую металлическую пластину в форме наклонной плоскости, которую приварили к корпусу так, чтобы она проходила сразу за внутренней стороной поддерживающих катков. Теперь без шплинта гусеница продолжала оставаться целой. Если палец перемещался внутрь, то он скользил по наклонной плоскости, перемещавшей его наружу. Позже я увидел такие устройства на русском танке Т-34.

Этот известный вахмистр погиб в тяжелых боях, которые 24-я танковая дивизия вела под Яссами, когда его танк подбила тяжелая противотанковая пушка. При этом ему удалось уйти в тыл. Тогда во время короткой остановки на позиции с обратной стороны высоты мне удалось с ним поговорить. Перед этим ему в лицо попало множество мелких осколков. Он не придал им значения и снова поехал вперед, в направлении Белой Руины. Во время последнего боя он был уже не моим командиром. Моим танком тогда снова командовал офицер, который в тот момент тоже должен был вылезать и пересаживаться на другой танк из-за того, что у нашего снова отказал двигатель. Тот офицер тоже вскоре погиб, пока мой танк полдня дожидался нового двигателя в тылу.

Но вернемся снова к вышедшему из строя танку 1244. Мы с большим трудом по забитой дороге сначала пешком, а потом на попутных машинах добрались до фронтовой перевалочной базы в Первомайске на Буге. Оттуда нас отправили дальше по железной дороге в Одессу. Я уже достаточно насмотрелся на отступающие немецкие войска и, глядя на Буг, удивлялся, почему на этой широкой реке не создать если не подобие Западного вала, то хотя бы, по крайней мере, какую-нибудь оборудованную линию обороны. Хотя немецкие солдаты повсюду великолепно проводили неисчислимые оборонительные сражения, но отступали дальше и дальше. 19 марта 1944 года остатки экипажа танка 1244 прибыли в Одессу.

До этого времени мой полк и моя дивизия во всех предыдущих боях, свидетелями которых я был, постоянно захватывали и удерживали инициативу. Я с 24-м танковым полком всегда шел вперед. Но теперь я слишком явно видел, что полк постоянно отступал. Я первый раз участвовал в отступлении, и оно оказало на меня деморализующее впечатление. Подавленный, я написал матери, что, несмотря на то что являюсь солдатом очень боеспособной дивизии, пару дней в некоторой мере участвую в бегстве.

В Гюльдендорфе под Одессой, бывшей деревне немцев-колонистов, жителей которых русские эвакуировали в начале войны, 21 марта 1944 года мы встретили своих товарищей из 12-го эскадрона, которые вышли на построение оборванные и без танков, что выглядело довольно неутешительно. По возвращении на никопольское направление во время боев были потеряны или взорваны последние танки. Во время ожидания — то ли винтовок, чтобы сражаться в пехоте (цитата из письма: «Это было бы полное дерьмо»), то ли танков, чтобы снова воевать на них, офицеры вспомнили о своих кавалерийских традициях, и все обзавелись лошадьми. Трех солдат можно было отправить в отпуск, и я попал в их число! Снова предстояло долгое путешествие.


Поездка в отпуск

С отпускным билетом в кармане и справкой от моего командира эскадрона о том, что я, как солдат-фронтовик, имею право на дополнительный паек, то есть надбавку за тяжелые работы и 2 яйца в неделю, я отправился на аэродром Одессы, где царило оживленное движение. Ежедневно приземлялись самолеты с грузами, обратно они отправлялись чаще всего с ранеными на борту. После долгого ожидания приземлился четырехмоторный Ю-90. Наземный персонал сразу взялся за работу и вынес из него светлые ящики, в которых находились запасные двигатели. Я тем временем проскользнул к группе пригодных для транспортировки раненых. Хотя в самолете незадолго до старта выяснили, что я единственный здоровый среди раненых, мне разрешили лететь до Мюльдорфа под Мюнхеном.

Во время промежуточной посадки в Бухаресте снова пришлось проходить проверку на вшивость. Спустил брюки, и после санитарной проверки мне удалось пройти в самолет, хотя пара вшей в моей нижней рубашке все-таки ползала. Последнюю часть своего путешествия до Фрайбурга я проехал поездом. После 23 месяцев службы я снова дома.

Во Фрайбурге мать меня баловала. Я мог выспаться, меня не будили ни команды, ни шум боя. Мать меня кормила лучшим, что было на кухне, лучшими сэкономленными продуктами и тем, что можно было получить на продовольственные карточки. Окруженный заботой и желанный, я немного почувствовал свободу. Так и должна была продолжаться жизнь и не возвращаться на войну. Страх смерти на короткое время был оттеснен. Его заменил другой — страх, что за тобой следят. В нашем доме жила на 100 процентов верная линии руководительница женской организации с большими чуткими ушами. Пришлось очень быстро перейти на шепот и очень осторожно потихоньку слушать вражеские радиостанции.

Я часто ходил в кино и снова с удовольствием слушал пластинки. Дни летели быстро. И чем ближе отпуск подходил к концу, тем больше омрачались дни скорым возвращением на фронт. Я сомневался, что здоровым вернусь с войны, и мрачно думал о том, что, может быть, в последний раз вижу дом. После слезного прощания я один отправился на вокзал. Моя мать и я не хотели прощаться на вокзале. Мы не хотели представлять картину плачущей матери с зареванным солдатом-фронтовиком перед чужими людьми, среди которых могут быть «товарищи по партии» с благородными лицами.

Первый день пути на фронт завершился в Мюнхене, второй — в Вене, где готовился транспорт в Румынию. Сразу его отправить не смогли, и через пять дней — тоже. Собравшиеся солдаты, выслушав информацию офицера транспортной службы о том, что поезда не будет, снова с громкими криками устремились в город Вену.

Наконец, 27 апреля 1944 года отправился поезд в Будапешт. Вторым этапом, после того как поезд протащили через карпатский перевал Клаузенбург четырьмя паровозами — двумя в голове состава и двумя в середине, — была станция Плоешти. Но ее поезд прошел без остановки. Почему, мне стало ясно на следующей остановке на перегоне. Когда я, выйдя из вагона, улегся на лужайке, то увидел множество самолетов, непрерывно бомбивших этот важный город нефтедобывающего района. Над Плоешти еще поднимались облака черного дыма, когда поезд пошел дальше в Бухарест.

5 мая я был в Бухаресте и доложил о своем прибытии в комендатуру. Такие комендатуры были на всех более или менее крупных станциях. Там солдаты узнавали, где находится их часть и как до нее добраться. На следующий день пассажирским поездом, теперь уже самостоятельно, почти как в мирное время, я снова отправился в Плоешти, так как оттуда должен был поехать в Бакэу. В вагоне четвертого класса я сидел вместе с рабочими, крестьянами и румынскими солдатами. Невыносимая чесночная вонь превращала поездку на поезде по мирной местности в пытку. Поезд едва тащился, останавливаясь у каждого столба, через Мицил, Буцеу, Рымнику-Сарат, Фокшаны. На каждой остановке я выскакивал из поезда и ложился на лужайку. 6 мая 1944 года в Марасештах моему взору представилась уже знакомая картина: все стены маленького станционного здания были оклеены новыми, но по содержанию старыми, уже известными приказами и приговорами генерала Шёрнера. Я снова понял, куда попал. Во время долгих остановок на станциях я видел вокруг только очень бедно одетое румынское население. Поэтому объявление «Солдаты! За грабеж полагается смертная казнь!» больше относилось к Шёрнеру, чем к реальности. Что было там грабить? Хотя по немецким военным носкам серого цвета с белыми полосками и по деталям немецкого военного обмундирования на некоторых румынах я понял, что они торговали или менялись с солдатами.

После невероятно долгой поездки, длившейся в общей сложности 25 суток, проехав поездом через Аджут, Бакэу и Роман и дальше на попутном грузовике, 12 мая 1944 года я оказался в своей части. К удивлению, меня там уже ждало письмо, которое моя мать отправила авиапочтой после моего отъезда!


Труднейшее время — наступление под Яссами

Посреди жизни нас охватывает смерть.

М. Лютер. Старая церковная песнь: Media vita in morte sumus.

Во время моего отпуска дивизия получила новые машины. 12-й эскадрон действовал в районе от Прута до Ясс после того, как русские нанесли удар севернее Ясс. Сразу в обозе я встретил только что отремонтированный танк и залез в него. Снова в 12-м эскадроне. Начались скверные дни, когда смерть косой ехала как в немецких, так и в русских танках. После долгого времени, проведенного вместе, совершенно точно известно, что дружишь с одним больше, а с другим — меньше. Вечером моего первого дня боев после возвращения из отпуска я услышал о гибели своего коллеги-радиста, с которым мы раньше часто проводили время. Попадание в корпус танка поразило одновременно насмерть механика-водителя и танкиста. А потом последовали удар за ударом. Как в истории про десять маленьких негритят, только теперь это была жестокая реальность. Следующим вечером за стол сели еще шесть или семь танкистов. Через сутки пятеро из них погибли. Только из одного экипажа — четверо. Утром из 22 танков к бою были готовы 17 танков, а вечером — только шесть. Поэтому можно было рассчитать, «когда пробьет час».



Вечером солдаты на квартирах играли в карточную игру «4 на 17». Поскольку мы получали «кредитки» (вид оккупационных денег, запрещенных для населения и для хождения в Рейхе), купить на них было ничего невозможно, играли на них; ставки достигали невероятных размеров. Однажды вечером на столе лежало более 10 тысяч рейхсмарок кредитками. Один молодой солдат, прослуживший в эскадроне всего пару дней, счастливой картой выиграл всю кучу денег и сразу же сгреб их себе в карманы. Но он выиграл последний раз в своей жизни. Его танк подбили уже на следующий день. Он погиб. Когда его принесли, то из раздутых карманов торчали выигранные им кредитки.

Местность под Яссами, на которой шли боевые действия, считалась малярийной. И мы в целях профилактики должны были принимать таблетки атебрина. Во время боев стояла жаркая погода. Духота была иногда невыносимой. Мы ходили, обливаясь потом, и страдали от жажды. Солнце накаляло броню, и от нее исходил жар, как от печной плиты. И рассказы, что на ней можно было поджарить яичницу, были вполне реальными. Но яиц у нас, к сожалению, не было, зато нас всегда мучила ужасная жажда. Две фляги, заполненные с утра кофе (без молока), быстро пустели. У нас еще была трофейная итальянская 10-литровая канистра с водой. Ее тоже очень быстро выпивали. К полудню члены экипажа попеременно спрашивали друг друга, нет ли еще чего-нибудь попить. 20-литровая канистра из-под бензина, многократно промытая и заполненная водой, все это время лежала на танке под солнцем. Это был наш последний резерв. В крайнем случае мы пили и эту воду — горячую, с привкусом бензина. Можно еще упомянуть, что боевые части во время наступления получали улучшенный паек. Нам выдавали натуральный кофе и «пакетик фронтовика», «подслащавший» жизнь «шоко-колой». Большое значение имели сигареты (фирм «Реемтсма» и «Австрия» и др.). И прежде всего во время боевых действий сигареты выдавали при каждом приеме пищи. Почти все солдаты курили. И многие были просто никотиновыми наркоманами. Они курили не только в минуты отдыха, но и во время боя. Им было необходимо никотиновое опьянение «для храбрости».

В один из последующих вечеров командир эскадрона объявил нам о крупном наступлении, которое должно начаться на следующее утро (операция «Соня», 30.5.1944 г.). «Сначала будет артиллерийская подготовка, потом нанесут удар ВВС «мессершмиттами» и пикирующими бомбардировщиками (из эскадры Руделя). Они подготовят местность для нашей танковой атаки и будут ее поддерживать. И тогда пойдет вперед 12-й, и нас уже до самого Прута не сможет ничто удержать!» Мы улеглись спать на наши одеяла у танка. Разбудил нас адский грохот артиллерии. Мы увидели, что рядом с нашим танком занял огневую позицию «Небельверфер».[6] Теперь он с огненными трассами и оглушительным протяжным грохотом выпускал в темное ночное небо свои ракеты.

Хорошее или дурное предзнаменование? В четыре часа утра, как и говорилось, артиллерия открыла мощный огонь. Появилась авиация для нашей поддержки. Мы стояли на обратном склоне вместе с гренадерами, сидевшими рядом с нами в окопах. Потом они пропали в траншеях, а мы по команде: «Танки, вперед!» — пошли в атаку. Но уже после нескольких минут движения мы остановились — на гусеницы нашего танка намоталась колючая проволока и заклинивала их настолько, что танк дальше не мог нормально ехать. Нам пришлось вылезать, чтобы снять проволоку с гусениц. Пока мы специальными ножницами для резки проволоки освобождали гусеницы, было потеряно драгоценное время. Поскольку местность была заминирована, о быстром продвижении вперед не могло быть и речи. Перед нами простиралась небольшая возвышенность. Русские имели возможность с нее вести по нам огонь «изо всех дыр». Хотя мы и отстреливались, но «вслепую», так как противника не видели и прицеливались только по вспышкам выстрелов. Дальше мы продвигаться не могли, оставаясь на очень невыгодной позиции. Затем русские снаряды стали бить по нам все чаще.

В мой танк попало два снаряда, в каток внизу корпуса. Русские, к нашему счастью, не могли хорошо прицелиться. В восьмидесяти метрах в стороне от нас мы заметили подбитый танк 12-го эскадрона. На нем лежал полуголый танкист в полностью изорванном обмундировании. По его бедрам текла кровь. Его изрешетил осколочный снаряд. От невыносимой боли он ужасно кричал. От попадания снаряда нога его у выходного отверстия распухла в форме цветной капусты. Я спрыгнул с танка, чтобы помочь этому раненому товарищу. Вместе с уцелевшим танкистом из подбитого танка мы принесли раненого и положили на одеяло на наш танк. Несмотря на подстилку, он почувствовал обжигающий жар брони и снова начал кричать. Но положить нам его было просто некуда. С этим попеременно кричащим и стонущим солдатом на броне мы как можно скорее поехали по солнцепеку назад на позицию с обратной стороны возвышенности. Вызванный по рации, наш врач на специальном танке подъехал к нам и осмотрел раненого. Шансов выжить у него уже не было. В то же время к нам подъехал другой поврежденный танк с тяжело раненным. Он тоже пострадал от огня противника, которого мы не видели. В спине раненого зияла огромная дыра. Снаряд вырвал из него большой кусок мяса размером с две ладони. Его желто-зеленое лицо выражало неизъяснимую смертельную муку. Он был очень веселым хулиганистым парнем. А теперь он только стонал: «Мамочка, помоги, мамочка…» Врач посмотрел его и тоже вынужден был признать, что тот скоро умрет.

В час смерти у них не было покаяния. Но от кого они могли его получить? Сначала мы, танкисты, стоявшие рядом с врачом возле умирающих, разговаривая с ними, пытались их успокоить. Уже одно слово утешения может смягчить страх и отчаяние перед неминуемой смертью. Телесным контактом, держа руку умирающего, мы их успокаивали и ободряли, говоря, что не все еще потеряно, все будет хорошо, чтобы таким образом облегчить боль и оттянуть смерть. Мы видели смерть и были бессильны перед ней. Может быть, полевой священник мог бы чего-нибудь посоветовать, но его не было. Существовал ли такой вообще в нашей части? Старшие товарищи рассказывали о впечатляющем молебне под Гомелем в 1941 году. Но когда я служил в дивизии, то священников уже никогда не видел. Могли ли вообще утешить священники моей евангелической церкви, которые на службе в мои школьные годы и во время уроков для подлежащих конфирмации говорили постоянно о том, что мы живем в смерти, и неотделимы от нее, проповедовали о воскрешении и вечной жизни?

О том, что наш танк во время быстрого возвращения снова повредил двигатель, из-за чего командир вынужден был пересесть в другой танк и вскоре погиб, я уже рассказывал, так же как и об отъезде Руди Лотце на танке в направлении Белых Руин замка Станка, где он погиб. Всегда, когда я мысленно возвращаюсь к этим переживаниям, ужас этой страшной войны вновь встает перед моими глазами.

Перед другой атакой, 2 июня 1944 года по радио я слышал вызов врача к нашему прежнему командируэскадрона, который к тому времени получил должность полкового адъютанта. Когда он сидел на своем танке и читал только что полученное письмо от жены, поблизости от него разорвался снаряд. Мелкий осколок через глаз попал в мозг, и этого было достаточно для (геройской) смерти! Незадолго до того он получил почетную пряжку к Железному кресту, недавно введенную награду, предшествующую Рыцарскому кресту, который он, несомненно, заслужил. При вручении ордена он использовал известную формулировку: «Эта награда вручается вам за заслуги и находящегося под вашим командованием подразделения. В ней принимали участие все из 12-го эскадрона». После вручения ордена 12-й эскадрон в последний раз собрался вместе с этим замечательным офицером на маленький праздник под деревьями фруктового сада. Строгая, но хорошая танковая подготовка уже описывалась. В бою он был первоклассным начальником, который очень осмотрительно управлял танками своего эскадрона: «Внимание, 1232 на 2 часа стоит русская противотанковая пушка. 1224, идите левее, там местность лучше».

Дальнейшее событие в моей военной «карьере» произошло немного позже, 30 июня 1944 года. Во время отдыха на эскадронном празднике наше подразделение разместилось на траве. Перед ним стоял унтер-офицер, еще один солдат и я. У каждого солдата в руках был стакан или кружка, наполненные 38-градусным шнапсом «Нордхойзер». Нам троим дали сначала по головке чеснока с чашкой, наполненной солью. Все это мы должны были сразу съесть и запить шнапсом из малой пивной кружки. Так мы отмечали наше повышение. Унтер-офицер становился вахмиром, а я и мой сосед — унтер-офицерами. После этого начался эскадронный праздник, на котором наливали только шнапс, и все солдаты пили его как воду. После этого у меня еще два дня кружилась голова. Потом тридцать лет я не мог выносить запаха этого шнапса, не то чтобы его пить.

Прежде чем меня, совершенно пьяного, отнесли к месту сна, я еще отметил возвращение из отпуска санитара-ефрейтора, который по «особым обстоятельствам» ездил на помолвку. Его так накачали алкоголем, что он в момент свалился, словно срубленное дерево. Моментально нашли где-то белую простыню, накрыли его, а по углам зажгли четыре свечи. Так символически его похоронили. Так тесно иногда переплетались чудачества и реальность.

Вскоре после 20 июля 1944 года мы заслушали приказ о неудавшемся покушении на Гитлера. Война могла бы, наверное, уже закончиться. К раздвоенности между долгом и совестью теперь добавилась еще и ненависть к режиму, который продолжал нас крепко удерживать. Но поскольку это покушение не удалось и мы находились в суматохе войны, быстро прояснилось горькое положение простого солдата: боевые действия были определяющими, и поэтому вскоре снова распространилось безразличие к политической обстановке. Едва ли у кого-нибудь из моих товарищей была мысль, что нас послал на эту войну преступный режим, и многие считали, что они защищают не гитлеровский режим, а родину. У нас было так, как об этом написал Г. Бенн: «Я взял судьбу моего поколения на себя, не спрашивая, добрая она или злая, несет ли она славу или уничтожение». Гораздо больше нам досаждало распоряжение, в соответствии с которым теперь в Вермахте тоже вводилось приветствие поднятой рукой, то есть не как прежде, когда руку прикладывали к головному убору. Теперь для нас, как в войсках СС, вводилось единое «немецкое приветствие». Это уравнивание с носившими якобы солдатскую форму войсками СС хотя было очень незначительным аспектом, меня особенно огорчало, так как я гордился приветствием прусских солдат, таким, каким я его знал и которым приветствовали друг друга до меня поколения прусских солдат.

После тяжелых сражений наш эскадрон был отведен на окраину Ясс. Там даже еще ходил трамвай, и общественным транспортом можно было добраться почти до линии фронта. Мы же, наоборот, ехали с фронта на танке и останавливались возле солдатского санатория. Усталые и грязные, мы спрыгивали с танка, чтобы в солдатском санатории выпить несколько кружек пива. В перерывах между боями мы видели крестьян, которые, не обращая никакого внимания на военные действия, обрабатывали свои поля. Во время такого краткого перерыва ко мне подошел отличившийся во многих атаках и награжденный Железным крестом I класса обер-вахмистр, которого вскоре должны были откомандировать в офицерскую школу. Он спросил меня, не могу ли я немного помочь ему по истории. Теперь абитуриент, который из-за своего школьного образования во время службы рекрутом считался неполноценным солдатом и должен был так часто выполнять команду «лечь-встать», был освобожден от служебных формальностей и произведен в преподаватели истории.

После смерти нашего бывшего командира эскадрона меня откомандировали сфотографировать могилы погибших солдат нашего эскадрона, похороненных на кладбище героев под Яссами. Там еще был художник, делавший надписи на скромных деревянных крестах. В руке он держал длинный список фамилий. Он аккуратно писал их на крестах, которые затем втыкали в землю у изголовья могил. После этого я фотографировал могилы, украшенные крестами и цветами. Лишь две пленки времен моей солдатской службы оказались потерянными. Мне очень жаль, что одна из них была с теми снимками.

После командировки в качестве фотографа меня отправили инструктором в румынскую часть. В течение восьми дней, включая учебное вождение, я с парой других товарищей из дивизии учил работать на радиостанции румынских солдат, которые в то время воевали на стороне немцев или должны были воевать.

Пока мы были на отдыхе в ближайшем тылу под Яссами, каждую ночь через каждые полтора часа нас бомбила союзная авиация. Каждый раз, когда начинали падать бомбы, мы укрывались от осколков в окопах, ругаясь, что на отдыхе нет ни минуты покоя. Из-за участия в подготовке румын я снова отстал от моей части, которую тем временем погрузили в эшелоны и отправили защищать родину 24-й танковой дивизии — Восточную Пруссию. Однако туда она не доехала, а остановилась в Польше, где особенно сильно разгорелся пожар войны. Вскоре в товарном поезде я отправился за 12-м эскадроном. Я знал, что снова буду участвовать в боях. Но чувство принадлежности к моему танковому эскадрону было больше моего сожаления о том, что я оставляю румынскую часть в тыловом городе.


Награждение орденом

Железный крест во время войны развился в один из важнейших приводных ремней боевых действий. Орден хотел носить и простой солдат, и офицер, чтобы по отношению как к вышестоящим и подчиненным, так и по отношению к равным в звании считаться лучшим и даже привилегированным солдатом. У вахмистра без Железного креста I класса по отношению к вахмистру с Железным крестом I класса отсутствовало важное украшение. В моем эскадроне был унтер-офицер, которого позднее произвели в вахмистры. Он был награжден Железным крестом I класса и серебряным знаком за пять ранений. Он совершенно открыто, но серьезно говорил, что стремится получить легкое ранение, чтобы каждому мог показать на своей груди золотой знак и чтобы все могли видеть, что «перед ними стоит герой». В этом отношении представляет интерес ответ Й.В. Феста на вопрос, что в 1933 году немцев привлекало в Гитлере. У него был Железный крест I класса — высокая награда для военнослужащего в солдатском чине.

Если другие командиры танков, завидев противника, прятались в люке танка, чтобы управлять боем, наблюдая через смотровые щели командирской башенки, то упомянутый унтер-офицер высовывал голову из люка. Не то противник, не то Бог услышали желание повредившегося умом от войны. Он получил не слишком тяжелое осколочное ранение в голову, за что его наградили желанным золотым значком. Теперь всякий по бросающемуся в глаза знаку на его груди мог понять, что это — танкист, «храбро зарекомендовавший» себя в длительных боях. При своих наклонностях этот унтер-офицер, как я мог сам убедиться, был очень храбрым солдатом. Он получил позднее Немецкий крест в золоте, а в самом конце войны — еще и Рыцарский крест. Но последний он так и не смог носить, так как после 8 мая 1945 года каждый солдат должен был спрятать свои награды, чтобы солдаты оккупационных войск не отобрали их в качестве сувенира или трофея.

Многим солдатам ордена действительно вручались за храбрость в бою. Так, например, в нашей дивизии фон Ланген-Штайнкеллер перенес все тяготы походов во Франции и России в качестве кавалериста, а потом уже танкистом был всегда впереди как командир взвода, эскадрона, батальона и полка. Всегда сражался ответственно и решительно. После того как во Франции он получил Железные кресты I и II классов, в России он получил Немецкий крест в золоте, а будучи уже командиром полка — Рыцарский крест. Так как он все время воевал на передовой, он получил пехотный штурмовой знак и знак за ближний бой, а за полученные многочисленные ранения — Золотой знак «За ранения».

Но не всегда ордена давали за храбрость, как об этом было написано выше. Если командир танка острым глазом через свой прицел выявил противника и определил важную цель, а первоклассный наводчик затем эту цель поразил, то это тоже были предпосылки для награждения орденом. В таких случаях особенно отличались летчики-истребители, бомбардировщики и командиры подводных лодок. У пехотного солдата или гренадера таких шансов было существенно меньше. В любую погоду и на любой местности ему приходилось бороться с противником «с глазу на глаз».

В моем эскадроне повезло одному вахмистру: со своим танком он стоял на опушке леса, когда через этот лес пошли вдруг русские Т-34. Наводчику удалось тогда наверняка подбить восемь танков. Награда вахмистра заключалась в получении знака о занесении в списки почета Сухопутных войск, а наводчик получил Железный крест I класса и был произведен в унтер-офицеры. Но и вахмистр под самый конец войны получил все же Рыцарский крест.

Особенно драматические переживания о Рыцарском кресте описывает Г. Кошоррек в своей книге «Не забывай суровые времена», в главе «От Рыцарского креста к скромному деревянному». Тогда солдат Густав из 21-го мотопехотного полка 24-й танковой дивизии командовал двумя пулеметами. Вдруг они потеряли связь со своими взводами. Потом этот товарищ рассказывал: «Когда я со своим вторым номером почти вышел из леса, то увидел стоящие на опушке три танка Т-34. Их экипажи вылезли и оживленно разговаривали с офицером. Мы сразу же поставили оба пулемета за деревьями на огневую позицию, я и Густав дали очереди по русским. Двух сразу же убили, а остальных захватили в плен. Мы установили, что эти танки прикрывали фланг русских, и при них даже был передовой артиллерийский наблюдатель, корректировавший заградительный огонь русской артиллерии.

То, что произошло потом, было для нас просто праздником. Мы смогли от опушки леса вести огонь по окопам противника. Поэтому наши подразделения, участвовавшие в захлебнувшейся атаке, снова смогли пойти вперед. И полку удалось захватить первую линию обороны русских с незначительными потерями. И это было единственное хорошее, о чем можно сообщить.

За три захваченных танка противника и ведение огня по окопам противника Густав получил Рыцарский крест, а я — Железный крест I класса.

— Прекрасное дело! — обрадовался слушатель. — Действительно, удачное стечение обстоятельств, и все потому, что Густав потерял связь. Не так ли?

— Да, только после этого некому рассказывать об успехах.

— А где теперь Густав?

— Понятия не имею. С тех пор, как его вызвали к командиру полка на вручение Рыцарского креста, здесь его уже никто не видел. Рассказывают, что ему присвоили звание унтер-офицера, а потом отправили на учебу. Больше о нем ничего не слышали.

Потом один товарищ рассказывал, что с тех пор награжденный стремился оказаться в каждой «команде смертников». 10 ноября 1944 года во время штурма позиций противника он погиб вместе со своими людьми.

— Бедный друг! Твоя слава кавалера Рыцарского креста продлилась всего несколько месяцев, пока неумолимая судьба не вынесла свое решение, что гордый Рыцарский крест должен превратиться в простенький деревянный. Осталась только память о хорошем дорогом друге, который случайно стал героем и из-за этого должен был умереть скорее, чем те, кто его беспощадно отправил на гибель». Так писал Г. Кошоррек.

В истории Железного креста представляет интерес тот факт, что он был учрежден, а потом возобновлялся в 1813, 1870 и 1914 годах как прусская награда, а возобновленный снова в 1939 году стал считаться уже всегерманским орденом. При возобновлении награды в 1939 году была упразднена разница между Железным крестом как наградой за личную храбрость и наградой за управление войсками. До этого были установлены особые ленты для получивших орден за личную храбрость и отдельно — за другие военные заслуги. Поэтому по кавалеру Рыцарского креста Второй мировой войны невозможно было понять, получил ли он свою награду за необыкновенную храбрость в горячке боя или за успешное командование войсками.

Только по воинскому званию в большинстве случаев можно определить, за что был вручен орден. Обер-ефрейтора, например, вряд ли можно было наградить за успешное командование войсками и, напротив, генерала или старшего офицера — за исключением некоторых офицеров люфтваффе — за личную храбрость в бою с оружием в руках. К тому же ни один ефрейтор или унтер-офицер не носил на шее Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями и мечами.

Имелась определенная иерархия орденов. Унтер-офицер при условии успешного участия в определенном количестве боев получал Железный крест II класса. Вахмистр, или младший офицер, — I класса, а от командира эскадрона и выше — за успешные бои — Знак занесения в списки почета, Немецкий крест в золоте или даже Рыцарский крест. Затем следовали дубовые листья. И если генерал долгое время успешно командовал армией, то получал к ним еще и мечи. В зависимости от количества участий и проявленной храбрости, можно было получить серебряный или золотой знаки за ближний бой (50 и соответственно 75 боев), или танковый знак (за 50 или 75 боев), которые считались особыми наградами. Они по праву считались высшими наградами за храбрость.

Орден вручался и при отставке. Когда Гитлер перевел командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Манштейна в Обер-Зальцберг, то сказал ему, что время наступлений прошло, и поэтому командование должен принять теперь фельдмаршал Модель. И затем вручил ему на прощание мечи к Рыцарскому кресту, который тот уже носил на шее с дубовыми листьями.

А генерал-фельдмаршал Кейтель рассказывал, что Гитлер его постоянно ругал и унижал затем, чтобы потом вручить ему Рыцарский крест и маршальский жезл. В любом случае он должен был чувствовать себя неприятно, поскольку не проявил ни храбрости, ни умения командовать.

Мой командир эскадрона ротмистр Хупе, уже награжденный Железным крестом I класса за умелое командование 12-м эскадроном, который в боях под Новой Прагой подбил 45 танков, получил Знак занесения в почетные списки (золотую свастику, которую в виде пряжки носили на ленте Железного креста II класса). Я думаю, что он заслужил Рыцарский крест.

Мой более поздний командир эскадрона, обер-лейтенант Венцель, получил за 27 подбитых эскадроном танков на Никопольском плацдарме Рыцарский крест. Венцель тоже вскоре после вручения награды погиб.

После тяжелых боев под Яссами мой командир дивизии генерал танковых войск, теперь уже имперский барон Максимилиан фон Эдельсхайм, 23 октября 1944 года стал 105-м военнослужащим Вермахта, получившим дубовые листья с мечами к Рыцарскому кресту Железного креста. По этому поводу военный корреспондент Курт Шайт писал:

«Высокая награда была вручена генерал-лейтенанту, имперскому барону фон Эдельсхайму за выдающиеся подвиги в борьбе за русское пространство. За истекшую зиму и весну 1944 года его имя стало олицетворением немецкой воли к борьбе. Тогда генерал-лейтенант имперский барон фон Эдельсхайм встал во главе дивизии, в которой отправился на фронт еще в 1939 году. В ней он был командиром батальона и командиром полка, а потом стал командиром дивизии, имя которой среди славных соединений имеет особое звучание не только для нас, но и для уха противника».

Но вернемся теперь снова к обер-ефрейторам. Как это было со мной. Сначала я, как уже рассказывал, после шестого боя получил боевой танковый знак в серебре. Я очень гордился этой наградой, которая очень хорошо смотрелась на черной ткани танкистской формы и свидетельствовала о том, что этот танкист имеет уже за плечами участие в боевых действиях, зарекомендовал себя как солдат и как мужчина. А теперь мне хотелось получить Железный крест II или даже I класса.

Во время нашего вынужденного пребывания рядом с кольцом под Черкассами над нами то и дело пролетали русские самолеты-разведчики и так называемые «швейные машинки», не замечая, что в маленькой деревеньке между домами укрыт наш танк. Один раз я сел на место наводчика и направил пушку на русский самолет, который раздражающе медленно нарезал круги вокруг нашей деревни.

— Да его же можно легко сбить. — Мой взгляд скользнул по заряжающему, сидевшему на своем месте. — Заряди-ка осколочным.

Пока я рассчитывал, на сколько делений прицела дать упреждение, чтобы попасть в самолет, раздался голос командира:

— Армин, не вороши дерьмо! Своей стрельбой ты только вызовешь вражеские самолеты на нашу голову.

А я уже думал о награде за сбитый самолет. Железный крест, может быть, даже I класса! Но реплика моего мудрого командира вовремя вернула меня к реальности.

Через три месяца последовали тяжелые бои, в которых мой эскадрон участвовал под Яссами. Утром 3 июня наши танки после непрерывных атак в течение дня и последовавшей ночи наконец-то стояли у обоза. Мы заправлялись, грузили боеприпасы и получали с кухни еду. Тут подошел ко мне вахмистр, с которым я уже давно был на «ты» и который потом погиб, уже будучи командиром нашего танка. Я его фамильярно поприветствовал, но когда он начал: «От имени фюрера…», то встал «смирно». Он приколол мне черно-бело-красную ленточку с Железным крестом II класса через пуговичную петлю моей тиковой куртки, которую я носил вместо черного мундира в те жаркие дни. «Боже мой, ты получаешь Железный крест прямо вместе с едой!» — подумал я еще. И все же я был обрадован. Железный крест я получил не за определенное количество подбитых русских танков, а за подвиг самаритянина, когда выпрыгнул под обстрелом из танка, чтобы спасти товарищей из подбитой боевой машины. Соответствующую грамоту я получил позже.


В мистическом лагере

Долгая поездка по железной дороге через Венгрию, Чехословакию и часть Польши привела меня в Дебицу. Во время поисков моей части я внезапно наткнулся на лагерь, названия которого не знаю и сейчас, но предполагаю, что это был мелкий концентрационный лагерь из комплекса Аушвиц. Я видел человек двести, в которых по звездам можно было определить евреев. Их под охраной вели по полю. Сам лагерь казался покинутым, здания его были пустыми, заключенных не было видно, и ворота были закрыты. Постоянно подвергается сомнению то утверждение, что ни я, ни мои товарищи ничего не знали о систематическом уничтожении евреев.

В школьные годы во Фрайбурге я уже видел еврейские звезды на груди некоторых горожан. В бассейне я тоже видел надпись: «Евреям вход воспрещен». Не укрылись от моего взгляда и разбитые витрины еврейских магазинов во Фрайбурге, так же как и люди из CA, стоявшие перед ними. Особенно я испугался, когда увидел разбитую витрину магазина Лихтенштайна, где продавались сорочки. Там мой отец часто покупал рубашки. У меня была симпатия к хозяевам магазинов — евреям, и я боялся людей из CA, демонстрировавших абсолютную все подавляющую власть. Мысли о том, что евреи виноваты и заслуживают подобной кары со стороны CA, были мне чужды.

В мистическом лагере. Легковой автомобиль чешского производства «Татра-87» «Татраплан» с эсэсовским номером.

Утром 9 ноября 1938 года после «Хрустальной ночи» из окна нашего класса в гимназии Бертольда я тоже видел, как горит синагога. В классе ученики шумели. Особый шум поднялся тогда, когда один из них показал молитвенную книгу, выброшенную из синагоги и подобранную им на улице. Тогда в класс вошел учитель с партийным значком на лацкане пиджака и крикнул, чтобы мы успокоились. Стало тихо, и мы занялись изучением грамматики древнегреческого языка. Когда снова послышались взрывы, то некоторые ученики засмеялись, но учитель призвал их к порядку. Мы, молодежь, больше почти и не думали о происходящем. Хотя я еще точно помню, как одноклассница Френкель, дочь весьма уважаемого профессора университета, эмигрировавшего со своей семьей в Англию, вдруг исчезла из класса. Два года ее место было перед моим на предпоследнем ряду. Растерянно отреагировал я на сообщение о ней одного из одноклассников и другими глазами смотрел теперь на опустевшее место, где сидела веселая, розовощекая веснушчатая девочка в очках, которая уже сюда никогда не вернется. Хотя я знал о дискриминации евреев, слышал о концентрационных лагерях, но о происходившем там, не говоря уже о планомерном убийстве евреев, даже не подозревал. Разве комик Вайсфердль не рассказывал по радио, что его только что выпустили из концлагеря, поэтому он не может рассказать новый анекдот, чтобы снова туда не угодить? И разве мы не слышали о теннисисте Готфриде Крамме, что его за гомосексуализм посадили в концлагерь, чтобы он там занимался физическим трудом в качестве заключенного? Мы думали, что концлагерь — это тюрьма особого рода. Известно также, что сами евреи не знали о своей судьбе. Мы думали, что евреев отправят на Восток. В газетах писали, что на Востоке ждут пространства для заселения и что правительство Рейха будет способствовать тому, чтобы создать там широкую основу для жизнеспособных крестьянских хозяйств. А разве я сам, будучи солдатом, словно подневольный рабочий не собирал картошку?

Недавно молодой американец спросил меня, не знал ли я, будучи молодым солдатом, о Холокосте? Я ответил: «Нет». На это он с некоторым недоверием спросил, что бы я тогда делал, если бы об этом знал.

Я ответил: «Ничего. Я бы ничего не сделал и не смог бы сделать. И не только потому, что у солдата для этого не было ни малейшей возможности, а потому, что я и мои товарищи должны были заниматься исключительно собой, чтобы выжить, что не является предосудительным». Насколько интенсивно, показали события, наступившие парой дней позже.

Любопытные, но ничего не подозревающие глаза солдата не заметили в этом лагере ничего особенного, по крайней мере, ничего, что могло бы заинтересовать фотографа. На войне я сделал так много фотографий, почему бы не сфотографировать что-нибудь и там? Потому что я ничего не знал и ничего там не увидел! Там были бассейны с водой на случай пожаров при бомбардировках, а то немногое, что можно было увидеть через окна, напоминало о дезинфекционной вошебойке в Брест-Литовске. Единственное, что вызывало интерес, — так это стоявший у одного из домов авангардистский большой 8-цилиндровый лимузин «Татра-87» чешского производства с номером войск СС. Если бы я знал ужасную правду, то я бы, само собой разумеется, сфотографировал не только эсэсовскую машину, но и весь лагерь.


Подбит и ранен во время боев между Саном и Вислой

Отличившемуся на войне

После того как нашел 12-й эскадрон, я доложил о прибытии в канцелярию, помещавшуюся в походном положении на полугусеничном грузовике («Мул»), и снова сел в танк. Механик-водитель шутливо поздоровался со мной:

— Теперь ты получишь нарукавную нашивку для участников боев в России — именно вот такую!

В 12-м эскадроне было тогда всего три, а вскоре стало два танка. Еще остававшиеся танки вместе с парой других, бывших еще в полку, стояли на гладкой местности. Просторы напоминали мне бесконечные поля Украины, правда, без подсолнухов. В течение ночи, сменяясь через каждые два часа, в качестве часового на башне сидел один из членов экипажа. Остальные спали, сидя в танке. На рассвете 4 августа 1944 года во время моей смены веки налились, словно свинцом, и постоянно слипались.

Потом раздался известный приказ: «Танки, вперед!» Началась новая атака. Ей суждено было стать последней для меня. Из четырех танков, имевшихся у нас, и семи штурмовых орудий было образовано два эскадрона (по штату в эскадроне должно было быть 22 танка), которым предстояло очистить шоссе на Милеч. Наш танк проехал большой отрезок пути по дороге между Дибицей и Милечем. Я практически не ориентировался во время марша, поскольку люки были закрыты, а стрелку-радисту трудно смотреть через прицел пулемета. Я только видел поля, границы которых были обсажены тополями, и ряд деревьев вдоль дороги, когда поступил приказ открыть огонь. Сильный артиллерийский огонь с самой малой дистанции обещал очень тяжелый бой. Я уже держал в руках пулемет, когда с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой первый снаряд попал нам в башню. Механик-водитель задним ходом зигзагами попытался увести танк с простреливаемого участка. Но как бы танк быстро ни ездил, все равно это было недостаточно быстро. Русская противотанковая пушка била и била. После нескольких попаданий в башню наш танк оказался обездвижен. По контрасту с грохотом попадающих в нас снарядов я сначала не услышал, что гул мотора вдруг прекратился, потому что тишина не наступила.

Мой взгляд скользнул в сторону механика-водителя, и то, что я увидел, на мгновение меня обескуражило: его место пустовало, а люк над ним был открыт. Первая мысль была: «Тебе тоже надо выскакивать!» Я попробовал открыть свой люк, но его заклинило, и он не поднимался. Люк радиста, так же как и люк водителя, на случай, если он не открывался, имел очень разумное устройство. Его шарнир (как у двери) крепился к корпусу не намертво, а с помощью болтов. С внутренней стороны люк удерживался кронштейном с установочным винтом. Хотя мне удалось отвернуть установочный винт и кронштейн, чтобы откинуть люк в сторону, сдвинуть я его не смог ни на миллиметр, так как его заклинило от полученных попаданий. За мной темень внутри башни озарилась ярким пламенем. В какой-то момент пронеслась мысль, что мне суждено сгореть в танке, и меня снова охватил смертельный ужас.

Теперь, лежа спиной на моем сиденье, я изо всех сил уперся обеими ногами в люк. «Должен же он наконец открыться!» — думал я, но и теперь он не двигался. Следующая мысль и ее выполнение пришли в голову в следующий момент и почти синхронно: «Вылезай через горящую башню!» В тот момент пушка стояла на 12 часов, то есть прямо. Это было самым большим везением в моей жизни. Если бы она стояла в положении 11 часов, то массивный казенник орудия преградил бы мне путь в башню. Так как я из-за радиостанции и двух приемников не смог бы пробраться на место водителя, то мне пришлось бы сгореть в танке. Во время прыжка в горящей башне я ощутил жар огня на лице и на руках. В жаркие дни наступления мы заворачивали рукава рубашки, поэтому, когда я поднял руки вверх, чтобы ухватиться за люк заряжающего, рукава куртки сползли, подставив голые предплечья огню. Но этот прыжок через горящую башню спас мне жизнь, хотя я и получил ожоги первой и второй степени на лице и на руках.

Моя голова уже высунулась из люка на свободу, когда я почувствовал рывок за шею, и понял, что мой танк все еще не хочет меня отпускать. Проводами наушников и ларингофона я все еще был соединен с местом радиста. Теперь прыжком я выскочил из башенного люка и, словно брошенный мешок, приземлился рядом с танком. Наушники при этом слетели, а шнур к микрофону оборвался. Я потерял пилотку, но хуже всего было то, что я потерял очки. Вместо пистолета на шее я всегда носил фотоаппарат. Когда я выпрыгнул из танка, он остался со мной, а пистолет, лежавший в моей аварийной сумке, сгорел в танке. В спешке я не вспомнил об аварийной сумке. В момент смертельного страха в горящем танке я о ней совершенно забыл. Хотя, чтобы взять ее, мне надо было лишь протянуть руку. При этом я часто думал о порядке своих действий, если придется вылезать из танка. Я был уверен, что одним движением руки сразу же схвачу сумку. Но в реальности, когда пришлось выскакивать из подожженного в бою танка, все оказалось по-другому.

Оказавшись на свободе, я сразу посмотрел на часы. Они показывали ровно шесть часов утра. После этого я как можно быстрее пополз по следу гусениц в тыл. Я двигался в полной неспособности к сопротивлению, с единственной целью — как можно быстрее выбраться из этого ада! К тому же мое ощущение беспомощности усиливало сознание того, что я безоружен. Хотя и будь у меня пистолет вместо фотоаппарата, ничего бы не изменилось! Подавляющее чувство одиночества, отсутствие товарищей, ощущение, что один находишься на поле боя, заставляли испуганного стрелка-радиста, силы которого уменьшались, искать путь к спасению.

Но через некоторое время пришла мысль: «Ты — унтер-офицер, и должен посмотреть, где твои товарищи!» И я пополз назад. И тут я увидел горящий танк. Слева и справа от него тоже стояли горящие танки. Немецких солдат я не видел. При взгляде на мой уничтоженный танк мне стало ясно, что это — конец, это мое Ватерлоо. Теперь я, раненый и разбитый, лежал на поле боя, как побежденные французы после последней битвы Наполеона, как до и после них неисчислимые солдаты в бесчисленных битвах мировой истории. Где теперь мой Наполеон? Очевидно, где-нибудь в безопасном бункере играет в войну на карте. А боец лежит разбитый и всеми брошенный на поле битвы, хотя бой неукротимо продолжается дальше. Несмотря на ранение, я решил запечатлеть это поле битвы своим фотоаппаратом. Но не получилось. Руки болели так, что я даже не смог открыть чехол фотоаппарата. Когда начали рваться снаряды внутри танка, я повернул назад. Потом мой танк взорвался. Я прижал голову к земле и пополз в тыл. В то время я еще не знал о гибели моего командира (вахмистра А.), которому попаданием в башню оторвало обе ноги и у него не было никаких шансов выжить. Остальных членов экипажа я тоже не видел. Я пытался их найти, но безуспешно. Сначала я полз по следу танка через картофельное поле все дальше в тыл. Потом началось поле сжатой пшеницы.

В казармах меня учили, что при обстреле противника без маскировки поле можно преодолевать короткими перебежками. Как и учили в казарме, я вскочил, «Бегом марш!» пронесся через сжатое поле и снова залег. Но и здесь все было не так, как на казарменном дворе. Рядом со мной просвистели направленные в меня пулеметные очереди, в сером утреннем небе сверкали и грохотали зарницы артиллерийского боя. А передо мной лежали попеременно картофельные и убранные пшеничные поля, под прямым углом примыкавшие к дороге. Рядом с дорогой шел ряд деревьев, которые я во время последнего взгляда в прицел рассмотрел как ограждение дороги. Я полз и перебегал все дальше, пока силы совсем не покинули меня. В этот момент усталости я вдруг стал абсолютно безразличен, просто встал и, не пригибаясь и не прячась, просто пошел к дороге, как будто война меня больше не касалась. Страх исчез. Расстояние до противника стало относительно больше, и его пулеметные очереди меня больше не доставали. Рядом с дорогой была проложена глубокая придорожная канава. По ней я пошел дальше и был, конечно, в ней гораздо больше защищен, чем в открытом поле. Несмотря на это, обстановка по-прежнему была опасной, и когда я после долгой ходьбы по придорожной канаве наткнулся на позицию немецкой противотанковой пушки, то солдаты из-за ее щита прокричали мне почти тоном приказа:

— Иди в укрытие! Там за тобой — русская противотанковая пушка!

На меня, только что ушедшего из-под пуль противника, это, в общем-то, доброе предупреждение не произвело никакого впечатления.

Потом я увидел приближавшийся ко мне танк 24-го полка. Это был наш санитарный танк, на котором сидели остальные члены моего экипажа. Они обрадовались мне:

— Вот это да, Армин! Тебе удалось выбраться из танка! А мы думали, ты сгорел.

Так быстро обо всем забывается, если танк горит! А я из-за товарищей ползком возвращался к танку!

Конечно, мои товарищи обрадовались, что я живой. Но никто из них не подумал, что я еще могу оставаться в танке и что мне нужна помощь. Так же, как, может быть, и экипажам рядом подбитых танков она требовалась! Не хватало только приветственных слов: «Ты еще живой! Не может быть!» Да, я живой, хотя с ожогами и только в одной прожженной тиковой куртке на теле. Но сейчас засчитывалась только жизнь, то, что удалось выжить.

Именно про тот день боев в сводке ОКВ дополнительно сообщалось: «В продолжавшихся с конца июля боях на Сане и Висле много раз отличившаяся в боях восточнопрусская 24-я танковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта имперского барона фон Эдельсхайма снова великолепно сражалась в контратаке и обороне». В материалах по военной истории Второй мировой войны у X. Вагенхаймера можно найти упоминание о том, что на рубеже между Вислой и Карпатами вновь образованная 17-я армия, в составе которой была 24-я танковая дивизия, успешно замедлила советское наступление, а Е. Бауэр писал о тех днях, что 3.8.1944 года после падения Ржешува — во время моего предпоследнего боя — от танковых корпусов маршала Конева ожидались большие события, «но ничего не случилось, и, возможно, внезапное прекращение битвы можно приписать вмешательству 24-й танковой дивизии». Но после того как 24-я танковая дивизия уже упоминалась в сводках в момент, когда все ее вооружение застряло в грязи и было потеряно, мне тогда пришла мысль, что подобное упоминание в переводе с напыщенного языка сводок Вермахта должно звучать так: «Это соединение было полностью разгромлено».

Командующий 17-й армией издал следующий приказ:

8 августа 1944 г.

Солдаты 24-й танковой дивизии!

С сегодняшнего дня 24-я танковая дивизия выходит из состава 17-й армии, получившей задачу на наступление. Верная своей кавалерийской традиции, 24-я танковая дивизия, ведя подвижные боевые действия под Ландсхутом и Райхсдорфом, обеспечила образцовое прикрытие развертыванию 17-й армии и образованию прочного фронта от Карпат до Вислы. В течение 10 суток дивизия находилась сначала в районе восточнее Вислока, а затем севернее Вислы, ведя тяжелые наступательные и оборонительные бои с переправившимся через Вислу противником. Благодаря ее стремительному удару в направлении на Майдан, а затем ожесточенной обороне Жужинского плацдарма дивизией были созданы условия для наступления, в которое переходит армия в день, когда дивизия выходит из ее состава.

За бои, проведенные в образцовом духе и выдержке, я объявляю свою благодарность и признательность дивизии и ее начальникам и желаю вам, солдаты 24-й танковой дивизии, счастья и успехов.

Подписано: Шульц, Генерал пехоты

На санитарном танке меня доставили на главный перевязочный пункт, находившийся в амбаре за рядом тополей и парой рощ, в непосредственной близости от поля боя. Несмотря на суету, которая там царила, военный врач быстро подошел ко мне, осмотрел и вколол прививку от столбняка. Потом русская медсестра («добровольная помощница») подготовила ожоговые компрессы и наложила их на обожженные участки кожи, отчего боль немного утихла. Но ее можно было терпеть, только если я держал руки кверху и двигал ими туда-сюда. Совершенно измученный, я сидел с другими товарищами перед амбаром и ждал, что будет дальше.

Из группы раненых отобрали транспортабельных, и вместе с ними на санитарной машине меня доставили в полевой госпиталь под Тарновом. И там сразу же на месте оказались врачи. Они сделали мне перевязку и не захотели верить моему сообщению, что русские уже стоят под Дебицей. После перевязки меня положили в постель. Я сказал санитару, что у меня есть фотоаппарат, который я продолжал носить на шее. И с его помощью была сделана фотография перевязанного танкиста в полевом госпитале.

Ночью я уже лежал в санитарном поезде, состоявшем из новых скоростных вагонов с полками, расположенными вдоль вагона в два этажа. Врач и санитары поезда сразу же начали заботиться о раненых. Мне дали предписание как можно больше пить. Потом я услышал с койки подо мной недовольный голос:

— Я — офицер и имею право на офицерское купе в санитарном поезде!

Это был еще один опыт войны, показавший мне, что бывают офицеры, для которых доброе отношение в санитарном поезде менее важно, чем классный шильдик на вагоне, в котором их везут. Пока поезд стоял на вокзале в Кракове, ворчливого офицера вынесли из «элегантного» вагона санитарного поезда.

Полученное 4 августа 1944 года ранение стало поворотным пунктом в моей солдатской жизни. До сих пор я прошел долгий извилистый путь, после этого мне тоже предстояла очень извилистая, но короткая, всего восьмимесячная дорога, завершившаяся избавлением благодаря окончанию войны.

Мой друг по 12-му эскадрону унтер-офицер Армин Штольце вел дневник. В нем можно было прочитать: «1.8. — 3.8.1944 г. экипажи танков расформировываются. 4.8.1944. Танк 1241 — подбит и не подлежит восстановлению, его командир — вахмистр Шма — ранен. 1211 обер-вахмистр Ассман погиб, унтер-офицер Бётгер — сильные ожоги (лицо и руки), отправлен в лазарет».


В резервном госпитале

Санитарный поезд шел своим путем к месту назначения — станции МауэрОлинг поблизости от Амштеттена (Австрия) — через Верхнюю Силезию и Чехословакию. Благодаря большой петле, по которой шел поезд, он два раза пересекал границу Рейха, и поскольку при каждом пересечении границы для отпускников с фронта полагался подарок, то сестры Красного Креста вручили мне два подарка. В Мауэр-Олинге поезд остановился, и я увидел на платформе большое количество сестер Красного Креста и много санитарных машин на заднем плане. Через некоторое время меня вместе с другими ранеными вывели из поезда и отправили в находившийся там тыловой госпиталь. Он размещался в нескольких зданиях клиники нервных болезней, на территории очень красивого парка. Зеленые лужайки, по ним ведут дорожки, обсаженные кустами. Множество деревьев при хорошей летней погоде создавали впечатление сельской атмосферы. Я попал в место мира и спокойствия. Место, которое мне показалось подходящим для скорого выздоровления.

У меня снова появилось время для чтения книг из госпитальной библиотеки и газет. В местной австрийской газете я тогда прочитал сообщение эсэсовского репортера Ахима Фернау, которое меня ужасно взволновало. С одной стороны, в нем описывалась абсолютно реальная картина отступления на всех фронтах, перечисление ряда последовательных поражений, а с другой стороны, в итоге предсказывалась скорая победа. Под заголовком «Секрет последнего этапа войны» он писал:

«29 августа. Самое позднее, через полгода мы узнаем то, что ныне известно лишь немногим. То, что последний этап войны, начавшийся 16 июня 1944 года, имеет тайну, и то, что три месяца: июнь, июль и август — в действительности имеют совсем другое лицо, нежели то, которое мы себе представляем.

То время, которое мы сегодня, непосредственно сегодня, переживаем, самое драматичное, которое можно было бы когда-либо переживать в современной истории. Более поздние времена ясно и точно покажут, что речь шла о миллиметрах и секундах и что можно было рассчитать, почему Германия победит.

Это фанатичная мысль, представить себе, что это действительно так, потому что в настоящий момент перспектива выглядит совершенно иначе. Пали Харьков, Сталино, Днепропетровск, Умань, Смоленск, Псков, Витебск. Советы надвигаются все ближе и ближе. Пали Киев и Львов, Советы стоят под Варшавой, Краковом, у Восточной Пруссии. Дивизии бросаются им навстречу и вынуждены отходить, гибнут полки, огромное количество вооружения пропадает в русской грязи, нет самолетов, артиллерии, танков, но что-то может наконец их остановить. Но следующий день тоже ничего не приносит. Медленно, но постоянно надвигаются Советы.

В Италии лопнул нарыв Неттуно. Пал Рим. Англичане наступают, тянут с собой чудовищные массы артиллерии и авиации и сейчас находятся под Флоренцией. 8 июня началось вторжение с чудовищным адом разрывающихся бомб и снарядов. Англичане и американцы прочно закрепились в Нормандии, наши контрудары потерпели неудачу. Не прекращаются налеты английской авиации на Германию, разрушающие наши города. Так выглядели июнь и июль.

Этими холодными словами нужно сказать это, потому что это — правда. И это честь наших солдат. Это ужасная картина. Но она не соответствует действительности. Если мы сами не знаем этого и не сможем доказать, то сам Черчилль лучше всех научит нас, и он не будет медлить, потому что для него эта картина выглядит совсем по-другому. И без того через полгода об этом будет знать каждый.

Англия и Америка начали войну в 1939 году, который был неблагоприятным. Оба государства к ней еще не готовы. США даже не смогли сразу официально вступить в войну. Немецкое превосходство было однозначным. Англия знает об этом, только не догадывается о размахе всего этого. Ее расчет гениален по своей простоте и восходит к политике Питта. Необходимо с самого начала ее предотвратить, чтобы стратегией, вооружением или храбростью война была решена как можно раньше. При любых условиях война должна достигнуть фазы всеобщего истощения. Тогда она примет характер, необходимый Англии и США: волновое движение, качели. Я прибегаю к этому термину, так как мы не должны забывать, что скоро все пойдет в обратную сторону.

Фюрер знает об этом совершенно точно. Он попытался перечеркнуть этот план и в этих целях быстро победить все передовые страны, защищавшие Англию, и добиться стратегического решения в 1940 году. Мы были очень близки к этому. Но нам не удалось это сделать, потому что Советский Союз совершил беспримерное преступление, объединившись с капитализмом и вступив в войну. Англия смогла перевести дух.

Ситуация в 1943 году была такой. Англичане и американцы держали практически руки в карманах и предоставили войне развиваться самой по себе. Они достигали военно-морского и воздушного господства, громили Германию медленно, но уверенно, оставаясь сами вдали от театра военных действий. С таким спокойствием они могли бы ждать до конца войны. Но все же произошло нечто очень примечательное!

В 1944 году началось небывалое наступление на Германию. Ни один человек не сомневается в том, что это превышение необходимых сил. Англичане прилетают теперь не с сотней бомб, а с тысячами. Они высадились в Неттуно, они выпустили 200 тысяч снарядов по одному участку фронта в течение дня, 6 июня они предприняли генеральное вторжение. На Востоке Сталин мобилизовал все резервы и начал наступление.

Мир находится под впечатлением от этого. Но никто не заметил, что все это в высшей степени примечательно и что эти жертвы перед закрытием городских ворот были бы совершенно ненужными, если бы все обстояло действительно так. Но все обстоит совершенно по-другому.

За год до этого Черчилль узнал о нас нечто такое, о чем и сами мы не подозревали. Министр внутренних дел Англии Моррисон на днях снова обсуждал это в нижней палате парламента. На вопрос, что происходит в Германии, он ответил буквально: «Я знаю об ужасных вещах». Гигантское по своим масштабам наступление 1944 года является не превышением сил, а суровой необходимостью и обусловлено паническим страхом.

Я еще хорошо помню, как террористы во Франции в прошлом году писали на стенах следующие строки:

«1918–1943».

1943 год должен был стать нашим 1918-м. Сейчас я знаю, что это была не теория пропаганды, это была программа, горькая необходимость. Именно Черчилль это мог рассчитать. Он знал сроки, которые не знали мы сами и не знаем сейчас. У пленного мы находим журнал годичной давности, в котором изображена V-1. Неправильно, но тем не менее изображена. Когда я это увидел, то мне все стало ясно. Это свидетельствует о том, что:

Черчилль заранее знал о разработке нового вооружения.

Его постройку предотвратить он не мог.

Он не смог разработать его раньше нас.

Он не нашел от него никакой защиты.

Он знал о том, что наступит срок, когда наступит третий этап войны, когда Германия, как он в 1942 году, снова начнет войну и двинется вперед. И на этом этапе Германия получит преимущество.

Так как он узнал о V-1, он знает и о других «ужасных вещах». И он знает еще кое-что, самое страшное для него — он знает срок.

Поэтому он и писал «1918–1943», потому что наш конец, наш рассчитанный конец от истощения должен был наступить в 1943 году. Год прошел. Мы сами не подозреваем, что это значило для Черчилля и для Рузвельта. Теперь у них была только одна попытка: впоследние минуты их этапа войны осмелиться на совместные действия, чему мы сейчас й являемся свидетелями.

Если требуются дополнительные доказательства к такому ходу мыслей, то Черчилль представил их сам в своем интервью пару дней назад.

Он сказал: «Мы должны закончить войну до осени, иначе…» — И замолчал, старый господин поджигатель.

До осени. Поэтому мы знаем, зачем должны снова напрячь все силы. Это напряжение не превысит наших сил. За время этой войны мы еще не сдавались ни в одной критической ситуации. Мы заплатим последнюю цену, которую нам еще надо заплатить. Всеми средствами и всеми силами. Победа действительно близка».

Циничный блестящий образец национал-социалистической пропаганды? Так нас одурачивал пропагандистский преступник Ахим Фернау, написавший после войны известные читаемые книги «От Арминиуса до Аденауэра», «Розы для Аполлона».

Впрочем, первые дни определялись тяжестью моих ожогов. Я страдал от сильной боли. На третий день к ним прибавился кризис кровообращения. Во время первой перевязки были такие боли, что врачи сначала вкололи мне сильное обезболивающее. Каждое утро старшая сестра приветствовала меня вопросом, не хочу ли я поесть. Я получал меню и мог что-нибудь выбрать для себя из запасов кухни. Кроме того, я ежедневно получал стакан вина и натуральный кофе.

Во всем, что я не мог сделать сам из-за забинтованных рук, я получал помощь медсестры. Из-за такого великолепного ухода сестер меня уже через три недели «Ка-Фау-Машина» вытащила из великолепного госпиталя. Под «Ка-Фау-Машиной» понимается врач или военно-врачебная комиссия, проверявшая солдат, непригодных для боя, и всегда, где только можно, писала заключение: «Годен к службе на фронте».

Ранняя выписка из госпиталя имела и хорошую сторону, так как другой врач, осматривавший меня в запасной части, счел лечение неудовлетворительным. После того как он меня осмотрел, он сделал освобождающее заключение: «Вы еще не годны к службе». Он написал мне степень годности KV-2, что-то вроде «Годен к гарнизонной службе на территории Рейха», что на некоторое время спасло меня от немедленной отправки на фронт.

Выписавшись из госпиталя, я отправился в отпуск для выздоровления во Фрайбург. Там я, ежедневно встречаясь с жителями, сам мог воспользоваться привилегиями раненого фронтовика. Например, я сразу мог встать впереди очереди в кассу кинотеатра. По окончании этого отпуска после полуторагодичного отсутствия я вошел в такие знакомые ворота танковой казармы в Загане. Там я встретил своего старого знакомого графа П., который к тому времени стал офицером и более или менее невольно вырос в иерархии Вермахта. При этой встрече я сразу заметил дистанцию и ранее считавшуюся невозможной трещину между мной и графом. Получив офицерский чин, он полностью стряхнул с себя солдатское прошлое, в то время как я, унтер-офицер, все еще оставался солдатом. В течение долгого времени, когда мы были друзьями и вместе прошли огонь и воду, он, как унтер-офицер, и я, как ефрейтор или обер-ефрейтор, мы находились в самом низу иерархии Вермахта. Теперь каждый из нас принадлежал к разным кастам, и поэтому внутреннее отчуждение было между нами неизбежно. При нашей встрече мы обменялись несколькими ничего не значащими фразами, потом он, взглянув на часы, сказал слова, снова нас разделившие: «Я должен идти к моему полковнику». Теперь у него для меня не было ни времени, ни ушей, чтобы выслушать мои просьбы, ни желания что-либо для меня сделать, чтобы я мог остаться в Загане.


Курьер в восточную Пруссию

Остаться в Загане мне не удалось, так как поступил приказ о моем переводе в Цинтен в Восточную Пруссию, неподалеку от Кёнигсберга. «Зачем мне, южному баденцу, сидеть в Восточной Пруссии, как раз на противоположной стороне Германии?» — думал я недовольно во время поездки через Познань в Цинтен. Я еще не знал, что в Восточной Пруссии богиня удачи раскроет надо мной свои крылья, которые меня защитят. Их первый удар я почувствовал, как только прибыл в Цинтен, в 10-ю танковую часть. Я получил шанс стать курьером. Эту возможность «спокойной и непыльной» службы я, естественно, не упустил. И в последующее время я, как гражданский, каждое утро в 10 часов выезжал на поезде в Кёнигсберг, в управление 1-го корпуса или в комендатуру Вермахта, или через Кёнигсберг, Велау в Инстербург, к командиру 1-го танкового отряда. Чаще всего у меня в сумке были письма и приказы, имевшие надпись «Секретно» или «Только для командования!». Таким образом, я стал кем-то вроде военного письмоносца. При этом у меня появилась привилегия: больше свободы и свободного времени, чем у других солдат Цинтенской запасной части. Это начиналось уже с подъема, когда я мог не вставать по приказу в 6 часов, а спать еще часика два и только в 9 часов прийти на доклад к командиру запасной части.

Остальное зависело от места назначения. Поскольку между Кёнигсбергом и Цинтеном было оживленное железнодорожное сообщение, то составление плана на день было предоставлено мне самому. Сама поездка на поезде была уже приятной. По прибытии поезда на вокзал в Цинтен, так же как и на другие вокзалы, я садился в специальное курьерское купе. Если курьерского купе в поезде не было, то, предъявив удостоверение курьера и многоразовый проездной билет 3-го класса, я садился в купе проводниц. Тогда поездка проходила особенно весело. На обед я попеременно получал то сухой паек, то марки на питание. Прибегая к искусной тактике с персоналом мест общественного питания, я часто получал еду, не тратя марки или за гораздо меньшее их количество, чем того требовало меню. Особым успехом я пользовался у продавщицы булочной-кондитерской в Цинтене. Эта продавщица была далеко не так красива, как ее коллега в Загане, зато она сделала так: я через прилавок протянул ей свои хлебные карточки, а она с хлебом вернула мне мои карточки, не только не отрезав от них положенные марки, но и дала мне дополнительные хлебные марки.

Сам Кёнигсберг, хотя и пострадал уже от сильных бомбардировок, особенно в августе 1944 года, когда 600 британских бомбардировщиков разнесли в руины город и порт, все же представлял для пребывания солдата, без больших ограничений и с достаточным количеством продовольственных марок, много возможностей, чтобы не питаться за казарменным столом в гостинице. Когда потом русская армия приблизилась к Инстербургу, мой пункт отправления был переведен в Алленштайн, и теперь я ездил туда-сюда между Цинтеном, Алленштайном и Кёнигсбергом.


Отпуск по семейным обстоятельствам в разбомбленный Фрайбург и воспоминания о школьном времени

Фрайбург (Брайсгау), который до этого налеты авиации щадили, 27 ноября 1944 года пережил ужасную бомбардировку. Я обратился с рапортом о предоставлении мне отпуска по семейным обстоятельствам и хотел немедленно поехать на родину, чтобы самому убедиться в ужасных результатах этой бомбардировки.

Этот короткий отпуск, наряду со встречей с моими (слава богу!) целыми и невредимыми матерью и сестрой в неповрежденной квартире на Мёзлештрассе, предназначался для того, чтобы я получил мрачные впечатления от вида на разрушенный центр города. Многие знаменитые здания города и целые улицы, такие, как Зальц- и Кайзерштрассе, были разрушены. По обе их стороны громоздились руины, между которыми был расчищен узкий проезд. От многих домов остались только стены, и те зияли дырами, а перед ними громоздились обломки. Пахло пожаром. Над этим морем руин высился только собор, чудом оставшийся целым со своей чудесной готической башней. От стоматологической поликлиники Штадтгартене, где работала моя сестра, тоже осталась лишь куча развалин. Во время воздушной тревоги моя сестра побежала по направлению к Шлосбергу и как раз перед самым началом атаки оказалась в расположенном под скальными сводами бомбоубежище. Мой путь между руинами привел меня к моей школе, гимназии Бертольда, тоже превращенной в руины. Но городской театр напротив уцелел.

Мысли мои вернулись к школьному времени, к тем многим годам, которые я провел в этой гимназии. Я вспомнил о многом. И о моей первой встрече с нацизмом, когда я учился в пятом классе. В первый год его господства, 1933-й, когда я учился в шестом классе, директором этой гуманистической гимназии был еще католический священник. Годом позже его заменил учитель с партийным значком. Он как-то раз пришел в класс и сказал встать всем, кто еще не является членом «юнгфолька». Тогда встал и я вместе с большинством учеников нашего класса. И тогда строгий учитель с заметно выделявшимся на лацкане его пиджака партийным значком со свастикой по очереди перед каждым из нас принимал стойку «смирно». «Кто так выглядел и так себя вел, должен был быть нацистом», — думал я теперь, вспоминая. Если глава школы во весь рост по-военному, словно прусский офицер, стоял перед школьниками, то у большинства из нас появлялся страх, и маленькие сердца уходили в пятки. Одновременно выступление директора вызывало чувство фальши. После этого он начал:

— Почему ты до сих пор не в «юнгфольке»? — На этот вопрос следовали наши ответы с запинками, звучавшие как пустые отговорки.

— Ученик гимназии Бертольда, как и любой немецкий мальчик, должен быть членом «юнгфолька». Поэтому немедленно вступайте в «юнгфольк»!

С этим призывом директор школы вышел из класca. Но ненадолго, потому что он вскоре снова пришел, и все повторилось сначала. Поэтому никому не удалось уберечься от того, чтобы не вступить в «юнг-фольк».

Я вспоминал также о попечении и принуждении, начавшихся с вступлением в «юнгфольк». Это принуждение, а затем и чувство страха сопровождали меня все эти годы и еще больше усилились во время войны. Уже в «юнгфольке» приходилось терпеть придирки маленькому «пимпфу»,[7] где меня из Германа сделали Армином, потому что в группе уже был один Герман! Потом мне пришлось пережить во время еженедельной полевой службы начальную военную подготовку. Мы учились ориентироваться на местности и использовать ее, чтобы в качестве «разведывательного дозора» разведывать и захватывать «вражеские» позиции. Мы научились обращаться с компасом, выучили азбуку Морзе и многое другое. Для меня эта служба в «юнгфольке» была в тягость. С гораздо большим удовольствием я, как теннисист и член 1 — й юношеской команды Фрайбургского теннисного и хоккейного клуба, в свободное время играл бы в теннис или в «Скат» с единомышленниками или гулял бы с подружками.

Я хотел быть свободным в моих решениях и страдал от принуждения, не говоря уже о том, что я, как и многие другие, не был сознательным членом в насажденной Гитлером организации и не понимал или мог только догадываться, чего хочет Гитлер и куда нас приведут его организации. Несомненно, многие, особенно патриотически настроенные «пимпфы», радовались многодневным и недельным походам по Шварцвальду с собранным по-военному ранцем, на котором по уставу крепились одеяло, палатка и посуда.

Все это имело целью создать общество мальчиков. Но я был слишком большим индивидуалистом, чтобы получать радость от такой походной и лагерной жизни. К тому же обусловленная членством в «юнг-фольке», а позднее в «гитлерюгенде» необходимость подчиняться власти и приказам со стороны одноклассников или других ребят, которые были одного со мной возраста или немного постарше, досаждала и раздражала. Это относилось и к приказам, и наставлениям, которые наряду со строгостью были приправлены совершенно новым словарем нацистского государства, с такими терминами, как «народная общность», «цели национальной революции», «единство», «готовность к самопожертвованию и жертвенный дух молодежи с гордой немецкой кровью», «служение фюреру», «благоговение», «верность и послушание», «изгнание всех, мешающих миру», и другими высказываниями, призванными «воспитывать мировоззрение». Мой непосредственный «юнг-фолькфюрер» во время поездки в школу на велосипеде обогнал и остановил. На каком основании?

Тогда я еще носил школьную фуражку своей гимназии — фуражку из цветной ткани, которая не только указывала на то, что носящий ее является учеником престижной гимназии Бертольда, но и по ее цвету можно было узнать, из какого он класса. Ученики шестого класса носили зеленые фуражки, пятого — синие и так далее — от красного до желтого, черного и вишнево-красного. Ученики выпускного класса носили даже «штюрмер» — шапочки студенческих корпораций. Такие индивидуалистические головные уборы не подходили к защитной униформе нацистских организаций. Я с большим удовольствием носил школьную фуражку до того дня 1935 года. Теперь мне было приказано никогда больше такую фуражку не надевать.

В соответствии с лозунгом фюрера «Твердый, как крупповская сталь, жесткий, как подошва», жесткость в воспитании играла большую роль. Потому что только из жесткого «пимпфа» вырастет жесткий солдат. Подчеркивание твердости иногда принимало унизительные формы. Так, однажды во время похода «пимпфы» моей группы вдруг набросились на меня. Повалили и держали, а один из них сел мне на нос и пукнул. Преисполненный отвращения и бешенства, я был более чем удручен.

Я тогда еще не знал, что такие образцы являются предварительной стадией воспитания в Вермахте, причем, как и во всех организациях Третьего рейха, низменные человеческие качества начальников, вроде удовлетворения собственного чувства власти, играли особую роль. Я после того случая отказался участвовать в субботних и воскресных походах. По этому поводу «фюрер дозора» написал письмо моему отцу о том, что я должен принять участие в следующем походе, чтобы в обществе товарищей посидеть у костра, потому что для юноши нет ничего лучше, и я не должен этого упускать.

Наряду с упомянутой службой на местности большую роль играли «учения порядка», различные тренировки и спортивные соревнования («быстрые, как борзые»). Во время одного из соревнований «юнгфолька» на университетском стадионе во Фрайбурге моя группа выиграла состязание по установке палатки. Мы быстрее всех скрепили палаточные полотна и правильно поставили палатку. Мой отец присутствовал на этих соревнованиях и был очень горд видеть своего сына в команде победителей.

Служба в «юнгфольке» и «гитлерюгенде» оказывала также влияние и на школьные занятия: теперь для членов «юнгфолька» «пимпфов» существовал «государственный день молодежи», когда можно было не ходить в школу. И в соответствии с целями молодежных организаций в школе были введены обязательные занятия по легкой атлетике с бегом на 60 метров, прыжками в длину, метанием мячей и боксу. Сам Гитлер считал, что нет никакого другого спорта, кроме бокса, который бы так развивал наступательный дух, и «молодой, здоровый парень» должен учиться в боксе переносить удары.

С боксом мы вскоре пережили особый нокаут. Наш лучший в классе ученик — типичный отличник с отличными оценками по всем дисциплинам, кроме спорта (он даже 50 метров не мог пробежать как следует), на первом же занятии по боксу был сильно побит. На следующий день он забрал документы и покинул эту классическую гимназию. Со временем все усилия учителей открыть своим ученикам древнегреческий и латинский культурные миры сводились все больше к минимуму изменившихся важностью дисциплин. Зато учителя с партийными значками и преподаватели физкультуры могли все чаще ссылаться на гимназию античной Греции, как учреждение для гимнастики.

В то время как я шел дальше по развалинам Бертольдштрассе, я приблизился к вокзалу. Здесь тоже передо мной предстало поле, покрытое руинами. Прекрасный отель «Церингерхоф», в котором мы проводили наш бал, посвященный завершению уроков танца, тоже был сровнен с землей. При виде разрушенного вокзала воспоминания опять вернулись ко времени «юнгфолька». В «юнгфольке» после двухлетней службы мне удалось вырваться из военизированной и подневольной группы, постоянно занимавшейся «службой на местности». Я стал барабанщиком: больше никакой «службы на местности», зато я теперь должен был отбивать такт в большой ландскнех-товский барабан для отряда «юнгфолька», марширующего за оркестром.

С этим барабаном — первым атрибутом ландскнехта солдат — неосознанно и отдаленно стал приобретать контур. Наряду с простым тактом я научился отбивать ритм «Йоркского марша» и барабанную дробь. Перед разрушенным вокзалом я вспомнил тот день, когда я со взводом барабанщиков «юнгфолька» бил в барабан, когда отходил поезд с гробами 32 юных англичан, которые хотели на Шауинсланде в Шварцвальде встретить весну, но во время путешествия в летней одежде попали в снежную бурю и погибли. Можно также упомянуть, что во время «юнгфолька» я принимал участие в занятиях для конфирмантов, которые евангелический священник начинал с гитлеровского приветствия и заканчивал словами «Хайль Гитлер!». На день конфирмации я получил эстамп «Всадника» Дюрера со словами из первого послания Петра: «…будьте трезвы и воздайте ваши надежды…» Хотя в то время вряд ли можно было предсказать превращение конфирманта в солдата, «Всадник» Дюрера со словами «трезвый» и «надежда» все же имели что-то общее с солдатом 24-го бронекавалерийского полка.

Когда мне исполнилось 14 лет, я автоматически перешел в «гитлерюгенд». Сначала бой в ландскнехтовский барабан пришлось прекратить. И меня снова отправили «служить на местности». Но и здесь мне удалось от этой службы отделаться. Я перевелся в «мотогитлерюгенд», получил права 4-го класса на право вождения мотоцикла с двигателем объемом менее 250 кубических сантиметров. Ездить на мотоцикле для 14-летнего «гитлерюнге» было чудесным переживанием. К тому же это был первый шаг к тому, чтобы в возрасте 16 лет по специальному разрешению получить права водителя 3-го класса. Во время учебы в школе вождения я на грузовике ездил по многим улицам, лежавшим теперь в руинах. В начале войны с машинами и водителями, собранными в колонны, проводились занятия на случай возможной эвакуации города Фрайбурга. Тогда еще не были реквизированы автомобили, но было выдано слишком мало бензина, на номерах машин были наклеены красные треугольники, а на лобовых стеклах наклеены знаки с буквой Р. Обладание водительскими правами определило позднее на все время мою службу в Вермахте.

На огромном поле руин старого Фрайбурга наряду с собором сохранились Швабские ворота и ворота Мартина. На воротах Мартина под установленным в 1902 году имперским орлом, державшим в своих когтях баденский и фрайбургский гербы, я различил надпись, представлявшую собой самую большую ложь столетия: «Под сенью твоих крыл защити нас!» Ни орел кайзеровской империи, ни нацистского государства нас не защитили. Более того, орел принес нам страдание и разрушение, а для многих — смерть на войне.


Снова в Восточную Пруссию

Когда я возвратился после отпуска по семейным обстоятельствам в Цинтен, у меня сначала возникли серьезные проблемы с тем, чтобы снова устроиться курьером. Мне с большим трудом удалось сместить с этой должности того, кто меня подменял на ней на время моего отпуска. Моему «заместителю» тоже очень понравилось быть курьером, и он не хотел добровольно возвращаться в группу анонимных казарменных сидельцев. Только когда я представился соответствующему капитану и тот вспомнил, что я «настоящий» и давно работавший курьер, знающий все инстанции, ходы и выходы, его положительным решением я снова был назначен на эту должность.

В Цинтене тоже были военно-врачебные комиссии, но в качестве курьера, который ежедневно был в пути, я мог перед ними никогда не появляться. Я жил в комнате с одним унтер-офицером, который в бою потерял глаз и до изготовления стеклянного протеза носил черную повязку. Он служил в канцелярии, и поскольку у меня с ним были хорошие отношения, на мое счастье, он смог на моих бумагах без ведома врача продолжать ставить решающую резолюцию — «Не годен к фронтовой службе». Благодаря помощи моего соседа и его противозаконной дружеской услуге я и в последующее время мог ежедневно разъезжать курьером с секретными приказами командования. Последний раз я приехал в Алленштайн на грузовике в воскресенье, 21 января 1945 года, железнодорожное сообщение между Алленштайном и Цинтеном уже было нарушено. Через пару часов русские на семи танках, в баках которых уже не было горючего, взяли Алленштайн. Русские войска все ближе подходили к Цинтену и Кёнигсбергу. А когда они прорвались к Эльбингу, то кольцо стало совсем узким. Поэтому однажды моя деятельность курьера вынужденно подошла к концу. С притоком огромного множества отступавших солдат казарма в Цинтене переполнилась до отказа. Никто не знал ничего о своем будущем. Но все опасались, что наконец всех, способных носить оружие, включая ампутированных и протезированных, снова отправят на фронт, чтобы там «сжечь».

27 января 1945 года я написал матери письмо, на котором сохранился штемпель Данцига от 9 февраля 1945 года и которое все же дошло: «В Эльбинге уже идут уличные бои. И мы не знаем, будем ли мы оборонять Цинтенские казармы. Хотя крупный штаб (генерал-полковника Рендулича) со своими «блестящими женщинами» находится здесь, эти господа сидят дальше в тылу». (Если процитировать А. Штальберга, то «танковым соединением нельзя командовать, находясь в его голове».) Я тогда не знал, что моя восточнопрусская 24-я танковая дивизия была тоже переброшена в Восточную Пруссию на защиту своей родины и вела бои перед Цинтеном. Во время последних боев за Восточную Пруссию она вынуждена была отойти к южному берегу Хаффа, на пляж между Балгой и Розенбергом. Из 4000 оставшихся в живых солдат было выбрано 500. Им удалось добраться до Шлезвиг-Гольштейна, тогда как остальным было уготовано достаточно мрачное будущее.

В таком по-настоящему подавленном настроении однажды на утреннем построении главный фельдфебель стал искать унтер-офицера в качестве начальника караула и солдат в качестве караульных. Он опрашивал каждого об их жалобах на здоровье. Когда я сообщил ему об ожогах, он посмотрел на меня, и поскольку я выглядел внешне совершенно здоровым, то я получил приказ отправляться с отделением солдат начальником караула на склад горюче-смазочных материалов, расположенный под Цинтеном, который мы должны были охранять в течение суток. В обстановке неуверенности, омрачавшейся еще и тем, что ежедневно и ежечасно мог поступить приказ в составе пехоты идти на фронт, чтобы участвовать в безнадежных оборонительных боях, эта задача доставила мне мало радости. Но приказ есть приказ, и я отправился на склад ГСМ. Когда я через сутки вернулся, друзья меня встретили возгласом: «Тебе по-настоящему повезло: пока ты «тащил службу, к нам сюда наехала военно-врачебная комиссия!» Они рассказали, что военно-врачебная комиссия освидетельствовала всех солдат, сидевших в казарме, большинство из них признала годными к службе на фронте, куда их немедленно и отправили. Мне повезло, что я, будучи в карауле, не попал на комиссию и как «забытый» мог дальше оставаться в казарме вместе с «отрядом калек».

Оказалось, то, что меня назначили в караул, с этой точки зрения имело решающее значение. Я потом уже раздумывал, почему именно меня главный фельдфебель назначил в караул, и прежде всего о том, что бы

было, если бы я попытался от него увильнуть. Служба в этом карауле дала мне ключевой опыт. Я получил еще один, как потом оказалось, ключевой опыт.

На следующий день все обитатели казармы, к которым относились также и женщины в форме, были переведены в Хайлигенбайль, где были размещены в переполненной казарме. Все унтер-офицеры разместились в мансарде. Как и в Цинтене, здесь тоже постоянно слышалась канонада, и все знали, что русские находятся поблизости от Хайлигенбайля. К этому времени Красная Армия захватила Эльбинг, и теперь мы сидели в «котле», из которого пока оставался открытым выход только в направлении Фришен Хаффа и Фрише Нерунга.


Марш из окружения в Восточной Пруссии

«Как мне получить милостивого Бога».

Мартин Лютер

Настроение среди солдат в казарме Хайлигенбайля, неспособных к сопротивлению, теперь достигло нулевой отметки, так как обстановка совсем не рисовалась в розовых тонах. В качестве примера совершенно упавшего настроения и депрессии я могу привести реакцию на песню, которую с чувством перед собравшимися на чердаке товарищами пел один унтер-офицер: «Не дари мне больше роз…» Стоявший рядом унтер-офицер сразу же грубо ответил: «Ты можешь больше не беспокоиться. Роз тебе никто уже не подарит!»

6 февраля 1945 года пробил решающий час. Всех вызвали на осмотр к молодому врачу с чрезвычайными полномочиями. В длинной очереди к столу, за которым сидел врач, стояли солдаты и унтер-офицеры. Каждый с большей или меньшей робостью рассказывал ему о своих жалобах, потом следовал беглый осмотр, и врач объявлял результат. Слышалось только: «годен» и «не годен». Когда очередь дошла до меня, то я, наученный опросом главного фельдфебеля, отправившего меня в караул на склад ГСМ, знал, о чем сейчас должна идти речь: «Ты сейчас должен убедить этого врача, что не годен к фронтовой службе!»

— На что жалуетесь?

Грудным тоном уверенности и знания, что у этого врача нет возможностей для подробной диагностики, я ответил:

— Ожоги лица и обеих рук, снижение зрения на две трети, недостаточность миокарда!

Последняя жалоба должна быть главной, но во время поверхностного осмотра проверить ее невозможно. Врач достал из сумки стетоскоп, прослушал меня, медленно снова сел за стол и пристально посмотрел на меня, быть может, слегка неуверенно, снизу вверх.

Я смотрел ему прямо в глаза. Потом он пробормотал, но все же достаточно отчетливо, чтобы не только я, но и главный фельдфебель, стоявший у столика, могли услышать: «Не годен». На заготовленном листке рукой он написал решающее «НЕ» перед напечатанным на машинке словом «годен», и меня отпустили.

Камень упал с моего сердца, ведь благодаря своему обращению и огромному везению я получил важнейшую бумагу для последних трех месяцев войны. Я вернулся на казарменный чердак к моим товарищам, и мой ответ «не годен» на их вопрос о результате врачебного осмотра вызвал непонимание, злобу и даже ненависть у тех, кто с явными тяжелыми ранениями были признаны годными.

— Как может солдат, по которому не видно никаких серьезных недостатков здоровья, быть негодным? — По мнению многих солдат, покалеченных до инвалидности, которых тот врач записал годными, его врачебное заключение было не только ложным, но и несправедливым. Но и такие несправедливости случаются на войне. А какая судьба ждала «годных»? Из них сформировали пехотную группу, которая была уничтожена в последующих тяжелых боях. Этой группе администрацией Вермахта был присвоен номер полевой почты, хотя почтовое сообщение было уже прервано и у отряда не было никаких шансов.

На следующий день «негодные» были отпущены с приказом идти через Фрише Хафф и Фрише Нерунг в Данциг. Я тоже был в их числе. Утром 7 февраля 1945 года мы вышли из Ляйзунена на лед замерзшего Фрише Хаффа. Это был туманный хмурый дождливый день. И наш взгляд на ледяное пространство утешения принести нам не мог. Мы видели на льду, покрытом уже водой, сотни, тысячи повозок беженцев. Бедствия беженцев были неописуемыми, а их повозки представляли собой жалкое зрелище. Подавленные судьбой, изгнавшей из родных мест, а теперь заставившей их бежать по льду, женщины, дети и старики сидели на телегах, полностью загруженных их последним добром: посудой, швейными машинками, сковородами. Дождь не переставая хлестал по лицам беженцев, в то время как со стороны близкого Эльбинга слышался грохот артиллерии. Несмотря на то что я укрывался плащ-палаткой, вода проникла через шинель и куртку до тела. Поскольку я одновременно шел по воде, то ботинки, носки и брюки до колен совершенно промокли. Мои товарищи, шедшие за телегой, запряженной лошадьми, тоже совершенно промокли. Когда небо на короткое время прояснялось, сразу же появлялись русские истребители и штурмовики, сбрасывавшие на беженцев мелкие бомбы. Они или поражали бегущих людей непосредственно, или разбивали под ними лед, под который уходили повозки с беженцами. Мой ранец, нагруженный, как и повозки беженцев, самым оставшимся у меня необходимым, из-за дождя стал таким тяжелым и так давил на спину, что через несколько километров я бросил его на повозку, рядом с которой шел. Через некоторое время я его вдруг уже не смог увидеть. Меня словно ударом поразило: «Ранца с самыми необходимыми вещами больше нет». Потом я с облегчением увидел, как он тащится за телегой по льду. Хотя он уже упал, но зацепился ремнем за ось телеги и таким образом не потерялся, однако все, что в нем было, совершенно промокло.

Из-за плохой погоды, медленно двигавшихся перегруженных повозок, которые вынуждены были к тому же искать объезды пробоин во льду, воды, покрывавшей лед, по которой мы могли идти в промокшей одежде лишь с большим трудом, из-за дистанции между повозками и солдатами образовывались бесконечные заторы. По многим причинам получилось так, что для перехода через замерзший Нерунг нам потребовался почти целый день. Большинство беженцев были в таком же состоянии, как и я. В последующие дни лед стал более хрупким и уровень воды над ним поднялся.

Вечером первого дня после марша по льду я пришел в деревню Штраухбухт, совершенно переполненную беженцами.

Переночевать было негде. Из-за того, что продолжался дождь, ночевать на улице мне не хотелось. Пришлось расположиться на ночлег в голубятне, в которую мне удалось влезть с большим трудом. За мной последовала мать с двумя детьми в промокшей одежде, кричавшими от голода и холода. Мать не могла их успокоить. Ее слова: «Ваша мама тоже промокла и замерзла», — тоже не помогали. Одежда на мне промокла насквозь, как и два моих одеяла, на которых я лежал, и моя шинель, которой я укрылся. Ну вот, наступило времечко: прусский унтер-офицер спасается бегством в совершенно промокшей одежде, устроившись на ночлег в голубятне. Каждому нормальному солдату давно уже должно было быть понятно, что мы находимся на последнем этапе войны. Но все еще находились «победоносные» последние бойцы.

На следующий день пошли дальше. По-прежнему перед глазами ужасающие бедствия беженцев. Как-то я увидел прислоненный к дому велосипед. Он не был закрыт, но с его помощью я с большей легкостью мог бы двигаться вперед. Преодолеть свои низменные инстинкты и без велосипеда продолжать тащиться дальше пешком с моим тяжелым ранцем мне было нелегко, но я не пошел против своего сердца и не стащил велосипед у беженца.

На четвертый день я вышел к Висле. Через большую реку был наведен надежный деревянный мост. Но вход на него преграждал какой-то капитан, которому я предъявил свою справку о «негодности».

— Дайте мне свою солдатскую книжку!

Я очень забеспокоился, когда он начал ее перелистывать, а потом забрал себе.

— Идите в тот барак, там, дальше! — приказал он мне.

«Вот и все», — подумал я. Не только потому, что солдат без солдатской книжки становится просто «ничем», но и потому что капитан, несмотря на мое свидетельство, не пропустил меня на другой берег Вислы.

За короткое время барак наполнился солдатами, у которых, как и у меня, капитан отобрал солдатские книжки. Все, учитывая обстановку, были настроены пессимистически.

Через полчаса меня вызвали, и я представился офицеру. Он сунул мне в руки мою солдатскую книжку с приказом вместе с двадцатью другими солдатами в тот же вечер к 18.00 прибыть в Данциг в казарму (названия не помню) и передал мне еще двадцать солдатских книжек.

Я зачитал двадцать фамилий и повел солдат мимо капитана по мосту, пройти по которому без его разрешения было нельзя. На другой стороне Вислы я увидел грузовик, который как раз должен был уехать. Я подскочил к водителю:

— Едешь в Данциг? — Да.

— Довезешь нас? — Да.

— Подожди секунду, я сейчас!

Я быстро зачитал имена порученных мне двадцати солдат и роздал им солдатские книжки, а после этого уже сам отдал приказ:

— Вы должны в Данциге к 18.00 быть в такой-то казарме!

Затем я устремился с последовавшими за мной солдатами к уже отъезжавшему грузовику. Боже мой, как я был доволен, что последнюю часть пути я проехал, а не прошел пешком! В Данциге грузовик остановился в центре.

— Большое спасибо!

И с ранцем на спине я отправился в ближайшее кафе. В результате череды событий я теперь, почти как в мирное время, сидел в этом кафе. Но обстановка моментально изменилась. При обслуживании, показавшемся мне после четырех дней марша с беженцами особенно приятным и желанным, я заказал чашечку кофе. Через мгновение я разговорился с другими солдатами и узнал, что в казарме, куда я по приказу капитана на Висле должен явиться к 18.00, создан лагерь перехвата для отставших фронтовиков, где формируют команды для отправки на фронт. Товарищи рассказали мне также о другой казарме, откуда для танкиста было больше шансов отправиться на запад. С благодарностью я не стал выполнять приказ капитана, а отправился к рекомендованной казарме. Действительно, там собирали отставших танкистов для отправки на запад — сначала в товарном вагоне до Нойрупина, а затем — в Грос-Глинеке под Берлином. В огромном казарменном помещении мы снова с робостью ожидали военно-врачебной комиссии или того, что нас сразу отправят на фронт. Но через пару дней нас отправили в Эрфурт.


Отказ подчиняться и короткие гастроли при танковом корпусе «Фельдхеррнхалле» в Чехословакии

Когда мы прибыли в Эрфурт, то у нас появилась надежда, что мы окончательно ушли от русских и попадем здесь в американский плен. Но, к сожалению, американцы шли очень медленно, и через пару дней я и еще один унтер-офицер получили приказ с десятком солдат каждый отправляться в Силезию в боевую группу Шёрнера. К тому времени кольцо вокруг Германии сжималось все теснее. И что же, мне теперь предстояло в последние дни войны сгореть именно у Шёрнера? «Как мне обойти этот приказ?» — думал я постоянно. Может быть, отправиться в западном направлении? Это казалось мне тогда еще очень опасным. Тогда оставалось отправиться туда, куда приказали. Но уже на вокзале я разговорился с одним унтер-офицером, рассказавшим мне, что поблизости от Праги развернут сборный пункт 24-й танковой дивизии. В поезде я сказал ехавшему со мной унтер-офицеру:

— Послушай, я к Шёрнеру не поеду. Я его слишком хорошо знаю по Никополю. Я слышал, что поблизости от Праги есть сборный пункт. Я пересяду в Хемнице и поеду в Прагу. Поедешь со мной?

Он отказался, как и большинство переданных под нашу команду солдат. Недолго посовещавшись, только двое солдат решили поехать со мной. У других не хватило смелости уклониться от приказанной дороги.

Солдатское послушание или «полные штаны»? Оценив все возможности, я в таком отказе подчиняться увидел лучшее решение для того, чтобы пережить последние дни войны.

Поблизости от Праги, в Миловице, я действительно нашел сборный пункт 24-й танковой дивизии. Там меня встретили вопросом:

— У тебя есть командировочное предписание? — Я вообще не понял вопроса и ответил:

— Нет, сгорело.

— Тогда можешь оставаться и с эшелоном отправишься в танковый корпус «Фельдхеррнхалле», который находится неподалеку от Цнайма.

На следующий день я снова сидел в эшелоне и в последний раз смотрел на машины со скачущим всадником — эмблемой 24-й танковой дивизии.

Мы ехали через Чехословакию с остановкой в Брно, а потом поехали до станции Цнайм. Это происходило за три дня до капитуляции. Когда поезд прибыл на станцию, мы увидели большие ящики, стоявшие на платформах. Солдаты, ехавшие со мной в поезде, наивно думали и с уверенностью в голосе говорили:

— В этих ящиках — секретное оружие фюрера. Мы еще выиграем эту войну.

Я не мог понять, что к тому моменту еще кто-то мог думать, что у нас еще есть хоть какой-то шанс выиграть войну. Но воспитание и нацистская пропаганда давали свои плоды: пары ободранных ящиков на платформе для некоторых солдат было достаточно, чтобы полную безнадежность преобразовать в окончательную победу.

Мы прибыли в танковый корпус «Фельдхеррнхалле» и сразу же увидели, что унтер-офицеры и фельдфебели хотя и носили на рукаве вместе с лентой «Фельдхеррнхалле» голубую ленту с серебряным орлом за выслугу лет, но у них совершенно не было фронтовых наград. Один унтер-офицер рядом со мной заметил:

— Глянь-ка, у них по две голубые птицы, зато грудь совершенно чистая.

Сначала нас оставили в покое. Мы должны были выходить только на утреннее и послеобеденное построение. Потом мы отправились на квартиры. Я подружился с одной девушкой из деревни, находившейся в четырех километрах от нашего расположения. У нее было радио. Поэтому я мог слушать «вражеские голоса» и хорошо знал обстановку. Так 8 мая я узнал о капитуляции.


Бегство в американский плен

Последняя сводка Вермахта

8 мая 1945 г.

Главное командование Вермахта извещает:

«С полуночи огонь прекращен на всех фронтах.

По приказу гросс-адмирала Дёница Вермахт прекращает борьбу, ставшую бесперспективной. Таким образом, почти шестилетние героические бои завершены. Они принесли нам великие победы и тяжелые поражения.

Вермахт с честью уступает огромному превосходству.

Германский солдат, верный своей присяге, сделал все для своего народа, подвиги его никогда не будут забыты. Беспримерный подвиг фронта и тыла позднее будет справедливо и окончательно оценен историей.

Подвигам и жертвам немецких солдат на земле, в воде и в воздухе и противник не откажет в уважении.

Поэтому каждый солдат может по праву и гордо сложить оружие и в тяжелейший час в нашей истории может храбро и уверенно приступать к работе во имя вечной жизни нашего народа.

Вермахт помнит в этот час о своих товарищах, оставшихся перед противником.

Погибшие обязывают к безусловной верности, подчинению и дисциплине перед лицом неисчислимых ран истекающего кровью отечества».

В моем подразделении сначала никто не поверил в то, что Германия капитулировала. В полдень 8 мая 1945 года мы построились, и офицер объявил:

— Солдаты, Германия действительно капитулировала, но нам, танковому корпусу «Фельдхеррнхалле», предстоит занять отсечную позицию против русских танков.

В казарме я сразу же спросил своих товарищей:

— Вы пойдете на отсечные позиции? Я — в любом случае сматываюсь на запад!

Большинство находившихся в казарменном помещении товарищей теперь придерживались такого мнения:

— Мы пойдем с тобой на запад!

Вечером нас снова построили, у нас отобрали пистолеты, вместо них выдали карабины и сухой паек. Тогда я дал товарищам команду:

— Давай, сматываемся!

Почти из двадцати солдат, которые еще в казарменном помещении были со мной заодно, теперь, когда Германия капитулировала и никто не мог обвинить в дезертирстве того, кто организованно отходил на запад, со мной пошли только трое. Наша цель была американцы. Постоянная пропаганда нам внушала, что в русском плену нас ждет насилие, ужас, унижение, многолетние страдания, ссылка в Сибирь, а в конце — смерть. Сейчас мы знаем, что во многом это соответствовало действительности. Напротив, американский плен считался гуманным и соответствующим международному праву. Мое пребывание в плену это тоже подтвердило. Однако мне еще повезло, потому что и во многих американских и французских лагерях для военнопленных царили террор, голод, отсутствие гигиены, чего многие немецкие пленные пережить не смогли.

Масса построившихся солдат, апатичных и подавленных, осталась позади. Еще до этого мы присмотрели в деревне стоявший в гараже легковой автомобиль. С чувством наслаждения мы взломали карабинами ворота гаража, сели в «реквизированный» автомобиль и отправились в западном направлении. Хотя один из моей группы был содержателем военного имущества, отвечавшего за автомобили, и теперь он сидел за рулем, машина дальше 30 километров не проехала. Мотор не удалось завести даже с буксира. Поэтому дальше нам пришлось идти пешком. Пройдя немного, мы выбросили наши карабины, ставшие нам ненужными, в речку и пошли дальше на запад безоружными.

Вопреки последней сводке Вермахта от 8 мая 1945 года, мы не «сложили свое оружие по праву и гордо» и не «приступили храбро и уверенно к работе во имя вечной жизни нашего народа». Мы пытались выбраться из ситуации, оказаться в которой мы, простые солдаты, не хотели никогда в жизни. Мы также не знали, сможем ли мы вообще работать для нашей собственной жизни. После того как мы свои карабины выбросили, словно трухлявые деревяшки, мы встретили группу солдат, которой еще командовал капитан. Они ехали в повозках, запряженных лошадьми. Мы спросили:

— Можем ли мы к вам присоединиться?

Капитан нас критически осмотрел, и по нему было

видно, что он с большим неудовольствием решил взять с собой унтер-офицеров, очень смахивавших на дезертиров. Через пару часов на перекрестке мы встретили разведывательный бронеавтомобиль с пушкой («пуму»). Один из сидевших на нем солдат оказался знакомым нашего содержателя военного имущества, который окликнул его:

— Возьмите нас с собой!

Так нам, четверым беглецам, удалось присоединиться к солдатам, уже сидевшим на машине. Мы быстро поехали на запад, и нам удалось у Линца переправиться через Дунай, которому вскоре суждено было стать границей между американцами и русскими.

Наконец-то мы оказались на территории американской зоны, где еще никто не занимался новой задачей приема в плен и размещения в лагере притекающих немецких солдат. Американские солдаты сказали нам, чтобы мы размещались и оставались на площадке между недостроенными деревянными домами. Теперь мы могли быть уверены, что война окончательно завершена и мы относимся к тем, кто ее пережил. Мы были счастливы еще и потому, что у самого Дуная нам удалось улизнуть от наступающих русских, хотя мы еще не знали, что ждет нас у американцев.

Если подумать о том, насколько быстро немецкие солдаты во время войны (смотри у генерала Шёрнера), особенно на ее последнем этапе, когда особенно процветал террор, развязанный убежденными нацистами, могли попасть в сети полевой жандармерии с последующим расстрелом или повешением, то американский плен мог считаться счастливым выходом.

Ежедневно и даже ежечасно прибывали новые солдаты, так что в лагере, который охраняли один-два американских солдата, вскоре насчитывались тысячи пленных. Еды мы сначала не получали. Приходилось ходить и просить у местных жителей. А что они могли нам дать, когда и самим им нечего было есть. По крайней мере, погода была хорошая. Из имевшегося материала мы построили себе убежище. Для этого мы повалили на землю четыре столба, положили на них доски, сверху накрыли толем, который придавили по углам камнями. Там мы жили и ждали, что будет дальше. Рядом с нами расположились солдаты СС, у которых был большой брезент, который они положили на столбы вместо толя. И в лагере для военнопленных эти элитные войска не отказались от приказов и стойки «смирно». Каждое утро в шесть часов раздавался свисток, и эсэсовцев будили криком «Подъем!». После построения они начинали бегать туда-сюда, шуметь и стучать: из имевшегося материала солдаты СС должны были построить хороший дом. Въевшаяся в них муштра полностью сохранялась в плену, и ни один солдат СС не мог или не хотел от нее освободиться. Несмотря на плен, все они продолжали держаться вместе. Ни один из них не отошел от других, чтобы присоединиться к нам, «лентяям». Мы же просто дремали, поскольку без питания необходимо было по возможности беречь силы и стараться слишком много не двигаться. Хотя нам досаждал шум и стук, мы вскоре от этого получили выгоду. По первому приказу американских солдат в лагере для военнопленных мы должны были поднять вверх голую левую руку, чтобы те могли проверить наличие или отсутствие татуировки. Тех, в ком по вытатуированной группе крови определяли солдат войск СС, американцы перевели в особый лагерь для эсэсовцев. Но те уже успели построить дом. Когда их увезли, над нашим лагерем разразилась гроза, мы, конечно же, покинули наше примитивное убежище и перебрались в прочный деревянный дом.


Освобождение — дорога домой со страхом и счастьем

17 мая 1945 г. американская охрана зарегистрировала нас на основе наших солдатских книжек. Американский врач осмотрел пленных в лагере. Для этого нам пришлось построиться голыми. Сначала он снова проверил у всех наличие татуировок под рукой, которая раньше эсэсовцам давала привилегированное положение, а теперь становилась признаком их дискриминации. Затем он карандашом у каждого поднимал половой член, критически осматривал. После этого у всех сняли отпечатки пальцев, и мы наконец были готовы к освобождению.

21 мая 1945 года я получил справку об освобождении, и вместе с другими солдатами меня посадили в грузовик. Эти грузовики, за рулем которых чаще всего сидели цветные водители, отправлялись в Штутгарт, Нюрнберг или Франкфурт. Выбирать предоставлялось самому. Так как я хранил свой чемодан с гражданской одеждой в Тутлингене, то я поехал в Штутгарт. Когда садились в кузов автомобиля, один американский солдат показал взглядом на мои часы. Я подумал, что он их хочет у меня отнять, и сказал:

— Но, сэр.

Ответ был внезапным: он по-ковбойски врезал мне прямой в подбородок. Растерявшись, я сунул ему часы под нос, но они ему больше были не нужны. И я, как побитая собака, но при часах смог залезть в кузов. Поездка проходила по автобану, так как по другим дорогам нельзя было проехать из-за взорванных мостов.

На второй день пути наш грузовик с отпущенными из плена солдатами добрался до Штутгарт-Дегерлоха.

— Мне надо в Тутлинген, там у меня чемодан с гражданской одеждой, поэтому мне в Штутгарт не надо, — сказал я друзьям. — Я сейчас спрыгну, бросьте мне мою сумку!

Когда грузовик затормозил перед поворотом, я спрыгнул и поймал брошенную мне сумку. Через некоторое время я уже сидел в трамвае и ехал в Эхтердинген. Как и все отпущенные солдаты, я давно уже снял с себя все свои регалии — череп с костями, погоны, знак государственной принадлежности, орденскую ленту, знаки за танковый бой и за ранение. Моя скромная танкистская куртка с брюками навыпуск походили скорее на лыжный костюм. Но, несмотря на это, во мне издалека узнавали отпущенного солдата. В трамвае один «коллега» меня сразу же спросил:

— У тебя есть французское отпускное свидетельство?

— Нет.

— Тебе надо обязательно получить французское свидетельство, иначе тебя во французский плен заберут марокканцы, а они довольно плохие парни.

— Где можно получить французские документы?

— Во французской комендатуре в Штутгарте.

Естественно, я огорчился, что еду в противоположном направлении:

— Черт возьми, спрыгнул раньше времени с машины, ведь мог на ней доехать до Штутгарта!

Когда трамвай остановился, я пересел и поехал в обратном направлении. Я вскоре нашел французскую военную комендатуру, и вежливый, говоривший по-немецки французский офицер сразу же на обратной стороне моей американской справки поставил желанный штамп с дополнительной надписью по-французски: «Разрешено возвратиться к себе домой». Извиняясь, он еще заметил:

— Вы же не можете требовать, чтобы марокканцы понимали по-английски.

Я кивнул, соглашаясь, а он продолжал:

— Вам не повезло. Только что сюда подъехал американский грузовик с отпущенными немецкими солдатами. Те, которые хотели отправиться во Фрайбург, смогли пересесть во французский грузовик и отправиться во Фрайбург.

С чувством досады и огорчения на то, что я раньше времени выскочил из машины и не смог использовать прямую попутную машину до Фрайбурга, я покинул комендатуру. Я снова сел в трамвай и поехал в Ехтердинген, а оттуда — в Шустерс Раппен.

Швабские крестьяне, которых я встречал по пути, были необычайно гостеприимны. Почти из каждого дома меня окликали:

— Вы — отпущенный из плена немецкий солдат?

Я отвечал утвердительно, и после этого обычно

следовало приглашение зайти в дом. Я заходил, и после сердечного приветствия меня сажали обычно за стол, ставили передо мной полную тарелку еды, а потом еще давали в сумку продуктов на дорогу. Так, я смог у одного крестьянина переночевать. А на следующее утро вдали увидел Бург Гогенцоллерн. В полдень я оставил его уже слева от меня, а к вечеру его еще можно было увидеть, но уже далеко позади. Я так медленно продвигался вперед потому, что шел осторожно, потому что, несмотря на мои французские бумаги, я не был уверен, что марокканцы дадут мне пройти. Больше рисковать я не хотел. Из-за того, что в каждом местечке стояли марокканцы, мне приходилось далеко обходить каждый населенный пункт. Один раз в лесу я наткнулся на двух французов. Я испугался, сердце забилось, и я прыгнул в сторону в кусты. Они, к счастью, меня не видели и не слышали. И так я шел дальше до Тюбингена. Там, на дороге, мои документы проверил французский офицер и разрешил мне идти дальше. На третий день я дошел до Тутлингена, нашел там отданный на хранение чемодан и переоделся в гражданскую одежду. В конце пути меня даже на служебной машине подвез до Фрайбурга французский фельдфебель. Во Фрайбурге я узнал, что отпущенные солдаты, ехавшие со мной и севшие в Штутгарте в грузовик, на который я не попал из-за своей поспешности, еще на полгода попали во французский плен. Так на самом последнем этапе мой ангел-хранитель еще раз улыбнулся мне. Я пережил войну и счастливый вернулся домой!

После регистрации во французской комендатуре, а потом в немецкой служебной инстанции во Фрайбурге мое солдатское существование завершилось.

После войны каждый солдат, вернувшийся домой здоровым, чувствовал, что ему снова подарили жизнь. Дарили ее тысячу раз. Позади остались страдания, разрушения и несправедливость, которые мы несли миру, из-за чего действительно духовно погибла часть молодого поколения и стыдилась того, что была немецкими солдатами.

8 мая 1945 года стал днем полного поражения и жалкого состояния побежденных. Бесчисленные беженцы и изгнанные потеряли свою родину, и как раз многие из моих товарищей по 24-й танковой дивизии больше так и не смогли вернуться в свою родную Восточную Пруссию. Но с 8 мая 1945 года мы освободились от тяжести войны и от многочисленных принуждений Вермахта. Теперь можно было наконец снова взять свою судьбу в руки и самому решать, что делать. Оглядываясь на пережитое во время войны, осталось очень сильное желание, чтобы ни мы, ни последующие поколения никогда больше не переживали такого ужасного времени.

Петер Бам писал о конце войны: «Вспомните сегодня, спустя почти человеческую жизнь, о перемирии 1945 года, о том первом, что можно было увидеть, как мы, побежденные, счастливо взглянули на небо, с которого больше не падали бомбы. Мы живы. Тиран мертв».


Выжить — что еще. Антитеза жизни на войне

После войны с приходом «нулевого часа» произошел явно ощутимый поворот в жизни людей в Германии. Особенно трудно пришлось отпущенным из плена профессиональным солдатам. Бывшие офицеры снова сидели на школьной скамье, а бывший главный фельдфебель, имевший столько власти, потерял свою ферму в Восточной Пруссии и вынужден был зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом на стройке. Не каждый смог так резко, без привилегий, которые несли с собой должностные отличия и награды на форме, перейти к простой и совершенно обычной жизни. Однако все получили драгоценный шанс свободы, как писал Рихард фон Вайцзекер. Язык военных был забыт.

Как это проходило у меня? Вернуться к той жизни, которую я вел в школьное время, чего я действительно ждал в течение всей войны, мне тоже не удалось. Не могло уже быть так, как до поступления на службу в Вермахт и участия в войне, когда все мои мысли и действия были подчинены тому, как выдержать, выстоять и выжить. Война была позади, это было уже прошлое время, о котором не говорили и старались как можно скорее вытеснить из памяти. Теперь взгляд был устремлен в будущее. Все было по-другому. Приходилось жить под французской оккупационной властью во французской зоне. И снова, по крайней мере в первое время, господствовал страх, теперь — перед победителями. Что теперь они с нами сделают, прежде всего с нами — бывшими солдатами разгромленной армии? Актуальным стал вопрос, как все пойдет дальше. Теперь предстояло жить с оккупантами и освободиться от шока побежденного. Сначала я должен был временно трудоустроиться, а потом я смог при любопытных обстоятельствах наконец-то возобновить учебу.

Школу я покинул с желанием стать зубным врачом. Когда я еще служил в Загане, 26 февраля 1943 года я направил заявление о принятии меня на факультет стоматологической медицины во Фрайбургском университете. Тогда из-за болезни желудка меня освидетельствовали как «годного к гарнизонной службе на территории Рейха». По глупости я тогда выбрал не ту специальность. Для изучения медицины я мог бы получить тогда разрешение, но не стоматологии. Об этом мне удалось узнать только позже. И теперь, в 1945 году, снова не было обучения стоматологов, поскольку мой родной город лежал в руинах. Институтский квартал со стоматологической клиникой был превращен в гору щебня, поэтому о начале учебы нельзя было и думать. Такой была ситуация, когда я 25 мая 1945 года снова увидел свою мать и сестру.

Когда я пришел к дому моей матери, я, как обычно, зашел с черного хода, через кухонную дверь, чтобы сразу же обнять мать, которую чаще всего можно было там застать. Я зашел на кухню и замер от удивления. Там сидели чужие люди, которых я, заикаясь, спросил о матери.

— Ваша мать живет на втором этаже.

Моя мать и сестра переехали туда, потому что в последние месяцы войны и уже после тяжелой бомбардировки ощущался большой недостаток жилья, и в наш дом переселились две семьи. После первых сердечных и крепких объятий с матерью и сестрой мне наконец стало совершенно ясно: войне конец, ты снова дома. Вот и пришел момент, о котором я мечтал в течение стольких лет солдатской жизни: чтобы наступил мир и я был дома.

Поначалу было не так-то просто найти правильную дорогу из хаоса к мирной жизни. Хотя мы, солдаты, в тяжелых боях дрожали от страха смерти, но, как скоро выяснилось, не от жизни, как нас пыталась в этом убедить нацистская пропаганда в 1943 году. От мысли о хорошем профессиональном образовании охватывала настоящая лихорадка. Наконец-то изучить профессию!

Но сначала пришлось привыкать к новым властям. Французские оккупационные власти были не слишком дружелюбны. Они часто придирались к населению и настаивали на строгой практике денацификации. Дома и квартиры реквизировались. Еще имевшиеся автомобили и мотоциклы изымали оккупационные власти или просто на улице отбирали французские солдаты. Наш автомобиль давно стал трофеем французов. Когда спустя несколько дней после моего возвращения к нам в дом пришел французский офицер и потребовал открыть гараж, мы даже испытали чувство облегчения, что он не реквизировал наш дом. Однако нам пришлось сразу же убирать из гаража все садовые инструменты и запасы дров, которые мы с сестрой с большим трудом, голодные, собрали в рамках городской акции по заготовке дров, когда валили и пилили деревья в Штернвальде.

Есть было почти нечего. Поэтому первое время было посвящено поездкам за продовольствием. При более чем скромном продовольственном пайке не оставалось ничего иного, как отправляться на «добычу» в деревню, чтобы «навещать» крестьян. Так, за простым стуком в дверь дома обычно следовало неприятное попрошайничество. Если наливали литр молока, то это был уже хороший результат. Если можно было что-нибудь предложить на обмен, то шансы, естественно, возрастали до куска масла или таких основных продуктов питания, как картофель и хлеб. Без велосипеда отправляться на добычу было почти немыслимо. Поэтому главная проблема заключалась в том, чтобы обладать исправным велосипедом. Мой школьный велосипед был в порядке, однако его покрышки и камеры доставляли много хлопот.

Поскольку в первое послевоенное время об учебе можно было и не думать, я искал деятельность, хоть как-нибудь связанную со стоматологией. Это была зубная техника. Был один зубной врач, состоявший в одной масонской ложе вместе с моим отцом. В городском районе Хердерн у него был дом, в котором он имел стоматологическую практику. В том же доме практиковал и его двоюродный брат, пострадавший от бомбардировки. Потом он стал освобожденным президентом стоматологической палаты Южного Бадена. Через несколько домов в реквизированном особняке жил комендант Южного Бадена генерал Пене.

В маленькой, примыкающей к стоматологической практике лаборатории работал зубной техник. Там я смог сразу же устроиться в качестве подручного.

Сначала под руководством техника я делал гипсовые отливки со слепков. Поскольку было очень много работы, то я очень быстро научился моделировать протезы и коронки и отливать их. Из-за нехватки пластмассы протезы изготовлялись из каучука. Набивка формы протеза мелконарезанными полосками пластмассы была нелегкой работой. Прежде всего я научился паять. Паять золотые сплавы было относительно легко. Но с использовавшимися тогда сплавами-заменителями при пайке возникали большие проблемы.

Практика двоюродных братьев была разнообразной. Мой шеф, прекрасно говоривший по-французски, лечил верхушку французской оккупационной власти, начиная от генерала Пене, старших офицеров до простого французского солдата. В качестве оплаты французский солдат, как и его начальники, мог предложить какие-нибудь предметы обмена. Запомнился марокканец во французской форме, который хотел надеть золотые коронки на безупречные, свободные от кариеса клыки. Он получил желаемое, только коронки были не из зубного золота, а из содержащего серебро позолоченного сплава. Это было нехорошо. Не только потому, что коронки ему были не нужны, но и потому что они были изготовлены из неблагородного металла. В определенном смысле этот марокканец стал пострадавшим от оккупации.

Наряду с уважаемыми гражданами города Фрайбурга, практику посещали крестьяне и их жены. Эти пациенты совершали уже упоминавшиеся «поездки на добычу» наоборот: если я на велосипеде должен был ездить к крестьянам, чтобы выпрашивать у них что-нибудь съестное, то теперь они приезжали к моему шефу с мешком на багажнике. Мешок оживленно шевелился. То есть в нем была какая-нибудь живность, например, птица. Поэтому путь крестьян в зубоврачебный кабинет проходил не через комнату ожидания, а через кухню зубного врача. После того как я стал полноценным работником, я смог принимать участие в общем обеде и получать свою долю в меновой торговле. Другой была практика двоюродного брата доктора Хаузера. Его главными пациентами была духовная элита университета.

Для того, чтобы возобновились занятия по стоматологии в университете, сначала было необходимо создать для них предпосылки. Для этого пришлось временно воссоздать доклинический институт. Анатомический институт находился в помещении с неоштукатуренными стенами, без окон и без отопления. Зимой студенты и преподаватели сидели там на лекциях и семинарах в пальто. Многие студенты продолжали носить военные шинели, и, несмотря на то, что знаки отличия были спороты, во многих из них легко можно было узнать бывших офицеров. Для студентов-стоматологов была арендована старая гостиница «Цум кюлен круг», где было установлено новое оборудование, и она была превращена в стоматологическую клинику.

Допуск к обучению был связан с большими трудностями. Не только потому, что количество обучаемых было ограничено десятью, но и потому, что желающие учиться с аттестатом зрелости военного времени должны были сначала в течение двух семестров учиться на подготовительных курсах. Специальная комиссия определяла тех абитуриентов, которые могли без учебы на этих курсах сразу приступить к изучению медицины (стоматологии). В их число попадали прежде всего абитуриенты с очень высоким средним баллом аттестата. Я не принадлежал к этому числу избранных. По мнению члена комиссии профессора физиологии Хофмана (ученика профессора Павлова, первого лауреата Нобелевской премии по физиологии), я должен был записаться сначала на этот предварительный курс. Но там были еще и другие члены комиссии — известный историк профессор Г. Риттер и заведующий учебной частью, которые были пациентами моего шефа. Во время лечения он объяснил им, что я работаю зубным техником и являюсь важным сотрудником в его практике. Как могли эти двое, находясь с открытым ртом в подчиненной позиции по отношению к зубному врачу, сказать «нет»?

Так я получил письмо от профессора Риттера с разрешением приступить к изучению стоматологии без начального подготовительного курса. И еще одно обстоятельство оказалось очень полезным при моей деятельности в качестве зубного техника. Доктор Хаузер, мой второй шеф, будучи президентом палаты врачей-стоматологов, очень заботился о доценте Реме, бывшем до конца войны старшим врачом в известной берлинской стоматологической клинике. Конец войны он провел в своем родном городе Констанце на Боденском озере. После войны его пригласили на должность внештатного профессора, а затем взяли в штат. Первое время он жил в доме доктора Хаузера, который меня очень скоро представил ему как своего зубного техника. Затем я участвовал вместе с преподавателями и служащими в поисках еще исправных инструментов в развалинах бывшей стоматологической клиники. Во время первого семестра участие в общественных работах было обязательным: каждый должен был отработать 56 часов на разборке развалин института.

Летом 1946 года мы с друзьями время от времени играли в теннис во фрайбургском теннисном и хоккейном клубе, реквизированном французами. Один французский офицер предложил мне должность тренера по теннису, обещал хорошую оплату, спецпаек и сигареты. Но я не захотел. Не только потому, что считал работу зубного техника более перспективной для получения в будущем профессии зубного врача, но и прежде всего потому, что считал для себя недостойным работать на оккупационную власть, которая действовала в то время непримиримо и недружелюбно. Некоторое время я совмещал занятия в университете с работой зубного техника, но затем был вынужден полностью посвятить себя учебе.

В первые годы студенты должны были оплачивать обучение. За лекции и курсы студент или его родители в зависимости от числа занятий должны были вносить различные суммы. Учебный совет мог освобождать студентов от взносов за два экзамена в семестре, от части взносов или от полной их уплаты. Так как у моей матери была лишь скромная пенсия, а мои доходы от работы зубным техником были скромными, освобождение от уплаты взносов за обучение означало существенное облегчение. Чтобы получить освобождение от оплаты двух экзаменов, приходилось интенсивно и регулярно заниматься предметами, по которым будет экзамен.

Ректором Фрайбургского университета с 1946 по 1949 год был профессор Константин фон Дитце. Он немало способствовал сложному противостоянию с французскими оккупационными властями. Во время войны накануне событий 20 июля 1944 года он имел связи с церковными кругами, кружком интеллигенции, связанной с заговором, и с Карлом Гёрделером. Для Дитце, разработавшего новое направление в области аграрной политики, имевшего дружеские и научные связи с большим окружением, и для других арестованных — профессоров Лампе и Риттера — война закончилась раньше, чем нацисты успели привести в исполнение приговор своего «народного суда».

Х.Х. Гётц в качестве первого председателя Аста во Фрайбургском университете после войны особенно тесно сотрудничал с Дитце во время процесса против Генриха Тилессена. Бывшие императорские офицеры Г. Тилессен и Г. Шульц 26 августа 1921 года недалеко от Гросбаха в Шварцвальде застрелили депутата рейхстага и министра в отставке Матиаса Эрцбергера, который 11 ноября 1918 года подписал перемирие и, в отличие от министра иностранных дел того времени Брокдорфа-Ранцау, выступил за принятие условий Версальского мира. Во времена Веймарской республики это политическое убийство осталось безнаказанным, так как бывшие бойцы фрайкора смогли бежать. После прихода к власти национал-социалистов оба они попали под амнистию и смогли спокойно вернуться в Германию. После гибели гитлеровского режима они оба были арестованы американцами и этапированы во французскую оккупационную зону. На процессе немецкой юстиции в качестве защитника блестяще выступал адвокат Дришель. Его речь присутствовавшие в зале студенты сопровождали топотом ног и аплодисментами. Французской оккупационной власти это доставило мало удовольствия. На оправдательный приговор она отреагировала жестко и незамедлительно: смещением судьи и отменой приговора (после этого Тилессен был приговорен к 15 годам тюрьмы), более строгой практикой денацификации и закрытием Фрайбургского университета. Ректор фон Дитце и председатель Аста Х.Х. Гётц, оба имевшие безупречно чистое прошлое, вступили в переговоры с оккупационными властями, которые согласились не закрывать университет, если явятся студенты, стучавшие на суде ногами. Эти студенты должны были предстать перед судом. Большинство студентов явились в суд и были в конечном счете оправданы. Так ректору удалось преодолеть сложную ситуацию.

К государственным экзаменам нам пришлось зубрить огромное число предметов. Естественно, были предметы, особенно в области медицины, в которых мы чувствовали себя особенно слабо. Нам пришлось искать ассистентов соответствующих институтов и клиник, которые нас более или менее натаскали к экзаменам. По дерматологии, например, мы отыскали доктора Пфистера (который позднее стал главным врачом в Карлсруэ). Для начала он спросил, когда день экзамена. А когда услышал, что через три недели, то ответил:

— Времени еще много, сначала съезжу в отпуск дней на четырнадцать, а потом дней за восемь вас натаскаю на «отлично».

Так как он знал, что хочет услышать соответствующий экзаменатор, то он учил нас тому, что надо было на практике, и дал соответствующие указания.

— Если, например, вас поведут на второй этаж в комнату с коричневой мебелью, то это — кабинет псориаза, соответственно и у пациентов будет псориаз.

Поэтому экзамен прошел как по маслу.

Во время подготовки к экзамену по патогистологии в патогистологическом институте мы должны были расставить на столе многочисленные гистологические препараты. С ассистентом мы рассматривали их, а потом должны были ставить диагноз, то есть указать, из каких тканей взят этот препарат. Мы углубились в исследования, когда в помещение заглянул электрик, подошел к столу, взял с него препарат, посмотрел его на свет и спросил:

— Это чё, язык?

Это действительно был язык.

По стоматологической хирургии моих однокашников особенно злобно экзаменовал профессор Эшлер, который во время войны работал по обмену в Японии. Во время того экзамена я невольно с неприятностью вспомнил свои солдатские времена, когда не терпелось никакой критики. Эшлер не прощал моим коллегам сомнений в том, что он рассказывал на лекциях, хотя приводил он фантастические примеры.

После экзаменов я стал свободным ассистентом (неоплачиваемым) во Фрайбургской стоматологической клинике у профессора Рема. Он был мастером полного протеза и мог великолепно продемонстрировать различные фазы лечения и способы снятия слепков.

Я не хотел покидать Фрайбург. Хотя он пока еще только восстанавливался, но природа там была великолепной. Там — крупнейший университет, духовный центр, признанные профессора, театр и огромные возможности для спорта. Где еще может быть такое? С утра на Пасху сыграть в теннис, потом на мотоцикле — на Фельдберг, чтобы спуститься на лыжах в Фалерлох, потом отправиться дальше в Баденвайлер, чтобы искупаться в термальном источнике, полюбоваться цветением деревьев в Кайзерштуле, а вечером отправиться в городской театр смотреть «Фауст» Гете!

Однако я вынужден был уехать из Фрайбурга. В 1952 году я начал работать в Дюссельдорфе. До этого некоторое время я проходил практику в качестве приглашенного ассистента в Базеле при профессоре Шпренге, известном швейцарском протезисте и ученом. Время работы в Дюссельдорфе характеризовалось особым отношением между учителем и учеником. Профессор Хойпль был моим образцом, наставником и другом. Мне доставляло большую радость, что я мог жить и работать с высокообразованным исследователем, шефом клиники, замечательным человеком. Под впечатлением от личности Хойгіля и Рема, у которого я учился «ремеслу стоматолога», начался мой путь преподавателя высшей школы. В 1968 году я стал ординарным профессором в Дюссельдорфе.

В последний год моей деятельности в дюссельдорфской клинике я имел счастье учить свою дочь, слушавшую мои лекции в качестве будущего врача-стоматолога и закончившую мой курс. В рамках моей главной задачи — подготовки будущего поколения и принятия на себя ответственности за это — было своего рода венцом моего труда и особым счастьем, которого лишены мои павшие товарищи из 24-й танковой дивизии, и не только они, все те, о которых я с грустью вспоминаю.

Особой чести я удостоился в 1978 году, когда за немецко-итальянское сотрудничество я был награжден президентом Италии Пертини орденом заслуги Итальянской республики с титулом командора. Таким образом, бывший унтер-офицер Вермахта был приравнен по чести к старшему офицеру.

После войны я полностью вытеснил из своей головы военные воспоминания. Совершенно другие заботы стояли тогда на переднем плане: получить профессию и совершенствоваться в ней. У меня не было времени думать о солдатах Вермахта. Редко я просматривал свои фотографии военной поры, в хронологическом порядке разложенные по альбомам. Лишь по прошествии многих лет я опять занялся военным временем. Этому поспособствовала телевизионная дискуссия о тривиальной литературе о Второй мировой войне. Тогда в студию, где уже находился популярный писатель Г. Конзалик и другие участники обсуждения, с опозданием пришел необычайно высокомерный журналист и литературный критик и сразу же, прямо как Deux ex Machina, потянул ход дискуссии на себя. Когда Конзалик мимоходом сказал, что завтра он просто сядет за пишущую машинку, чтобы перенести на бумагу замысел своего романа, литературный критик его грубо оборвал:

— Вы должны перестать этим заниматься и вообще не писать! — Потом начал распространяться, что у простого солдата была «вина». Какая вина? В чем состоит вина молодежи, рожденной в ужасные времена и обязанной стать солдатами? В чем вина молодого человека, который, будучи солдатом, стремился к миру, покою, свободе, к изучению профессии и к обычной жизни без военного подчинения и, прежде всего, без страха? Будучи солдатом, я действовал не по своей, а по чужой воле, я вынужден был подчиняться и выполнять приказы, потому что чувство долга было мне прочно привито. Я, как невинное дитя, как и многие другие, вынужденные надеть солдатскую форму, был вынужден воевать за мое Отечество, а после войны вдруг узнать, что ни за что бороться не стоило.

Доктор истории Вольфрам Ветте, придерживающийся левых взглядов, опубликовал во «Франкфуртер Альгемайне» статью «Легенда о чистом Вермахте». В ней он обсуждает действия генералов и их главных пособников. По его мнению, они несут гораздо большую вину за преступную войну, чем простые солдаты.

Я написал ему письмо, в котором поставил вопрос: как может простой солдат, который в действительности не мог сказать и слова, нести какую-либо ответственность?

«Я хотел бы вас спросить, можете ли вы себе представить, что мог сделать молодой солдат, не имеющий никакого жизненного опыта и знающий только, что на войне должен выполнять приказы и чья жизнь состояла из постоянного страха, именно смертельного страха? Как вы думаете, что бы произошло, если бы я во время боя сказал своему командиру танка:

— Стой! Хватит, я сейчас вылезу!

И куда? Или утром перед атакой я бы сказал своему фельдфебелю:

— Я сегодня в бой не пойду, потому что не хочу нести вину!

А мы, солдаты, знали последствия: верная смерть или строжайшее наказание! Мы знали приговоры, подписанные генералом Шёрнером, командовавшим нами. Или, как я узнал об этом позже, как генерал фон Мантойфель, такой же, как и Шёрнер, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами с бриллиантами, участвовал в ходе военного суда. Тогда случилось следующее: ночью советская разведгруппа захватила унтер-офицера и солдата. Двойной дозор не открыл огонь, не поднял тревогу и ничего не сделал для освобождения захваченных. Мантойфель приказал арестовать обоих дозорных и отдать под дивизионный военный суд. Никого не интересовало, сопротивлялись ли унтер-офицер и солдат пленению или у дозорных от усталости из-за постоянных боев просто слиплись глаза. Последнее можно было по-человечески понять, хотя это было и наказуемо. За упущение по службе один из дозорных был приговорен к двум годам тюрьмы. Однако снова подключился фон Мантойфель. Он потребовал смертной казни для приговоренного к двум годам. За «преступление», заключающееся в том, что усталый от боя солдат задремал, мало двух лет тюрьмы? Он был расстрелян 13 января 1945 года. Менее чем через четыре месяца этому военному насилию был положен конец.

После войны фон Мантойфель был осужден судом присяжных. Он ухватился за незаконченность расследования и отвел от себя смертный приговор. Однако суд указал на то, что фон Мантойфель действовал в соответствии с ясными мотивами.

Фон Мантойфель отсидел (только!) два месяца из своего срока. После процесса он не сказал ни слова сожаления, но, желая оправдаться, заявил, что для поддержания дисциплины вынужден был прибегать к жестоким мерам из чувства долга перед солдатами, желающими продолжать борьбу. Они имели право требовать от своих начальников, чтобы те защитили их в случае необходимости от отказывающихся выполнять свои обязанности жестокими мерами. И ни слова сожаления!

Я бы с удовольствием услышал мнение матери этого солдата, расстрелянного в 1945 году, по поводу действий и бесчеловечных представлений этого бывшего генерала. У Г. Фрашке можно прочесть, что фон Мантойфель обладал волей, хладнокровием, решительностью и был храбрым солдатом. Может быть, с чисто военной точки зрения это правильно, но полководец, не видящий в подчиненных ему солдатах людей, не может быть примером и масштабом для гуманности. И это является решающим.

У бывшего военно-морского судьи X. Фильбингера, требовавшего в самом конце войны смертельной казни солдата, мы тоже находим только оправдания и ни слова сожаления. Именно эти «верные линии» офицеры в гитлеровском государстве все время внушали солдатам постоянный страх, чтобы ни один из них не пришел к «неправильным мыслям» и не «выскочил из ряда танцующих».

Война всегда жестока, несет страдания и смерть огромному количеству людей. Это относится и к так называемым «справедливым войнам», которые ведутся, чтобы изгнать вероломного захватчика из страны. От Арминиуса, воевавшего с римлянами, до освободительных войн с Наполеоном в преступных целях использовались невинные дети, втягивались в вину и гибель. У них, так же как и у меня, было стремление к жизни и свободе.

«Если что-то прошло, то его уже здесь нет, ведь оно уже прошло», — говорит Мартин Вальзер в начале своего романа «Фонтан». Это относится и к солдатам последней войны, ведь они несут на себе печать переживаний чудовищной войны, развязанной преступной диктатурой. Солдаты, пережившие в одной дивизии время войны, создали общество, основанное на чувстве сопричастности, сохранившееся до сих пор. Было бы логично полагать, что солдаты 24-й танковой дивизии и 24-го танкового полка объединились в дивизионное товарищество.

Такие встречи бывших солдат сегодня иногда критикуют. На встречи моей 24-й дивизии собираются остатки небольшой группы, которая с каждым годом становится все меньше. Каждый из этого общества после 1945 года шел своим путем и как мог использовал ту свободу, которая ему была предоставлена в послевоенное время.

Важнейшим пунктом программы встреч является возложение венка к памятному знаку дивизии в память о павших товарищах. Товарищи, вместе с которыми мы должны были воевать на войне, те, что были вместе с нами и среди нас и которым не повезло выжить, должны были отдать свои молодые жизни с верой в Отечество, которое сегодня подвергает своих солдат поношению.

На этих встречах собираются товарищи, которые вместе в 24-й танковой дивизии прошли через огонь и воду, те, которым повезло уцелеть. Там же бывают бывшие офицеры, которые могут рассказать о некоторых интересных случаях. Так, бывший ротмистр

Бёке (воевавший на Западном фронте) рассказал о телефонном разговоре с командующим генерал-фельдмаршалом Моделем, когда танк «пантера» из его подразделения не мог пройти по дороге через выемку. Ведь этот танк был очень широким. Модель с чувством превосходства и полноты власти крикнул офицеру в трубку телефона:

— Если вы через эту выемку не переберетесь, я вас приговорю к смерти!

Бёке, раздраженный до этого тем, что Модель приказывал то, что нельзя было выполнить, пробурчал себе: «Если этот тип еще раз отдаст невыполнимый приказ и будет угрожать смертью, я просто дезертирую!»

В другой раз бывший командир дивизии имперский барон фон Эдельсхайм рассказывал о своем последнем военном дне. Командующий 12-й армией генерал Венк отправил генерала фон Эдельсхайма в 9-ю американскую армию, чтобы вести переговоры о капитуляции. Для этого фон Эдельсхайму два раза пришлось пересекать Эльбу на плавающем «Фольксвагене». Американский командующий был готов принять в плен всех военнослужащих, которые переберутся через Эльбу, в том числе и раненых. Однако он резко отказался принимать беженцев. Фон Эдельсхайм рассказывал, что это была наихудшая задача, которую приходилось ему когда-либо выполнять за свою военную жизнь.

Фон Кристен, бывший начальник оперативного отдела штаба дивизии, мог рассказать много интересного из своей богатой событиями офицерской жизни. Он и еще два офицера из оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск были главными действующими лицами в истории, демонстрирующей злоупотребление властью со стороны Гитлера, ставшего главным разрушительным элементом военной системы. В начале 1945 года начался полный развал Восточного фронта. Подполковник фон Кристен, служивший в Цоссене, в главном оперативном управлении, получил сообщение, что Варшава пала. Он передал сообщение подполковнику фон дем Кнезебеку, начальнику отделения, а тот доложил о нем дальше, начальнику отдела донесений полковнику фон Бонину. Все три офицера из этого донесения поняли, что Варшаву к тому времени было не удержать. Об этом происшествии они доложили начальнику Генерального штаба генерал-полковнику Гудериану, который согласился с предложением, что остатки гарнизона должны оставить Варшаву. Когда Гитлер узнал, что Варшаву оставили без его разрешения, то впал в бешенство и обвинил офицеров в измене. Приказ Гитлера об аресте ведущих офицеров оперативного управления проходил следующим образом. Штабы работали до раннего утра. Под утро фон Бонин сказал, что вчера у него был день рождения, однако из-за кучи дел он про него совсем забыл. А теперь он достал бутылку шампанского для короткого тоста с товарищами. В этот момент в помещение с картами вошел генерал Майзель с двумя старшими офицерами в стальных шлемах, вооруженными автоматами, для совершения ареста. Он спросил фон Бонина, как его фамилия. Тот ответил:

— Вам она прекрасно известна, а теперь давайте-ка выпьем шампанского!

Но офицеры в касках не шутили. Все три офицера были арестованы. И, таким образом, накануне вступления русских на немецкую территорию один из важных отделов оперативного управления был обезглавлен. Хаос поражения был приближен. Фон Бонина передали СД (службе безопасности) и таскали по разным концлагерям. А фон Кнезебек погиб на фронте.

Доктор Хубертус Шульц был до ранения под Сталинградом офицером разведывательного отдела 24-й танковой дивизии, а позднее начальником инспекции в танковом разведывательном учебном батальоне в Инстербурге. Командир этого батальона майор фон Хёсслин вовлек его в военное сопротивление, и в феврале 1944 года они встречались с начальником штаба полковником графом фон Штау-фенбергом. Задача батальона заключалась в том, чтобы в день «Икс» занять гауляйтерство, правительственные учреждения, телеграф и другие общественные здания в Кёнигсберге. Но, как известно, до этого дело не дошло. Шульца еще в июне снова перевели на фронт, Хёсслин через несколько дней после 20 июля был арестован и приговорен к смертной казни через повешение. Смертный приговор был приведен в исполнение 13 октября 1944 года. Благодаря абсолютному молчанию Хёсслина на допросах «Народной судебной палаты» Шульца не тронули.

Во время одной из встреч сделал доклад генерал-майор бундесвера в отставке Шульце-Ронхоф. Он был отправлен в отставку министром обороны Фёлькером Рюе за то, что выступил против решения Федерального конституционного суда, оправдавшего распространение пацифистского лозунга «Солдаты — убийцы», относящегося также и к солдатам бундесвера. Шульце-Ронхоф сказал, что решение это абсурдно и в высшей мере оскорбительно, точно так же, как если бы кто-то сравнил Федеральный конституционный суд с «Народной судебной палатой» Фрайслера.

60 лет назад, 4 августа 1944 года, мой танк был подбит. При этом, к самому великому счастью в моей жизни, танковая пушка была направлена прямо. Это позволило мне выбраться из танка через горящую башню. А командир из-за попадания в башню лишился обеих ног и не имел никаких шансов спастись. Я хотел отметить эту годовщину и отправил в газету «Франкфуртер Альгемайне» объявление в память о гибели еще трех командиров моих танков. Однако газета в публикации этого объявления мне отказала, так как оно было подано не родственником. Я был этим глубоко разочарован.

В последние годы я побывал в тех местах, где служил и воевал солдатом (за исключением России и Румынии). Повсюду я сразу же все находил, поскольку в целом все осталось неизменным и выглядит точно так же, как и тогда. Хотя в Брионе не было Ратуши, зато я сразу же нашел магазин семян, точно так же как и плац в Эпани, и памятный магазин в Лизье, казино в Дювиле и дорогу из Пармы в Болонью. Пляж в Виареджио было легко найти. Теперь, во времена массового туризма, он весь покрыт зонтиками и шезлонгами. Я также легко нашел то место, где 10 февраля 1945 года переправлялся через Вислу, однако моста там уже не было. Только бетонные быки напоминали о некогда большом деревянном мосте, по которому я убегал. Я с удивлением разглядывал паром, который бесплатно переправляет автомобили через Вислу, и удивился, что поляки за прошедшие после войны 46 лет так и не построили новый мост. Казарма в Загане стоит неизменной до сих пор, из ее окон, украшенных цветами, поглядывают солдаты, а у ее ворот ждут девушки, как и тогда, в 1941–1943 годах. У входа на круговую дорожку стоит теперь Т-34, а орел со свастикой давно исчез. Хотя центр Загана изменился, но вокзал выглядит точно так же, как на моей фотографии 1943 года. Участок местности между Милецем и Дебицей, где подбили мой танк 4 августа 1944 года, я смог сразу же показать моей жене. Ряд тополей стоит до сих пор, так же как и амбар, где меня перевязывали. Только окаймляющую дорогу сейчас покрыли асфальтом.

А люди? Изменятся ли они когда-нибудь?

На этот вопрос можно ответить, взглянув на два снимка с играющими детьми у цепей ограждения Триумфальной арки в Париже. Как будто это дети одного года рождения, хотя одна фотография сделана в 1943-м, а другая — в 1993 году. В любви детей качаться на цепи за 50 лет ничего не изменилось. А из детей вырастают взрослые. Поэтому мы знаем, что не случится больше никаких войн. Но мы не знаем, когда, где и как часто они еще будут.


Примечания


1

В феврале 1938 г. масонские ложи в Германии были запрещены. — Прим. пер.

(обратно)


2

С 1933 г. нацистами в Германии был введен своеобразный нацистский «новояз» из немецких слов, измененных морфологически, и специфических словосочетаний. Они были понятны немцам, но в таких формах никогда не употреблялись. После 1945 г. эти «новообразования» исчезли из языка и употребляются только в историческом контексте. — Прим. пер.

(обратно)


3

тугоуздый конь требует тугого нажима удил для управления и не подчиняется слабому нажиму. — Прим. пер.

(обратно)


4

руководитель поселковой нацистской организации. — Прим. пер.

(обратно)


5

Штальберг, бывший порученец командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала фон Манштейна, сообщал об этих днях, что русским после успешного форсирования Днепра в ходе дальнейшего наступления удалось окружить западнее Черкасс два армейских корпуса, 42-й и 1-й. После обсуждения обстановки у Гитлера 28.01.44 Манштейн направил следующую телеграмму в штаб группы армий «Юг»:

«1-й танковой армии: всеми силами продолжать наступление 3-го и 47-го танковых корпусов, после разгрома находящихся там сил противника 3-му танковому корпусу с «Лейбштандарте СС А.Г.» нанести удар в северо-восточном направлении, в тыл противника, атакующего 7-й армейский корпус. 7-му армейскому корпусу держать оборону, по возможности сохранив прежние оборонительные позиции корпусной группы «D» до подхода 24-й танковой дивизии, чтобы с ее помощью и с выделенными 8-й армией силами перехватить прорвавшегося противника. — Прим. авт.

(обратно)


6

многоствольный реактивный миномет. — Прим. пер.

(обратно)


7

Pimpf (нем.) — малыш, мальчуган, член нацистской детской организации. — Прим. пер.

(обратно)

Оглавление

  • Михаэль Брюннер На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте
  •   Трудовая повинность
  •   Удвоенное время службы рекрутом
  •   Участие в транспортной операции
  •   В 24-й танковой дивизии во Франции
  •   Солдаты второго класса?
  •   Интерлюдия в Верхней Италии
  •   Погрузка в Россию
  •   Боевые действия в Южной Украине. Оборонительные сражения за Днепр
  •   Посещение одной из частей СС
  •   На этапе в Кировограде
  •   В унтер-офицерской форме
  •   Оборонительные бои на Никопольском плацдарме
  •   Отступление из-под Никополя
  •   По шоссе на поврежденном танке
  •   Поездка в отпуск
  •   Труднейшее время — наступление под Яссами
  •   Награждение орденом
  •   В мистическом лагере
  •   Подбит и ранен во время боев между Саном и Вислой
  •   В резервном госпитале
  •   Курьер в восточную Пруссию
  •   Отпуск по семейным обстоятельствам в разбомбленный Фрайбург и воспоминания о школьном времени
  •   Снова в Восточную Пруссию
  •   Марш из окружения в Восточной Пруссии
  •   Отказ подчиняться и короткие гастроли при танковом корпусе «Фельдхеррнхалле» в Чехословакии
  •   Бегство в американский плен
  •   Освобождение — дорога домой со страхом и счастьем
  •   Выжить — что еще. Антитеза жизни на войне
  • X