Преступники и преступления. Законы преступного мира. Побеги, тюремные игры (fb2)

Преступники и преступления. Законы преступного мира. Побеги, тюремные игры  (читать)   (скачать) - Александр Владимирович Кучинский

Законы преступного мира Побеги. Тюремные игры

Туда, где нет конвоя

Узник думает о решетке чаще, чем тюремщик о своих ключах. Между тюрьмой и арестантом идет вечное соперничество. С одной стороны — специфический ландшафт местности, погодные условия, архитектурные излишества и продуманная система караулов, с другой-изворотливый ум, мечущийся в поисках выхода. Разные весовые категории и разная цель.

Этот литературный труд можно считать продолжением блатной темы, которую я начинал в предыдущих книгах. Однако лишь частично. Я обратился к мировой практике побегов, которые своей дерзостью могли бы украсить всемирную тюремную историю (если таковая уже имеется). Зарубежная хроника представлена в основном американскими тюрьмами, однако она меркнет перед советской пенитенциарной антологией.

Русский беглец не чета заморскому. Он способен смастерить из зажигалок дельтаплан, из грелки — надувной матрац, из собственных отходов — муляж пистолета. Он выживает в тундре, покоряет торфяные болота, продирается сквозь таежные буреломы, переходит азиатские пески. Карающая длань Немезиды забрасывает зека на девственные острова, изолированные морем, морозом и зубастой дичью. Однако на земном шаре есть только одно место, из которого нельзя выбраться без посторонней помощи: могила (хотя древнерусская легенда о «веселых мертвецах» на этот счет не так категорична).

В книге собрана хроника побегов — знаменитых и не очень, массовых и одиночных, дерзких и миролюбивых. Столь объемный труд не может претендовать на пособие для потенциального беглеца. Для побега нужны не столько знания, сколько внутренний порыв и оголенная интуиция.

Данная книга — не ода беглецам (вор, как справедливо отметил известный киноперсонаж, должен сидеть в тюрьме). Она посвящена человеческой изобретательности в местах лишения свободы.

В последнем разделе представлены популярные тюремные игры и «приколы», многие из которых продолжают существовать и в нынешнем барачно-камерном быте.

Книга проиллюстрирована каталогом татуировок и рисунками заключенных.


Александр КУЧИНСКИЙ

Раздел I Питерский крест

Хлебобулочный мятеж

Спецдонесение ГУИД МВД России:

«23 февраля 1992 года в 9-м режимном отделении следственного изолятора № 1 Санкт-Петербурга семь заключенных предприняли попытку побега. Они захватили заложников из числа сотрудников СИЗО и начали выдвигать заведомо невыполнимые требования. Со стороны террористов возникла угроза применения взрывного устройства. В 14.12 начался штурм корпуса силами сводного отряда специального назначения…»

Угрозу взрыва не преувеличивали. Как тротил попал в камеру № 945 — едва ли не самый болезненный вопрос во всей этой истории. Поговаривают, что тротиловую «колбаску» в «Кресты» пронес вместе со своими личными вещами заключенный Гамов, переведенный из Ломоносовского следственного изолятора. О разрушительных замыслах Гамова можно было лишь гадать.

Идея взорвать тюремные ворота родилась в душной, переполненной камере тогда, когда о тайной «колбаске» узнал сокамерник Бабанский, бывший армейский минер-подрывник. Глубокой ночью, горячо дыша в угреватое лицо Гамова, он шептал:

— Доверься мне. Рванет — будь здоров. Главное — неожиданность. Я в армии такие хреновины мастерил, что закачаешься.

В эту ночь Гамова и так качало на своей казенной кровати безо всяких «хреновин». Оставаясь в «Крестах» и ожидая срок за убийство, он спешил на тот свет. Полгода назад Гамов опустил дубовую доску на голову пожилого рецидивиста из Стрельни. Воровская голова не выдержала и раскололась. Милиция искала убийцу две недели. И не только милиция. На третий день заключенному Гамову передали по тюремному телеграфу, чтобы он обратился за помощью в бюро ритуальных услуг и заказал добротный сосновый гроб. Опасаясь, что Гамова действительно могут придушить в Ломоносовском допре, тюремная оперчасть переводит узника в «Кресты». Судя по всему, вместе с Гамовым перекочевала и тротиловая шашка, припрятанная на крайний случай. Этот случай представился 23 февраля…

Душа зека не смогла обрести покой даже в старейшей питерской тюрьме. Гамов почти не сомневался, что в зоне, куда его вскоре упекут слуги Фемиды, он будет здравствовать недолго. Сокамерник Бабанский, которому он доверил свое горе, с минуту молчал, затем молвил: «Лучше бы ты грохнул мента». При этом голос чуткого Бабанского дрогнул так, будто бы он беседовал с умирающим онкобольным.

Ворочаясь на тюремных нарах и щупая зашитую в матрац «колбаску», Гамов думал о побеге. Во сне ему виделись тюремные ворота, летающие над плацем, словно дельтаплан, грузовики с тротилом и Бабанский в форме капитана внутренней службы. Утром Гамов отдал камерному другу тротиловую шашку.

Бывший сапер Бабанский желал пуститься в бега с не меньшей охотой. В его следственном деле значилась 117-я статья, которая полностью хоронила какой бы то ни было лагерный авторитет. Зек сидел за развратные действия в отношении несовершеннолетней. «Снял на рынке телку, — с горечью вспоминал Бабанский. — За десять баксов уболтал ее „сыграть на саксофоне“. Пошли в подвал. Там я и разгрузился. Когда же пришло время платить, меня жаба начала душить — спасу нет. Иди, говорю, коза драная, отсюда, пока еще трамваи ходят. Сказал и вышел из подвала. А соска эта прямиком в милицию пошла, заявление на меня накатала. Дескать, я, угрожая ножом, трахнул ее в извращенной форме. А девке едва пятнадцать стукнуло». Бабанский выходил на финишную прямую к «петушиному углу». В любой момент урки могли переселить его к параше. Та же участь грозила и Гамову — истребителю рецидивистов.

Друзья по несчастью решили бежать после Нового года. Но побег из «Крестов» они бы вдвоем не потянули. После долгих колебаний и ночных совещаний в план тайной акции решили посвятить пахана камеры — Васю Кутаса, трижды судимого за разбой. На мозгах Кутаса матушка-природа явно сэкономила, что однако не мешало пахану хозяйничать в камере. Многим запомнилось его прибытие в камеру № 945. Порог переступил двухметровый амбал с шрамом через все лицо. Кутас прошелся вдоль кроватей, покопался в носу и вежливо разбудил зека, дремавшего на верхнем ярусе у окна:

— Полежи, братуха, в другом месте…

Отстаивать кулаками свое «паханство» Кутасу не пришлось. В камере зек быстро отыскал четверых корешей, и «кентовка», оккупировав дальний угол, начала чифирить. Вскоре выяснилось, за что на этот раз Вася угодил на тюремные нары. Вместе с напарником он вломился в пункт обмена валюты и, размахивая пистолетом, посоветовал кассиру уложить все деньги в дипломат. Когда налетчики с деньгами уже садились в авто, рядом завизжали тормоза, и чей-то голос приказал им положить руки на крышу автомобиля. Кутас выстрелил, практически не целясь. Пуля вошла милиционеру в плечо. В ту же секунду бандитов сбили с ног и минут пять щупали ногами ребра и печень. Адвокат Кутаса обещал приложить все усилия, чтобы налетчику дали хотя бы десять лет…

Волнуясь и подергиваясь, Бабанский шепотом рассказал пахану о взрывчатке. Кутас накрутил на пудовый кулак майку Бабанского, притянул к себе и так же шепотом произнес:

— Ты кто, сучара, провокатор?

— Да в натуре, бомба, — продолжал шипеть сапер, барахтаясь в руках пахана. — У меня в матраце. Уйдем вместе, а?

— Кто еще в доле?

— Вон тот гаврик.

— Шилом бритый?

— Да. Это его взрывчатка.

Кутас расслабился, отпустил майку и, глядя на стену, тихо приказал:

— Марш на место. Завтра обкашляем. Кому-нибудь вякнешь — убью.

На прогулке Вася начал совещаться с корешами. Все четверо были готовы бежать из тюрьмы. План побега разрабатывался больше месяца. Прежде всего решили «выломить из хаты» стукача. В тайном доносительстве уже давно подозревался некто Шпак, угодивший под стражу за торговлю наркотиками. Несмотря на это, братва не чинила над стукачом расправу: себе же дороже. Оперчасть могла затеять ответный террор, по десять раз на день перетряхивая камеру на предмет чая, карт, ножей и тому подобного. Нетрудно было представить глаза контролеров, выпоровших из матраца тротиловую «колбасу». В одну из ночей Шпаку подбросили в тумбочку чужой сахар. Услышав о пропаже, благородный «бугор» предложил всем, кто имеет совесть, добровольно открыть тумбочки. Совесть оказалась у всех. Зек, у которого уперли пять кусков рафинада, радостно узнал свой паек. Кутас сразу же свистнул:

— Крыса на борту! Ну, гнида, готовься гарнир с параши хавать.

Перепуганный насмерть Шпак сорвался с нар и стал колотить в дверь и орать благим матом. Он едва не упал на грудь контролеру и заголосил:

— Забери меня отсюда. Мне сахар подкинули, а теперь убивают. Я дам показания по своему делу, только заберите.

Прапорщик потащил зека коридором. Больше Шпак в камере № 945 не появлялся. Великолепная семерка начала готовиться к побегу. Кутас вновь собрал всех и приказал держать язык за зубами. «Каждый занимается своим делом, — предупредил он. — Вместе больше не собираемся». Средь бела дня пахан выломал прут из оконной решетки. Пока курочилось окно, трое зеков маячили у дверного глазка, закрывая Кутаса от любопытного ока. Из прута смастерили металлический крюк, которому уготовили роль «кошки». От простыней были оторваны полосы шириной 20–25 сантиметров и из них связана восьмиметровая веревка. Затем расплели чьи-то шерстяные носки и смастерили веревку для связывания «вертухая».

Побег должен был стартовать в тюремном дворике. При выходе на прогулку беглецы атакуют дежурного контролера, связывают, отбирают ключи, открывают люк на вышку и выходят на крышу прогулочного двора. По крыше они пробираются к тому месту, где к тюремной стене вплотную примыкает жилой дом. Оставалось лишь спуститься по веревочной лестнице на крышу этого дома, затем достичь земли. План считался классическим и был лишен той разрушительной изюминки, которую предлагал вначале Бабанский. Взрывать тюремные ворота уже никто не собирался. Но у минера-подрывника все же кипела работа. Бабанский завернул растолченный тротил в фольгу из-под шоколада и приготовил запал из шариковой ручки, набитый спичечными головками. Эти детали были помещены в «корпус» — муляж ручной гранаты «Ф-1», который вылепили из черного хлеба. Две самодельные бомбы предназначались для показательного эффекта. Если бы случилась осечка, беглецы планировали захватить заложников, затеять переговоры и диктовать ментам свои условия. Под конец один из местных умельцев выточил из обувных супинаторов острые заточки. Побег назначили на 23 февраля 1992 года. Этот день Кутасу почему-то показался символическим. Накануне пахан строго предупредил камеру:

— Завтра гулять никто не идет. Кроме нас семерых. Каждый должен найти повод. Для шутника или склеротика глоток свежего воздуха будет последним.

Из рапорта сменного контролера Михайлова П.С: «В следственном изоляторе № 1 я работаю в качестве сменного контролера, и в мои служебные обязанности входит надзор и охрана следственно-заключенных. Утром 23.02 я вместе с кинологом Яремой сначала выводили на прогулку контингент из 2-го корпуса, а затем из 9-го отделения, где дежурной по корпусу была старший контролер Акулова. Получив от нее разрешение на проведение прогулок, вместе со сменным контролером Безуховым поднялись на 4-й этаж, где расположены прогулочные дворики. Дежурный офицер, корпусная и кинолог с собакой в это время отправились на 1-й этаж открывать камеры и выводить заключенных. Контролер Безухое поднялся на вышку и закрыл входной люк изнутри. Около 11 часов утра на прогулку вышли заключенные из камеры № 945, но почему-то не все, а лишь семь человек. Первым шел Кутас.

При подходе к прогулочному дворику, у двери которого я стоял, он неожиданно сильно ударил меня кулаком в лицо. От удара я упал и ударился затылком о бетонный пол. Из носа и рта хлынула кровь, был выбит зуб. На доли секунды я потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что заключенные связывают мне руки и ноги веревками. Потом принялись избивать ногами и угрожали убить, если я буду кричать или звать на помощь. Я попытался встать, но тут же был сбит с ног. Тогда я начал кричать контролеру Безухову: „Вышка! Вышка!“ Вынуждая молчать, мне приставили нож к горлу и ударили чем-то тяжелым по голове. Я потерял сознание».

— Быстрее, что ты там возишься! — торопил Кутас зека, который отстегивал у лежащего охранника связку «проходных» ключей.

Услышав истошные крики, дежурный по вышке посмотрел вниз и увидел валяющегося на полу контролера. Толпа зеков била его ногами. «Прекратить! Назад!» — заорал охранник. Он сорвал трубку прямого телефона и доложил дежурному по СИЗО об увиденном. В это время зеки уже открыли входную дверь на внутренней лестнице, которая вела на вышку. Первым бежал все тот же Кутас. Бандит раскраснелся и кричал, задрав голову:

— Подожди минуту! Гости уже идут! Сейчас мы из тебя котлету сделаем!

Возле люка беглецов ожидала первая неприятность: контролер Безухов заблокировал замок. Зеки долго возились возле двери, отделяющей их от вышки, но открыть замок так и не смогли. Кутас отчаянно ругался и бил кулаком по люку: «Нет! Только не это! Сволочи! Ублюдки! Взрывай все к чертовой бабушке». Бабанский уверенно закрепил на люке взрывпакет и поджег самодельный фитиль. В эти ответственные секунды пришел черед второму разочарованию. Набитый спичечными головками запал шумно вспыхнул, но не сдетонировал. Хлебная граната распалась на куски, которые догорали уже на полу. Кто-то истерически засмеялся. Красное лицо пахана стало багровым.

— Ну, умник, вешайся, — Кутас приблизил к носу Бабанского кулак, который размерами почти не отличался от головы горе-пиротехника. — Все, братва. Бегом в корпусную! Берем ментов в заложники.

Зеки бросились на первый этаж, в корпусную. Последним бежал бледный Бабанский. Дежурная по корпусу Тамара Акулова принимала по телефону сообщение с вышки, когда в кабинет ворвались три зека. Один из них по кличке Стасик (Игорь Станкевич) перепрыгнул через стул и со всего маху саданул кинолога Ярему, который уже успел закрыть в соседнем кабинете собаку, кулаком в шею. Кинолог опрокинулся со стула. Он судорожно открыл рот, но вздохнуть не мог. Два зека мигом присели рядом и начали связывать Ярему. Тот безучастно наблюдал за этой картиной. Стасик тем временем схватил дежурную за волосы и приставил к горлу заточку.

— Будешь молчать — будешь жить, — сказал он. В комнату вошел Кутас. Он оглядел связанного контролера и дважды ударил его ногой в живот. За стеной лаяла овчарка. Стасик придвинул стул, усадил Акулову и, все еще прижимая к ее горлу нож, сел рядом. Убедившись, что стонущий кинолог из веревки не выпутается, и оставив рядом с ним Гамова, Кутас выскочил в коридор. Там уже трудились вовсю. В хозяйственной кладовке нашли лом и начали взламывать кабинеты. Впопыхах вооруженный ломом зек принялся за соседнюю комнату, где разрывалась собака.

— Назад, — закричал Кутас. Он выхватил инструмент и лично открыл дверь тюремной оперчасти. Через минуту послышался страшный грохот. Это гнулся под мощными ударами сейф. Бабанский отыскал среди хозяйственного хлама второй лом и начал крушить очередную дверь. На пороге дежурной появился один из зеков.

— Где оружие? Где городской телефон? — орал он в лицо Акуловой. Затем понесся коридором, забегая в открытые кабинеты, вытряхивая столы и срывая телефонные трубки. Все телефоны имели внутреннюю связь. Не нашлось на этаже и оружия. Вместо него Бабанский притащил откуда-то бутылку коньяка и литровую банку с самогоном. На радостный крик Бабанского выглянул даже Кутас, который уже расправился с металлической дверью сейфа:

— Стволы?

— Нет, водка!

Пахан на миг задумался, затем, бросив вдоль коридора «Я сейчас подойду», вернулся в кабинет. Запылала картотека оперативной информации на 900 заключенных. В огонь отправились и бумаги, найденные в столах. Спустя пять минут зеки вновь собрались в дежурке, но уже со стаканами в руках. Самогон был очень крепким, и давно не пившие узники слегка зашатались. Как оказалось позже, спиртное тайно пронесли в корпус адвокаты и ухитрились передать его в камеру. Но охрана успела «прошмонать» зеков и изъять посуду, из которой не успели даже отхлебнуть.

Пока беглецы допивали коньяк и самогон, «Кресты» оцепили бойцы конвойного полка. Об инциденте уже знал начальник тюрьмы С. Демчук, прибывший лично вести переговоры с террористами. В том, что придется штурмовать корпус и освобождать заложников, почти никто не сомневался.

В центре внимания был Кутас, мелькающий в окне первого этажа и рассылающий всем угрозы. Все они строились на один манер: захмелевший предводитель обещал убить пленников и взорвать дежурку вместе с собой. Пахану суфлировал Бабанский, подкидывая умные выражения типа: «Мы требуем гарантий», «Отзовите спецназ», «Самолет с полным баком» и тому подобное. Наконец террористы решили изложить свои мысли и требования письменно. Корявыми печатными буквами они нацарапали на листе ультиматум и выбросили в окно. В письме значился полный атрибут обложенного террориста: семь бронежилетов, четыре автомата с запасными магазинами, восемь ручных гранат, шесть пистолетов Макарова, семь противогазов, пулеустойчивый автомобиль, деньги и наконец самолет. Где должен был приземлиться самолет — в питерском аэропорту или на тюремной крыше, — террористы не уточнили.

Каждый из зеков считал своим долгом подойти к зарешеченному окну с выбитыми стеклами и вылить наружу поток брани. Не остался в стороне и Бабанский, показавший из окна кукиш и хлебную гранату, покрытую черной сажей. К тюрьме подтянулась пресса, кто-то уже установил треногу с видеокамерой. В разгар переговоров появилась съемочная группа Александра Невзорова, который намеревался пополнить здешней хроникой свои «600 секунд». К тюремной стене приставили лестницу, и Невзоров лично поднялся к окну, где виднелась мрачная полупьяная физиономия Кутаса.

— Это абсолютно бессмысленно, — крикнул телеведущий. — Я вам серьезно говорю. Не надо! Это все кончится однозначно. Ну, что значит нет? Давай тогда другой вариант: вы отпускаете женщину, а к вам иду я…

Кутас и Невзоров общий язык не нашли. Бандита больше интересовала многодетная мать, чем телеведущий, пусть и популярный. Спектакль затягивался. Террористы стали агрессивнее. Гамов сел в углу кабинета, обхватил колени руками и срывающимся, почти истеричным голосом завопил:

— Нам всем кранты! Нас перестреляют прямо здесь! Им нельзя верить! Я не хочу умирать!

— Завяжи фонтан, гнида! — подскочил к нему Кутас. — Не они, а я прикончу тебя!

Вернувшись к окну, пахан заявил: если сейчас не прибудут автоматы и бронежилеты, он начнет убивать заложников. К этому времени сводный отряд специального назначения готовился к штурму. Начальник «Крестов» полковник Демчук опять подошел к окну:

— У этой женщины — четверо детей. Четверо. Ты хоть это понимаешь? Мы не хотим ваших жизней, мы хотим ее спасти. Мы не хотим крови. Выпустите женщину…

— Время идет, мент! — кричал сверху Кутас. — Через десять минут я взорву гранату.

— Разрешение на вылет самолета в Швецию (зеки желали лететь исключительно к нейтралам. — Авт.) может дать только Москва. МИД уже сделал запрос в посольство, но ответ придет лишь через час. Потерпите еще час.

Зеки перестали мелькать у окна. Судя по всему, они совещались. Вскоре они вновь начали приплясывать у решетки, размахивая столовыми ножами, которые нашли в кабинете. Каждый бил себя в грудь и обещал лично исполосовать заложников. Осмелевший Гамов публично клялся отрезать кинологу голову и выбросить в окно, Стасик грозился лишить Акулову ушей и носа. Внезапно Бабанский, жонглирующий хлебной '«лимонкой», увидел в толпе свою пассию. От спиртного он и так уже разошелся вовсю, а теперь устроил целый спектакль.

1 и 2. Татуировки лагерных «бойцов»


— Таня, Таня, иди сюда! — истошно завопил зек, стараясь перекричать своих коллег по террору.

— Куда?

— Чтобы я мог тебя видеть. Видеть в последний раз. Я взрываю эту гранату, Танечка. Прощай! Прощай!!! Я любил тебя!

— Не надо! Ведь ты же знаешь, что с мамой может случиться?!

Бабанский на миг притих, потом с новой силой забился у окна. Стоявшие рядом с ним зеки, потрясенные не столько глубокой страстью, сколько амплитудой гранаты (бывший минер-подрывник махал ею самым угрожающим образом), слегка отпрянули. Голос Бабанского звучал уже в одиночестве:

— Прощай, Таня! Я любил и люблю тебя. А ты еще молода, у тебя вся жизнь впереди. Ая… Я ухожу…

— Убери гранату! Зачем ты это все делаешь?

— Танюша! Прощай, лапушка! Я…

Тут голос террориста дрогнул так, что у зеков внутри все похолодело. Стасик отобрал у Бабанского гранату, которую тот уже занес над собой.

— Ты, это… Не пыли. Все испортишь. Отвали от окна.

— Я никуда не уйду. Таня, я люблю тебя!

— Да уберите вы этого психа! — выкрикнул кто-то из офицеров.

.

Тут вмешался Кутас:

— Как можно остановить человека, который для себя уже все решил?

Он демонстративно положил руку на плечо плачущего Бабанского, как бы пытаясь увести «психа» в глубь кабинета. Тот продолжал надсаживаться:

— А я плевать хотел! Я люблю ее. Таня, прости… Полковник, ты, я вижу, парень с головой. Чем быстрее ты выполнишь наши требования, тем быстрее все это кончится. Тем быстрее мы их отпустим. Понимаешь ты это, козел, или нет?! Педерасты! Вы все педерасты! Мы только через «лимонку» встретимся. Я не люблю тебя.

— А жену?

— Я людей люблю! Поняла? А жену не люблю. Она дура.

Стрелка часов подходила к двум часам. План штурма уже был разработан, и камуфлированные бойцы начали занимать исходные позиции. Во двор тюрьмы въехали пожарная машина и «скорая». Два снайпера взяли под прицел окно на первом этаже. Переговоры вступили в свою последнюю стадию, которая была использована лишь для переброски бойцов. Для подготовки внезапной атаки пришлось произвести массу обманных маневров. Окна камер, которые выходили во внутренний двор, были облеплены стрижеными головами: зеки криком докладывали о всех перемещениях ментов. Стоит отметить, что скрытых подходов к комнате с террористами не нашли. Массивная дверь на внутреннюю лестницу 9-го отделения была закрыта. Пять штурмовиков затаились у двери, готовые по сигналу расстрелять замок и кувалдой вывалить тяжелую дверь.

На оконную решетку одного из помещений первого этажа набросили крюк с тросом. Добротные стальные прутья, залитые в бетон еще в прошлом веке, можно было вырвать лишь рывком мощного автоагрегата. Им стал пожарный автомобиль, который вызвать подозрений никак не мог. Во дворе толпились родственники террористов. Мать Василия Кутаса плакала и умоляла непутевого сына сдаться. Налетчик лишь пробасил из окна:

— Все, мать, хватит. Хватит, я сказал! Похоронишь меня в могиле отца. Все!

Под конец переговоров конвой привел из камеры блатного авторитета Coco. Вор в законе лениво задрал голову и заорал:

— Кончай шуметь, братва! Если пустите кровь — вас достанут даже в Швеции… Отпустите хотя бы бабу!

Террористы дружно обложили блатного лидера бранью. Авторитет поморщился, вопросительно взглянул на полковника и молча пожал плечами. Тот же конвой увел Coco обратно в камеру. Из-за решетки слышались истерические вопли. Медлить со штурмом уже никто не решался. Атака началась с двух сторон — ОМОН врывался со стороны окна, спецназ — со стороны внутренней лестницы.

Гамов, брызгающий слюной возле решетки и размахивающий ножом, внезапно замер, покачнулся и стал заваливаться назад. На его лбу появилось багровое отверстие с неправильными краями. Снайпер лежал на крыше гаража в сотне метров от окна. Зеки оцепенели. Акулова закричала. За дверями, ведущими на лестницу, раздалась длинная автоматная очередь: офицер спецназа выпустил почти весь рожок по периметру замка. Дверь не поддавалась. Не смогли ее сорвать и мощные удары кувалды. Оконную решетку смогли вырвать лишь с третьей попытки. Пожарный автомобиль ревел и дергался вперед. Трос рвался дважды, прутья гнулись, но все еще оставались на месте.

В первые секунды штурма террористы были шокированы. Тесная комната, в которой находились девять человек (один из которых уже был трупом), наполнилась грохотом, пылью, пороховой вонью. Автоматные очереди крошили штукатурку на стенах, отрывали щепки с деревянного шкафа. «Черемуха», ворвавшаяся в комнату внутри газовых патронов, раздирала глаза. Стасик, стоявший ближе всех к Акуловой, поднял заточку и кинулся к женщине. Офицер спецназа, который держал под прицелом окно со стороны лестницы, дал короткую очередь. Стасик продолжал двигаться вперед, но уже мертвый.

— Под стол! — закричал офицер. — Акулова, под стол!

Корпусная скорее механически, чем осознанно рухнула на пол и поползла под стол. Решетка еще не поддавалась. Кинолог начал отползать в угол. Это заметил Кутас:

— Не уйдешь, сука! Умрешь вместе с нами.

Пахан сжал заточку и бросился к Яреме. В ту же секунду пуля по касательной обожгла ему голову. Кутас отлетел к стене, выпустил нож, схватился за голову и что-то заорал, но его никто не слышал. Трое зеков заспешили к дверям и выскочили в коридор. В комнате остался в добром здравии лишь Бабанский. Дрожа всем телом, он на четвереньках подполз к кинологу и приказал:

— Ори, гад, во всю глотку! Останови бой. Я убью тебя, понял?

Бабанский дважды ткнул заточкой в грудь заложника. Рука его тряслась, губы дрожали, глаза затравленно косились на входную дверь. Кинолог молчал. Зек завопил и вновь ткнул связанного контролера:

— Ну! Кричи, сволочь! Умрешь же… Лежавший на боку Ярема перевернулся на спину, застонал от боли и послал Бабанского к черту. Тот завизжал и с размаху воткнул клинок в грудь пленника. Зек целился в сердце, но в последний миг кинолог успел повернуться, и удар пришелся в правую часть груди…

Из показаний бойца ОСНАЗа (отряда специального назначения):

«Когда началась операция по освобождению заложников, я вместе с милиционером И. находился на внутренней лестнице 9-го отделения. Открыв по команде стрельбу на поражение, мы через решетчатое окно корпусной целились в заключенного, который угрожал заложнице заточкой. Тот упал грудью на стул. После моей команды Акулова спряталась под столом. Мы начали стрелять по другим заключенным, препятствуя им приблизиться к этому столу. Когда решетку удалось все-таки сорвать, я вслед за И. вбежал в корпусную, где четверо участников покушения на побег лежали на полу кучей без движения. Один из них, заключенный Кутас, внезапно бросился на меня с ножом. Мне удалось выбить нож: и обезвредить Кутаса. Остальные террористы лежали без признаков жизни. У одного из них, оказавшегося Бабанским, в боку, чуть ниже груди, торчала металлическая заточка. Сначала я принял его за мертвого, но потом заметил, что заточка движется в такт дыханию. Им мы заниматься не стали, а вытащили из-под стола Акулову, которая находилась в шоковом состоянии и не могла ни сидеть, ни стоять, ни говорить, а только кричала и плакала. Подтащив женщину к окну, передал ее ОМОНовцам. Вдруг кто-то стал теребить меня за ногу. Посмотрев вниз, я увидел, что на полу лежит молодой мужчина в наручниках. Он сказал: „Я свой“ — и протянул мне служебное удостоверение, из которого следовало, что это Ярема. Я освободил его руки от наручников и осторожно передал Ярему в окно. Заключенный с заточкой в боку продолжал лежать без движения».

Парусник — символ вора-гастролера. Может означать склонность к побегу


Когда Ярему несли на руках к машине «скорой помощи», он еще был в сознании. Тридцатидвухлетний кинолог тихо стонал и пытался что-то сказать. Затем минуту помолчал и тихо произнес: «Положите меня на землю. Я хочу спать». В салоне сердце старшего сержанта остановилось. Спустя несколько месяцев в «Крестах» появилась мраморная мемориальная доска, которая посвящалась контролеру-кинологу, погибшему при исполнении служебного и гражданского долга.

…Проткнув кинолога заточкой, Бабанский бросился к трупу Гамова, валявшемуся у окна, заполз под его ноги, решительно размахнулся и ударил себя заточкой в бок. От чрезмерного возбуждения он даже не почувствовал боли. В коридоре уже слышался топот. Первым в комнату влетел боец в серой форме. Он молниеносно обвел стволом все сваленные в кучу тела и бросился к столу, где без чувств лежала Акулова. За ОМОНовцем показался боец в защитном камуфляже. Навстречу ему внезапно рванулся Кутас с залитым кровью лицом и ножом в руке. Ударом приклада офицер отправил зека обратно к стене, перехватил вооруженную руку, вывернул и нанес удар коленом в локтевой сгиб. Нож отлетел в угол. Не выпуская сломанной руки, боец правой рукой схватил Кутаса за шею и с размаху бросил его на стол. Угол стола пробил грудную клетку. На пол бандит падал уже без сознания. Собственноручно раненный Бабанский тайком наблюдал за этой сценой. Теплая липкая кровь струилась по левому боку, но зек боялся даже шелохнуться. Человек в камуфляже нагнулся над ним. Бабанский затаил дыхание и вновь захлопнул веки. Он улавливал обрывки фраз, женские всхлипы, стоны…

В одном из кабинетов под столом, завернувшись в одеяло, дрожал пятый зек. Он даже не пытался укрыться, а просто лежал и дрожал. Штурмовики с шумом ворвались в кабинет. В мгновенье ока стол отлетел в угол, в скулу террориста врезалась чья-то нога. Зека вырвали из одеяла, словно жабу бросили животом на пол, выкрутили за спину руки. '«Браслеты»' защелкнули так, что через две минуты он перестал чувствовать онемевшие руки. Из туалета вытащили еще двоих. Зеки прятались за унитазом и встретили бойцов с уже поднятыми руками. Ими вытерли пол и поволокли к остальной братии. Вся антитеррористическая акция закончилась в 14.31 и заняла девятнадцать минут.

Кутас и Гамов скончались в реанимации. Брюшную полость Бабанского обработали, и через несколько дней тот уже давал показания по уголовному делу № 542909, которое прокуратура возбудила в день теракта. Бабанский валил все на Кутаса, зная, что пахан ныне способен вытерпеть все на том свете. Именно на Кутаса и легло подозрение в убийстве кинолога. Но очень скоро, после первых результатов судмедэкспертизы, версия начала рассыпаться.

Судя по первичному воспроизведению событий, Бабанский упал до того, как снайпер «снял» Гамова. Совершить попытку самоубийства он мог еще до начала штурма. Заложница Акулова как свидетель была помощником неважным. Сквозь пелену шока она даже не пыталась уследить, кто в комнате падал, прыгал и резал. Женщина лишь заверила, что до начала штурма контролера никто заточкой не трогал. Стасик, убитый выстрелом с лестницы, успел добежать лишь до стула. Оказалась вне подозрения и тройка зеков, спешно выскочившая в коридор. Итак, оставался строгий и кровожадный пахан. Но в «убийцах» он оставался до тех пор, пока патологоанатом не провел вскрытие.

По мнению экспертизы, при подобном касательном ранении головы Кутаса должен был хватить кратковременный паралич, который длился бы как минимум пять минут. Картину штурма «собирали» буквально по секундам. Наконец из химлаборатории пришло еще одно заключение, основанное на анализе групп крови: на заточке, вынутой из Бабанского, обнаружена кровь не только его самого…

К тому времени Бабанского уже выписали из больницы. Зек проклинал тамошних хирургов, которые поставили его на ноги всего за сутки и выставили за двери как пациента, не нуждающегося в стационарном лечении.

— Не возьмешь меня на пушку, командир, — сказал Бабанский следователю. — Я не подпишу ни одну из этих бумажек, а тем более какое-то несуразное признание. Неужели вы думаете, что я своими руками надену себе петлю на шею?

Бабанского вновь водворили в камеру СИЗО, но на этот раз уже в одиночную. Иначе верные Coco и оскорбленные в лучших блатных чувствах урки могли бы помочь Бабанскому поскорей встретиться с Кутасом и Гамовым. В процессе всего следствия зек был внешне спокоен. Его душевное равновесие покачнулось накануне суда, когда ему дали почитать почти сто страниц обвинительного заключения. Он обвинялся по шести статьям, среди которых значились и организация побега, и умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Когда судебная коллегия по уголовным делам оглашала приговор, Бабанский дрожал. Его худшие опасения подтвердились…

Кунсткамера

Питерские «Кресты» — едва ли не самая крупная тюрьма в Европе. Она же и одна из самых старейших и именитых. СИЗО № 1 стоит почти в центре города, однако пейзаж отнюдь не портит. Старинный допр на берегу Невы, который возводился восемь лет, и мрачный, и живописный одновременно. Он даже имеет свой герб, где панорама тюрьмы со всеми ее архитектурными достоинствами придавлена чистым голубым небом. Увековечен на гербе и купол тюремного собора, который администрация взялась отреставрировать. На другом берегу Невы Андрей Шемякин успел разместить двух бронзовых зловещих сфинксов и бронзовый крест, посвященный жертвам «исправительного» произвола.

Ныне в «Крестах» обитает свыше десяти тысяч зеков, каждый десятый — хозслужащий, то есть «шнырь». В тюремной кухне ежедневно моется, чистится, варится пять тонн картофеля, три тонны капусты, полторы тонны моркови, тонна лука. Каждый день ворота СИЗО принимают караван из шести автомашин с надписью «Хлеб». Двести узников — бывшие менты. Нетрудно догадаться, что их содержат отдельно от уголовников. В одиночных камерах парятся лишь сексуальные маньяки и прочие нелюди, которые в общей камере прожили бы в лучшем случае до утра.

Первых узников каменные стены увидели в 1892 году. С тех пор через «Кресты» прошел ряд знаменитостей — Павел Судоплатов (бывший начальник иностранного отдела НКВД, автор многих терактов и диверсий на территории иностранных государств, первый наставник разведчика Николая Кузнецова), Николай Заболоцкий, Лев Гумилев, Георгий Жженов… Нынешняя знаменитость — Дмитрий Якубовский, терпеливо ждущий этапа. В своей камере № 83 Дмитрий Олегович устроил настоящий террор. Его сокамерник Христич прибыл в санчасть, ковыляя и держась за правый бок. Рентген выявил у пациента два сломанных ребра, над которыми трудилась нога «генерала Димы». Ему услужливо помогал кулак зека Сидорова. Все началось с того, что однажды Якубовский обнаружил у Христича странную сексуальную ориентацию. Мгновенно вспомнилось вековое тюремное правило: «Пидора — к параше!» Бывший российский адвокат заставлял зека становиться на четвереньки, чтобы удобнее было взбираться на второй ярус. Не стесняясь в выражениях, Дмитрий Олегович на суде объяснил причину травли. Однако судьи, не став закрывать глаза на неформальные тюремные обычаи, заметили, что те же «петухи» спят и питаются отдельно. Христич же не только спал напротив «генерала Димы», но и ел за общим столом. В конечном итоге Дмитрий Якубовский получил от Калининского райнарсуда Санкт-Петербурга еще один приговор — два года лишения свободы.

Факты побегов из питерских «Крестов» меркнут перед случаями попыток к побегу. За десять месяцев до захвата заложников в корпусной 9-го отделения из камеры-одиночки вырвался налетчик Мадуев по кличке Червонец. Получив пистолет из рук следователя, Мадуев попытался вырваться через тюремный двор. Он даже рассчитывал захватить самого полковника Демчука — начальника СИЗО № 1, проработавшего в «Крестах» свыше двадцати лет. В пылу схватки Червонец тяжело ранил офицера. На втором выстреле случилась осечка, и бандит вновь оказался в камере. Тот же Мадуев, но уже в 1994 году получил от «вертухая» нож и отвертку, но их отобрали при очередном обыске.

В глубине тюремного двора находится музей «Крестов», который рядовому гражданину недоступен. В его почетных экспонатах фигурируют предметы, которые создавались для побегов: «кошки», заточки, напильники, отвертки, режущие полотна. Более интересны муляжи пистолетов и гранат из хлебного мякиша, выкрашенные сажей. Но настоящие шедевры — служебные удостоверения капитана милиции и следователя прокуратуры. Их смастерили из распущенных красных носков, газет и парафина. Хранит музей и безобидные вещи. Скажем, татуировочную машину, переделанную из механической бритвы. Или копию памятной медали, которую вручили десятитысячному заключенному (оригинал зек законно присвоил себе).

Тюремный музей — явление редкое. Чтобы его создать, одного желания мало. Нужна история тюрьмы. История, которая сама бы подбрасывала бесценные экспонаты. Второй подобный музей находится лишь во Владимирском централе, имевшем некогда статус ТОНа — тюрьмы особого назначения. В его стенах содержались спецзаключенные, то есть те, которые, по мнению ГПУ-НКВД, представляли особую социальную опасность и кого необходимо было изолировать от общей массы осужденных. В разряд тайных узников попадали иностранцы, разжалованные чекисты, диссиденты и т. п. В 50-х годах во Владимирскую тюрьму стали определять и лидеров уголовного мира: МВД наконец-таки оставило надежду их «перековать». За четыре десятилетия через централ прошли свыше семисот воров в законе, из которых две трети — кавказцы. Здесь провели свои лучшие блатные годы патриарх уголовного мира Василий Бабушкин (Бриллиант), Александр Захаров (Шурик Захар), Гена Корьков (Монгол) и т. д.

Владимирский централ был построен при Екатерине II в 1783 году и считался обычной тюрьмой. Центральные тюрьмы появились после 1905 года, когда карательному аппарату России понадобились допры с особой укрепленностью и особым режимом содержания. В 1918 году к централу пришло новое имя — губернский исправительный дом. Сюда хлынул поток рецидивистов, которых молодая страна Советов намеревалась исправить лекциями и художественной самодеятельностью. Эта игра в доброго воспитателя продолжалась почти десять лет. В конце 20-х годов Владимирский централ стал политической тюрьмой, ведомством госбезопасности (такие специзоляторы арестанты называли политзакрытками).

«Будни убойно-красильного цеха переходящих красных знамен». Карикатура заключенного, 1956 год


По экспонатам здешнего музея можно изучать историю СССР. Здесь сидели первый председатель Президиума ЦК РКСМ Ефим Цейтлин (его этапировали в Ивановский допр, где и расстреляли), отец Юлиана Семенова Семен Ляндрес (проходил по «бухаринскому делу»), Даниил Андреев, создавший в тюремной камере «Розу мира». Его соседом по камере был не кто иной, как академик Парин, руководивший медподготовкой первых советских космонавтов. По некоторым данным, весь архив Андреева попал в руки начальника оперчасти, который и передал его супруге Даниила. Через централ прошли Лидия Русланова, Галина Серебрякова, Зоя Федорова, певица Большого театра Михайлова, Владимир Буковский, Натан Щаранский (нынешний министр Израиля). Имя Павла Судоплатова фигурирует не только в музее «Крестов», но и в здешних архивах.

Именно во Владимирском централе глава советских диверсантов провел почти семь лет.

В режиме особой секретности содержались родственники Сталина — Анна Аллилуева и Евгения Аллилуева. Заключенные такого ранга значились в делах и картотеках лишь под номерами. Сын вождя Василий Сталин, угодивший в централ в разгар хрущевских разоблачений, значился как Василий Васильев. За ним велся особый надзор. В музейных архивах хранится копия секретного донесения Никите Хрущеву, подписанного Председателем КГБ Шелепиным и Генеральным прокурором СССР Руденко (за 7 апреля 1961 года):

«В. И. Сталин за период пребывания в местах заключения не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца. Считаем целесообразным в порядке исключения из действующего законодательства направить Сталина после отбытия в ссылку сроком на пять лет в Казань. Считаем также целесообразным при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию».

Легендарным узником по праву считался и американец Пауэрс, решивший немного пошпионить над нашей Родиной. В 1997 году во Владимирскую тюрьму приезжал сын знаменитого летчика-шпиона. Он пожелал взглянуть на камеру, где жил отец, и подарил тюремному музею книгу Пауэрса-старшего. В этой книге много воспоминаний о централе, о здешнем режиме, меню и обычаях.

Побеги из Владимирской «крытки» можно пересчитать на пальцах. Наиболее громкий и скандальный связан с Михаилом Фрунзе. Среди попыток к побегу выделяется история сорокалетней давности. Глубокой ночью двое авторитетных урок в момент подачи какого-то предмета (вероятно, записки) через дверную кормушку ухитрились схватить охранника за руку и затащить эту руку по локоть в камеру. Они полоснули по венам заточенной ложкой и приказали открыть дверь (до 1953 года камеры были под двумя замками. Ключи хранились у надзирателя и дежурного). «Вертух» колебался недолго. Когда зеки пообещали искромсать ложкой венозные сосуды и держать кисть до тех пор, пока охранник не истечет кровью, ключ пополз к замку. Пленник, согнутый у кормушки в три погибели, долго не мог открыть дверь. Наконец она приоткрылась, и надзирателя заволокли в камеру. Грозя заточкой, урки приказали ему снять мундир, в который облачился один из зеков. Полосой простыни охраннику связали за спиной руки, вывели в коридор, подошли к телефону прямой связи с дежурным по корпусу и сняли трубку. Пленник попросил дежурного, имевшего ключ от двери тюремного корпуса, срочно прибыть на его пост. «Труп в камере, — кратко объяснил он. — Судя по всему, самоубийство».

Дежурный поднялся на пост и остановился перед решеткой. Среди коридора в тусклом свете лампочек стоял охранник, припав глазом к глазку камеры. «Иди сюда, посмотри на это чудо!» — крикнул лжеохранник голосом настоящего «вертуха», которого держали по ту сторону двери с удавкой на шее. Пленник кричал в приоткрытую кормушку. Дежурный открыл решетку и подошел к «коллеге», все так же стоящему вполоборота. Молниеносный удар в кадык свалил офицера на пол.

Отстегнув у хрипящего капитана связку ключей и затащив его в камеру, зеки закрыли дверь и заспешили к выходу из корпуса. Но открыть вторую решетку они не смогли: второй ключ имелся лишь у дежурного помощника начальника тюрьмы. Тащить оглушенного капитана на пост к телефону и вызывать дежурного помощника было делом хлопотным. Пока урки возились у зарешеченных дверей, пытаясь раскурочить замок, охранник пришел в себя и с помощью капитана развязал себе руки. Он добрался к окну, где уже давно не было стекла, и начал кричать: «Вторая вышка! Побег! Вторая вышка! Побег!»

Охранник на вышке услышал крики и позвонил начальнику караула. Два автоматчика поднялись к решетке, от которой зеки уже бежали обратно в камеру, и пустили по коридору две очереди. Один из беглецов умер на месте, другого добили спустя несколько минут.

Владимирские тюремные экспонаты, впрочем, как и питерские, доступны далеко не всем. Музей — заведение режимное. Исторические архивы и предметы Владимирского централа хранятся в бывшей тюремной камере, в которую попасть можно лишь через сеть постов. Тюрьмы умеют хранить любые тайны, даже самые безобидные.

«Железный римлянин». Политическая татуировка-карикатура Бенито Муссолини

Червонец: пиковая масть

I

Сергей Мадуев родился в неволе. Сын чеченца и кореянки, сосланных на дикие земли Казахстана лишь за то, что они были чеченцем и кореянкой, Мадуев стал таким, каким и должен был стать. К расстрелу его приговорили в тридцать девять лет, двадцать из которых он провел в зоне.

Тюремно-лагерная эпопея для Мадуева началась в 1974 году, когда он, едва отметив свое совершеннолетие, сел за грабежи и разбой. Через шесть лет он вернулся на родину, но та отвернулась от непутевого сына. Бывший зек с единственной судимостью не смог найти работу. Через два месяца вместе со своим младшим братом Мадуев пускается в путешествие по всей России, громя обители партийной номенклатуры и цеховиков. Странствия закончились новым сроком, на этот раз максимальным. Налетчики получили по пятнадцать лет. В зону Мадуев прибыл уже именитым. Среди уголовников он имел кличку Червонец. Поговаривают, за то, что всегда расплачивался в такси червонцем. В режимном пристанище Талды-Кургана Червонец не стал засиживаться. В одну из декабрьских ночей 1988 года он бежал. Начиналась новая криминальная эпоха Сергея Мадуева (он же Али Мадуев, он же Андрей Львов, он же Али Филани, он же Владимир Шпак, он же Сергей Ли).

4 января 1989 года средь бела дня двое незнакомцев, взломав входную дверь, зашли в квартиру первого секретаря одного из сибирских райкомов партии. Хозяин квартиры и района, приняв с раннего утра дозу горячительного, посапывал на диване. Гости решили его не тревожить и начали рыскать по столам, шкафам и диванам. Их интересовали лишь деньги. В разгар обыска явилась хозяйка. Она оторопела от необычной сцены. Один из налетчиков вытащил нож с выкидным лезвием и приказал женщине сесть в кресло. Заворочался на диване и предводитель райкома. Он увидел у своего лица нож и также решил героя не разыгрывать. Забрав деньги, налетчики скрылись.

В середине марта налетчики прибыли в Грозный, где облюбовали дом Бойцовых. Глубокой ночью они открыли ножом окно и пробрались внутрь. Проснувшаяся хозяйка зажгла настольную лампу и увидела перед собой высокого парня с характерным разрезом глаз. «Спи спокойно, — вежливо произнес он. — Мы тронем только деньги и золото». Дабы помочь бандитам, женщина сама вынесла шкатулку с кольцами и серьгами, а также все свои сбережения. В соседней комнате спала ее семнадцатилетняя дочь. Тот, что пониже ростом, уже начал расстегивать брюки, когда высокий налетчик резко бросил: «Брось, уходим». Напарник не послушался и бросился на девушку, которая от страха онемела и боязливо защищалась локтями. Высокий вытащил пистолет и с размаху саданул рукояткой по спине любвеобильного бандита. Тот завыл и сполз с кровати. «Брось, уходим», — также спокойно повторил человек с наганом…

Этот же криминальный дуэт отметился и в Подмосковье, погостив у некой Галины Ребровой. Вскрыв дверь, высокий налетчик вошел в коридор и сразу же выстрелил в потолок из пистолета. Поигрывая стволом, он снял со всех домашних украшения — бриллиантовые кольца, сережки и кулоны, массивные золотые браслеты, цепочки. Когда все это добро уже было упаковано, бандит выстрелил в стену. Для профилактики. Глава семейства схватился за сердце и рухнул на палас. Супруга, ломая руки, бросилась к аптечке и стала искать валидол. Пораженный приступом хозяин лежал на полу и, казалось, уже не дышал. Незнакомец, который минуту назад стрелял, громко сказал: «Я вызову врачей». Прочитав в глазах жертв недоверие, он добавил: «Я клянусь!» С этими словами он поднял правую руку.

Налетчики быстро вышли на улицу. Во дворе высокий (читатель, вероятно, догадался, что это был Червонец) зашел в аптеку и бросил аптекарю: «Телефон, срочно! Человек умирает». Почти двадцать минут бандит накручивал «03», чтобы вызвать «неотложку» по адресу, который был ему более, чем знаком. Сердечника вовремя откачали. Через полчаса оперы выковыряли из стены пули и вместе с гильзами отправили в ЭКО — экспертно-криминалистический отдел. Вскоре пришло заключение: стреляли из пистолета «Чешска зброевка». Так Сергей Мадуев оставил за собой первый след, первую улику. Уголовный розыск, слегка пораженный великодушием и дерзостью бандита, без труда снял показания у сотрудников аптеки. Все они хорошо запомнили скуластого незнакомца с высоким лбом и характерным разрезом глаз. На следующий день появился фоторобот. Подмосковный налет еще не был связан с грабежами в сибирском городке и Грозном.

II

После подмосковных гастролей Мадуев начал оставлять за собой трупы, среди которых были и женщины, и дети. В Астраханской области при налете на семью Айвазовых жертвы стали упорствовать и подняли шум. Бандиты без колебаний уложили их из пистолетов. Пуля, извлеченная из груди Айвазовой, была выпущена из той же «Чешской зброевки». Так милицейская гильзотека пополнилась еще одним экземпляром. Наблюдательная соседка вспомнила, что три дня назад к ней приходил высокий представительный корреспондент по фамилии Шпак. Точнее, приезжал на белой «Волге» с номером, который начинался на «43». Журналист Шпак, распахнув удостоверение, стал выпытывать о семье Айвазовых: их место работы, распорядок дня и прочее. Удостоверение не было фальшивым. Корреспондент Владимир Шпак действительно трудился в редакции, однако отнюдь не походил на пассажира «Волги». Он пояснил, что два месяца назад потерял служебное удостоверение.

Уголовный розыск начал отрабатывать все белые «Волги» с указанным фрагментом номера. Автомобиль отыскали в соседней области. Он числился за неким Пинтаевым. Непонимание на его лице читалось недолго. В дверях «Волги» имелись два пулевых отверстия с застрявшими пулями. Стреляли из «Чешской зброевки». Лишь когда Пинтаеву зачитали резюме экспертов, он признался, что «Волгу» доверял лишь одному человеку — своему шурину Али Арбиевичу Мадуеву. В фотороботе действительно угадывался дерзкий налетчик. Из семейного фотоархива изъяли снимок Мадуева и растиражировали для постов, патрулей и стендов «Их разыскивает милиция». Любопытный факт: внешность Али Арбиевича претендовала на типичность. За все время всесоюзного розыска милиция задержала свыше ста подозрительных субъектов, походивших на дерзкого бандита.

Активные поисковые мероприятия отнюдь не смущали Мадуева. 6 июня 1989 года он и его напарник ворвались в двухэтажный дом жителя Ростовской области Олега Шалумова. Мадуев первым же выстрелом убил хозяина. Затем была задушена супруга. Список похищенных вещей розыскникам составить не удалось: покидая дом, бандиты облили комнату бензином и подожгли. В огне сгорели не только супруги Шалумовы, но и их годовалый сын Миша, спавший в кроватке на втором этаже. Эта непонятная жестокость шокировала всю округу. На похоронах, когда в яму опустили все три гроба, среди которых был совсем маленький, родня Шалумовых публично поклялась: «Если убийц найдут и не приговорят к расстрелу, мы прикончим их собственноручно». С места пожарища в союзную гильзотеку отправилась очередная гильза от знакомого уже пистолета. Спустя два года Сергей Мадуев, уже будучи под стражей в Бутырской тюрьме, твердил, что не знал о ребенке. «Если бы я знал, — заявил он, — я бы первым вынес его из огня».

Гастроли Червонца продолжались. Он вихрем пронесся по Узбекистану, где облегчил воровской общак на двести тысяч рублей. Ташкентские воры отказывались этому верить, но факт остался фактом. Разумеется, блатари не стали обнародовать свой позор. Детали его кражи неизвестны. По одной из версий, бойцы Мадуева напали в поезде на воровских курьеров, перевозивших деньги в региональный общак. Вскоре узбекские авторитеты установили личность наглеца и разослали по всему Союзу «малявы», где бандит по кличке Червонец приговаривался к смерти. В Тбилиси бесстрашный Мадуев пошел еще дальше: он обобрал местного вора в законе Ваху. Держа «законника» под прицелом, наглый гость, даже не пытаясь прикрыть свое лицо, паковал деньги в дорожную сумку и приятно улыбался. После этого случая за Червонцем начали гоняться и грузинские авторитеты. Осенью 1989 года след Мадуева объявился в Ленинграде. Перед жертвами представал все тот же высокий улыбающийся бандит, но вооруженный уже наганом. В городе на Неве прошла серия дерзких налетов. Спутником Мадуева был молодой парень со славянской внешностью.

Утром 11 октября в квартиру Анны Юрих, которая принимала гостей, вломились двое субъектов. Один из них, достав наган, потребовал золото и деньги. Пожилая хозяйка решительно направилась к телефону. Раздался выстрел. Пуля вошла в спину Юрих, и женщина рухнула на пол вместе с телефоном. За ее жизнь сражались хирурги Ленинградской военной академии (обычные больницы с огнестрельными ранениями еще не были знакомы) почти четыре месяца. В феврале женщина умерла. На судебном процессе убийца заявит, что выстрел был случайным: «Я поскользнулся на паркете».

Серия налетов продолжалась. В том, что их совершают одни и те же лица, ленинградская милиция уже не сомневалась. Почерк грабежей разнообразием не баловал. В десятках показаний фигурировал высокий, элегантный мужчина, который свое общение с жертвой начинал с выстрела в потолок. Каждый раз бандит подбирал отстрелянную гильзу, но пули из потолка приходилось выковыривать уже оперативникам. Все пули направлялись в гильзотеку, где их объединяли по характерным деталям. Мадуев стрелял из револьвера системы «наган» калибра 7,62 мм.

В середине декабря Червонец зашел в кооперативное кафе. На входе его встретил молодой швейцар:

— Снимите верхнюю одежду.

В этот вечер Мадуев был далеко не в лучшем настроении. Он раздраженно бросил что-то парню в лицо и двинулся к стойке. Строгий швейцар преградил путь. Червонец расстегнул плащ, достал револьвер и выстрелил почти в упор. Не спеша подойдя к стонущему в углу парню, он дострелил его в голову. Затем повернулся к жующей публике и спокойно спросил: «Кто-то хочет еще?» На глазах изумленного зала бандит вышел из кафе и сел в такси. Один из официантов успел заметить последнюю цифру на номере автомобиля. Двадцатитрехлетний швейцар умер, не приходя в сознание. Его друзья поклялись отомстить убийце. Охотников за жизнью Мадуева становилось все больше. Не исключено, что именно тюремные стены спасли эту жизнь, вернее, отсрочили смерть.

Такси, на котором разъезжал Червонец, нашли на третьи сутки. Желтая «Волга» стояла на окраине города в подворотне. В багажнике обнаружили вещи из ограбленных квартир. Чуть позже нашли таксиста. Водитель сбивчиво и нехотя признался, что всю осень возил каких-то Андрея Львова и Романа. Пассажиры на чаевые не скупились, а под конец разъездов высокий, элегантный Львов пинком вышвырнул таксиста из авто и растворился в потоке ленинградских машин. Таксист вспомнил, что пассажир Львов собирался в Ташкент. Это было серьезной зацепкой. В столицу Узбекистана срочно отбыла тайпограмма, но ташкентская милиция оперативно отреагировать не смогла.

В начале января Мадуев и его кореш Роман действительно приехали в Ташкент. Наглость и дерзость Червонца, за которым по пятам носились узбекские воры, могла удивить кого угодно. Наконец налетчик переплюнул сам себя. Он явился в дом местного рецидивиста, жившего вместе с матерью и неделю назад вышедшего из колонии, и попросил у него деньги, притом все. Верный Роман держал в руке пистолет. Бывший зек внезапно выбил ногой оружие и ударил Романа в лицо. Завязалась шумная драка. За всей этой сценой наблюдали. В руке хозяина появился обрез. Зек и молодой налетчик выстрелили одновременно. Шальная пуля попала в грудь матери. Женщина упала на пол, но сознания не потеряла.

Сквозь полуоткрытые веки она видела, как высокий парень выхватил револьвер и дважды выстрелил в ее сына. Затем бандит подошел к своему раненому другу, который корчился на полу, задумчиво постоял над ним. Роман поднял глаза и простонал: «Помоги». Червонец поднял револьвер и выстрелил напарнику в голову. После этого вытащил из его карманов все документы, окинул взглядом всю комнату, где лежали на полу три тела, и скрылся. Пули и словесный портрет убийцы доказали, что здесь побывал именно Мадуев. Все дороги, вокзалы и аэропорт были взяты под контроль. Из Москвы в Ташкент срочно вылетели представители МВД СССР с единственной задачей: оборвать гастроли Мадуева-Львова именно в Ташкенте.

От долгих скитаний и риска бандит утратил прежнюю бдительность. Судя по всему, он не мог поверить, что милиция успела отследить его маршрут: между Ленинградом и Ташкентом лежали тысячи километров. Знакомую по фотографии внешность оперативно-поисковый отряд засек на железнодорожном вокзале. Высокий пассажир спокойно выстоял очередь и взял купейный билет на поезд «Ташкент-Москва». Брать налетчика решили в купе. Четверо в штатском подождали, пока «объект» проследует в вагон, и двинулись следом. Все произошло в считанные секунды. Червонцу заломили руки прямо в коридоре и уложили брюхом на ковровую дорожку. Из кармана плаща вытащили револьвер и фальшивый паспорт. Бандита заволокли в купе, где один из милиционеров соединил свою руку с рукой Мадуева наручниками. Процессия двинулась к выходу. Внезапно налетчик выхватил из кармана брюк гранату, зубами рванул кольцо и угрожающе поднес к животу милиционера. «Сейчас, мент, взлетим на воздух». В тамбуре оперативник бросил своим коллегам: «У него граната». Такого поворота никто не ожидал. Тем временем Мадуев перехватил инициативу. Он кричал, что взорвет поезд, и требовал встречи с министром внутренних дел и прокурором Узбекистана. Подполковник милиции, руководивший задержанием, уговорил Червонца покинуть поезд и перейти в здание линейного отдела милиции. Осторожный Мадуев приказал всем очистить перрон и вместе с заложником добрался к ЛОВД. Он закрылся в кабинете и приказал своему пристегнутому спутнику:

— Достань в моем нагрудном кармане записную книжку. Живо!

Граната нервно дрожала в руке Мадуева. Розыскник послушно вытащил темно-синюю книжечку и начал сжигать на огне зажигалки все ее содержимое, лист за листом. К тому времени на вокзал прибыли первые замы министра и прокурора. Началась вторая стадия переговоров, но и она ничего не дала. Червонец требовал аудиенции с первыми лицами, а не с первыми замами. Он требовал гарантий, автомобиля, денег. Выпускать легендарного бандита, за которым охотились почти два года, никто не хотел. Рискнули провести ювелирную операцию.

В тридцати метрах от здания притаился снайпер. Он взял под прицел окно и начал ловить в прорезь прицела руку с гранатой. Сам Мадуев забрался в угол, опасаясь, что в прицеле может оказаться его голова. Второй сотрудник ОМОНа тихо пробрался в коридор и стал у дверей кабинета. Уловив момент, когда вооруженная рука неподвижно зависнет в воздухе, стрелок нажал на спуск. В ту же секунду боец в коридоре выбил дверь, схватил гранату и отбросил ее в безопасное место. Взрыва не последовало. Ручная граната оказалась учебной. Это был последний день тридцатипятилетнего Сергея Мадуева на свободе. Оставшиеся пять с лишним лет он проведет под стражей. К расстрелу его приговорят 10 июля 1995 года. Еще полгода пойдет на то, чтобы привести смертный приговор в исполнение.

III

На первом допросе, который начался с ташкентского эпизода двухдневной давности, Червонец признался в убийстве своего друга:

— Да, я застрелил Ромку. А что мне оставалось делать? Волочь в больницу? Какая разница, где бы он умер: на полу или на операционном столе.

Труп Романа Чернышова, вчерашнего ленинградского студента, уже покоился под могильным крестом с надписью «неизвестный». Его извлекли и отправили в городской морг, куда должны были прибыть родители Романа. Отец и мать опознали сына.

Мадуева этапировали в «Кресты» для отработки ленинградских эпизодов. Уже в Ленинграде его официально обвинили в шестидесяти двух преступлениях.

Несмотря на переполненность тюрьмы, селить дерзкого Червонца в общую камеру никто не решился: это было бы верным убийством. Уголовным мир уже давно поставил на Мадуеве крест, теперь же очередь оставалась за крестом могильным.

Даже седовласые следователи не могли припомнить подобного подследственного. Сергей Мадуев, ни на миг не сомневаясь, что его ждет «вышка», признавался во всех своих грехах, охотно сдавал подельников, указывал места захоронения жертв, подписывал протоколы, не читая их. Бандит даже не стал тратиться на адвоката, и защитников пришлось назначать за казенный счет.

Лишь в одном Мадуев проявил стойкость и несговорчивость. Он не сдал деньги и сокровища, которые семнадцать месяцев подряд изымал у зажиточных жертв. Налетчик путался в показаниях, упоминал о Смоленском кладбище, где он якобы закопал свой скарб, затем вдруг заявил, что кладбищенский тайник находится в Ташкенте. Учитывая широту и разгульность Червонца, можно предположить, что все деньги и драгоценности регулярно пропивались, проедались, проигрывались и наконец просто дарились. Почти во всех «гастрольных» городах бандит имел подругу, готовую приютить его на день или на месяц. Обаятельный ухажер никогда не скупился на презенты. Он легко расставался с кольцами и браслетами, серьгами и деньгами. С такой живой и хлебосольной натурой можно было промотать и не такое состояние. Следователи скептически относились к версии о тайниках и золотых запасах Мадуева: «Это миф, раздуваемый прессой. Многие ценности были изъяты еще в начале расследования. Как у самого Мадуева, так и у его подельников. Если бы он был богат, то не пользовался бы защитой по назначению».

Даже в «Крестах» Червонец держал марку. На очные ставки, допросы и процессы опознания он являлся в светлых костюмах (белый, кремовый, голубой), чарующе улыбался вчерашним жертвам, шутил, картинно покуривал за столом. Он доигрывал свой последний спектакль, где финал уже был написан. При очередном опознании, когда старушка отметила его красивые глаза и тонкие выразительные губы, Червонец томно опустил взгляд и заморгал ресницами. Он был в центре внимания и пользовался этим. Элегантный, отутюженный Мадуев не мог не запомниться. Руководитель следственной группы Генеральной прокуратуры СССР Леонид Прошкин, лично проводивший допросы, отметил: «Яркая личность. С ним не противно общаться, как со многими уголовниками. Не мразь».

Подследственный (а затем и подсудимый) не походил на того человека, который еще год назад шагал по трупам. Потерпевшие опознавали его сразу, ни секунды не колеблясь. Кто-то из них панически закрывал лицо рукой и указывал на убийцу жестом, другие рыдали и бросались на бандита, третьих приходилось выводить под руки. Все эти показания Мадуев встречал если не с улыбкой, то с заметным позерством. Он хотел остаться на видео- и фотопленке все таким же неординарным Червонцем, подлым и благородным, добрым и жестоким. Это ему удалось. Дерзкий, полуграмотный Сергей Александрович Мадуев вошел в историю советского бандитизма не только как последний бандит Советского Союза.

Объемное уголовное дело № 18/123552-93 близилось к завершению. Оставался лишь последний эпизод, в котором фигурировали два сообщника Мадуева — братья Мурзабек. С ними Червонец колесил по горному Кавказу. Так как братья содержались в Бутырской тюрьме, следствие приняло решение этапировать Червонца в Москву для последних допросов и очных ставок. Хотя добытых материалов хватило бы на десятерых Червонцев. В Бутырке для именитого узника, проходившего по особому рангу, освободили одиночную камеру в коридоре смертников. В начале мая за ним должен был прибыть конвой «Спецэтап», усиленный еще тремя натасканными бойцами.

Конвойная бригада в «Крестах» появилась 3 марта 1991 года. Контролер открыл дверь камеры и приказал: «Мадуев, на выход». Червонец, одетый в традиционный светлый костюм, заложил руки за спину и послушно вышел в коридор. Сличать личность узника с картой подследственного не стали: бандит успел стать знаменитым и здесь. Мадуева конвоировали в специальный участок тюрьмы, где проходила последняя сверка документов. Пять офицеров, восемь солдат и одна собака терпеливо ожидали, когда дежурный офицер закончит последние формальности. Внезапно Мадуев вытащил из-под пиджака револьвер и выстрелил в стену. Пистолет не был ни муляжом, ни даже пугачом: пуля раздробила кирпич, оставив пулевое отверстие. Пользуясь растерянностью конвоя, Мадуев бросился бежать по коридору.

В коридоре на его пути встал майор внутренней службы, спешивший на звук выстрела. Червонец без колебаний выстрелил в живот майору. Затем бросился к двери, выходящей на внутренний двор тюрьмы. По дороге он захватил в заложники дежурного помощника и, приставив револьвер к его шее, приказал охране открыть дверь. Позже Червонец признается, что хотел захватить начальника тюрьмы Степана Демчука, которому однажды лично заявил: «Полковник, я убегу. И убегу вместе с тобой». Но побег Червонца уже был обречен. С двух сторожевых вышек были спешно затребованы автоматы (внутри тюрьмы ношение и хранение оружия запрещено. Контролеры имеют право использовать лишь спецсредства).

Пока Мадуев с заложником пересекал двор, торопясь к очередному посту, двор перекрыли. Обложенный со всех сторон бандит прицелился в одного из офицеров и нажал на курок. Но револьвер сухо щелкнул. Мадуев нажал вторично, но и в этот раз случилась осечка. Третьей попытки уже не было. Бандита сбили с ног. Начальник конвоя остановил своих головорезов лишь через несколько минут. Прежнего обаятельного Мадуева уже не было. В небо смотрела кровавая маска с узкими прорезями для глаз. Беглецу сломали два ребра и повредили легкое. В тот момент предотвратить расправу не смогло бы и целое оцепление, взявшее бандита в кольцо. Майор Егоров, едва не оставивший все кишки в тюремном коридоре, был красноречивым поводом, чтобы размяться на Червонце. После битвы в тюремном дворе Мадуев до конца дней своих выглядел помятым и осунувшимся. Улыбаться и шутить он стал намного реже.

IV

На операционном столе из живота офицера извлекли пулю калибра 7,62 мм и передали экспертам. Туда же отправился и револьвер, с которым Червонец носился по тюремным коридорам и дворам. Номер на оружии был добросовестно спилен. Однако Червонец не подозревал, что регистрационный номер выбивается в двух местах. Заключение криминалиста вызвало оторопь:

«…пистолет системы „наган“, заводской номер 31943, образца 1895 г., архив 93874-90, Ташкентский УВД. Изъят 7 января 1990 года у Мадуева Сергея Александровича (клички Червонец, Львов), 1956 года рождения…»

В руки бандита попал револьвер, который как главная следственная улика хранился в сейфе Генеральной прокуратуры СССР. Доступ к сейфу вещественных доказательств имели только следователи. В подозреваемых оказалась группа Леонида Прошкина. Сам руководитель группы, следователь по особо важным делам, за считанные дни поседел. Расследованием побега Мадуева занялся КГБ СССР. Опухший и посиневший Червонец, едва ворочая языком, молол чепуху о подкупе начальника тюрьмы и заводском недоразумении. В таком состоянии Мадуев был скверный собеседник. Вскоре он пришел в себя и вновь предстал перед следователем, но уже чекистом. От прежнего оживления и позерства не осталось и следа. Червонец начал валить все на одного следователя, потом переключился на другого, после этого указал на третьего. Он путался, нервно курил и под конец замкнулся.

Офицер КГБ вылетел в Казахстан и нашел сестру Мадуева, которую допрашивали еще в марте 1989 года. Перед объективом видеокамеры сестра вспомнила, как два месяца назад ей звонила из Ленинграда незнакомая женщина и просила достать для брата пистолет. Судя по всему, сестра отказалась. В следственной группе по делу Мадуева числилась только одна женщина — Надежда Воронова, прослужившая в прокуратуре почти одиннадцать лет.

Услышав показания сестры, Червонец не стал упорствовать и сразу же заявил следователю КГБ Карабанову: «В своей жизни я никогда не встречал женщин, которые ради меня могли бы пожертвовать своим долгом, положением, одним словом — всем. Поэтому я, похоже, стал испытывать к Вороновой возвышенное чувство. Я люблю эту женщину». С каждым днем благородство и возвышенность Мадуева улетучивались. Спасая свою шкуру и, видимо, еще на что-то надеясь (если до побега у бандита еще оставался призрачный шанс уцелеть, то после ранения майора Егорова расстрел почти читался на лбу подследственного), Червонец разразился новыми разоблачениями. Он вновь был готов к сотрудничеству и очередному спектаклю.

Прежде всего Мадуев пожелал встретиться с Вороновой и снять эту встречу скрытой камерой: «Вы сами все поймете. Я попробую уговорить ее признаться, но за успех не ручаюсь». Надежде Леонидовне предложили допросить Мадуева. Дескать, бандит желает дать показания именно ей. Воронова, которая даже не подозревала о подвохе, согласилась.

Рисуясь перед скрытым объективом, Червонец трогательно льнул к следователю, что-то шептал ей на ухо, гладил и целовал руку. Но уговорить Воронову не смог. И лишь когда подозреваемой прокрутили видеопленку, где Мадуев открыто сдавал ее на допросе, женщина дрогнула и сразу же призналась. Пресса первой заговорила о тюремном романе, отметая все иные версии. Сергей Соловьев увековечил эту трогательную историю в своем фильме «Тюремный роман», где главная роль отводилась Александру Абдулову (кстати, внешне походившему на Червонца) и Марине Нееловой. Журналисты безжалостно рисовали образ одинокой разведенной женщины, которая жила в тесной коммуналке и брала в домашнюю стирку брюки Мадуева. Надежда Воронова отказалась обсуждать свои чувства с кем бы то ни было.

— Мною двигало лишь чувство жалости и справедливости, — сказала она. — Мне казалось, что на этого человека вешали лишнее. Я прошу прощения у тех, кому причинила зло. Особенно у своих родителей и у того потерпевшего, который проходит по уголовному делу. И еще. Я прошу прессу оставить меня в покое.

Дальнейшая судьба Надежды Леонидовны ушла из-под прицела журналистов. По некоторым данным, она отбывала наказание в ИТК общего режима в Саблино, хотя подобный контингент обычно этапируют в так называемую «ментовскую зону» под Нижним Тагилом. Там существует специальный женский отряд.

Свою неформальную связь со следователем Червонец пустился обсуждать с явным цинизмом. На допросах, как особо опасный «фрукт», он сидел в наручниках, которые снимались лишь в его камере. Бандит хоронил свой последний шанс выжить. Судейскую душу (а председателем суда, по удивительному капризу судьбы, окажется опять-таки женщина) еще могла растопить трогательная история любви смертника и следователя. Однако Мадуев старательно втоптал свое прежнее лицо в грязь. Он лишился последних симпатий. Возможно, он устал от прежней роли и стал таким, каким и был на самом деле — волком-одиночкой, злобным и отвергнутым стаей.

— Воронова? А что Воронова? — откровенничал Червонец. — Разве она не от мира сего? Такая же, как и все. Так же хочет кушать, хочет хорошо жить, хочет иметь счастье в личной жизни. Можно подобрать ключ к любому человеку. Нужно только искать больные места, а больные места у всех есть. И у слесаря, и у следователя. Конечно, я подлец. Я воспользовался чувствами Вороновой. Но в моем положении выбора нет.

Следствие, которое уже близилось к концу, затянулось еще на четыре года. Сергея Мадуева поместили в другую камеру-одиночку и перевели на особый режим содержания. За это время он еще дважды пытался бежать.

Несмотря на то, что контролеры ежедневно «шмонали» казенную обитель Червонца — вспарывали матрац, перетряхивали личные вещи и исследовали даже парашу, зек ухитрился припрятать излишки хлеба, расплющивая его по стене. Из этого хлеба Мадуев однажды вылепил пистолет, тайком сжег кусок тряпки и сажей вымазал новоиспеченный «ствол». В день очередного допроса за Сергеем Александровичем пришли два контролера. Выходя из камеры, тот вдруг прыгнул в сторону, уволакивая за собой прапорщика, и выхватил «пистолет»:

— На месте! Стой на месте! Буду стрелять!

Бандит размахивал «пистолетом», чтобы контролер не успел присмотреться и различить муляж. Замешательство конвоя длилось считанные минуты. Заложник, наученный итогами прошлой схватки, покорно стоял возле разгоряченного узника. По коридору уже спешила подмога. Наконец прапорщик-заложник засек странную конструкцию оружия и выбросил руку навстречу пистолету. Хлебный ствол отвалился, и красноречие Мадуева сразу же иссякло. Через минуту зека вновь заносили в камеру, ибо самостоятельно передвигаться он вновь не мог. Все эти проказы не мешали Червонцу активно помогать следствию. В многотомном деле появилась еще одна статья, но Червонец даже не стал читать обвинение. Он осунулся еще больше и мрачно заметил:

— Мне трудно, очень трудно. Я никогда не думал, что закончу жизнь именно так. Я буду пытаться бежать, я не хочу терять последнюю надежду. Ведь я тоже хочу жить.

В сентябре 1994 года один из контролеров СИЗО передал Мадуеву пистолет «ТТ» с глушителем и полной обоймой патронов. Это уже попахивало мистикой, но факт остался фактом. Поговаривают, что за Червонцем стояли влиятельные «внешние» структуры, которым требовался дерзкий Мадуев (прессой была запущена версия, что пистолет передал один из питерских авторитетов. За свое освобождение Червонец должен был убрать Сергея Мискарева по кличке Бройлер. У Мадуева, как он сам признался, выбора не было. Бройлер таки будет убит, но не Червонцем). У арестованного контролера имелась своя версия, которая открывала в удивительном узнике еще одну способность — гипнотическую:

— Помню лишь одно. В два часа ночи я заглянул в камеру Мадуева и увидел, как он на меня смотрит сквозь мутное стекло. Моим мозгам как бы отдали приказ: открыть дверь! В голове что-то переключилось и… Ничего не помню.

Червонец без колебаний сдал «вертухая» и рассказал о сделке с ним.

— Люди, которые мне помогали и помогают, ищут выгоду для себя, — сказал он под конец допроса. — А это не помощь, это купля-продажа. Ты — мне, я — тебе. Бескорыстно мне помог лишь один человек.

Охранять судебный процесс над Сергеем Мадуевым прибыла целая рота конвойных войск. В наружном оцеплении стояли кинологи с собаками и ряд автоматчиков. Каждого, кто переступал порог зала заседаний, старшина проверял ручным металлоискателем. Складывалось впечатление, что конвой охраняет Червонца от возможных покушений. Злые языки утверждают, что на четвертый день процесса кто-то пытался проникнуть в зал с пистолетом Макарова, спрятав его в видеокамеру. Десятки потерпевших рвались к клетке, где сидели затравленный Червонец и два его подельника. Если бы суд сохранил подсудимому жизнь, здесь началась бы бойня. Был пущен слух, что на Мадуева готовится покушение: его попытаются убить по дороге в здание суда или же обратно в СИЗО.

Но Червонец дожил до приговора, который читался три дня. Когда предоставили последнее слово, он просил подарить ему жизнь. Он говорил спокойно, без эмоций. Казалось, что последнее слово произносит машина. 10 июля 1995 года председатель суда Людмила Суханкина поставила в процессе последнюю точку. Сохранилась видеозапись этого процесса. Мадуев стоя встретил слова«…к исключительной мере наказания — расстрелу». Его лицо, взятое оператором крупным планом, едва заметно передернулось, глаза увлажнились. Червонец был по-прежнему скуп на эмоции. Он негромко бросил какую-то фразу (говорят, что «Спасибо всем вам. Удачи и счастья») и сел на скамью. Клетку мгновенно оцепили три автоматчика и здоровенный сержант с рацией. Адвокат быстро подошел к дверям клетки и что-то ободряюще произнес сквозь решетку. Мадуев неподвижно сидел, держа на коленях черный блокнот.

Раздел II Их поменяли местами

Ночь перед Рождеством

Ранним утром шестого января 1994 года тяжелая дверь камеры наконец открылась, и на пороге вырос мрачный конвой:

— Сергеев, на выход.

С кровати поднялся молодой светловолосый парень в зеленой клетчатой рубашке. Он нерешительно топтался у тумбочки, пока прапорщик не гаркнул:

— Выходи с вещами!

Парень собрал туалетные принадлежности, остатки печенья, сменные носки и свитер, упаковал все это в сумку и двинулся к дверям. Перед тем как захлопнуть дверь, контролер пристально оглядел парня, сверил его довольную физиономию со снимками. Зек почесал коротко остриженный затылок и кивнул в сторону камеры:

— Можно хоть с корешом попрощаться?

В камере, повернувшись к грязной щербатой стене, мирно посапывал сокамерник. Прапорщик ругнулся и с шумом захлопнул дверь. Дежурный по корпусу остановил процессию, сверил сопроводительные документы и сонно воткнул свой взор в подбородок зека:

— Фамилия, имя, отчество.

— Мое?

— Свое я знаю.

— Сергеев Валентин Николаевич.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

— Место рождения?

— Витебск.

Щелкнул электронный замок, зек под присмотром двинулся к тюремным воротам. На контрольно-пропускном пункте состоялось еще одно блиц-интервью с дежурным. Последняя формальность. Наконец тяжелые ворота отошли в сторону, открывая путь к свободе. Вчерашний узник на дрожащих от волнения ногах вышел на улицу. Шаг его становился все быстрей и быстрей. Серый невский рассвет казался ему нереальным, а сегодняшнее утро — сном. Лишь когда «Кресты» с тяжелыми полутемными коридорами остались далеко позади, Олег Данилин, — а именно так звали двадцатитрехлетнего убийцу, — облегченно вздохнул и свернул в магазин. Он смочил пересохшее горло двумя стаканами томатного сока, купил сигарет и двинулся к автобусной остановке. Он пытался себе представить, какой переполох начнется в «Крестах» спустя несколько часов, затем оставил свою скудную фантазию в покое. Утренний рейс мчал Данилина в Василеостровский район, где жил двоюродный брат.

Сокамерник Данилина, как вы уже вероятно догадались, по фамилии Сергеев проснулся, потянулся до хруста в пояснице и предался мечтам о рождественском вечере в объятиях друзей и подруг. Он парился здесь по незначительному делу и сегодня утром должен был покинуть тюрьму под подписку о невыезде. Адвокат ел свой хлеб не даром. Чего не скажешь о режимных сотрудниках, сонно сверявших кипу бумажек с метрикой, «фасом» и «профилем» Сергеева.

По злому капризу судьбы, убийца Данилин, получивший от областного суда пятнадцать лет усиленного режима и ожидавший в «Крестах» этапа, был такой же мордатый, стриженый и сероглазый, как и его сокамерник. Длительное общение, которое затянулось почти на месяц, даром не прошло. Данилин заочно познакомился не только с родными белорусскими местами собеседника, но и с подробностями его личной жизни. Все это пригодилось при освобождении из стражных мест.

Итак, Сергеев досмотрел сон, удивился пустой койке соседа и бодро зашагал по камере. В обед он стал волноваться и при очередной раздаче пищи пробасил в кормушку:

— С Рождеством Христовым, командир. Сколько мне еще тута куковать? Я уже дома должен быть.

И вдруг он с ужасом узнал, что этот паек предназначается Данилину, то есть как бы ему, но в то же время не ему. Смутное и грязное подозрение закралось в душу надутого соседом узника. Сергеев поставил миску на пол и что есть силы забарабанил кулаками по двери.

— Сергеев здесь, — завопил он страшным голосом, от которого задрожали даже стены. — Выпустите меня! Я не Данилин, я — Сергеев.

От волнения он перевернул миску с супом. Дверь открылась спустя полчаса, и его потащили по коридору. Подмена вскрылась быстро, и Сергееву засветил новый срок — за пособничество в побеге. Хотя на его лице читалось что угодно, но только не преднамеренная помощь убийце Данилину. После допросов и проверок Сергеева таки выпустили из тюрьмы, хотя и на следующий день. По следу его сокамерника пустились оперативно-розыскные группы. Одна из них прибыла к брату Данилина. В то время, как озлобленный конвой поднимался лестничными маршами, беглец трогательно дремал за кухонным столом. Он трапезничал уже вторые сутки, и пьянил его не только дух сдуру привалившей свободы. В углу кухни выстроилась батарея пустых бутылок. Идентифицировав мертвецки пьяного Данилина, которого не смогли привести в чувство даже армейские сапоги, конвой потащил его к автомобилю.

Беглец оклемался в той же камере тех же «Крестов». Он долго щупал голову, распухшую от водки, ударов и падений с небольшой высоты. В голове крутились обрывки мыслей и воспоминаний, которые никак не удавалось собрать воедино. В конце концов Данилин вспомнил тюремные ворота, расплывчатое лицо дежурного офицера на КПП, попойку у брата. Но все это казалось сном. Узник недоверчиво ощупал холодные стены, привинченный столик и вновь стал продираться сквозь обрывки мыслей. В конце концов он решил, что все последние события — не более чем сон, и успокоился. Телесный недуг он списал на драку с сокамерником, которого, видимо, потащили в карцер. В голове крутилась дурацкая фраза: «Упал, ударился головой, потерял сознание…» Спустя два часа Данилину вновь пришлось удивиться: ему предъявили обвинение в побеге из-под стражи. Для его свинцовой головы это было слишком…

Они умирали при вскрытии

Побеги, где беглец выбирает самый бескровный и легкий для себя путь, используя чужие документы, уже давно стали классикой. По прибытии зека в следственный изолятор тюремный фотограф увековечивает его «фас» и «профиль». Снимки входят в тюремное дело и служат основным отличительным признаком, чтобы вместо вора Иванова по этапу не отправился убийца Петров. Идентифицировать зека могут и по отпечаткам пальцев (по мнению английского антропометролога Гальтона, вероятность совпадения отпечатка одного пальца с отпечатком другого выражается отношением 1:4. Если же у одного лица снять узоры всех десяти пальцев, вероятность совпадения с отпечатками другого будет равна 1:64.000.000.000. Численность населения земного шара исключает даже однократное совпадение всех десяти отпечатков. Все свои наблюдения и расчеты Гальтон включил в книгу «Отпечатки пальцев», которая увидела свет еще в 1892 году), однако в большинстве случаев администрация тюрьмы не утруждает себя этой морокой, ограничиваясь внешним сходством и контрольными вопросами.

Да и то, чтобы отличать стриженых новобранцев по фотографиям, от «вертухая» требовались некоторые усилия. Коридорное освещение и хроническая озабоченность контролеров — лучшие друзья тюремной авантюры. Чаще всего подмена проходила на пересылках. Через транзитные тюрьмы круглосуточно циркулирует поток зеков, ожидающих этапа в самые различные уголки России. В книге «Антология заказного убийства» я подробно описал побег вора по кличке Бурлак из Котласской пересылки. Бурлак выиграл столь немаловажную услугу своего «двойника» в карты. Тюрьма Котласа знает много подобных побегов. Беглецу не приходилось брать на абордаж бетонные стены или нырять в сточные коммуникации. Опытный зек, зачастую рецидивист, высматривал подходящего новичка, осужденного на два-три года (скажем, за драку) и заключал с ним сделку. Старый вор вкрадчиво доказывал, что зеку за эту аферу грозит лишь пара суток карцера. За его молчание при отборе на этап предлагались деньги, теплые вещи, продукты. Пронумерованная осточертевшая армия зеков казалась надзирателям на одно лицо. Кроме этого, небольшой хабар мог «нагнать усталость» или «усилить сонливость» охраны.

Транзитные тюрьмы всегда переполнены. Случалось, «вертухаи» не могли закрыть дверь камеры и трудились сапогами, чтобы подвинуть выпиравших из дверного проема зеков. «Напряженней и откровенней многих была Котласская пересылка, — вспоминал Александр Солженицын. — Напряженней потому, что она открывала путь на весь Европейский русский северо-восток, откровенней потому, что это было уже глубоко в Архипелаге и не перед кем хорониться. Это просто был участок земли, разделенный заборами на клетки, и клетки все заперты. Хотя здесь уже густо селили мужиков в 1930, однако и в 1938 далеко не все помещались в хлипких одноэтажных бараках из горбылька, крытых… брезентом. Под осенним мокрым снегом и в заморозки люди жили здесь просто против неба на земле. Правда, им не давали коченеть неподвижно, их все время считали, бодрили проверками (бывало там двадцать тысяч человек единовременно) или внезапными ночными обысками. Позже в этих клетках разбивали палатки, в иных возводили срубы — высотой в два этажа, но чтоб разумно удешевить строительство — междуэтажного перекрытия не клали, а сразу громоздили шестиэтажные нары с вертикальными стремянками по бортам, которыми доходяги и должны были карабкаться как матросы… В зиму 1944-45 года, когда все были под крышей, помещалось только семь с половиной тысяч, из них умирало в день — пятьдесят человек, и носилки, носившие в морг, не отдыхали никогда».

В конце 40-х годов один из котласских зеков, притворившись трупом, покинул камеру и на носилках был переправлен в тюремный морг, где он намеревался совершить побег. «Живой труп» выбрал день, когда тюремный врач слег с простудой и на каждый смертный случай посылал молоденького фельдшера, мотавшего в Котласе срок за хищение государственного имущества. Фельдшер не стал щупать в камерной суматохе пульс и поверил братве, клятвенно заверявшей, что «покойник» валяется в умершем состоянии уже сутки. Два санитара погрузили тело на носилки и потащили к моргу.

Оставшись в одиночестве и оглядев холодные бледнолицые штабеля, беглец решил в этом мрачном месте не задерживаться. Он нашел грязный халат санитара и, надев его, направился к дверям. Но та оказалась закрытой. Невозможно было удрать и через окно. Пришлось ждать персонал. Когда дверь наконец открылась и вошли два санитара, зек прятался среди нар. Ему удалось незаметно покинуть морг. Он прошел сотню метров и, в конце концов, понял, что покинуть территорию тюрьмы не удастся. Спустя час несостоявшийся беглец выбросил халат и сдался охране. Отдубасив беспризорного зека, который уверял, что попал в морг по ошибке, так как долго провалялся в камере без сознания, «вертухаи» вновь запихнули узника в камеру. На этом его прогулка между бараками и завершилась.

Бывали случаи, когда притворщик добирался до морга не с целью побега, а с намерением отдохнуть от работы, пусть и в такой мрачной компании. Выходка могла закончиться трагически и походить на тот анекдот, где патологоанатом пишет в своем заключении: «Умер при вскрытии». В лучшем случае лжепокойник лежал в покое до следующего утра. Когда приходил врач и готовился распороть зека от горла до живота, обман выявлялся. Иногда в морг заходил «вертухай» и бесцеремонно протыкал труп штыком. В более редких случаях разбивалась молотком голова. Ничего не было удивительного в том, что симулянт задерживался в морге намного дольше, чем планировал.

При подмене беглец покидает тюрьму или лагерь легально. Он с охотой проходит все формальности, расписывается в журналах и отбывает по чужому тюремному делу. Афера требовала определенных правил, иначе вся затея могла с треском провалиться, и за попытку побега могли наградить прибавкой к сроку. Без внешнего сходства затевать хлопотную операцию считалось безумством. Хотя в 1959 году на Краснопресненской пересылке некто Пращин решил поменяться с евреем Тоньцем. Как веснушчатый широколицый туляк смог уговорить худосочного Тоньца, который по спецнаряду должен был ехать на металлургический завод в качестве инженера-технолога, никто не знает. Подмена не удалась. Конвой, прибывший за Тоньцем персонально, сразу же учуял неладное. Грубая и как бы недорисованная физиономия Пращина слабо вязалась с формулами и чертежами для выплавки стали. Один из офицеров открыл папку с личным делом Тоньца и попросил назвать место своего рождения. Через несколько минут скуластый рецидивист корчился на полу под сапогами наблюдательного конвоя. Когда зек мог отвечать на вопросы лишь кивком головы, его отволокли в БУР (барак усиленного режима) и оставили там на две недели. Затем принялись за инженера-технолога. Тоньцу досталось меньше. Не потому, что бедный еврей уверял, что подмена состоялась во время его сна и без его участия, а, скорее, потому, что инженер еще был нужен черной металлургии. После беседы в кабинете оперчасти Тоньц мог смотреть на мир сквозь узкие прорези опухших век.

Для тюремных «рокировок» прежде всего требовалось внешнее сходство, то есть равноценная замена. Желательным фактором являлось сходство порядковых номеров на одежде.

Нумерованные каналармейцы

Опознавательные знаки на форме заключенных имеют вековую историю. Во времена царской каторги ссыльным нашивался на спину знак в виде бубнового туза. Он служил для распознавания узников и затруднял побег. Этот четырехугольный лоскут имел свои требования. Прежде всего он отличался по цвету от самой одежды. На Сахалине туз поначалу был желтым (цвет забайкальских и амурских казаков), затем его стали делать черным. Кроме этого каторжанам, склонным к побегу, выбривалась половина головы. История сохранила и факты, когда на лбу пожизненного узника выжигались три буквы «КАТ» (каторжанин). Это можно расценивать как начало нательной символики в местах лишения свободы, своего рода предтечу татуировки. С годами магическое тавро утратило свою внутреннюю силу, к тузам и выбритым головам привыкли, а от знака на лбу отказались вовсе.

С развитием ГУЛАГа совершенствовалась и система учета зеков. Разрабатывались целые государственные программы по предотвращению побегов из мест лишения свободы. Эти изыскания, которые претендовали чуть ли не на отдельную науку, посвящались униформе, ежедневному пайку (чтобы боец трудового фронта думал не о таежных переходах, а о том, сможет ли он сегодня добрести до барака), заградительным и контрольным полосам и даже финансовому обращению между лагерями. В каждой зоне ГПУ были введены свои расчетные знаки, которые помогали лучшей изоляции этих лагерей. Едва человек — будь то зек, «вертухай» или даже сам начальник лагеря — преступал порог зоны, как у него изымались все советские деньги. Взамен выдавались расчетные квитанции, по которым и шел расчет за все товары и услуги внутри лагеря. Эта оригинальная мера препятствовала побегам и воспринималась на всех уровнях очень серьезно. За укрытие советских денег полагался расстрел (сотруднику лагеря — длительный срок). Но и к этой мере подходили избирательно. На Соловецких островах блатные авторитеты вовсю дулись в буру, рамс и стос на привычные им «хрусты», в то время как политзеков за такую дерзость ждала пуля. Охрана мирилась с подобной карточной ставкой и лишь изредка отбирала горку мятых бумажек, брошенных блатарями в банк. На Соловках уголовники имели особый статус: их размещали среди политзаключенных для «политического равновесия». Когда вору-рецидивисту удавался побег и его ловили (вне зоны с блатарями не церемонились и могли запросто пристрелить во время погони), то в его карманах нередко обнаруживали крупные денежные суммы, причем в полноценных рублях, а не квитанциях.

Расчетные квитанции печатались государственными типографиями на плотной бумаге и имели несколько знаков защиты, как правило, водяных. На соловецких бонах имелся даже герб Соловецких островов — слоник с буквой «У» на попоне. Этот ребус зеки разгадывали без труда: «СЛОН» — Соловецкие лагеря особого назначения, «У» — Управление. Такое денежное обращение в зонах ГПУ продолжалось долгие годы. Выпуски разных годов отличались подписями разных членов Коллегии ОГПУ — Г. Бокия, А. Когана, М. Бермана… Лагерные боны были отменены в начале 30-х годов, когда типографские мощности уже не могли угнаться за развитием тюремно-лагерной системы.

До 80-х годов каждый из заключенных имел свой порядковый номер, который он обязан был помнить в любое время суток и в любом состоянии. Видимо, решили перенять стройную систему регистрации, отлаженную в немецких концентрационных лагерях. Когда зек «отыграл на рояле» в оперчасти (то есть сдал свои отпечатки пальцев), ему присваивался номер, к примеру Г-357. Этот номер выводился мелом на темной дощечке, которую вешали на шею зека. В таком виде он представал в «фотоателье» оперчасти и фотографировался для тюремно-лагерного архива. Заключенному выдавались четыре белых полоски материи размером восемь на пятнадцать сантиметров. Эти тряпки он нашивал себе в места, обозначенные администрацией.

Любопытно, что в системе Главного управления лагерей не было всероссийского стандарта. Номера могли крепиться в разных местах на одежде, но в большинстве случаев — на левой стороне груди, на спине, на шапке и ноге (иногда на рукаве).

На ватниках в этих местах заблаговременно проводилась порча. В лагерных мастерских имелись портные, которые тем и занимались, что вырезали фабричную ткань в форме квадрата, обнажая ватную подкладку. Беглый зек не мог скрыть это клеймо и выдать себя за вольняшку. Бывало, что место под номер вытравливалось хлоркой. Служебная инструкция требовала окликать спецконтингент лишь по номерам, забывая фамилию или, того хуже, имя и отчество. Начальники отрядов часто сбивались, путались в трехзначных метках и порой переходили на фамилии. В помощь надзирателям на каждом спальном месте зека прибивалась табличка с номером и фамилией. «Вертухай» мог зайти в барак среди ночи и, обнаружив пустую койку («чифирит где-го, падла»), просто записать номер, а не пускаться в расспросы.

В концентрационном ведомстве Генриха Гимлера узникам лагерей порядковый номер выкалывался на руке. Для этого в санпропускнике имелись татуировщики, как правило, с уголовным прошлым. Содрать пяти- или шестизначное клеймо можно было лишь с кожей. На одежде заключенных, помимо номера, нашивался символ национальности: русский — буква «R», поляк — «Р» и т. п. На полосатой спине штрафников или потенциальных беглецов крепился красный круг, который должен был помочь конвою в прицельной стрельбе. Если узник тайком отпарывал красную метку, его ждала печь местного крематория.

В конце 80-х годов с началом исправительно-трудовых реформ нумерация зеков отошла в прошлое. «№Г-215» стал «осужденным Петренко», а «гражданин начальник» мог называться «Николай Алесаныч» или как-то в этом роде.

Тайное свойство гемоглобина

Эта любопытная история произошла в 1976 году в одной из ИТК Казахстана. О том, как зеки ухитрялись выбраться из камеры под видом трупа (почти по графу Монте-Кристо), я уже рассказывал. Дальше морга или зоны симулянту уйти не удавалось. Но в случае, приведенном ниже, беглец вырвался из зоны под видом тяжелобольного, готового в любую минуту закоченеть.

Ранним утром две тысячи зеков, окруженных солдатами-автоматчиками, двинулись в промышленную зону. Она располагалась в трех километрах от колонии и представляла собой громадное трехэтажное здание, которое к весне должно было называться ремонтно-механическим заводом. Успела ли братва к сроку — неизвестно, да и не столь важно.

В девять утра работа уже кипела вовсю: кран таскал блоки, сверху доносилась матерщина по поводу отсутствия цемента и неосторожного обращения с кирпичом, внизу мерно расхаживали бригадиры — синие от наколок рецидивисты в наутюженных брюках и без маек. К одному из них подошел молоденький лейтенант, прибывший в ИТК лишь три дня назад:

— Почему вы одеты не по форме?

Бригадир повел глазом в сторону офицерского погона и кратко, явно делая одолжение, выдавил:

— Так надо.

Спустя мгновенье он уже орал в толпу:

— На хера ты битый камень грузишь! Отваливай назад.

Лейтенант растерянно открыл рот, но похожий на иконостас зек уже отошел прочь. Новичок вопросительно взглянул на начальника конвоя, но тот лишь махнул рукой: не мешай, мол. Второй из бригадиров вдруг начал рвать чертежи и высказывать инженеру:

— Что ты начиркал, а? Ты потом здесь трубу не отведешь, мать твою. Дай сюда!

Блатарь отобрал у инженера лист бумаги, вынул из его кармана карандаш и начал что-то рисовать. Потом бросил:

— Давай на этаж три тонны цемента, понял?

Всю эту строительную потеху внезапно оборвали крики. Это упала балка перекрытия. Стальной швеллер и десятка три кирпичей сорвались с третьего этажа, сбив по пути одного из строителей. На крики и стон бросился офицер и двое солдат. Их взору открылась картина не для слабонервных. Грохнувшийся со второго этажа зек лежал так, будто бы рухнул позвоночником прямо на кучу кирпичей. Он, не мигая, смотрел вверх и, казалось, уже ни на что не реагировал. Раненый даже не стонал.

Начальник конвоя с побелевшим лицом и дрожащей нижней губой еле слышно выжал:

— Врача. Затем закричал:

— Есть тут врач?

Доктора, разумеется, не было. Поглазеть на ЧП пришли еще три солдата.

— По местам! — заорал на них капитан и приказал молоденькому лейтенанту разогнать всех любознательных. Через десять минут прибежала врач из санчасти и склонилась над телом. Зек впервые подал признак жизни, медленно скосив глаза. Живой! Жертвой оказался трижды судимый Тупайло, который лишь приступил к отбытию своего семилетнего срока за грабеж. Сорокалетняя женщина, которая даже не успела накинуть белый халат, взглянула вверх, туда, где еще недавно покоилась балка, и с ужасом перевела взор на груду кирпичей, на которой плашмя распростерся зек. Веки раненого затрепетали, он повернул голову, пытаясь что-то сказать. В следующую секунду из его приоткрытого рта потекла струйка крови. Женщина отпрянула. Офицер спросил:

— Что с ним?

«Кто без греха?» «Покорюсь лишь вере». Место наколки — грудь или живот


— Может быть все, что угодно. Нельзя терять ни минуты. Срочно в машину.

Для госпитализации умирающего строителя выделили «РАФ». Укладкой тела на носилки руководил капитан. Загорелые блатные бригадиры вновь погнали зеков на стройработы. Когда передний край носилок приподнялся, чтобы войти в салон, изо рта зека вновь хлынула кровь.

— Осторожнее! — закричал впечатлительный лейтенант.

С горем пополам носилки запихнули в автомобиль. Рядом с жертвой присела врач, которой кто-то уже принес белый халат и саквояж. За руль сел сержант внутренней службы. В пути прыгающий на кочках Тупайло издал первый стон и широко открыл глаза. Затем забулькал и начал похрипывать. Врач сразу же приказала сбросить скорость, но зек не унимался. Наконец он беспомощно откинул голову и затих. Врач бросилась к саквояжу. В эту секунду Тупайло вскочил. В его руках блеснул нож и уперся в горло шофера. Движенье было настолько стремительным, что острие клинка глубоко царапнуло горло.

— Сидеть, падла вонючая! Заколю, как собаку.

Зек явно пошел на поправку. Его вид кроме ужаса вызвать уже ничего не мог. Окровавленное лицо, перекошенное злобной гримасой, изрыгало такие угрозы, что сержант даже боялся шелохнуться. От такой неожиданности врач едва не потеряла сознание. Она забилась в угол и дрожала всем телом. Ее руки продолжали судорожно перебирать пакеты и флаконы в открытом саквояже. Тупайло потребовал остановить машину, большим и указательным пальцами сдавил сержанту глазницы и, продолжая давить ножом, крикнул:

— Передай мне свой шпалер. Рыпнешься — подохнешь. И ты, сучка, тоже.

Сержант послушно и поспешно схватил автомат, лежавший на переднем сидении рядом с ним, и передал прикладом вперед. Оружие свалилось за спинку, на дно салона. Зек с размаху ударил шофера лбом об руль, затем схватил автомат и отпрянул назад. Рука передернула затвор. Врач затряслась и завопила. Не меняя положения, Тупайло открыл ногой дверь и, целясь сержанту в затылок, медленно выполз из салона.

— Выходите.

Никто не двинулся с места. Зек рванул дверь кабины и ударил бойца прикладом по лицу.

— Выходите!

Врач, готовая в любой миг рухнуть в обморок, покинула автомобиль. За ней вылез сержант, держась за сломанную переносицу…

Тупайло задумал побег еще месяц назад, но блестящий план созрел лишь позавчера. Он не стал рисковать, продираясь сквозь проволочные заросли ИТК и нарываясь на пулю часового. Испытать свою судьбу зек решил на строительстве гражданских сооружений, где конвою можно было навязать свои правила игры. Когда кореш по кличке Репа шумно оторвал балку, Тупайло работал не на втором этаже, как заверяли охранников два каменщика, а внизу, в двух метрах от груды кирпичей, которую и выбирать-то не приходилось. Кирпичные обломки валялись сплошь и рядом. Комбинация оказалась сложнее, чем казалось вначале: перекрытие могло не рухнуть или же рухнуть не так, рядом мог оказаться невольный свидетель, который рано или поздно поделился бы своими наблюдениями с опер-частью, и, наконец, сам герой аварии должен был проявить потрясающую выдержку, с полчаса, а то и больше, валяясь перед врачами и циничными «вертухаями». Обдумывался и вариант, когда Тупайло имитировал падение с третьего этажа — безо всяких трюков и разрушений, но эта идея была слишком тривиальной. Требовался микрошок, шум и пыль, кровь и переломы.

За день до побега Тупайло добыл в мастерской пузырек красной акварели, которой в былые годы лагерный художник выводил плакаты типа: «Сам прочти, скажи другому: честный труд — дорога к дому». Смастерив из целлофановой обертки от сигаретной пачки небольшой пакетик, он наполнил его краской и заклеил сверху. Герметичный мешочек был пронесен в промышленную зону и хранился в укромном месте. После очередного перекура, который великодушно разрешил бригадир, Тупайло перемигнулся с Репой и не спеша направился к своему скромному творению, сыгравшему едва ли не главную роль. Выжидать пришлось довольно долго, создавая видимость энергичной работы. Тупайло то помешивал цемент, то помогал засыпать песок, то укладьшал арматуру. Улучив момент, когда братва лениво двинулась на очередной перекур, он подал знак Репе, маячившему где-то под крышей. Еше секунда — и тяжелая балка с грохотом полетела вниз, цепляясь за стены и выступы. Едва она приземлилась в метре от кирпичей, как Тупайло, уже сжимая во рту пакетик с «кровью», рванул из своего укрытия и бросился навзничь на груду обломков. Пришлось слегка пожертвовать спиной и бросить тело на острые кирпичные края. В глазах сразу же потемнело, затем поплыли цветные круги. Мешочек во рту от секундной спазмы дал течь, и появился омерзительный привкус старой краски. Отступать было поздно.

Сжав зубы и чувствуя, что пакет вот-вот лопнет, зек лежал с приоткрытыми глазами и слушал отчаянный крик Репы. Кореш что-то кричал конвою, указывая то на крышу, то вниз. Рядом послышались голоса и замелькали лица. Несмотря на сильную боль в спине, зеку удалось расслабиться. Он отрешенно взирал вверх, пытаясь предугадать, когда же он начнет захлебываться краской. Он боялся переиграть и изрыгнуть столб «крови». Наконец среди обветренных ненавистных физиономий появилось женское лицо. Это была врач. Теперь Тупайло решил выпустить струйку краски, которой уже набился полный рот. Он попытался представить себя со стороны, но ничего не получилось. Теплая, нагретая небом и языком струйка побежала по щеке. Когда перетаскивали зека на носилки, он даже не стонал. На спине с удовольствием чувствовалось что-то липкое. Кровь на спине не могли не заметить. Это хорошо. Главное — достоверность, полная достоверность. Перед погрузкой в салон «пациент» позволил себе вновь смочить краской щеку и подбородок. Теперь кричал уже молоденький лейтенант, которого братва с первых же дней почему-то окрестила Гаврюшей.

…Тупайло смотрел на бледного сержанта и трясущегося врача. В его мозгу роилась вечная дилемма: стрелять или не стрелять. Наконец он приказал:

— Раздевайся. Да не ты, дура.

Сержант в нерешительности замер и продолжал сверлить зека глазами. Кровь из разбитого носа залила ему подбородок, и он тщетно пытался ее остановить.

— Рубаху не запачкай, гнида. Вытряхивайся до трусов.

Немного помешкав, боец начал снимать форму. Врач тактично отвернулась. Вскоре сержант стоял в одних трусах. Тупайло приказал ему отойти на два шага назад. Он забрал брюки и рубаху и скомандовал:

— Мордой в землю, быстро.

«Мои грехи оплатит Сатана»


Ствол вновь угрожающе посмотрел на жертв, которые поспешно упали в придорожную пыль. Зек положил автомат на землю и стал быстро переодеваться. Внезапно его лицо перекосилось. Он отодрал майку от спины и подозвал врача. Женщина достала из саквояжа вату и флакон спирта. Очень осторожно, боясь причинить нервному зеку лишнюю боль, врач обработала раны. Тупайло стонал, корчился, но процедуру выдержал до конца. По его просьбе на кровоточащие раны был наложен пластырь. После этого жертва вновь опустилась на землю рядом с голым бойцом. Облачившись в форму сержанта внутренних войск, зек с радостью нашел в кармане пачку сигарет. Захлопнув заднюю дверь салона, он забрался в кабину и надел фуражку с красным околышем. Наконец врач и боец получили последнюю команду:

— Лежать и считать до тысячи. Иначе вернусь и заделаю начисто.

«РАФ» загудел и двинулся пыльной дорогой. Тупайло надеялся добраться до города, где бы он мог перехватить бензина. На долгое путешествие он не рассчитывал. Максимум через два часа на всех дорогах будут выставлены ВРП — временные розыскные посты, обойти которые по казахским степям очень сложно. Если удастся достичь Караганды и сесть на любой дальнобойный эшелон, это можно было расценить как небывалый фарт. А сейчас… Сейчас бензина хватит лишь на десять-двенадцать километров.

«Сержант» привстал, глянул в зеркало заднего вида и в ужасе отпрянул: на него глядела дикая, перепачканная кровью морда. Лишь теперь он почувствовал жжение засохшей краски. Тупайло притормозил, нашел в саквояже знакомый флакон со спиртом и принялся отдирать и вытирать отвердевшие струпья. Очистив лицо, он в раздумье поглядел на спирт и опрокинул остатки жидкости в рот. Пересохшее горло запылало еще больше. Зек трижды шумно выдохнул, смахнул слезы и вновь сел за руль. Через десять минут показался пригород, замаячил пост ГАИ. Не сбрасывая скорость, Тупайло снял автомат с предохранителя и уложил ствол на правое колено. Небрежно сдвинув фуражку на стриженый затылок, он напрягся и приготовился к самому худшему. Лицо пылало, во рту стоял противный привкус, голова слегка кружилась. И все же он уверенно вел «РАФ» с войсковыми номерами.

Потный старшина на посту, трудясь под степным зноем, лениво встретил автомобиль и слегка кивнул бойцу в форме сержанта. Второй инспектор пристально сверлил «РАФ» и, казалось, вот-вот взмахнет жезлом. Тупайло до боли в кистях сжал руль и натянуто улыбнулся инспектору. Дуэль глазами длилась секунды, зеку же почудилось, что прошли минуты. Автомобиль благополучно миновал пост и, провожаемый бдительным инспекторским оком, въехал в город. Под прикрытием формы можно было оставаться еще (или всего лишь) час-полтора. Зек решил не рваться автомобилем в Караганду, а сесть на товарный или пассажирский поезд здесь. Он припарковал «РАФ» в глухом дворе и вновь обследовал салон. Под сиденьем нашлась заношенная дорожная сумка, в которую лег автомат с отсоединенным прикладом. Из саквояжа появились упаковки анальгина, ампула с промедолом, шприц. Спина ныла и мучила при каждом движении. Тупайло без колебаний зарядил «баян» и впрыснул промедол. Через несколько минут боль утихла, но возникли тошнота и гул в голове. Он взял сумку и вышел из автомобиля. В пяти минутах ходьбы находилась железнодорожная станция.

Почти не скрываясь, Тупайло шел по дороге, опустив голову и не глядя на встречных прохожих. Торжествовать победу было рано, однако зек чувствовал некоторое облегчение. Возможно, сказалось действие наркотика. Он даже не подозревал, что жить ему осталось не более получаса…

Когда «РАФ» скрылся за воротами промышленной зоны, один из зеков, грузивших Тупайла на носилки, а затем и в салон, заметил странность. Кровавое вещество, которым раненый обильно испачкал его руки и которое он пытался смыть под краном, не сворачивалось.

Оно липло, засыхал о, но ничуть не темнело. Вскоре оно перестало напоминать кровь даже цветом. Своим открытием зек поделился с братвой, и спустя пять минут о «чудо-гемоглобине» знал начальник конвоя. Он лично осмотрел руки зека и даже понюхал. Казалось, еще секунда, и он снимет пробу языком. Капитан подозвал к себе одного из бригадиров — предводителя лагерного актива — и отошел с ним в сторону. Спокойной беседы не получилось. Офицер что-то зло бросал бригадиру, а тот морщился и отворачивался. Наконец зек отошел в сторону и быстро зашагал в глубь стройки. Еще спустя несколько минут выяснилось, кто работал под перекрытием и кто первым завопил о страшном ЧП. Прапорщик и сержант повели Репу к двухэтажному зданию, где помещалась администрация строительных работ. Следом шел начальник конвоя.

Репу затащили на второй этаж, в отдел транспортных перевозок. Капитан попросил служащих оставить его всего на пять минут. Он был уверен, что этого времени ему вполне хватит. Когда закрылась дверь, прапорщик ударил Репу в пах. Зек взвыл и затанцевал по кабинету. По кивку капитана сержант отстегнул с пояса наручники и заковал руки Репы. Капитан смахнул со стола чей-то ворох бумаг, освобождая место для осужденного. Репу уложили животом на стол и оголили спину. Прапорщик выдернул из электрочайника шнур, сложил вдвое и приготовился к экзекуции. Капитан рванул голову зека за подбородок и прошипел:

— Это побег?

Потеть прапорщику со шнуром не пришлось. Перепуганный Репа благополучно сдал кореша. Сообщение о побеге ушло начальнику полка конвойной службы. В считанные минуты были оповещены милицейские посты, армейские подразделения, созданы ВРП и выслан отряд по следу «РАФа». К тому времени врач и сержант уже брели обратно к зоне.

Из оперативной ориентировки:

«Из мест лишения свободы совершил побег Тупайло Виктор Владимирович, 1947 года рождения, уроженец города Котовск Тамбовской области, не женат, трижды судимый. Последний срок отбывал за грабеж. Может быть одет в форму сержанта внутренних войск, вооружен автоматом АК № 326791, при задержании способен оказать сопротивление. Рост — 175 сантиметров, среднее телосложение. Лицо овальное, глаза серые, слегка навыкате. Особые приметы — шрам над левой бровной дугой, татуировка на плече (череп с сигаретой в зубах)…»

Тупайло подходил к станции. В ста метрах слышались паровозные гудки и монотонный стук колес. Дорога упиралась в двухэтажное белое здание, за которым лежало железнодорожное полотно. Тупайло машинально — уже в третий или четвертый раз — обшарил карманы брюк и рубашки. Кроме сигарет в них ничего не было. Зек с напускным равнодушием постоял возле расписания и вышел на перрон, где спустя десять минут ожидалась электричка. Он стоял в тени дерева, с приоткрытой сумкой между ногами. Отсюда были хорошо видны весь перрон и подъездная дорога к станции. Ничего подозрительного Тупайло не заметил. Впервые за последний час он закурил. Свой маршрут ему представлялся туманно. Мозг как бы отдавал приказы: в поезде нужно добыть чью-то одежду, выпрыгнуть на ходу возле населенного пункта, где электричка не делает остановок. Дальше… Дальше будет видно.

Хриплый репродуктор объявил посадку. Перрон оживился, занервничал, кто-то зацепил его сумкой. Тупайло взял в руки сумку, но остался на месте. Он внимательно осматривал перрон. Внутреннее чувство, скорее напоминающее животный инстинкт, оголенная интуиция вдруг уловили опасность. Она бродила где-то рядом, но где? Нервы напряглись до предела, мгновенно выступил холодный пот, задрожали колени. Тупайло отбросил сигарету и быстро присел. Руки внешне лениво опустились в сумку и коснулись нагретого за день металла. В который уже раз бесшумно сработал предохранитель. В воспаленной голове пульсировал единственный вопрос: кто? Те два мужика, прощающиеся на перроне? Три солдата со скрещенными ракетами на петлицах? Веселая компания узкоглазых парней со спортивными сумками через плечо? А может, все разом?

Зек огляделся. Он не мог заметить в окне второго этажа винтовку СВД с едва мелькнувшим бликом оптического прицела. Перрон быстро пустел. Тупайло скорее интуитивно, чем осмысленно присоседился к двум пожилым женщинам и двинулся к поезду. Он нес сумку перед собой, правая рука лежала в сумке на курке. Он был готов стрелять через ткань. Первую женщину пропустил вперед, затем сам шагнул на подножку. Тупайло на миг вытащил руку, чтобы ухватиться за поручень. Спустя секунду раскаленная боль ворвалась под правую лопатку, бросила в сторону. Звон в ушах мгновенно забил женский визг. Зек приземлился на правую руку, но та предательски подогнулась, и он врезался подбородком в дверь вагона. Чья-то жесткая подошва уперлась ему в шею, едва не сломав кадык. Крючковатые пальцы вырвали сумку, и сверху раздался хриплый голос: «Лежать, сука!».

Он барахтался в тяжелой вязкой боли, тонул в ней, захлебываясь собственной кровью. Время остановилось, красные волны все накатывались и накатывались, но потерять сознание не удавалось. Принятый промедол отсрочил спасительный болевой шок, за которым начинался покой. Перед глазами замелькали зеленые одежды, кто-то закричал: «Машину на перрон!». Второй раз за день зека погрузили в салон, но теперь над ним нависли не теплые глаза врача, а гориллоподобные физиономии конвоя. Годами натасканные бойцы сковали его «браслетами», подложив под голову пропахший потом сапог.

Бутырские хроники

В 1996 году в день выборов президента России из застенков московской Бутырки исчезла молодая девушка, которая до этого смиренно ожидала суда. Знаменитый следственный изолятор № 2, имеющий 225-летнюю историю и особый статус (тюрьма охраняется еще и как памятник архитектуры № 531), знает лишь четыре случая побега и одну попытку.

Первые два имели место еще в разгар монархии. Третий задокументировали в декабре 1992 года. Тогда из Бутырки, через крышу тюремного двора удачно скрылись двое зеков, уже приговоренных к сроку. Покинув прогулочную площадку, они незаметно достигли контрольно-пропускного пункта мебельной фабрики, которая примыкала к тюрьме, и так же незаметно миновали контролеров. Администрация Бутырки была настолько шокирована этой выходкой, что подняла на ноги все оперативно-розыскные структуры Москвы. Спустя несколько дней один из беглецов уже ехал в «воронке» обратно в тюрьму. Чуть дольше гулял его напарник. 17 апреля 1994 года СИЗО № 2 вновь был поднят по тревоге.

В шесть утра двое головорезов, получивших длительные сроки за разбой, ухитрились спрятаться в хозяйственном дворе, среди стройматериалов. Обнаружив недостачу в рядах узников, охрана бросилась обыскивать обширные владения Бутырки. В 7.15 утра зеков вытащили с хоздвора и определили в карцер.

И, наконец, четвертый побег, один из самых удачных и самых удивительных. При нынешнем обилии контрольных средств, телекамер и прочих электронных наворотов покинуть тюрьму обычным путем, то есть через коридоры, «предбанники», а тем более ворота, почти невозможно. После январских событий 1994 года, когда охрану питерских «Крестов» подло обманул убийца Данилин, подобным аферам должен был прийти конец. Но так и не пришел. Из женского корпуса (краткая справка: из восьми тысяч обитателей Бутырки каждый десятый — женщина) под конвоем вышла двадцатишестилетняя Светлана Сорокина, имевшая небогатую уголовную биографию, но яркую внешность, которая, видимо, и сыграла главную роль.

Света родилась в Таллинне, а когда ей исполнилось пятнадцать, в семье случился конфликт с отцом. Корни скандала покрыты тайной, но он стал судьбоносным в жизни Светланы. После долгих странствий по веселому и хлебосольному Кавказу, она на шесть лет осела в Саратове, где заочно окончила четыре курса юридического института. Недолго трудилась судебным секретарем. Затем Сорокина вновь пустилась в кочевую жизнь. Москва, на которую возлагались большие надежды, встретила ее враждебно, и здесь утомительные перемещения по городам и весям завершились. Светлану арестовали за грабеж и ношение огнестрельного оружия. Сценарий промысла был до обидного убог. Вместе со своим приятелем девушка трудилась возле обменного пункта валюты, '«кидая» клиентов направо и налево. Вычислив простака, решившего обменять банкноту с портретом американского президента (обычно Франклина), она уговаривала совершить обмен вне пункта по более завышенному курсу. Приняв у клиента купюру, Сорокина начинала в уме что-то умножать, отнимать, делить, шевеля губами. Эту глубокомысленную операцию прерывал напарник, выныривающий из-за угла: «Атас, менты!» Лоху совали однодолларовую банкноту и скрывались. Пока жертва крутила «one dollar» с двумя дорисованными нулями, мошенники быстро терялись в толпе.

Но в один прекрасный день случилась осечка. В этот день и именно в этом пункте решил сдать «сотку» сотрудник милиции. Оценив его характерную наружность, которая пробивалась даже из-под штатского одеяния, Светлана отошла в сторону. Пересчитав рубли, мент удалился. К окошку подошла худенькая женщина и молча уставилась на табличку с курсом валют. После минутного колебания она согласилась продать сто долларов первой встречной девице. Однако в последний момент женщину что-то насторожило, и она попыталась забрать деньги. После секундной возни женщина завопила. Милиционер, решивший, на беду Сорокиной, вторично пересчитать деньги, но уже за углом, вернулся на крик. Партнер Светланы, спешивший на выручку и увидевший крепкого, не по-летнему одетого субъекта, притормозил и, не мешкая, ринулся прочь.

При обыске у Сорокиной изъяли пистолет Макарова, который вызвал у арестованной бурю эмоций. «Меня подставили, ствол подбросили», — изрекла она заученную фразу в этом же кабинете и отправилась в СИЗО № 2. Следствие тянулось пятнадцать месяцев. За последние полгода Сорокина близко сошлась со своей соседкой по «каменному мешку». Валентина Воронцова проходила по делу о мошенничестве. Под бутырской стражей она уже отсидела срок, назначенный судом, и на днях должна была покинуть тюрьму. Этим фактом и воспользовалась ее здешняя подруга Сорокина. Начались чудеса, вполне пригодные для сценария кассового боевика. Светлана настолько очаровала соседку, что та подробно вывалила ей мельчайшие подробности своего уголовного дела и прочитала полный курс своей автобиографии. О том, что двигало Воронцовой, которая одной ногой уже стояла за тюремными воротами, можно лишь гадать. Возможно, ей посулили деньги, а возможно, сыграло роль тривиальное сочувствие. Богатая на жесты и мимику лица Сорокина могла без труда вьщавить слезу и обставить дело так, что Воронцова первой бы заговорила об обмане. Версиями сыт не будешь.

Камера № 314, рассчитанная на 25 «посадочных» мест, была набита до отказа. Семьдесят три узницы от мала до велика месяцами томились в душной пропотевшей камере, дожидаясь суда, как спасения. Тошнотворный камерный смрад, пропитанный всевозможными выделениями, стал вечным спутником камер. Он пробивался в коридор, заставляя морщиться контролеров и конвой. Он впитывался в кожу, волосы, одежду, преследовал даже после бани. Этот запах запоминается на долгие годы.

Попадая в камеру СИЗО, неискушенная тюрьмой женщина шокирована, раздавлена и тешит себя надеждой на скорый суд.

В день президентских выборов в СИЗО № 2, где имелись 434 камеры, было шумней обычного. Большинство узников имели право голоса, и многие из них решили исполнить свой гражданский долг. Наблюдатели, как со стороны коммунистов, так и со стороны демократов, строго следили за ходом выборов в Бутырке. Охрана была вынуждена ходить с избирательной урной по камерам и принимать от зеков бюллетени. В этом нештатном оживлении открылась дверь камеры № 314, и контролер скомандовал: «Воронцова, на выход». Высокая длинноволосая девица вышла из камеры и отчеканила информацию из карты подследственной Воронцовой Валентины Дмитриевны. В коридорном полумраке контролер принялась сличать фотофафию с лицом Сорокиной. Сходство не было разительным, но в общих чертах подруги были похожи: тот же овал лица, длинные волосы, темные глаза. К тому же работник тюрьмы учитывал тот фустный факт, что советские застенки могут изменить человека до неузнаваемости. За шесть месяцев толстяки худели, кто-то седел, иному сворачивали в разборках нос или рвали губы.

Сорокина-Воронцова сдала под роспись казенное имущество, указанное в той же карте, и двинулась на выход. Впереди она должна была сдать короткий экзамен дежурному офицеру. Женщина-офицер вновь начала сверять снимок с «оригиналом» и вновь подмена осталась вне подозрений. Однако торжествовать победу было еще рано. Согласно служебной инструкции все, кто покидает стены СИЗО, должны пройти собеседование с кем-то из руководства тюрьмы. В тот день Сорокина предстала перед заместителем начальника СИЗО по хозяйственным вопросам. Тот держал в руках уже не карту подследственной Воронцовой, а ее уголовное дело. Девичья память не подвела. Она четко отвечала на вопросы, называя фамилию следователя и судьи, имена подельников, дату и место ареста Воронцовой… После допроса Светлана подписала все документы (не подкачала и роспись, заученная в камере) и, минуя еще ряд постов, оказалась на Новослободской улице.

Валентина Воронцова обещала сообщить об обмане лишь на следующий день. За это время ее счастливая подруга должна была покинуть Москву и убраться как можно дальше. Но вместо этого Сорокина не только осталась в Москве, но и плюнула на элементарную предосторожность. Ее приютила давняя подруга. Через неделю беглянка бойко торговала на Дорогомиловском рынке голландскими тюльпанами. Спустя три недели ее опознал оперативно-поисковый отряд…

Нет ничего хуже, чем непогода

Если бы семь лет назад почетному комбайнеру из глухой украинской деревни Леониду Сердюку сообщили, что через те же семь лет он начнет косить не только зерновые, но и «капусту», Сердюк бы удивился. Тем не менее его судьба дала поворот, вырвала из родной Былбасовки и забросила в Харьков, где жил брат, старший инспектор ГАИ. Там 25-летний Леня окончил курсы кройки и шитья, но в ателье проработал чуть больше года.

О Сердюке-старшем история умалчивает. Младший брат был менее скромным и достиг высот. В подделке документов. Мозолистые крестьянские руки могли смастерить «ксиву», где ее хозяин значился кем угодно — рыбинспектором, товароведом, прокурором и т. п. Сердюк обладал потрясающей зрительной памятью. За два года он сформировал картотеку самых различных служебных удостоверений, где от руки набросал их основные параметры и цвет вклейки. Удалось переснять и красную книжицу брата. За свое изобразительное ремесло Сердюк брал деньги, сбывая липовые документы друзьям и знакомым. Такса зависела от статуса «ксивы». При себе Сердюк держал удостоверение штатного сотрудника украинского журнала «Перець», которое могло бы заменить дюжину иных. Едва «фельетонист» Сердюк ступал на порог магазина или базы, как глава ведомства начинал нервно подергиваться, хлопотливо перебирать на столе бумажки и заговорщицки подмигивать. Через полчаса Сердюк выходил со служебного входа, едва волоча тяжелую сумку или же грея в кармане парочку червонцев.

Доверчивых торгашей он бомбил по пяти областям Украины, пока не нарвался на директора обувного магазина, знавшего собкора «Перця» лично. Сердюка галантно вывели из магазина и усадили в милицейский «бобик». При обыске на его квартире были изъяты самодельные резиновые печати, настольный переплетный аппарат, листы красного коленкора и уже готовые вклейки. Особенно милицию поразила «ксива», выданная инспектору по личному составу облУВД. С левой страницы взирало доброе лицо Сердюка. Этим удостоверением, еще пахнущим типографской краской, Леонид Семенович намеревался облегчить себе общение с работниками милиции. Опасаясь, что энергичный и подвижный Сердюк пустится в бега, милиция поместила его в следственный изолятор. К тому времени вчерашний капитан степных кораблей уже обрел городские манеры, связную речь и аристократическую худобу лица. Но все же очаровать судей ему не удалось: ему присудили четыре года общего режима. Сердюк вернулся в общую камеру и стал дожидаться этапа. На третий день он внезапно потребовал встречи с заместителем начальника по хозчасти.

— Я художник, — орал он в кормушку во время очередного получения пищи. — Мне нужно двигаться, работать кистью, искать образ. Среди этих недоумков я завяну. А вы все будете отвечать!

После этой тирады мрачные «недоумки» провели на лице Сердюка несложную пластическую операцию. Одинокий художник не унимался. В конце концов ему таки пофартило. У главы тюремной хозчасти выдалась свободная минута, и он решил пообщаться с чудаковатым зеком. Сердюк был как всегда краток:

— Геннадий Анатольевич, — зек по дороге в админ-корпус вытащил из контролера эти два слова. — Я не привык сидеть сложа руки. И скажу вам прямо: с пропагандой и агитацией в этой тюрьме дела обстоят не лучшим образом. Где плакаты о честном труде и чистой совести, где профилактические стенды, где, наконец, стенгазета о буднях тюрьмы? Я не поверю, что вы все пустили на самотек. Просто тюрьме не хватает человека с ярко выраженной индивидуальностью, который хотел бы отбывать свою трудовую повинность в вашей тюрьме. Этот человек сидит перед вами.

Сердюк действительно уже сидел в кресле, забросив ногу на ногу. Слушая весь этот бред, начальник ХОЗО не сводил глаз с припухшего лица. Под конец встречи он произнес лишь одно слово: «Уведите». О Леониде Семеновиче вспомнили через неделю. Поначалу ему вручили ведро с кистью и отправили на побелку забора. Затем он трудился в мастерской, готовя первомайские плакаты. Наконец он таки стал главным тюремным пропагандистом и агитатором. Первым его детищем был лозунг: «Заслужи трудом досрочное освобождение». И хотя буквы слегка косили и коричневая краска местами растекалась, плакат повесили на стене одного из корпусов. Пробный шар имел успех. Работа закипела. На фанерных листах и кусках холщовой ткани, найденных на хоздворе, стали появляться: «На свободу — с чистой совестью», «Не человек управляет трудом, а труд человеком», «За курение в неположенном месте вы будете строго наказаны». Пиком его творчества стала стенгазета в штабном клубе. Она называлась «Служить и охранять». Сердюк листал годовые подшивки в красном уголке, передирал положительные статьи о буднях исправительных учреждений и адаптировал их на здешний лад: изменял фамилии, города, квартальные показатели. В шкафу клуба Сердюк вдруг обнаружил пыльный фотоувеличитель и парочку треснувших пожелтевших ванночек. После такой находки он начал клянчить фотоаппарат, пока кто-то из офицеров не принес старую добрую «Смену».

Об агитационной затее СИЗО заговорили в облУВД. Корреспондент городской газеты наведался в тюрьму и потратил почти всю фотопленку. Он заставлял Сердюка встать рядом с газетой, вдумчиво склониться над очередным плакатом, таскать по двору фотоувеличитель, вешать на стену новый лозунг «Грубая пиша — путь к здоровью» и тому подобное. Администрация тюрьмы с умилением взирала на инициативного редактора «Служить и охранять». Ему выделили кладовку, купили пленку и реактивы. Стенгазета посвежела. Ее стали украшать портреты некоррумпированных офицеров и сержантов, фоторепортажи с праздничных мероприятий, моменты вручения гуманитарной помощи. Бурная редакционная деятельность Леонида Сердюка продолжалась три месяца и прервалась с появлением в СИЗО нового сотрудника — младшего лейтенанта внутренней службы Коника.

О появлении на тюремном КПП новичка Сердюк узнал одним из первых. Для газеты как раз готовился материал о молодом пополнении. На редакторском столе даже нашли черновой вариант заметки со свежим незатасканным заглавием «Доверим вахту молодым». Как только новость о кадровом вливании коснулась ушей Сердюка, он начал спешно готовиться к побегу. Прежде всего он занялся «служебным удостоверением». Отыскав в красном уголке материалы партийной конференции, он содрал красный переплет и за час склеил добротную книжицу, где с внешней стороны красовался золоченый герб СССР, вырезанный с обложки Конституции СССР. Под гербом имелся золоченый текст «Свод директивных материалов…», в котором издали должно было угадываться совсем иное. Сложней оказалось с вклейками. Среди обширной агитационной литературы Сердюк едва нашел бумагу с бледно-зелеными знаками. Это был форзац книги «В помощь районному лектору».

На вырезанных прямоугольниках Леонид Семенович аккуратно вывел тушью все, что вызубрил на документе старшего брата. Затем он попросил одного из «шнырей» (тюремной обслуги) сфотографировать его на фоне свежевыбеленной бетонной стены. Из полученного снимка редактор вырезал свою физиономию и поместил ее в удостоверение. Последним ударом кисти была темно-красная печать. Поставив свою работу на стол, Сердюк отошел на некоторое расстояние. По его мнению, «ксива» имела эффект на расстоянии не ближе двух метров.

Потом наступила очередь униформы. Неделю назад удалось достать комплект тюремной одежды. Зек вывернул казенную куртку и задумался. Пришлось слегка изменить покрой. Пригодились курсы кройки и шитья. Края материи были прихвачены не нитками, а клеем. Разведя в ванночке темно-синюю гуашь, зек выкрасил робу и повесил ее сушиться в кладовке, в которую никто почти не заходил. К утру она высохла. Та же участь постигла и брюки, но в этот раз был выбран радикально черный цвет. Словно папа Карло, бывший портной выкроил из ватмана верх белой рубашки с воротником и рубашечной планкой. Из черного книжного переплета родился приличный галстук. Не остались без внимания и ботинки, также получившие черный цвет. Последним появился темный берет, перешитый из тюремной кепки. Под конец зек вынес из штабного клуба папку с поздравительным адресом в бордовой коленкоровой обложке. Все было готово к побегу.

Утром осужденный Сердюк как всегда вышел из камеры и двинулся на хоздвор. Через несколько часов молодой офицер Коник должен был заступить на вахту у тюремных ворот. Уединившись в мастерской, редактор местной газеты приступил к маскараду. Он продел голову в бумажный ворот и закрепил на нем коленкоровый галстук. Поверх была надета довольно симпатичная куртка, от соприкосновения с которой на руках оставались пятна краски. Куртка предательски шуршала и слегка обсыпалась, но откладывать операцию не хотелось. Как назло, осеннее небо затянуло тучами. В любой момент мог сорваться дождь, и модному одеянию пришел бы конец. Представив мутные потоки, стекающие с робы, галстука и, главное, берета, зек вздрогнул. Он собрался с мыслями, надвинул на глаза берет, вымыл руки, сжал в руке милицейское удостоверение и вышел из мастерской. Сердюку удалось незаметно выбраться с хоздвора. Впереди лежал контрольно-пропускной пост № 1. В это время с неба упали первые капли дождя. Зек заспешил.

Чем ближе он подходил к дежурке, тем уверенней себя чувствовал. Возможно, потому, что играл ва-банк. Думы о последствиях провала таяли, уступая место наглости, граничащей с отчаянием. Когда до поста оставался десяток метров, сердце Сердюка остановилось, сперло дыхание. Зеку показалось, что на вахте кто-то из старой команды, которая отменно знала неформального идеолога в лицо. Но в следующую секунду вырвался вздох облегчения. У «главной кнопки» дежурил незнакомый младший лейтенант, уши которого напоминали прямоугольные трапеции. Крашеный зек резко замедлил шаг, небрежно развернул «ксиву» и лениво пробасил:

— Следователь Забирко. Чепурной проходил или нет?

Взгляд офицера упал на книжечку и слегка заострился. Выждав мгновенье, зек сложил документ. Коник вопросительно уставился на Сердюка. Тот повторил вопрос.

— Кто такой Чепурной? — спросил дежурный.

— Адвокат, мать его так. Уже час его жду.

Осыпая бранью непунктуального адвоката, Сердюк пошел прочь. Он так же тайком вернулся на хоздвор и быстро переоделся в старую форму. Помаячив минут двадцать среди местной публики, он вновь закрылся в кладовке. Черед десять минут к посту № 1 вновь вальяжно шагал «следователь Забирко» с папкой в руке.

— Не было адвоката?

— Не было.

— Во мудак, а?

С минуту Сердюк бродил возле поста. Уже начинал моросить дождь. Зек решительно подошел к зарешеченной двери:

— Ладно, открывай калитку. Посмотрю на улице. Может, пропуск потерял.

Дежурный офицер колебался. Сердце зека вновь сжалось. Помедлив несколько секунд, Коник положил руку на кнопку. Щелкнул электронный замок решетки. Чуть позже открылась наружная дверь. Сердюк был свободен.

Эта свобода длилась чуть больше часа. Дождь усилился. Чтобы не вызывать подозрений, беглый редактор должен был имитировать поиски адвоката. Проклиная все на свете, он походил туда-сюда вдоль тюремных стен и заспешил прочь. Можно было укрыться под козырьком одной из контор, расположенных возле СИЗО, но Сердюк рвался подальше от тюрьмы. Лишь психически больной позволил бы себе после побега пережидать внезапный дождь в сотне метров от осточертевших застенков. В любую минуту Сердюка могли хватиться, обыскать тюремные дворы и наконец сделать запрос на пост № 1.

Небо расколола молния, и хлынул ливень. Пробежав еще десяток метров, Сердюк сорвал берет и бросил в мусорную тумбу. На руках остался темно-коричневый след. Зек был уверен, что такой же след красуется на его стриженой голове, и надежда была лишь на дождь. Он не рискнул сесть в автобус, чтобы не пачкать пассажиров направо и налево. Темно-синие потеки залили белый ворот. Сердюк остановился, чтобы перевести дух, и нырнул под навес остановки. Под его ногами сразу же растеклась цветная лужица. Какая-то бабка во все глаза уставилась на него и открыла рот. Сердюк показал ей кукиш и побежал дальше. Через десять минут дождь прошел так же неожиданно, как и начался. Но это беглеца уже не радовало.

Леонид Семенович представлял из себя в лучшем случае странное зрелище. Короткостриженая голова с коричневыми пятнами на лбу и затылке, «облысевшая» куртка с отклеившимся рукавом, грязные клочья воротника, поверх которых свисал вздувшийся от воды галстук. В таком виде можно было продвигаться лишь глубокой безлунной ночью, да и то проселочными дорогами. К своему проигрышу Сердюк вдруг отнесся философски. Он побрел в подворотню, еще надеясь укрыться в каком-то подвале. Навстречу ему бодро вынырнул милицейский патруль, прятавшийся от дождя под аркой. Все три сержанта вытаращили глаза и на мгновенье остановились. Где-то на ремне трещала рация. После краткого замешательства патруль обступил Сердюка, который был ко всему равнодушен.

— Вы здесь живете? — поинтересовался тот, что с рацией.

Леонид Семенович тупо смотрел перед собой. В его душе вдруг оборвалась невидимая нить, и, распахнув промокшую «ксиву», которую еще держал в руке, он истерически завопил:

— Я следователь Забирко! Я вынужден вас арестовать! Не трогать меня, не имеете права! Менты поганые, гады, гады, гады…

Сердюка вели под выкрашенные руки. Беглый зек изрыгал проклятия и твердил, что он редактор газеты и что он заставит всю областную милицию подать в отставку. Дежурный отделения, где истекающему краской субъекту выделили угол в коридоре, вначале сделал запрос в психиатрическую лечебницу. Офицер с интересом рассматривал мокрую книжицу, озаглавленную «Свод директивных материалов». На ней еще пробивалось «Забирко Михаил Дементьевич» и «…ель по особо важн…» Лучше всего сохранилась фотография три на четыре, с которой уверенно смотрел подозрительный тип.

Задержанного Сердюка попросили встать с пола и отойти от стены. Тот покинул загаженный угол и безучастно стал снимать холодную мокрую куртку. На свет явилась голая грудь в клочках грязного ватмана. Заодно дежурный попросил снять и странные брюки. Через минуту Леонид Семенович стоял в характерных казенных трусах. Ждать ответа из психбольницы офицер не стал. Он снял телефонную трубку, набрал номер следственного изолятора и передал дежурному сообщение о странном субъекте. В тюрьме об участи Сердюка даже не подозревали. Когда прозвучало слово «Забирко», дежурный Коник напрягся. Его трапециевидные уши в момент налились кровью. На его служебной карьере был поставлен крест.

В тюрьме забили тревогу. Оказалось, что бесследно исчез агитатор и пропагандист Сердюк. Его не нашли ни в кладовке под звучным названием «фотолаборатория», ни в красном уголке, ни в мастерской. На его рабочем столе валялись засохшие кисти, пакетики из-под химикатов, баночки с краской, обрывки ткани. Их хозяин словно растворился. Забрать голого художника-оформителя приехали лишь после обеда.

Испорченный вечер пана Сташевского

Однажды вечером некий Яцек Сташевский, житель польского городка Лодзи, вышел на веранду покурить. Он глубокомысленно затянулся и тут же получил сильный толчок в спину. Трое дюжих мужиков бесшумно свалили его на пол, за спиной защелкнулись наручники. Яцека поставили на ноги и повели к забору, за которым виднелся полицейский автомобиль. Испуганный пленник было задергался в руках конвоя, но тут же больно получил ногой по голени. В кабине Яцек завозился и завопил:

— Куда вы меня везете? За что? Кто вы такие? Ваши документы!

Полицейские угрюмо молчали. В полицейском участке дежурный офицер равнодушно взглянул на нервного Яцека и спросил:

— Яцек Сташевский?

— Да. В чем же, наконец, дело? Я простой пекарь, мне сорок шесть лет. Я никого не убивал и не грабил.

Офицер протянул несколько бумажных листов:

— Ваша метрика?

Это была постраничная копия документов Яцека Сташевского: его год и число рождения, место работы, домашний адрес, фамилия супруги и тому подобное. Он оторопело изучал то, что знал наизусть. Офицер хитро подмигнул:

— Завтра опять пайку жрать будешь. Мы за тобой, пся крев, уже два дня бегаем. Уведите!

Сташевский переночевал на металлическом топчане в камере. Утром за ним прибыл тюремный конвой, вооруженный автоматами и собакой. Через час бедный Яцек уже сидел перед начальником тюрьмы. Тот был мрачнее тучи. Вытащив из сейфа толстую папку, тюремщик бросил ее перед собой на стол и грозно изрек:

— Готовься к новому сроку за побег. Во вторник я передам твое дело в суд. А сейчас твоя дупа опять сядет на нару.

Тут взгляд начальника тюрьмы упал на фотоснимки, которые были намертво вклеены в личную регистрационную карточку заключенного Яцека Сташевского. Лицо его задергалось и вновь повернулось к Яцеку, дрожавшему на привинченной к полу табуретке. Длинная, как бы приплюснутая с двух сторон физиономия Яцека, мягко говоря, не походила на губастую и узколобую ряху на фото. Разницу можно было увидеть даже в глубоком похмелье…

Четыре года назад лодзинский пекарь и отец двоих детей Яцек Сташевский потерял паспорт. На его беду, основной документ гражданина Польши подобрал субъект, слабостью которого были уличные грабежи. Вскоре бандита арестовали и доставили в участок. При обыске полиция нашла, кроме кастета, еще и паспорт Сташевского.

— Так, пан Сташевский, — задумчиво произнес полицейский и, даже не взглянув на фотографию, начал переписывать все паспортные данные в регистрационный журнал.

«А почему бы и нет?» — спросил себя новоиспеченный «пан Яцек». Машинистка бойко впечатала данные в первый лист уголовного дела, после чего паспорт лег в сейф полиции. В предварительном изоляторе тюремный фотограф отснял грабителя, и на регистрационную карту был налеплен уже настоящий преступник. Под чужим именем бандит прошел все процессуальные процедуры и даже суд. Он отправился на шесть лет в тюрьму, однако отсидел лишь три. Два дня назад зек сбежал. Сутки полиция прочесывала все посадки и поселки, блокировала дороги и шла с собаками по следу. На вторые сутки Яцека Сташевского «пробили» по ЦБД — центральной базе данных. На квартиру к Яцеку отправилась засада. Установив за домом наружный контроль, группа подивилась, что «беглец» мирно пьет чай за семейным столом и вольготно беседует по телефону. Полиция не решилась врываться в дом, так как дерзкий Яцек мог запросто захватить в заложники кого-нибудь из своих домашних или открыть стрельбу. Бойцы спецназа терпеливо ждали, когда легкомысленный хозяин выйдет на крыльцо. В щель между шторами было видно, как Яцек потянулся, взял со стола сигареты и вышел из комнаты. Во тьме послышался треск передергиваемых затворов…

Досиживать за бандита-афериста три года Сташевскому, естественно, не пришлось.

Двое суток шли разбирательства, пекарю пришлось выдержать серию допросов и две очные ставки. Под конец сделали запрос об утере и повторной выдаче паспорта.

Вскоре Яцек Сташевский вернулся в пекарню.

Раздел III Полосатый рейс

«Черный ворон»

15 сентября 1994 года в Москве из автозака — автомобиля для перевозки заключенных — сбежало четверо подследственных. Дело близилось к полудню, когда на Рублевское шоссе выехал «ГАЗ-53». В боксированном салоне между зарешеченными камерами находился вооруженный пистолетом конвоир. Его напарник сидел в кабине водителя, не спуская глаз с сигнальной лампы. Внезапно она замигала. Завизжали тормоза, и младший лейтенант внутренней службы Махеев выскочил из кабины. Расстегнув кобуру, он открыл дверь автозака и увидел перед собой вороненый ствол Макарова. Один из зеков сумел выломать замок решетки и обезвредить конвоира. Тот лежал на грязном полу без сознания.

— Ключи! Ключи давай! Глухой или как?

Отобрав у шокированного охранника связку, зек перебросил ее своим корешам, а сам спрыгнул вниз и в считанные секунды обезоружил младшего лейтенанта. Затем подбежал к водителю, который уже начинал проявлять любопытство, выволок его из кабины и вместе с охранником загнал в камеру салона. Вновь щелкнули запоры, захлопнулась дверь. Заключенные ехали на следственный эксперимент из следственного изолятора. Как выяснилось позже, мысль о побеге возникла спонтанно. Бывший слесарь, а ныне профессиональный вор Григорьев заметил, что запоры на решетке доживают свой век. Перемигнувшись с братвой, которая парилась в соседних боксах и которая начала оттягивать внимание на себя (а попросту затеяла возню, напоминающую разборки), он разломал замок, вырвался в коридорчик и двумя-тремя ударами свалил охранника. Потом нажал аварийную кнопку вызова.

Получив на руки два пистолета, зеки бросились к припаркованной на обочине «Волге». Ее водитель испуганно заторопился, прыгнул за руль и повернул ключ. Однако беглецы уже были рядом. Шофера положили на асфальт у бордюра. «Волга» сорвалась с места и понеслась в сторону Кутузовского проспекта.

Пленники автозака подняли шум. Они кричали и били ногами по металлическим бокам «ГАЗа». Прохожие спешили пройти мимо, опасаясь, что из мрачного серого авто с единственным зарешеченным окном в любой миг могут вырваться стриженые субъекты. Дверь автозака открыл наряд милиции. Последний побег из автозака на дорогах Москвы случился четыре года назад. 12 июля 1990 года по аналогичному сценарию действовали шестеро подследственных.

Автозак (его также именуют и «черный ворон») пришел на службу тюремной системе еще в 20-е годы. До этого заключенных переправляли пешим этапом. Людными городскими улицами шла колонна, сопровождаемая усиленным конвоем. Это было зрелище. Организованная толпа зеков под лай собак и окрики перекрывала проезд, надолго загораживала тротуары, вызывала массу зевак. В середине 20-х автозаки, впрочем, как и обычные грузовики, для России еще были редкостью. Горьковский автозавод не мог угнаться за аппетитом ГУИТУ СССР (Главного управления исправительно-трудовых учреждений). Поначалу спецавтомобиль был пустым стальным загоном, в который зеков набивали, словно селедку в банки. Это имело свой резон. Когда ноги и руки зажаты соседними телами, и ты стоишь, помимо воли вытянувшись в струну или же скорчившись у стенки, возникает лишь мысль доехать в добром здравии. Зек, решив бежать, физически не сможет продвинуться к двери или попытаться раздолбить днище. Положение рук и ног изменялось лишь на дорожных ухабах.

Чуть позже появились скамейки вкруговую у стен. Конвой не имел права сопровождать подследственных (подсудимых или уже осужденных) внутри салона: их просто вталкивали внутрь и закрывали стальную (иногда бронированную) дверь. «Воронок» имел зловещий серый цвет и строгую внешнюю конфигурацию. После войны, когда страна вновь бодро зашагала под барабаны и трубы, его стали окрашивать в обыденные тона. На стальных стенах появлялись надписи «Мясо», «Хлеб», «Аварийная служба газа», «Пейте советское шампанское!» и тому подобное.

Автозак совершенствовался. В его задней части появился узкий стальной бокс. Этот одноместный шкаф служил для особо отличившихся зеков, скажем, склонных к побегу. Бывало, в салоне ехал лишь один подследственный, запертый в камеру, под присмотром трех-четырех охранников, сидящих на лавках у стен. При малейшей попытке освободиться из-под стражи конвой имел право стрелять на поражение. Предупредительные выстрелы в спецавтомобилях запрещены.

Под конец автозак разгородили узкими камерами по обе стороны, оставив коридор для охранника. Существуют автомобили для особых перевозок. В одном из них — с бронированным днищем и стенами — возили на судебный процесс Вячеслава Иванькова. За неделю до первого заседания была получена информация, что Японца попытаются отбить в пути следования. В автозаке, где сидел закованный в наручники Иваньков, несли караульную службу три офицера, которые поддерживали постоянную связь с кабиной и эскортом сопровождения. В эскорте имелись автоматчики и две сторожевые собаки. Несмотря на эту предосторожность, вора в законе повезли отдельным маршрутом, который был получен перед самым выездом.

В 1982 году в окружной суд Бруклина бронированный автомобиль вез главного бухгалтера фирмы, через которую отмывались деньги американской мафии. Обвиняемый сидел в клетке, его руки были прикованы наручниками к решетке, охрана велась двумя полицейскими и двумя агентами ФБР. За автомобилем следовали две патрульные машины и три дорожных инспектора на мотоциклах. Вся эта процессия на огромной скорости неслась улицами, слегка притормаживая у светофоров. Во время переезда один из полицейских внезапно выхватил пистолет с глушителем и всадил по пуле в головы троих охранников. Затем отстегнул бухгалтера и заставил его переодеться в полицейский мундир. На запросы, которые по переговорному устройству шли в салон каждые пять минут, предатель-полицейский отвечал: «Олл райт». При подъезде к светофору они попытались вырваться из автомобиля, который открывался снаружи. Полицейский несколько раз выстрелил в замок, но он не поддался. Тогда он подал сигнал остановиться. Когда открылась бронированная дверь, сержант полиции и мафиози начали палить из пистолетов и уложили еще троих конвоиров. Однако автоматная очередь, выпущенная из машины сопровождения, смертельно ранила обоих. Автоматчик, который отвечал за жизнь подсудимого так же, как и прочие охранники, принял бухгалтера за полицейского.

«Смерть за измену». Татуировка наносится на бедро


Сбежать из автозака трудно, во время посадки или высадки — еще трудней. В открытые двери зеков загоняют в бешеном темпе, чтобы они не успели даже сориентироваться, не то что рвануть сквозь цепь «вертухаев». Оглушенный криками «Вперед! Быстро! Вперед!» и подталкиваемый сзади, он в считанные секунды пробегает эти жалкие метры свободы сквозь живой коридор охраны. Попытка к бегству — это риск потерять зубы или внутренний орган. С обеих сторон надрываются огромные поджарые псы, натасканные на этот контингент.

В конце 80-х в маленький сибирский городок (Тюменская область) привезли на следственный эксперимент двоих заключенных, которые обвинялись в убийстве пенсионерки М. После процессуальных формальностей зеков вновь погрузили в машину и отправили в СИЗО. На шестом километре автотрассы один из них ухитрился достать конвоира заточкой, переданной кем-то во время эксперимента. Пика вошла под сердце. Конвоир зашатался, сделал два-три шага и упал. Оставшись без надзора, уголовники самодельным крюком вытащили из кармана лежащего в коридоре прапорщика ключи от камер и наручников. Раненый «вертухай» успел подать сигнал тревоги. Машина мгновенно остановилась. Однако наружный охранник не спешил открывать дверь, а громко спросил о причине остановки. В ответ — тишина. Он постучал — эффект тот же. Так и не добившись ответа, конвоир бросился в кабину и приказал водителю гнать автозак до первого милицейского патруля. Возле поста ГАИ машину окружили три сотрудника милиции и охранник. Открыв дверь, они увидели в глубине салона двоих освободившихся зеков, которые прикрывались телом окровавленного «вертухая». Огнестрельного оружия при нем не было. Зек приставил заточку к горлу заложника и приказал милиции положить пистолеты на землю. Те не шелохнулись и продолжали целиться в зеков. «Еще секунда — и я перережу ему глотку!» — закричал бандит. Второй жался за спину своего товарища, боясь оказаться на линии огня.

Инспекторы ГАИ пистолеты не бросили, но заткнули их обратно в кобуру. Зеки потребовали передать им все оружие в салон. Милиция колебалась. Автомобиль продолжал стоять с включенным двигателем. Водитель, которого уголовники не видели, не был вооружен. О нем вспомнили только тогда, когда двигатель резко взвыл. «Эй, ты, полегче! Вали сюда!» — закричал тот, что сзади. Но было поздно. Автозак дернулся и резко рванул вперед. Зеки повалились на клетку. Пользуясь секундным замешательством, ближайший из милиционеров подскочил к дверям и за свисающую ногу выволок истекающего кровью заложника из машины. Зек с заточкой беспомощно замахал руками, заспешил вперед, но было поздно: пленник свалился на землю. В следующий миг на бандитов вновь смотрели пистолетные стволы…

Вагон им. Столыпина

Еще одна тюрьма на колесах — вагонзак, который в официальных бумагах именуется как специальный вагон для перевозки заключенных, а среди зеков зовется «столыпинским» (или просто «Столыпиным»). Во времена каторги этапы проходили пешим порядком и на повозках в лошадиных упряжках. Перевозить арестантов поездами тогда считалось неоправданной роскошью. Длинные каторжные колонны шли в Сибирь или еще дальше — на Сахалин, останавливаясь в пересыльных допрах для отдыха, пополнения продовольственных запасов и смены казенного обмундирования. В конце прошлого века многие ссыльные отправлялись по этапу в вагонах третьего и четвертого класса. На окнах купе крепились двойные решетки и убирались все режущие предметы. На этом и заканчивалось переоборудование обычного вагона. Поначалу купе принимало всего четверых, затем шесть, десять и так далее.

История вагонзака такова. Впервые его запустили в 1908 году при Столыпине (кому и обязан он своим вторым неформальным названием). В спецвагонах возили переселенцев, которых депортировали в восточные регионы России. По обе стороны вагона имелись подсобные отсеки, которые со временем превратились в карцеры. Вагон был ниже пассажирского, но выше товарного. В начале 30-х годов пассажирами спецпоездов были не столько поселенцы, сколько заключенные каналоармейцы.

В спецвагоне для зеков отведено не девять купе, как обычно, а пять. Остальные — для караула и обслуги. Арестантские купе отгорожены от коридора не фанерной перегородкой, а решеткой, сквозь которую просматриваются вагонные камеры. Косые прутья тянутся от пола до самого потолка. От строгого караульного глаза тяжело укрыться даже на третьей полке. Средние полки переоборудованы под сплошные нары с отверстием для лаза у дверей. На верхних багажных полках также лежат зеки. Окна коридора, по которому гуляет «вертухай», закрыты такими же косыми решетками. В купе, где едут зеки, вообще нет окон. Вместо них — небольшая слепая выемка, также закрытая изнутри решеткой. Сложно угадать маршрут поезда. Зеки ориентируются по станционным динамикам, которые объявляют посадку на тот или иной поезд. Скажем, прозвучало «Поезд „Москва-Павлодар“ отходит со второго (первого, десятого) пути», и состав спустя несколько минут тронулся — есть вероятность, что зеки действительно отправляются в Казахстан. По вокзальным рупорам опытный зек определит вокзал (Казанский, Ярославский, Курский и т. д.), а значит, и направление состава — восточное, северо-восточное или же прочие.

Этап по железной дороге длится от нескольких суток до нескольких недель, в зависимости от конечной станции назначения. Тюремные дела конвой получает в запечатанных конвертах с небольшим вырезом, где читается место отбытия наказания. Большего вагонным вертухаям знать не положено. Случается, что зек изловчится и прочитает город или край на каком-нибудь деле, которое несет по коридору охранник. Когда знаешь направление — ехать веселей.

Посадка в вагонзак проходит в таком же бодром темпе, что и в спецавтомобиль. К вагонным дверям подъезжает вплотную — дверь к двери — автозак, открываются двери, в метровом промежутке выстраивается караул и начинается знакомая процедура. Поток зеков порциями переливается в коридор вагона, где происходит посадка в четвертое купе, затем в третье, и так до первого. Второй конец коридора блокирован не только закрытой дверью, но и конвоем. Загрузка зеков происходит на отдаленном перроне, подальше от любопытных глаз. Внешне такие вагоны напоминают багажные или почтовые.

Бежать из «столыпинского» вагона намного тяжелей, чем из автозака или пенитенциарной недвижимости — тюрьмы либо колонии. На попытку побега влияют многие факторы, которые характерны только для вагонзака. Во-первых, все купе просматриваются из коридора, и конвоир следит за зеком, даже не открывая дверь. Во-вторых, прыгать на скорости очень рискованно, а сходить или сползать во время стоянки — глупо. На каждой остановке из вагона выходят по два солдата и внимательно обследуют стенки и днище вагона (по крайней мере, обязаны это делать). И еще. В дороге, какой бы длинной она ни была, заключенный покидает купе только для оправки. Но и эти считанные минуты, пока он дуется в туалете, его караулят три человека. Александр Солженицын сравнивал оправку в вагонзаке с ответственной и даже боевой операцией для караула. В вагоне выставляются два поста — один в конце коридора, чтобы зек не бросился туда, другой — возле туалета. Третий солдат открывает и закрывает дверь купе. По отдельности справлять нужду было не принято. Ее также совершают по расписанию. Охранник отодвигает решетчатую дверь и орет: «Вперед! По одному!» Дверь в туалете приоткрыта, и солдат внимательно смотрит, чем зек там занимается. За первым зеком к туалету бежит второй, на смену ему — третий и так далее. Инструкция запрещает выпускать контингент по двое или по трое. Иначе уголовники могут броситься на конвой, обезоружить и затеять бунт.

Чем дальше уходит состав от средней полосы России, тем беднее становится растительность, суровее климат и длиннее отрезки между населенными пунктами. Если поезд взял курс на Заполярье, зек вряд ли «сделает ноги» под Воркутой или даже Печорой. Не привлекает его и таежная зона. Другими словами, на побег идут в первые дни этапа. Продолбить пол или перепилить стальной прут за это время сложно. Но возможно.

Октябрь 1981 года. В спецпоезде № 239, который следовал на Западный Урал, возникло ЧП. В полшестого утра сквозной караул вагона № 206/5689 нашел совершенно пустым третье купе. В полу зияла дыра. Беглецы двумя сапожными ножами, переданными с воли, проковыряли нижнюю обшивку вагона и проломили днище. Отверстие находилось немного правее центра, почти у самой решетки. Поэтому риск оказаться под колесами был невелик. Однако был риск в другом. В купе ехали матерые рецидивисты, которых этапировали в Соликамск на перековку. Трудовые будни на особом режиме никому не улыбались. Урки подозревали о конечном пункте высадки и решили сойти накануне.

Двое зеков, лежа на нижних нарах, ковыряли пол, еще двое на третьем ярусе следили за коридором. Когда в коридорном проеме возникал «вертухай», «стрема» тихонько покашливал. Дыра мгновенно накрывалась темно-серой тряпкой. В мутном 25-ваттном освещении широкая тряпка сливалась с фоном и была неприметной. Конвой проходил, и работа возобновлялась. Чтобы выдолбить отверстие, в которое мог бы протиснуться человек среднего телосложения, ушли сутки. В пути поезд сделал единственную остановку в Горьком. Солдатик-срочник, стараясь не запачкать свою форму, нагибался и брезгливо заглядывал под вагон. В это время та же самая серая тряпка уже была закреплена снаружи днища. Пройдя вдоль вагона, служивый успокоился.

Поезд дал гудок, тронулся в путь и стал набирать скорость. По составу уже был дан отбой. В конце коридора в караульном купе слышались голоса и смех. Раз или два прошел по коридору начальник караула. Кто-то тяжело потопал в туалет и начал там отхаркиваться. Спустя несколько километров в третьем купе началось десантирование. Зеки сдернули тряпку. Внизу грохотали колеса («вертухаи» старой закваски могут на слух еще в коридоре определить: пробит пол или нет), и шпал уже не было видно. Первый зек ушел под днище, когда поезд стал резко замедлять скорость. Он обмотал голову черной курткой и полез головой вперед. Под днищем он зацепился руками за что-то и стал затягивать ноги. Через минуту зек висел под вагоном, упершись пятками в край дыры. Еще миг — и он упал спиной на полотно. Второй рецидивист также дождался торможения и также окунулся в холодную ночную тьму. Через двадцать минут в купе никого не было.

Обнаружив пустое купе, караул объявил тревогу. Состав уже успел отъехать почти на сотню километров. Розыскные группы прочесали этот отрезок и собрали шестерых зеков чуть ли не у самого полотна. Один из них сломал шейный позвонок, второй раздробил голову о стальную перетяжку, третий содрал всю кожу на спине и затылке и быстро терял кровь. Остальные три выглядели получше, но быстро передвигаться не могли. Седьмого беглеца нашли в пяти километрах от железнодорожной насыпи. Он сильно повредил плечо, быстро выдохся и едва-едва ковылял к поселку. Зек оглянулся на выстрел за спиной и, шатаясь, остановился. На его посиневшем от боли и холода (в октябре уже срывался снег) лице уже ничего не читалось. Выяснилось, что он раздробил ключицу и вывихнул плечевой сустав. Когда кто-то из конвоя, не приглядевшись, саданул его прикладом в спину, беглец потерял сознание. Последний блатной десантник оказался счастливчиком. Он получил сильные ушибы, но они не помешали ему добежать до автотрассы, остановить грузовик, груженный кирпичом, и отъехать на нем почти на шестьдесят пять километров. Беглеца арестовали только на третьи сутки после побега.

В годы расцвета Главного управления лагерей, когда шла миллионная демобилизация в трудовую армию страны, во все уголки Родины мчались переполненные составы. В купе, куда с горем пополам были втиснуты десятка два зеков, говорить о побеге считалось дурным тоном. Блатные авторитеты с самого начала оккупируют средний ярус, самый спокойный и удобный, и мечтают поскорей добраться до лагеря. Остальные зеки жмутся внизу и на багажных полках, мечтая о том же, только менее умиротворенно. При такой тесноте и духоте попасть в карцер — везение. Карцер вагонзака — последнее купе, разделенное перегородкой на два узких помещения с нижней и верхней полкой. Пол и стены карцера отделаны стальным листом, разрезать который можно лишь газосваркой. Как правило, там изолируются наиболее опасные элементы, могущие замутить массовые беспорядки или убежать.

Армейский устав строго карал конвой за побег их подопечного. Многих солдат зеки-беглецы отправили в дисциплинарный батальон. Не удивительна та жестокость (временами подогретая национальным вопросом), которой встречали беглого арестанта. Если опытный беглец, уже прошедший через мясорубку смертельной ненависти, чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается и его вот-вот сцапают, он спешил совершить новое преступление. Камера — порой единственный способ сохранить и здоровье, и жизнь. Устав внутренней службы пугает солдат дисциплинарной или уголовной ответственностью, которой ему, в случае ЧП, не избежать.

Был давний случай, когда на одном из заполярных перегонов вспыхнул вагон. Поговаривали, что зеки готовили чифир и замкнули вагонную проводку. Возможно, огнеопасную небрежность проявил кто-то из охранников или проводников. Коридор запылал, и начальник караула мгновенно подал сигнал тревоги. Через несколько минут поезд остановился. Погасить огонь огнетушителями не смогли, слишком обширной была площадь поражения. Зеки истошно вопили и просили открыть дверь. Огонь уже подобрался к решеткам и начинал лизать стенки купе. Начальник охраны поезда отозвал весь личный состав и приказал срочно изолировать вагон. С обеих сторон крепления отсоединили, и вагон остался догорать в одиночестве. Он наполнился предсмертными криками. Кое-кто уже выламывал обугленную перегородку, продирался сквозь пол или крышу. Тут же последовала команда: «Оцепить вагон! Стрелять на поражение! Если хотя бы один уйдет в тайгу — отдам под суд все отделение».

Зеки, вырвавшиеся из пламени, получали пулю от конвоя. Безусые солдаты, глядя во все глаза и дрожа от мысли, что кто-то из уголовников скроется, добросовестно косили живые горящие факелы. Вот с протараненной крыши на насыпь рухнул человек и, развернув к офицеру обоженное лицо, завопил: «Не стреляйте! Я ногу сломал. Я не буду бежать!» Это были его последние слова. Те, кто наблюдал весь этот кошмар с крыши вагона, кричали: «Менты поганые! Отребье вонючее! Стреляй, падла. В меня стреляй». Вагон успешно догорел. Никто из зеков так и не спасся, но и не убежал в дремучую тайгу.

А впереди лежал Тайшет…

Купе проснулось от чьих-то робких стенаний. Это скулил зек Бражник, скрючившийся на нижнем ярусе. Он ворочался, икал, подпрыгивал и наконец скатился на пол. Еще миг, и по купе разнесся характерный запах свежего дерьма.

— Ты че, баклан, в натуре?! — засуетились на второй полке. — Гарнир понес, что ли?

Зек катался по полу и выл от боли. Стоявший в наряде сержант быстро подошел на шум. Он потянул носом воздух и брезгливо поморщился.

— Не могу, старшой, — жалобно повернул к нему голову зек. — Умираю. Еще утром прихватило. Думал, копыта отброшу. Дай на толчок схожу. Еще немного — и лыжи в угол поставлю.

В купе послышался чей-то визг: «Ты мне своим повидлом штаны уделал!». Кто-то отчаянно плевался. Вдруг раздался хрип и странное хлюпанье. Судя по всему, больного зека вырвало. Купе оживилось еще больше. Его шестнадцать пассажиров суетливо топтались, возились, перекладывали вещи с места на место.

— Выведи его, командир! — не выдержал рецидивист Синько. — Он уже и так обверзал все будь здоров. На хрена нам всю дорогу его говно нюхать в натуре?

Из караульного купе выглянул старшина:

— Что там у тебя, Пронь?

— Да черт один в купе наделал. Вонь стоит — спасу нет.

— Тащи его на парашу. Потом пусть майкой и языком пол протрет. Фу, даже сюда слышно.

С этими словами старшина опять исчез в своем купе. Он торопился: шашки уже были расставлены. Поплевав на пальцы, начальник караула двинул вперед свою черную армию на белую гвардию сержанта Козуба. Двое рядовых наблюдали за шашечными баталиями, отпуская глубокомысленные комментарии. Сержант постоял возле купе, затем повернулся и громко крикнул по коридору:

— Андреев! Стань у туалета. Сейчас я этого артиста выпущу.

Из купе вышел солдат, расстегнул кобуру и стал в метре от вагонного сортира. Сержант открыл замок и резко рванул дверь. Умирающий Бражник вяло выполз в коридор и чуть не плача заспешил к туалету. За несколько шагов до цели зек вдруг споткнулся и едва не растянулся на полу. Казус не ахти какой. Конь на четырех ногах — и тот не всегда ровно скачет. Все было бы ничего, но зек, потеряв равновесие, начал искать правой рукой, щедро выпачканной в блевотине, а то чем и похуже, точку опоры. И нашел ее на солдатской груди. Солдат проводил больного странным взглядом. Затем посмотрел на запачканный китель. Сержант коротко и сочувственно заржал:

— Что, аксельбанты навесил? Тут и не такое бывает.

Рядовой Андреев, выходец из рафинированной интеллигентной семьи, побелел и, скорчив страшную гримасу, зашел в туалет вслед за зеком. Забыв обо всем на свете, кроме остатков арестантского обеда на своей груди, он повернулся к зеку, который уже корчился на унитазе, спиной. В ту же секунду солдат получил глубокий удар в шею. Заточка вошла сверху вниз, рассекая шейный позвонок и пробивая глотку. Горло Андреева издало последний в его жизни звук — хрип и бульканье.

— Не бей, начальник! — визжал в туалете зек, вытаскивая из кобуры пистолет. — Я застираю, бля буду, застираю. Не надо ногами!

Сержант расхаживал в коридоре, с интересом слушая глухие удары и стоны. Затем вяло посоветовал:

— Хватит! А то еще и впрямь подохнет.

Андреев полулежал на унитазе, воткнув остекленевший взгляд в потолок. Пока все шло по плану. Бражник передернул затвор, засунул пистолет под майку, выпачкал свое лицо кровью солдата и, так же покачиваясь и держась за живот, вышел из туалета. Увидев окровавленного зека, сержант присвистнул и прокричал:

— Ты, я вижу, его с аппетитом отремонтировал. Домывайся и сходи к лекарю за таблеткой!

Сержант распахнул дверь перед многострадальным Бражником и в ту же секунду залетел в купе. Еще в полете он напоролся на мощный удар по голове и лишился чувств. В полумраке купе братва облапала сержанта и вытащила пистолет. «Вперед», — прошептал Синько, держа пистолет перед собой и неслышно ступая по коридору.

Когда в проеме караульного помещения выросли два вооруженных зека, никто из охранников даже не шелохнулся. Паралич их длился секунду, не больше. В два ствола зеки расстреляли караул. Пока Синько добивал раненных, Бражник метнулся в сторону купе обслуги, распахнул дверь и опустошил обойму в проводника. Последнего солдата, худого двадцатилетнего паренька, он задушил на нижней полке.

Очухавшись и едва оторвав голову от пола, сержант Пронь увидел перед собой пистолетный ствол. В тот же миг чей-то ботинок врезался в его скулу. Потом еще. Сверху сыпалось злобное шипение, предвестие новых пинков. «Почему я здесь? — сержант с трудом ворочал мозгами, опасаясь, что вскоре шевелить уже будет нечем. — Где караул?» Словно угадав его мысли, чей-то голос резко бросил:

— Скоро, тварь, своих догонишь! Но прежде ты пожалеешь, что не помер маленьким.

Один из зеков, гадко хихикая и дрожа всем телом, начал резать лицо солдата каким-то острым предметом. Он полосовал щеки, нос, лоб, стремясь зацепить глаза. Пронь едва уворачивался от ударов, которые становились все размашистей. Он не обращал внимание на боль и с тихим ужасом рисовал в мыслях свое будущее. Что-то теплое ударило в его лицо, потекло за ворот. Это помочился истеричный зек.

— Вешай легашей! — завопил он тонким противным голосом.

Сквозь туман в глазах сержант вдруг увидел перед собой старшину внутренних войск с пистолетом наголо. Синько уже успел переодеться в служебную форму, на которой расплылись пятна крови. Урка носком ботинка перевернул Проня на спину, нацелил пистолет в голову и хрипло спросил:

— Где ближайшая остановка?

Расклеив ссохшиеся от крови губы, охранник простонал:

— Который час?

— Ты глухой, падла! — зек-истерик ударил его в лицо ногой. — Когда остановка следующая?

— Около семи утра должны быть в Красноярске…

— Потом?

— Потом Тайшет.

— Этап в Тайшетлаг или дальше?

— Точно не знаю. Пока в Тайшет.

— Где ключ от сквозного прохода?

— У дежурного помощника начальника поезда.

— Когда он заявится?

— Не знаю. По-разному.

Синько опустил пистолет и вышел в коридор. Там хозяйничал Бражник, отпирая дверные засовы. «Не толпись на коридоре, братва, — кричал он. — Свободы на всех хватит». «Ты поршни пойди сполосни, — загоготал кто-то. — Кормоприемник уже не болит?» Зеки дружно хохотали, а Бражник, криво улыбаясь и засунув пистолет в штаны, направился в туалет. Синько, который уже взял бразды правления в свои руки, опять расквартировал пассажиров по купе, но двери запирать не стал. Дослав в пистолет полную обойму, он быстро направился в конец коридора. Лицо зека вдруг изменилось: он что-то вспомнил. Вернувшись в первое купе, он на миг посмотрел в глаза сержанта и нарочито устало выжал:

— Извини, мент, я забыл про тебя.

С этими словами Синько, не целясь, дважды выстрелил солдату в голову. Затем опять зашагал к тамбуру.

Сквозной проход был закрыт и взят в решетку. Ломать дверь никто не решился. Интересно, слышали выстрелы в соседнем вагоне или нет? Синько глянул на часы, снятые с руки убитого солдата. Было без четверти три. До Красноярска оставалось совсем немного. В тамбуре появился посвежевший Бражник. Из его черных брюк по-ковбойски торчали два пистолета. Он спросил:

— Как уходить будем, старшина? С подножки, брызгами?

В окне поезда тянулась черная тайга, присыпанная ноябрьским снегом. Бражник припал к стеклу и поежился. Одна только мысль, что доведется уйти в эту холодную строгую ночь, которая уже привыкла съедать человека на поздний ужин, вызывала дрожь. В темноте скорость поезда казалась огромной. Бражник повернулся и кивнул в сторону запертой двери:

— Может, на лапку возьмем?

Синько ничего не ответил. Все было ясно и так. Урки решили играть ва-банк и тихо дождаться дежурной проверки вагонных караулов. Завладев нужным ключом, они могли бы вагон за вагоном продвигаться к паровозу и в конечном итоге проехать Красноярск без остановки и сойти где-то на пригородном полустанке. Дальше надо распыляться мелкими группами. Сейчас главный козырь — неожиданность. Урки даже не подозревали, сколько вагонов отделяет их от машиниста и какой объем стрелковых работ им предстоит…

В соседнем тамбуре хлопнули дверью, послышались тяжелые шаги. В дверях сухо завертелся ключ. Кто-то вошел в межвагонный отсек и опять вставил ключ. Синько напрягся, повернулся к тамбуру спиной и закопошился у решетки первого купе. Еще миг, и на пороге коридора показался дежурный офицер, сопровождаемый солдатом. «Старшина» не спеша и как бы нехотя повернулся к офицеру и начал стрелять с двух стволов. Из караульного купе вырвалась еще одна порция свинца: стрелял Бражник, рванувший дверь перед самым носом гостей. Несмотря на оглушительную пальбу, ухо Бражника все же уловило странный звук в тамбуре. По спине мигом запрыгали мурашки. Опасаясь наихудшего и крикнув «Не стреляй!», он выскочил в коридор, перепрыгнул через окровавленные, искромсанные пулями тела. Сквозь пороховой дым он заметил солдатскую спину, исчезавшую в тамбуре соседнего вагона. Бражник выстрелил ей вдогонку, но пуля лишь оторвала щепку у дверей сквозного прохода. От бессилия зек со всего маху врезал кулаком по дверям и застонал от боли.

Синько, успевший заменить отстрелянные обоймы, спросил одними глазами: «Что?» Взор Бражника красноречиво ответил: «Дерьмовей не бывает». Даже с убогой фантазией можно было представить, какой переполох сейчас царит в соседнем вагоне, а может, уже и в целом эшелоне. Игра пошла не по их правилам.

— Отцепляй вагон, Брага! — дрожа как бы от нетерпения, крикнул Синько. — Я иду братву подымать.

Урка склонился над расстрелянным капитаном и начал торопливо искать ключ. Однако ключа не было. Судя по всему, его унес второй солдат, оставленный в тамбуре. Брага уже хлопотал в межвагонном пространстве, подсвечивая себе зажигалкой. Грохот колес усилился, заглушая звук выстрела. Брага лишь дернулся, уронил зажигалку и вывалился в тамбур. Синько истошно заорал, выпустил в черный грохочущий проем всю обойму и бросился обратно в коридор. Споткнувшись о труп дежурного, он распластался на липком от крови полу. Если бы Бражник уже не покоился в мире теней — две пули вошли ему затылок и висок, — то наверняка услышал бы еще один залп, выпущенный сквозь обшивку вагона. Соседний караул не спешил входить в чужой вагон, оголяя свой пост. Личный состав вагонного караула ждал инструкций, которые вскоре поступили от начальника поезда.

Охрана по обе стороны взбунтовавшегося вагона заняла глухую оборону. Сквозной проход был блокирован. Открыв боковые двери, два автоматчика дали очередь вдоль вагона, отрезая зекам последний путь к спасению. Спасению в таежных дебрях. Холодный цинизм и рассудительность Синько бесследно улетучились. Урка носился по коридору и поднимал на бунт братву. Но верные еще вчера кореша реагировали вяло и с явной неохотой. Их интуиция, отточенная многолетним режимом, подсказывала, что «банкет» проигран. Теперь начиналось новое время. Время искать козлов отпущения.

— Веселей, братишки! — орал на весь коридор рецидивист Синько, размахивая пистолетом и пританцовывая на месте. — Мы еще попляшем. Мы еще подиктуем мусорам свои язушки.

— Это не Москва, Гаврилыч, — заметил старый зек со второго купе, скупо и неприятно улыбаясь. — Это тайга. Здесь отвечают пулями. Они будут гнать эшелон, пока не рассветет, и остановятся на перроне, где тебя раскрошат два-три взвода автоматчиков. Ваши не пляшут, Гаврилыч.

— И что же ты предложишь, Зуб? А? Выломиться хочешь? В солнечный Тайшет рвешься?

Синько затрясся и начал палить в потолок. Купе зашевелились. Истеричный зек, полосовавший лицо сержанта, вытащил из кобуры капитана пистолет и торжественно заявил:

— Я с тобой, Гаврилыч. Никто же не знает, что мы ментов заделали. Пусть купят у нас их жизни. А мы поторгуемся.

В коридор вышли еще пять-шесть человек. Кто-то затащил из тамбура холодеющего Бражника и принял из его руки пистолет. Эшелон № 402 с десятью трупами на борту шел на большой скорости. За все это время он ее даже не сбавил. Вероятно, диспетчеры красноярской железной дороги уже были в курсе событий и давали поезду зеленый свет. Наконец ход паровоза начал замедляться. Впереди показались огни какой-то одинокой таежной станции. Длинно и грустно запищали тормоза. На перронах по обе стороны пути стояли машины с мощными прожекторами. Яркими лучами они сопровождали седьмой вагон. Наконец эшелон остановился. Из грузовиков высыпали солдаты с автоматами и выстроились в цепь вдоль опального вагона. Человек в форме майора отделился от автомобиля, подошел к вагону впритык и прокричал:

— Выходить по одному! Ложиться лицом на землю, руки за голову. Но перед этим выбросить на перрон восемь пистолетов. Я жду!

В вагоне стояла тишина. Наконец из караульного помещения захлопали выстрелы, и кто-то крикнул:

— У нас ваши менты. Если хотите, мы можем выбросить их вам по частям. Вместо пистолетов. Нам терять нечего.

Майор минуту думал, затем вновь повернулся к окну:

— Покажи мне кого-нибудь из них. Чтобы я видел.

В купе помолчали. Потом тот же голос отозвался вновь, но уже не так уверенно:

— Твои бойцы вгретые. Если поезд сейчас не поедет, мы их опустим, распишем и по новой опустим. Устраивает?

— Повторяю последний раз, — майор, казалось, ничего этого не слышал. — Для тебя лично. Выходить по одному. Никто штурмом вагон брать не будет. Через пять минут мы отцепим боковые стяжки и взорвем вагон. Забросаем гранатами. Даю слово офицера.

Вагон загудел. Вновь грянул выстрел, но уже в коридоре. Особо нервные запаниковали: «Не надо, мы выйдем». Но дверь так и не открывалась. За ней слышалась возня, ругань и наконец очередной выстрел. После непродолжительной борьбы дверь вагона тяжело отворилась, и из нее выпало чье-то тело. Это был рецидивист Синько, еще сжимающий пистолет в правой руке. Левой он держался за бок, куда несколько секунд назад вошел нож. «Первый!» — крикнули из темноты. Два солдата направились к Синько. Тот приподнялся на локтях. Зарычал и слишком резко зашевелил пистолетом. Сухо затрещал автомат, и зек уткнулся лицом в запорошенный снегом перрон. Солдаты услужливо оттянули труп в сторону. Раздался приказ: «Следующий». Заключенные по одному осторожно выпрыгивали из вагона и падали на землю. Их обыскивали и отволакивали в темноту. Из окна караульного купе вылетели шесть пистолетов и шлепнулись в снег. «Еще один», — приказал майор. После короткой паузы выбросили последний пистолет. Из вагона не вышел только один заключенный. Он лежал в коридоре, скрюченный предсмертной судорогой. На его шее виднелся толстый солдатский ремень. Истеричный зек так и не успел подсобить Синько. Над тайгой загорался робкий сибирский рассвет.

Летучий голландец № 001/76040

24 февраля 1987 года в четвертом часу ночи спецэшелон № 934 МВД СССР прибыл в Ленинград и остановился на дальнем перроне Московского вокзала. Он вернулся с двухнедельного турне Ленинград-Новосибирск-Ленинград. Главными пассажирами состава были вчерашние узники «Крестов», выгруженные в городах Урала и Сибири. Обратно состав специального назначения возвращался налегке.

В окнах караульного купе зажегся свет, заскрипели прихваченные ночным морозом двери, загрохотали подножки. Припухшие от сна лица солдат и офицеров пытались рассмотреть в зарешеченном окне перрон. По вагонам прошла команда: «Выгружайся! Ленинград!». Охрана поезда, не торопясь, высыпала наружу. Только в вагоне № 001/76040 стояла гробовая тишина. Сквозь темное окно не пробивалась тусклая лампочка. Само же окно зияло осколками. Прапорщик из соседнего вагона потянулся, глубоко вдохнул колючий воздух и забарабанил по двери:

— Подъем! Хватит дрыхнуть!

Вагонзак не отреагировал. Прапорщик подозвал солдата, и тот загрохотал в дверь прикладом автомата. Потоптавшись несколько минут возле дверей, солдат заметил разбитое окно. Прапорщик ругнулся и озабоченно прошелся вдоль вагона. Затем вернулся к дверям, вытащил пистолет, поставил ногу на подножку:

— Фесенко, иди за мной. А ты — встань у дверей.

В нос ударил теплый казенный запах, который не выветривается годами. В свете бледной лампы прапорщик увидел длинный коридор с зарешеченной правой стороной. Дверь караульного купе была приоткрыта. На полу виднелся чей-то сапог. Прапорщик передернул затвор и ногой толкнул дверь. На грязном, промокшем от крови полу валялась груда тел, прикрытая двумя матрацами. Прапорщик даже не стал их пересчитывать. С возгласом «Ни хрена себе!» он выскочил из вагона, приказал солдатам стеречь вход и бросился по перрону к начальнику поезда.

— Кто-то уложил весь наряд в пятом вагоне, — выпалил он майору, тяжело дыша.

— Куда уложил? — не понял тот.

Вскоре они бежали к вагонзаку, который теперь смахивал на летучий голландец. В караульном купе покоились семь трупов в форме внутренних войск. Еще один лежал в кухне. Все были убиты из пистолета. В стенах и окне виднелось множество пулевых отверстий. Палили — будь здоров. Через час в вагоне показалась следственная бригада Северо-Западного УВД на транспорте.

Это не было дерзким побегом. Никто из зеков не выламывался из купе и не плевался свинцом по солдатам. Сквозной караул перебил рядовой Артурас Сакалаускас, единственный, кого не досчитались в охране поезда. Оружейный шкаф, где хранились восемь пистолетов Макарова, опустел на пять стволов и пять запасных обойм. Последнюю остановку перед Ленинградом поезд делал еще минувшим днем в Вологодской области на станции Бабаево. По тревоге был поднят Ленинградский гарнизон, выделивший на поиски беглеца свыше двухсот человек. УВД Ленинграда и области пустило по следу Сакалаускаса десятки розыскных групп. Точкой отсчета стала станция Бабаево, где, судя по всему, и сошел дезертир-убийца.

К тому времени солдат в шинели застреленного им прапорщика странствовал по Вологодской области, останавливаясь на постой у добрых людей под видом командировочного. После очередного такого визита сердобольная семья не досчиталась в своем гардеробе гражданского пуховика, кроличьей шапки и брюк. Сакалаускас не забыл переложить по пистолету в карманы пуховика. Остальные три легли в черный «дипломат». Артурас был готов стрелять по каждому, кто попытается его задержать или даже проверить документы. Сообщение о восьми трупах в спецэшелоне замелькало в прессе, ежедневно фото убийцы появлялось на телеэкране. Беглец был обречен. Он сумел добраться до Ленинграда, но не больше. Варшавский вокзал, от которого шли поезда в родную Литву, прочесывался военными и милицейскими патрулями, в кассах перед кассирами стояла фотография рядового Сакалаускаса, то же самое творилось и в аэропорту. Солдат бесцельно колесил в автобусах по городу, пока его не узнал кто-то из пассажиров. В автобус, где он ехал, вошли трое в штатском, незаметно подошли со спины и попросили предъявить документы. Через минуту Артурас уже в наручниках покидал салон. Черный «дипломат» с тремя пистолетами нес оперативник. На поиски Артураса ушло четыре дня.

В отделении милиции дежурный офицер приказал солдату вывернуть карманы. Тот с готовностью сунул руки в пуховик и вытащил два пистолета с полными обоймами и патронником. Капитан замер и стал бел как полотно. Остолбенели и оперативники, которым даже в голову не пришло, что можно расхаживать по городу с пистолетами в наружных карманах. Убийца спокойно положил оружие на стол и тихо произнес:

— Все. Больше у меня ничего нет.

Мотивом бойни в вагонзаке стали, выражаясь казенным языком, неуставные отношения между военнослужащими действительной срочной службы разных сроков призыва. А попросту говоря — дедовщина. Чтобы проверить показания Артураса, дознавателям пришлось объехать множество зон, где высаживались пассажиры вагона № 001/76040. Маршрут спецэшелона был обширен: выехав из Ленинграда, он взял курс на север и шел к Новосибирску по сложной северной траектории. Через вагонные камеры прошли попеременно полторы сотни зеков, которые свидетелями выступать не спешили. Рецидивист М. был немногословен:

— Ничего писать и говорить не буду. Я думаю, что разберутся и без меня. Скажу лишь одно. То, что вытворяли ваши «вертухаи», редко встретишь даже на зоне. Так обращаются только с пидорами.

Из уголовного дела:

«…23 февраля 1987 года около 15.00 Манхуров и Джамалов подняли с постели отдыхавшего после несения дежурства Сакалаускаса и потребовали пройти с ними в туалет. В туалете они с применением угроз, сопровождавшихся избиением, заставили Сакалаускаса расстегнуть брючный ремень и стащили с него брюки до колен. После этого Манхуров стал удерживать Сакалаускаса, создавая тем самым условия, чтобы насильственно совершить акт мужеложства. Однако Джамалов не смог этого сделать по причине преждевременного семяизвержения. Во время попытки изнасилования Сакалаускас потерял сознание. Продолжая издевательства над ним и глумление, Манхуров и Джамалов поднесли к оголенным местам ног Сакалаускаса зажженные спички, а когда он от боли очнулся, Джамалов пригрозил ему, что позже его изнасилует весь личный состав сквозного караула. После ухода Манхурова и Джамалова из туалета Сакалаускас помылся и сменил кальсоны. Кальсоны, испачканные спермой Джамалова, выкинул по пути следования из окна. Проходя по коридору, он увидел, что начальник караула спит, а металлический ящик с пистолетами не заперт.

Воспользовавшись этим обстоятельством, он зашел в купе, похитил два пистолета и в туалете зарядил их.

После этого направился в купе для личного состава караула. Проходя мимо купе начальника караула, Сакалаускас, опасаясь, что Пилипенко проснется, произвел выстрел ему в голову. Затем прошел в купе, в котором к тому времени находились военнослужащие Семенов, Нечаев, Джамалов, Гатауллин, Синицкий, Манхуров и проводник Дашкиев и играли в карты. Остановившись в проеме дверей купе, которые были открыты, держа два пистолета в руках, он начал стрелять из них по находившимся в купе военнослужащим и проводнику. Когда патроны в пистолетах закончились, Артурас Сакалаускас, бросив один из них на пол, прошел в купе начальника караула, взял там из металлического ящика третий табельный пистолет, перезарядил пистолет, находившийся у него, и вновь пошел в купе личного состава.

„Осужден за изнасилование“. Подобная татуировка очень часто выкалывается насильно


К этому времени дверь в купе оказалась закрытой. Сакалаускас произвел несколько выстрелов через дверь, а также в потолок в направлении багажного отделения, где находились Семенов и Нечаев. После этого он открыл дверь и продолжил стрельбу в раненых. В это время прапорщик Пилипенко, придя в сознание, вышел из купе. Сакалаускас, увидев его, произвел несколько выстрелов в прапорщика.

Раненый Пилипенко пытался убежать в направлении помещения кухни, однако Сакалаускас произвел несколько выстрелов ему вдогонку. Смертельно раненный прапорщик упал на пол коридора напротив кухни. По окончании патронов в пистолетах Сакалаускас бросил их и взял еще два пистолета в купе начальника караула, вновь подошел к купе личного состава и продолжил стрельбу в находившихся там лиц. Раненый начальник караула Пилипенко, пытаясь спрятаться, заполз в помещение вагонной кухни, где впоследствии умер от полученных ранений и острой кровопотери. Всего Артурасом Сакалаускасом было произведено 46 выстрелов, 33 достигли цели, 18 — стали смертельными.

Убедившись, что расстрелянные им лица мертвы, Сакалаускас забросал их матрацами. Потом зашел в купе начальника караула и переоделся в форму прапорщика, похитив также его „дипломат“ с личными вещами и деньги. Уложив в „дипломат“ пять пистолетов, он снял у проводника Дашкиева наручные часы, а в помещении кухни, где находился труп Пилипенко, Сакалаускас взял для себя продукты, которые также сложил в „дипломат“. Свое обмундирование сжег в топке вагона. На станции Бабаево Вологодской области поезд произвел остановку, и в 16.35 Сакалаускас покинул вагон, захлопнув при этом за собою дверь».


«Деды» издевались на глазах зеков. Те поначалу с интересом взирали на истязания, отпускали пошлые остроты, а иногда подбадривали. Для заключенных это было едва ли не единственным развлечением, которое напоминает комедию или трагедию. Но чем дальше шел этап, тем противней становилась вся эта картина даже для зеков. «Во, менты чудят, — слышался чей-то голос из-за решетки. — Уже бы кокнули его, что ли. Совсем озверели, сучары».

Нечаев, который любил надевать миску с горячим супом на голову Артураса и делать «велосипед» (способ издевательства, при котором спящему между пальцами ног закладывают бумагу, тряпку или вату и поджигают), получил три пули в голову и умер мгновенно. Повар Гатауллин, который засыпал в порцию «духа» полстакана соли или песка, а также часто лишал его завтрака или обеда, умер от трех огнестрельных ранений головы. Старший сержант Семенов, он же — заместитель начальника сквозного караула, макал Артураса лицом в унитаз, порвал ухо, ставил в наряд на десять часов, лишал сна и просто бил. За это он принял одну пулю в затылок и две в грудь. Проводник Михаил Дашкиев был добродушным и «духа» не трогал, но под раздачу также попал.

Можно сказать, что Артурас завалил проводника случайно. Когда убийца менял обоймы, проводник торопливо закрыл дверь. Это настолько всполошило стрелка, что он, не задумываясь, выпалил в тонкую пластиковую дверь целую обойму.

Дальнейшая судьба Сакалаускаса сложилась более чем странно. В ней столько белых пятен, версий и домыслов, что расставить все точки над «i» не могут до сих пор. На заключительном этапе следствия убийцу направили в Москву на психиатрическую экспертизу в институт имени Сербского. Уже были полностью подготовлены тринадцать томов уголовного дела и обвинительное заключение, с которыми должен был ознакомиться подследственный после возвращения из Москвы. Спустя два месяца судебно-психиатрический институт признал солдата здоровым. Перед этапом в ленинградские «Кресты» Артураса поместили в «Матросскую тишину», откуда его должен был забрать конвой. Но конвойная бригада все не ехала. Создавалось впечатление, что об убийце восьмерых человек попросту забыли.

В камере столичного следственного изолятора Сакалаускас провел почти месяц. В конце концов его привезли в Ленинград, однако в очень странном состоянии. Тюремные психиатры видели в этом обыкновенную симуляцию. Тем не менее Артурас, который до этого сотрудничал со следствием и охотно давал показания, на последних допросах глядел куда-то в стену и выдавал лишь несвязные обрывки фраз. После долгих процессуальных мучений его отправили на повторную экспертизу. На этот раз врачи нашли у пациента «отчетливо выраженные признаки болезненного расстройства психической деятельности. Больной представляет особую опасность для общества. Нуждается в направлении на принудительное лечение со строгим режимом содержания».

Оценить состояние Сакалаускаса, то есть определить — годен он к расстрелу или нет, брались многие клиники. Его перебрасывали из палаты в палату, из клиники в клинику почти три года. Последним диагнозом стали такие строки: «Хроническое психическое заболевание с непрерывно прогрессирующим течением. Нуждается в принудительном лечении с общим режимом наблюдения». Больного отправили в Литву. Еще через два года его адвокат публично заявил, что психический недуг Артураса был вызван искусственным путем. Якобы в «Матросской тишине» ему вводились сильнодействующие психотропные вещества, разрушающие психику человека.

Раздел IV Каторжанские байки

Амурские бродяги

Побег из сахалинской каторги для русского беглеца оставался едва ли не самым тяжелым испытанием. Природа все же брала свое. Бродяги, повидавшие на своем веку не один острог и не одну каторгу, уверяли, что покинуть Нерчинскую или Карийскую каторгу намного легче, чем Сахалинскую. На острове продолжали царить исконно русские расхлябанность и нерасторопность стражей порядка, однако сахалинские тюрьмы всегда оставались полными. Побеги здесь не считались системой. Именно благодаря географическим условиям. Если бы не они, то при тамошнем надзоре на Сахалине остались бы лишь те, кому остров понравился, то бишь никто. Вероятно, в бега ударились бы даже сами стражи порядка.

Главное преимущество острова Сахалин — его островное положение. Будучи на Сахалине Антон Павлович Чехов заметил: «На острове, отделенном от материка бурным морем, казалось, не трудно было создать большую морскую тюрьму по плану: „кругом вода, а в середке беда“, и осуществить римскую ссылку на остров, где о побеге можно было бы только мечтать. На деле же, с самого начала сахалинской практики, оказался как бы островом, quasi insula. Пролив, отделяющий остров от материка, в зимние месяцы замерзает совершенно, и та вода, которая летом играет роль тюремной стены, зимою бывает ровна и гладка, как поле, и всякий желающий может пройти его пешком или переехать на собаках. Да и летом пролив ненадежен: в самом узком месте, между мысами Погоби и Лазарева, он не шире шести-семи верст, а в тихую, ясную погоду не трудно переплыть на плохой гиляцкой лодке и сто верст. Даже там, где пролив широк, сахалинцы видят материковый берег довольно ясно; туманная полоса земли с красивыми горными пиками изо дня в день манит к себе и искушает ссыльного, обещая ему свободу и родину. Комитет, кроме этих физических условий, не предвидел еще или упустил из виду побеги не на материк, а внутрь острова, причиняющие хлопот не меньше, чем побеги на материк, и, таким образом, островное положение Сахалина далеко не оправдало надежд комитета».

Лучшими друзьями надзора считались туман, сырость, медведи, мошка, сильные морозы и метели. В недрах сахалинской тайги беглецу доводилось продираться сквозь бамбук и жесткий багульник, горы валежного леса, ручьи, болота, тучи голодной мошки. Даже вольный ходок, имеющий при себе компас, топор и запас еды, за сутки покоряет лишь несколько километров. Что уж говорить о тюремном голодранце, который не может отличить север от юга, питается в дороге гнилушками с солью и вынужден идти не напрямик, а далеко в обход, опасаясь кордона. Был случай, когда двое неопытных беглецов, вооруженные украденным компасом, попытались обойти кордон у мыса Погоби. Компас указал север, но каторжане таки вышли прямиком на кордон и нарвались на охрану, переправившую их обратно в тюрьму. Некоторые смельчаки пускались в бега не по западному побережью, усеянному заставами, а через Ныйский залив, берег Охотского моря и мыс Марии и Елизаветы. Этот обходной маневр стоил беглецам гораздо больших лишений и времени, но он уменьшал вероятность поимки. Обычно беглецы шли на север, к узкому месту пролива между мысами Погоби и Лазарева. Эта местность отличалась безлюдьем и удаленностью от кордона. Там можно было смастерить плот или достать лодку у местных жителей. Зимой пролив замерзал, и переход длился при хорошей погоде не более двух часов.

Очень часто беглый каторжник, изнуренный месячными скитаниями по тайге, отощавший и искусанный, разбитый лихорадкой, пищевыми отравлениями и наконец голодом, находил свое пристанище в тайге. Его остатки могли случайно найти через месяц, три или даже год. Умирающему беглецу оставалось ползти обратно, уповая на встречу с солдатом, который дотащил бы его до тюрьмы. Суровая сахалинская природа непредсказуема. Она может в один миг растоптать человека, заморозить, утопить, разорвать. Почти невозможно предугадать, что случится с тобой через день или даже час среди дикой необузданной местности.

29 июня 1886 года возле гавани Дуэ курсировало венное судно «Тунгус». За двадцать морских миль до порта моряки заметили черную точку, которая вскоре превратилась в грубый, на скорую руку срубленный плот из четырех бревен. На бревнах скучали двое оборванцев вместе со своим скудным багажом — ведром пресной воды, огарком свечи, топором, буханкой хлеба, пудовым запасом муки, мылом и двумя кусками чая. Они без восторга встретили военный корабль, но и не были против, чтобы подняться на борт. Морские бродяги не скрывали, что сбежали из Дуйской тюрьмы и теперь плывут куда глаза глядят. «Вон туда, в Россию», — махнул рукой один из них. Оказалось, беглецы скитались по водным просторам двенадцать дней. Спустя два часа, как они ступили на борт, грянул шторм. Судно долго не могло причалить к острову. Что было бы с бродягами, не встреть они военных моряков, представлялось без труда.

Умудренные опытом беглецы, вкусившие все прелести дикой природы, предпочитали более надежное плавучее средство. Скажем, катер или пароход. Баржи-шаланды годились меньше: их море попросту выбрасывало на берег или разбивало на куски. Но казусы случались и с катерами, и с пароходами. В 1887 году на Дуйском рейде грузился пароход «Тира». Баржи подходили к борту и перегружали уголь на «Тиру». Вечером начался сильный шторм. Баржу вытащили на берег, пароход снялся с якоря и ушел в де-Кастри, а катер, принадлежащий горной службе, укрылся в речке Александровского поста. К полночи шторм затих. Десять каторжан, которые обслуживали катер, решили бежать. Они пустились на хитрость и смастерили фальшивую телеграмму, где значился приказ выйти в море и двинуться на спасение экипажа баржи, которую якобы отнесло от берега. Телеграмму вручили надзирателю. Тот поспешил выполнить приказ, и отпустил катер с причала. Катер, набрав обороты, вновь вышел в открытое море, резко изменил курс и двинулся не на юг, к Дуэ, а на север. На рассвете возобновился шторм. Он с яростью набросился на катер, залил машинное отделение и в конце концов его перевернул. Из десяти беглецов спасся только рулевой. Он уцепился за доску и продержался на ней весь шторм.

В 1885 году японские газеты сообщили, что возле Саппоро потерпела крушение иностранная шхуна. Спастись удалось лишь девяти морякам. Вскоре в Саппоро прибыли чиновники, пытаясь оказать уцелевшим жертвам посильную помощь. Однако разговора с ними не получилось. Иностранцы дружно кивали головами и жестами высказывали полное непонимание местной речи. После недолгих раздумий их переправили в Хокодате. Там их попытались разговорить на английском и русском. Но языковой барьер по-прежнему был непреодолим. Моряки кивали и говорили: «Жерман, жерман». Удалось лишь выяснить, что в море затонула якобы германская шхуна. С горем пополам вычислили капитана шхуны, дали ему атлас и попросили указать место крушения. Странный капитан долго крутил карты, что-то шептал под нос, водил по меридианам пальцем. На большее его не хватило. Он даже не указал на карте Саппоро. Оставалась последняя попытка. Губернатор Хокодате попросил командира русского крейсера, который стоял в местном порту, прислать переводчика немецкого языка. На берег сошел старший офицер. Еще не видя удивительную команду, он заподозрил в них русских арестантов, которые недавно напали на Крильонский маяк. Офицер решил проверить свою версию. Он выстроил всю группу иностранцев в ряд и гаркнул по-русски: «Нале-ево! Круго-ом марш!». Один из моряков инстинктивно завертелся. Его товарищи с ненавистью уставились на него. Афера провалилась. «Немцев» заковали в цепи и отправили на прежнее насиженное место.

Тюремная статистика начала интересоваться побегами лишь под конец прошлого века. Судя по ней, чаще всех в бега ударялись каторжане, для которых очень чувствительна разница климатов их родины и места заключения. В этот ранг попадали выходцы из Кавказа, Крыма, Украины, Бессарабии. Бывало, что в списках беглецов не было ни единой русской фамилии. Ссыльные женщины побегами почти не баловались. Боязнь таежных скитаний и привязанность к насиженному месту делали свое. Лишь изредка появлялись такие геройские личности, как Сонька — Золотая Ручка. Но о ней разговор чуть ниже. Из всей тысячной армии беглецов лишь треть считается пропавшими без вести. Остальные — или убиты в погоне, или погибли в дороге, или вновь оказались на сахалинской каторге.

Время уходить в запой

С давних времен главной причиной всех побегов служили незасыпающее сознание жизни и жажда воли. Если арестант не философ, которому, как известно, везде хорошо, то не хотеть уйти в бега он не может и не должен. Русского человека всегда отличала любовь к родине. Беглые каторжники вызывали больше сочувствие, чем осуждение или опаску. Если он решился на побег, на голод, топи и риск получить пулю от погони, значит, иного пути у него не было. На проселочных дорогах Сибири попадались столбы, где чья-то заботливая рука подвесила сумку с хлебом, обносками и махоркой (хотя подобный жест можно трактовать и по-другому: не повесь сумку за околицей села — вчерашний узник сам ночью вломится за харчем да еще под шумок вырежет всю семью).

Антон Чехов писал: «О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России все прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России жили несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе есть уже высшее счастье. Пошли, Боже, нужду, болезни, слепоту, немоту и срам от людей, но только приведи помереть дома. Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое время моей прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом и потому только, что все это не сахалинское, а из нашей стороны; когда ко мне приходили в гости священники, она не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине не могут быть настоящие священники. Тоска по родине выражается в форме постоянных воспоминаний, печальных и трогательных, сопровождаемых жалобами и горькими слезами, или в форме несбыточных надежд, поражающих часто своей нелепостью и похожих на сумасшествие, или же в форме ярко выраженного, несомненного умопомешательства».

Это сладкое слово «свобода»! Молодой и еще энергичный каторжник, оторвавшись от сахалинских земель, стремится уйти подальше. Он может осесть в Сибири или даже дойти до Урала. На свободе он долго не задерживался. Его ловили, судили и переправляли на остров. Однако долгий пеший этап для многих таил своеобразную романтику: менялись пересылочные допры, конвой, соседи. Пока беглец возвращался на Сахалин, он не работал — он шел по этапу к месту работы, наслаждаясь дорожными приключениями. Еще не добравшись на остров, каторжник помышлял о новом побеге. В большинстве случаев помыслы эти сбывались. Однако с годами прежняя сила и выносливость улетучивались, уступая место старческой апатии и недугам. Тем не менее арестант вновь бежит, повинуясь все тому же духу свободы. Сибирь и Урал для его ног стали недосягаемы, и он выбирает Амур или даже тайгу. Беглец пытается уйти подальше уже не от Сахалина, а от самой тюрьмы. Старые рецидивисты, которые провели в тюремных стенах десятки лет, дорожили каждым днем свободы. Они рвались на Амур, на гору и даже в тайгу, пускались вплавь на ветхих лодках, стремясь, если и погибнуть, то свободными. Ни новые тюремные сроки, ни телесные наказания не могли отбить у каторжан охоту к побегам. Шестидесятилетний старик мог взять с собой кусок хлеба, отойти от поста на полкилометра, взобраться на гору и три дня любоваться морем и тайгой. Затем он спускался и шел обратно под конвой. Случалось, что с каторги бежали лишь на один день, который посвящался чему угодно, но не дорожным работам и не отсидке в тюремной камере.

Тяга к побегам часто поражала арестантскую душу в определенные времена года и по навязчивости напоминала запой. Поговаривают, что дисциплинированные узники, чувствуя приближение «запоя», не избегали профилактики: предупреждали солдат о возможном побеге. Все это напоминало болезнь, и, по логике вещей, должно было обратить внимание врачей, которые давали добро на телесные наказания. Всех пойманных беглецов хлестали плетями и розгами, невзирая на причины побега и возраст беглеца. Рядом с рецидивистами, промаявшимися в бегах не один месяц, под удары ложились и те, кто пробыл на свободе всего день или три.

«Устав о ссыльных» различает побег и отлучку, а также рассматривает побеги в Сибири и вне Сибири. За каждый повторный побег наказание ужесточается. Если беглеца поймали в течение трех дней или же он добровольно вернулся в течение недели, ему засчитывают отлучку. Для поселенца эти сроки увеличены вдвое. Самое слабое наказание для беглецов — сорок ударов плетью и увеличение срока еще на четыре года. Самой строгой карой по «Уставу о ссыльных» считаются сто ударов плетью, бессрочная каторга и перевод в разряд испытуемых на двадцать лет. Она обычно уготовлена для тех. кто покинул Сибирь.

Наказывали в специальном бараке, где стояла покатая скамья с отверстиями для ног и рук. Приговор исполнял палач, который нередко назначался из числа ссыльных. Перед наказанием арестант проходил медицинский осмотр: врач должен был письменно дать заключение, сколько ударов может выдержать приговоренный. После этого начиналась экзекуция. Палач укладывал «клиента» на скамью, сдергивал штаны, привязывал его конечности и вооружался плетью с тремя ременными хвостами. Рядом нес вахту врач с каплями и настойками на тот случай, если жертву приходилось в спешном порядке откачивать. Плеть должна была ложиться поперек тела и с каждым ударом рассекать кожу, оставляя сине-багровые подтеки и кровоточащие раны. Через каждые пять ударов палач отдыхал полминуты, затем вновь брался за ответственное дело. С окончанием воспитательной процедуры арестанту помогали подняться, и врач участливо совал в его стучащие зубы стакан с какой-то целебной жидкостью.

Закон — тайга, прокурор — медведь

История побегов полна примеров, когда узник таежных тюрем и лагерей, не имея достаточного опыта и знаний местных условий, на вторые-третьи сутки терял ориентировку, застревал в таежной глуши и умирал. Надеяться на милосердие и помощь советских конвойных частей не приходилось. Случайно наткнувшись на обессилевшего зека, солдаты добивали его из карабина или автомата. Служебная инструкция ставила беглеца вне закона. Среди лютой зимы погоня проходила формально, ибо беглый заключенный ставился в один ряд с самоубийцами. Многие зоны были лишены мощных охранных периметров, скрытых проволочных заграждений, контрольных полос. Они ограничивались символическим забором с рядом колючей проволоки поверху.

Таежные зоны всегда считались беспредельными. Там «закон — тайга, черпак — норма, а прокурор — медведь». Подобные лагеря занимались лесозаготовками и среди зеков назывались «курсами парикмахеров». В блатном фольклоре они воспевались с особым рвением. Примером может служить старая лагерная песня «Колыма»:

Я помню тот Ванинский порт
И крик парохода угрюмый,
Как шли мы по трапу на борт
В холодные, мрачные трюмы.
От качки страдали зеки,
Ревела пучина морская.
Лежал впереди Магадан,
Столица Колымского края.
Не крики, а жалобный стон
Из каждой груди вырывался.
«Прощай навсегда, материк!» —
Ревел пароход, надрывался.
Прощайте и мать, и жена,
И вы, малолетние дети.
Знать, горькую чашу до дна
Придется мне выпить на свете.
На сто километров тайга,
Где нет ни жилья, ни селений.
Машины не ходят туда,
Бредут, спотыкаясь, олени.
Будь проклята ты, Колыма,
Что названа Черной планетой.
Сойдешь поневоле с ума,
Оттуда возврата уж нету.

Досрочно покинуть подобную зону могли лишь рецидивисты, для которых здешний климат стал родным и привычным, за плечами которых — не один рывок, а их тюремное дело перечеркнуто по диагонали красной полосой — «склонен к побегу». Прежде чем «рвать ленту», то есть пускаться в бега, зек запасался холодным оружием (как правило, тесаком), по возможности компасом, прочной одеждой, веревками и запасом еды. Подготовить весь этот «туристический» арсенал в одиночку, к тому же тайком от стукачей, практически невозможно. Поэтому рецидивиста собирают в дорогу его верные кореши, которые, как правило, первыми попадают под удар оперчасти.

Опытный беглец, потеряв в таежной глуши ориентировку, сразу же останавливался и пытался восстановить ее с помощью компаса. Если такового добыть не удалось, он пользовался различными природными признаками или же организовывал кратковременную стоянку на сухом месте. В моховых лесах, где землю сплошным ковром покрывает сфагнум, жадно впитывающий воду (пятьсот частей воды на одну часть сухого вещества), даже временная остановка, не говоря уже о временном укрытии под самодельным навесом, считается небезопасной.

Очень трудно передвигаться среди завалов и буреломов, по густолесью, заросшему кустарником. Кажущаяся схожесть обстановки (деревьев, складок местности) дезориентировала беглеца, и он начинал двигаться по кругу, не подозревая о своей ошибке. Опытный ходок мог ориентироваться без компаса. Скажем, по коре березы или сосны, которая на северной стороне темнее, чем на южной. Причем, стволы деревьев имеют выделения с северной стороны менее обильно, чем с южной. Все эти признаки отчетливо выражены у отдельно стоящего дерева на поляне или опушке.

В теплое время двуногий обитатель тайги мог быстро соорудить простейший навес. Он вбивал в землю два полутораметровых кола с развилками на концах на расстоянии двух метров друг от друга. На развилки укладывал толстую жердь. К ней под углом прислонял четыре-пять жердей и закреплял веревкой или гибкими ветвями. Параллельно земле привязывались три-четыре жерди-стропила, на которых, начиная снизу, черепицеобразно (так, чтобы каждый последующий слой прикрывал нижележащий примерно до половины) укладывались лапник, ветви с густой листвой или кора. Из лапника или сухого мха делалась подстилка. Навес окапывался неглубокой канавкой, чтобы под него не затекала вода в случае дождя. Чтобы получить куски коры нужных размеров, на стволе лиственницы делали глубокие вертикальные надрезы. Затем сверху и снизу эти полосы надрезали крупными зубцами по десять сантиметров в поперечнике, после чего ножом осторожно отдирали кору. Зимой укрытием служила снежная траншея. Ее отрывали в снегу у подножия большого дерева. Дно траншеи выстилали несколькими слоями лапника, а сверху прикрывали жердями.

Тайга — это земное чудовище, которое не имеет ни конца, ни края. Зимой и летом она беззвучна и лишена даже запаха. Фраза «человек — царь природы» звучит здесь робко и фальшиво. Беглец для тайги не больше, чем насекомое. Его страдания и злоключения, да и он сам кажутся пустяком в сравнении с таежной громадиной. От тайги всегда ждешь не того, на что она способна. Ею можно любоваться и разочаровываться, любить и ненавидеть. Дремучий сосновый частокол, лиственница, ряды берез и елей нередко превращаются в могилу. Заживо погребенный беглец если не сегодня, то завтра станет харчем для хищной тайги. Таковы ее законы.

Побег среди зимы считается крайне сложным, однако километры снежного покрова могут надежно отрезать зека от погони. В тайге снежный покров очень глубок и преодолевать заснеженные участки без лыж-снегоступов невозможно. Конвойные части, хотя и способны гнаться на лыжах, но, как правило, этого не делают. Да и со штатными лыжами бывает напряженка. Изворотливый ум «лесного парикмахера» научился мастерить лыжи в виде рамы из двух веток длиной в полтора метра и толщиной в два сантиметра. Передний конец лыжи, распарив в воде, он загибает кверху, а раму заплетает тонкими гибкими ветвями. В передней части лыжи из четырех поперечных и двух продольных планок делалась опора для ноги по размеру обуви. Передвигаясь по руслам замерзших рек, беглец рискует уйти под воду и вынужден пробираться ползком. Лед, размытый течением снизу, становится особенно тонким под сугробами у обрывистых берегов. В руслах рек с песчаными отмелями часто образуются натеки, которые, замерзая, превращаются в своеобразные плотины. Чаще всего они скрыты под глубоким снегом, и их трудно обнаружить.

Коварные враги для беглеца — это болота и трясины. Характерной особенностью болотистой местности является ее слабая обжитость, отсутствие дорог, наличие труднопроходимых, а порой и совершенно непроходимых участков. Проходимость лесных, моховых и травяных болот всегда изменчива и зависит не только от местности, но и от времени года. Самыми опасными считаются топяные болота, которые отличаются белесоватым поверхностным слоем. Они могут быстро и бесследно засосать человека и крупного зверя. Не искушенный опытом ходок, угодив в болото, сразу же пытается вырваться из топи и вязнет еще больше. Его губят резкие движения. Еще более коварны торфяные озера, заросшие торфяно-растительным покровом. Они могут иметь глубокие тенистые водоемы, затянутые сверху плавучими растениями и травой, причем эти «окна» внешне почти ничем не отличаются от обычных лесных полянок. Проваливаются в них внезапно.

«Таежный волк» умеет проверять толщину торфяного слоя и твердость грунта (например, сжимает торф в руке и по количеству вытекаемой жидкости судит о проходимости болота). Он может изготовить из подручных средств шест и болотоступы, связать мат из камыша, сплести решетку из жердей. Он движется по кочкам и корневищам кустарников, ощупывает шестом дно, готовит «мосты». Он вступает с тайгой в жестокую схватку, где единственным призом для победителя будет человеческая жизнь. Чем дольше он пребывает в условиях автономного существования, тем больше у него шансов погибнуть.

Главной проблемой для беглого зека считается еда. Помышлять об охоте с ножом наперевес, когда охотятся на тебя, не приходится. Случалось, что матерый рецидивист подбивал на побег напарника в надежде укокошить его в дороге и питаться человеческим мясом еще несколько недель. Зека, который должен был, сам того не подозревая, бежать на закланье, называли «коровой». Когда в тайгу убегали три-четыре зека, «корова» бралась почти всегда. Расправившись с первой жертвой, голодные беглецы могли приступить к повторной трапезе. Иногда, чтобы выжить, съедался вчерашний друг, с которым делилась на нарах последняя пайка. Жажда жизни и инстинкт самосохранения брали верх над привычками и нравами. Природа, превратившая зверя в человека, любит экспериментировать. Обратный процесс проходит гораздо быстрее.

Да что говорить о таежном каннибализме, когда в апреле 1994 года в отсадочной тюрьме СЕ 165/2 пятеро рецидивистов отужинали своим сокамерником. Измученные скудным казенным пайком, они сели играть в карты и поставили на кон человеческую жизнь. Проигравшего задушили, разрезали самодельным ножом на мелкие части и сварили свежатину в чайнике. Никто из них даже не блевал. «Комсомольская правда» прокомментировала этот факт так: «Вероятнее всего, причиной этого варварского случая стал обыкновенный голод осужденных. Многие тюрьмы в Казахстане уже давно голодают. По данным МВД, в республике около 80 тысяч заключенных. Многие из них больны, это результат скотского отношения к ним».

В заснеженной тундре главный враг беглеца с первых же минут побега — холод. Смерть от низких температур может настигнуть его уже спустя несколько часов. В начале 60-х с воркутинских угольных шахт был совершен групповой «рывок». Задушив охранника и отобрав у него автомат, пятеро зеков ушли в тундру в сторону железнодорожного полотна. Под утро снежный ветер замел их следы, и войсковым частям оставалось лишь блокировать подъездные пути в районе Воркуты. Но эта мера оказалась уже излишней. Трупы всех пятерых нашли спустя несколько суток. Зеки смогли пройти сквозь полярную стужу лишь шесть километров.

Существует прямая зависимость времени, в течение которого организм сохраняет тепловой комфорт, от внешней температуры и свойств самой одежды. Лагерные ватник, ушанка, валенки и шерстяное белье могут держать тепло в сорокаградусный мороз не более часа. Иногда зеки, застигнутые метелью, мастерят из снега временное убежище, где температура может быть на пятнадцать-двадцать градусов выше. Толщина снежного покрова в тундре невелика (от 20 до 90 сантиметров), но ветер перемещает снежные массы и образует валы, пройти сквозь которые очень трудно. Они имеют такую плотность, что человеку приходится ножом пробивать траншеи.

Готовясь к переходу по тундре, зек прежде всего утепляет обувь войлочными или фетровыми стельками, так как именно обувь — самая уязвимая часть одежды в полярных условиях. Он шьет небольшие чехлы или мешки, которые надевает поверх обуви: прослойка воздуха удерживает тепло. По ровному снежному насту человек может за час проходить пять-шесть километров. При сильном встречном ветре эта скорость уменьшается в десять раз. В заснеженной тундре очень сложно определять ориентир. Практика побегов показывает, что беглецы обычно выбирают теплое время года и кратчайший путь до любого из путей сообщения, надеясь до утренней тревоги уйти подальше и стремясь максимально увеличить зону поиска. Обычно их целью становятся небольшие железнодорожные станции и узлы, где проходят товарные и почтовые составы. Как, скажем, герои небезызвестной песни, где «дождик капал на рыло и на дуло нагана». Там зеки, окруженные вохровцами, догоняли курьерский поезд «Воркута-Ленинград». Если зека не измотал переход по тундре, он может попытаться запрыгнуть в поезд на ходу, выбрав участок поворота или подъема.

Человек привыкает ко всему, в том числе и к тайге или тундре. Нет ничего удивительного, что беглые рецидивисты могут брести по лесу или равнине и спать на ходу. При этом они не сбиваются с пути и могут продвигаться таким образом двое-трое суток напролет. В былые времена самыми выносливыми и приспособленными к природе считались китайские бродяги «хунхузы», которых этапировали на Сахалин из Приморского края. Они дольше всех могли пребывать в бегах, месяцами питаясь лишь травами и кореньями.

Месть, дерзость, любовь

Царская каторга побеги карала жестоко. Однако среди каторжан целыми десятилетиями воспитывалась странная вера в их безнаказанность. Многие считали побеги даже законными. Ни розги, ни новый срок не могли убить эту веру. Те, кто прошел отшлифованную до блеска лавку и палача, уже думали иначе. Но узники, не искушенные бегами, сомневались в каре. Любопытно, что вера в безнаказанность воспитывалась поколениями, ее начало затерялось в дымке того доброго времени, когда побег был легок и даже приветствовался охраной. Прежде всего на беглеце экономились продукты, оседавшие в желудках смотрителей. Доходило до абсурда.

Если из тюрьмы никто не бегал, ее начальник считался мягкотелым и слишком гуманным. Глава острога либо провоцировал побег, либо терпеливо ждал своего смешения. Подобные традиции сохранились и на заводах, где трудились ссыльные. До первого октября каждого года арестанту выдавалась зимняя одежда — утепленные штаны и полушубок. Если к октябрю в бега пускался один человек — надзиратель получал всего один полушубок, если двадцать — то двадцать. Случалось, что перед выдачей зимнего комплекта директор завода выступал с краткой речью: «Полушубки получает тот, кто остается. Кто решил бежать — тому они незачем».

По всей Сибири из поколения в поколение побег не воспринимали как грех или проступок. Ссыльные посмеивались над своими неудачными скитаниями, шутили и принимали за озорство. Редко побеги назывались глупостью или ошибкой и почти никогда — преступлением. Со временем тюремные нравы изменились, но народные традиции остались. Даже если на глазах всей каторги можно было бы отхлестать плетьми беглеца — другим в назидание, — большинство арестантов все так же были бы уверены, что подобная участь их не коснется. Странная и непостижимая русская душа!

На побег толкала и плохая пища, и чрезмерная жестокость персонала, и лень, и болезнь, и любовь к путешествиям, и просто любовь. Молодой, двадцатилетний парень Артем, служивший сторожем при казенном доме в Найбучи (Сахалин), полюбил аинку, которая жила в юртах на реке Найбе. Однажды Артем попался на краже и был направлен в Корсаковскую тюрьму. Любовь молодого сторожа оказалась настолько сильной, что он то и дело бросал пост и через девяносто верст мчался к любимой. В один из дней Артема подстрелили в ногу, и его амурные приключения были окончены.

Иногда из тюрьмы убегала целая толпа, чтобы погулять и развеяться. Каторжанское гулянье, как правило, сводилось к пьянству, грабежам и убийствам. Беглые арестанты могли ворваться в поселок, обчистить ряд домов, напиться и перерезать в драке друг дружку. Подоспевшим солдатам оставалось сложить раненых и трупы на повозки и везти обратно в тюрьму.

Каторжник Клименко сбежал из Александровской тюрьмы, чтобы отомстить конвоиру. Арестант уже имел за плечами побег, который завершился неудачно. Рядовой по фамилии Белов, служивший на кордоне, выстрелил по беглецу и тяжело его ранил. Оклемавшись в тюремной больнице, Клименко вновь покинул тюрьму и двинулся прямиком на знакомый кордон. На этот раз солдаты палить не стали и просто задержали беглеца. Как и надеялся Клименко, конвоировать его поручили Белову. Тащи, мол, своего крестника назад в тюрьму — получать опять награду.

Радостный солдат прихватил ружье и отправился в путь. По дороге он разговорился с арестантом, который потешал служивого забавными историями. Наконец Клименко попросил у солдата покурить. Белов поставил ружье у ноги, поднял воротник, защищаясь от холодного ветра, и начал раскуривать трубку. Беглец бросился к нему, вырвал ружье, свалил солдата на землю и выстрелил. Белов умер мгновенно. Убийца преспокойно продолжил путь, дошел до Александровской тюрьмы и сдался надзирателям. Он рассказал о выстреле и о том, где можно найти труп Белова. Вскоре Клименко был повешен.

Если узник Сахалина задумал сбежать, остановить его уже невозможно. Характер окружающей среды, надзор, внутренняя дисциплина и расхлябанность солдат — союзники беглеца. Возможность покинуть тюрьму предоставляется практически ежедневно. Арестант может незаметно проскочить через открытые тюремные ворота или же скрыться во время общих работ в тайге, где за десятками каторжников присматривает один-два солдата. Бежать тяжело лишь из карцеров, кандальных и рудников (рудник постоянно оцеплен часовыми, которые имеют право стрелять без предупреждения). Хотя для опытных узников вообще не существует никаких преград. Они бегут из тех же карцеров и рудников.

Любопытна арестантская доля Соньки — Золотой Ручки, знаменитой питерской воровки. Она гастролировала по лучшим отелям России и Европы, бессовестно обчищая номера богатых постояльцев. Настоящее полное имя Соньки удивительно по своей сложности и важности — Шейндля-Сура Лейбова Соломониак. Прибыльные гастроли Золотой Ручки оборвались в 1880 году, когда ее арестовали и приговорили к ссылке в Сибирь. В Красноярском крае питерская знаменитость трудилась всего четыре года, а затем исчезла. Ее след обнаружили в Смоленске. Беглянку вновь «упаковывают» в тюремные стены. В Смоленском допре все еще красивая и элегантная Сонька влюбляет в себя местного надзирателя Михайлова и вместе с ним 30 июня 1886 года убегает.

На свободе беглая авантюристка пробыла четыре месяца. Беглянку заковывают в кандалы и отправляют не куда-нибудь, а на остров Сахалин, подальше от центральной части России. Из Одесского порта в плавучей тюрьме Сонька отправилась в Александровск. В Александровской ссыльно-каторжной тюрьме она ухитрилась добыть солдатскую шинель. То ли украла, то ли выманила у влюбчивого служивого. Переодевшись солдатом, она почти открыто вышла из ворот тюрьмы и направилась в тайгу. Беглянку ловили лишь сутки. За это время в Александровском посту кто-то убил местного лавочника и похитил у поселенца Юрковского 56 тысяч рублей. Следствие доверилось своей интуиции, которая чувствовала в этих злодеяниях руку Золотой Ручки.

На следующий день разбойница уже лежала на отшлифованной лавке и с визгом принимала порцию плетей. После чего Золотую Ручку заковали в ручные кандалы и заперли в одиночной камере, где она прожила почти три года. Этот срок здоровья ей не прибавил. Сахалинская каторга окончательно стерла былую красоту и обаяние. Выйдя из тюрьмы, Сонька — Золотая Ручка оседает на Александровском поселении. Под конец своих дней она решается на свой последний побег, который скорее напоминал робкую отлучку. Из Александровского поста больная, выцветшая Сонька побрела в тайгу и через три километра рухнула на землю. Охрана нашла ее уже мертвой.

Три рубля и десять суток

Вечный и вездесущий дух аферизма коснулся побегов еще во времена каторги. Старый арестант, закаленный не только суровым климатом, но и десятками побегов, искал среди ссыльных новобранцев богатого (относительно, разумеется) каторжанина и уговаривал его пуститься в бега. Новички почти всегда имели деньги и теплые вещи. Они еще не успевали просадить и те, и другие за картами.

Неопытный арестант соглашался, подписывая этим свой смертный приговор. Вырвавшись в тайгу, опытный беглец убивал доверчивого спутника, забирал его скромное имущество и со спокойной совестью возвращался обратно в тюрьму. Он не ложился под плеть и не получал прибавку к сроку, ибо он пробыл на свободе всего сутки.

Осталась нераскрытой судьба арестанта Лагиева, который в конце прошлого века убил ректора Тифлисской семинарии. На Сахалине Лагиев служил учителем, но очень недолго. В пасхальную ночь 1880 года он, некто Никольский и еще четверо бродяг пустились в бега. Через несколько дней по сахалинской каторге прошел слух, что троих беглецов, уже переодетых в гражданское, видели на берегу у Муравьеве кого поста. Лагиева и Никольского среди них не было. Многие считали, что оба были убиты. Деньги и гражданское одеяние (Никольский был сыном местного священника) — стоящая причина для убийства.

Часто афера проворачивалась с целью выманить из местной казны три рубля, которые причитались солдату за поимку беглеца. Бывало, что арестант и охранник заключали тайную сделку. Первый уходил в тайгу или к морю, второй же этому не препятствовал. Через день-два, когда по следу беглеца пускали отряд солдат, беглый узник и служивый встречались в оговоренном месте. Они возвращались в тюрьму, солдат получал премию и делился с напарником. Доход от аферы, согласитесь, небольшой. Поэтому охрана сманивала бежать сразу нескольких арестантов. Сценарий «поимки» был тот же. Только теперь вооруженный винтовкой солдат вел сразу троих-четверых беглецов, получая за свою расторопность в три-четыре раза больше.

Доходило и до абсурда. Конвоир приводил из дремучей тайги сразу семерых бродяг, которые выглядели далеко не дохляками. А однажды худосочный местный житель, вооруженный только длинной палкой, вернул в тюрьму сразу одиннадцать беглецов. И получил за это тридцать три рубля. Вероятно, себе он оставил лишь половину.

Каторга отошла в прошлое, а вместе с ней — и денежная премия. Создатели и хранители ГУЛАГа посчитали, что финансовый интерес пагубно влияет на идейный конвой. На смену трехрублевке пришел внеочередной отпуск. Если солдат пленял или убивал беглого зека, то на десять суток отправлялся домой. Уставный «беговой отпуск» стал весомым стимулом для лагерной охраны, которая в основном состояла из солдат срочной службы. А какой солдат не мечтает стать отпускником? Легендарные «десять суток» нашли свое место и в песенном блатном наследии. Примером может служить одна из последних песен на эту тему, нашумевшая (в прямом смысле) в середине 1997 года. Ее автор Иван Кучин в стихотворной форме изложил судьбу зека-беглеца, уходившего от погони и рвущегося через заснеженную тайгу:

И ефрейтор один тоже мать вспоминал,
Среди черных осин все бойчее шагал.
Десять суток цена. Кто назначил ее?
Вот мелькнула спина, и поднялось цевье.
Сухо щелкнул затвор.
Оглянулся зека. «Сука!»—
выдохнул он и взглянул в облака.
А вверху пустота, лишь вдали по кривой
Покатилась звезда, словно в отпуск домой.

И все же побег как предмет аферы все еще продолжал и, возможно, еще продолжает существовать. Подбить заключенного на «рывок», то есть на трехлетнюю прибавку к сроку, в теперешней зоне невозможно. Но появился иной способ спровоцировать побег. Мой знакомый, в прошлом начальник конвойной роты, вспоминал характерный случай.

В 1972 году в одном из лагерей Казахстана сорокалетний урка во время перехода в промзону успел переброситься двумя-тремя фразами с младшим сержантом. В конце недели сержант должен был заступить на ночное дежурство на седьмую вышку. Зек это знал и предложил охраннику сделку: «Я убегу через твою зону. Ты ничем не рискуешь. Ты просто на минуту отвернешься. Если я уйду, братва передаст тебе сто рублей». Охранник немного подумал и сказал: «Беги». Дождавшись, когда знакомый сержант заступит на седьмую вышку, зек подобрался к проволочному заграждению и прокусил проход. Затем пересек контрольную полосу и подбежал к последнему заграждению. Урка закинул веревку со стальным крюком на стену и, подобно альпинисту, стал шагать наверх. В это время «вертухай» действительно смотрел в другую сторону и, казалось, не замечал беглеца. Но едва тот подобрался к краю забора и ухватился за него руками, сержант резко повернулся, вскинул автомат и начал целиться. Выждав секунду-другую, он нажал на спуск. Длинная очередь скосила зека, упавшего по ту сторону заграждения.

Устав караульной службы уже много десятилетий рассматривает последнюю полосу препятствия (обычно высокий бетонный забор) как грань между попыткой побега и побегом, границу между жизнью и смертью. Упади зек по эту сторону забора — хлопот не оберешься. Возникает масса вопросов, первый из которых: почему не было предупредительных выстрелов? Но беглец лежал вне колонии, вне закона, который еще охраняет его жизнь.

Младший сержант внутренних войск в отпуск таки отправился. Хотя смертельно раненый зек, уже будучи в больнице, не поскупился на эпитеты в адрес подлого охранника (перед тем, как навсегда потерять сознание, подстреленный в голову и спину беглец кратко изложил суть «сговора»), никакой реакции, в том числе и эмоций, это не вызвало.

Лагерная братва даже не пыталась отомстить коварному сержанту за смерть доверчивого зека. А может, просто не сумела.

«Дождик капал на рыло и на дуло нагана»

Возвращаясь к блатному песнопению, стоит заметить, что оно уже давно увековечило тему тюремно-лагерных побегов. Рифмованные оды побегам, вероятно, возникли вместе с тюрьмами. И писали их, естественно, не законопослушные граждане. Скажем, старая тюремная песня, которую так любил напевать Григорий Котовский, сидя в кишиневском допре, появилась еще в позапрошлом столетии, якобы в стенах Владимирской тюрьмы:

Не ваше дело, часовой.
Вам на часах должно стоять.
А наше дело удалое,
Как бы из замка убежать.

Многострадальные герои блатных песен гибнут под пулями часовых и конвоя, раздираются собаками, дерутся с хищниками в таежной глуши, замерзают в буреломах или же, в конце концов, уходят от погони (к примеру, зацепившись среди тундры за курьерский поезд «Воркута-Ленинград»). Мотивом «рывка» обычно выступает умирающая мать или де негаснущая любовь к даме зарешеченного сердца. Тот же Иван Кучин в той же песне о безымянном зеке и коварном ефрейторе мать упомянул уже в начале песни:

Мать прислала письмо: «Захворала, сынок.
Знать, готовить белье уж приходит мне срок.
Только прежде, чем в путь, мне хотя бы разок
Перед смертью взглянуть на тебя бы, сынок.
Потеряла покой, все одно: как ты там?
Неужели с тобой уж не свидеться нам?
Я б примчалась к тебе, да подняться не в мочь».
И на дерзкий побег он пошел в ту же ночь…

Из воровской рифмованной классики в начале 80-х давила слезу песня, щедро напичканная уменьшительными формами речи:

Вот стоит избушечка, ветхая, печальная.
Белая акация во дворе цветет.
У окна старушечка, лет уже не мало ей.
С Воркуты далекой мать сыночка ждет.
Вот однажды вечером принесли ей весточку,
Сообщили матери, что «в расцвете лет,
Соблазнив приятеля, ваш сыночек Витенька
Темной-темной ноченькой совершил побег».
Он ушел из лагеря в голубые дали,
Шел тайгой дремучею ночи напролет,
Чтоб увидеть мамочку и сестричку Танечку.
Шел тогда Витюшеньке двадцать первый год.
Вот однажды Витенька постучал в окошечко,
Мать, увидев сына, думала, что сон.
«Скоро расстреляют, дорогая мама».
И, прижавшись к стенке, вдруг заплакал он…

Или же:

…И на широкой груди,
Лаская родную старушку,
Я сказал: «Мама, веди,
Веди ты в родную избушку».
За круглым семейным столом
Полней наливайте бокалы.
Я пью за родные края,
Я пью за тебя, мать родная.
И пью я за тех матерей,
Что сына ТУДА провожают
И со слезами в глазах
Дитя на пороге встречают.
«Сын мой родной, дорогой, —
Ты вся в слезах прокричала. —
Сын мой вернулся домой,
И жизнь моя радостней стала»…

Вологодский конвой шутить не любит

«Мертвые не возвращаются с погоста». Так любили говорить каторжане, намекая на свое пожизненное заключение. В царской России каторжные работы были сопряжены с поселением в Сибири навсегда. Арестант выбрасывался из общества, изолировался в суровой дикой глуши, где постепенно зверел и сам. Он уже не надеялся когда-нибудь вернуться, и для многих это было едва ли не самым страшным. Каторжанин умирал для родины, родных и прежних друзей. Безысходность терзала узника, его душа осознанно или подсознательно требовала перемен, а попросту — побега. Когда он в один из дней уходил в бега, каторга говорила: «Он ушел менять свою судьбу». Если изменить судьбу не удавалось и беглец возвращался на круги своя, смиренно ожидая плетей, все вздыхали: «Не подфартило». Сам смельчак стыдливо прятал глаза, как бы стесняясь своей невезучести. При пожизненной каторге побеги и отлучки считались неизбежным и даже необходимым злом. Это зло сравнивали с предохранительным клапаном, который дает выход отчаянию и сохраняет последнюю надежду. Отними у вечного узника последнюю надежду — надежду вернуться с погоста, — и он станет непредсказуемым. В какой форме проявится его отчаяние, можно было лишь догадываться.

Нынешняя Россия надежно оберегает погост, с которого еще никто не вернулся. Восстановив пожизненное заключение, она облюбовала для приговоренных остров Огненный с его странной и страшной славой. В глубине дремучих вологодских лесов, где к человеку еще не успели привыкнуть, ютится насыпной (т. е. искусственный) остров, окруженный со всех сторон водой. Огненный родился в середине XVI века и был уготовлен для ссыльных монахов. В 1962 году МВД РСФСР вернуло острову исправительно-трудовую функцию, разместив на нем вышки и ряды колючей проволоки. Так в Белозерском районе Вологодской области появилась колония особого режима, которая спустя тридцать лет станет «погостом» для вечных арестантов. Кроме холодного северного неба, островитянам уже ничего не светит.

Съемку «Калины красной» Василий Шукшин решил начать именно с этих мрачных мест. Свинцовое небо, спокойная и как бы уверенная в себе водная гладь, серые крепостные стены с часовыми и деревянные мостки, разделяющие ЭТОТ мир и ТОТ, навсегда увековечил кинематограф. Невдалеке от Огненного вытянулся еще один остров под издевательским именем Сладкий. На Сладком живут стражи колонии со своими женами и детьми. Сейчас на нем обитает чуть больше двухсот человек, которые охраняют и обслуживают сотню «вечников». Эта малая часть суши лишена промышленности, и жители поневоле становятся и огородниками, и рыбаками, благо северный край полон пресноводных щедрот. Сахар, мука и крупа на остров подвозятся гужевыми повозками.

Хотя лагерь считается «отсидочным», и мощные производственные цехи здесь не предусмотрены, зеки без работы не остаются. Им поручают шить рукавицы, за которые причитается символическое вознаграждение. Этому нехитрому и почти единственному товару на Огненном предшествовали тапочки. Их начинали шить еще в 60-х (вспомните Егора из «Калины красной», объяснявшего огрубелость своих рук: «Мы тапочки шили-шили, шили-шили»), но тогда они предназначались для ритуальных процессий, а проще говоря, для покойников. Со временем от тапочек пришлось отказаться, чтобы уберечь (!) психику арестанта. Волей-неволей зек вынужден потеть над этими осточертевшими рукавицами: за отказ работать его попросту лишат ежедневной прогулки, что ценится здесь превыше всего. На свежий воздух зек выходит в двух случаях — на прогулку и по нужде. Последнего удовольствия у него отнять не могут.

Остров помнит один-единственный побег, который завершился далеко не лучшим образом. Один из заключенных дождался приезда на остров ассенизаторской автомашины, выбрал момент, когда водитель отлучился на минуту-другую, забрался в цистерну через верхний люк. Вернувшийся водитель подогнал авто к тюремному нужнику, добросовестно откачал из него дерьмо и начал оформлять документы на выезд. В эти минуты зек барахтался в нечистотах и, как он утверждал впоследствии, проклинал все на свете. На контрольно-пропускном пункте цистерну никто не досматривал. Дежурный офицер заглянул в кабину, под днище, ударил печатью и пожелал ассенизатору доброго пути. Беглец очень быстро стал задыхаться в фекальных испарениях. Приоткрыв крышку люка, он жадно глотал воздух и мрачно отхаркивался. Автомобиль не спеша двигался по деревянному мостику, то и дело подпрыгивая на грубых крепях. Вонючая жидкость колебалась, билась о стенки, забивала уши, нос и глаза. Пленник даже не мог вытереть дерьмо с лица: его руки так же были вымазаны нечистотами. Рискуя быть замеченным и уже теряя сознание, бедный зек открыл крышку пошире. Единственным для него утешением было то, что автомобиль все дальше и дальше удалялся от зоны.

Недостачу «личного состава» Огненного выявили спустя несколько часов. Так как лагерные владения размахом не отличались, охрана быстро убедилась, что на острове пропавшего зека нет. В погоню за ассенизатором отправился конвойный взвод. Он подоспел к тому моменту, когда автомобиль уже приготовился слить дерьмо в фекальный отстойник. Прапорщик загрохотал прикладом по металлическому боку цистерны и ласково спросил:

— Ты здесь, сволочь?

Ему ответила глубокая тишина.

— Может, уже захлебнулся? — предположил водитель. На его лице удачно совмещались сочувствие и брезгливость. Один из служивых обошел цистерну: еще чиста. Значит, зек еще там.

— Че, говном подавился? — басил прапорщик, передергивая затвор. — Буду считать до одного, после этого разнесу говновоз. Выныривай, сука!

В цистерне забулькало, крышка люка зашевелилась, и появился предмет, напоминающий голову. Кто-то из конвоя начал громко икать и на всякий случай вытащил носовой платок, другой отлучился в кусты как бы по нужде. Водитель чуть не забился в истерике:

— Ты мне так бочку всю угадишь! Руками, руками не трогай! Вылезай потихоньку, да руками не лапай. После тебя не отмоешь. Что же ты творишь, гад? Не лапай!

Зек в нерешительности возился на цистерне, сея вокруг брызги и потеки. Это жалкое зрелище всем быстро надоело. Водитель робко поинтересовался у офицера: не сможет ли зек помыть его машину? Уж больно неэстетично выглядела ассенизационная емкость. Покуривая «Приму» и щурясь на небо, капитан философски заметил:

— Да не пыхти, дед. Дерьмо — оно и есть дерьмо. Подсохнет — само отвалится. В другой раз смотри, кого в машину берешь. Или ты с этим гавриком заодно? А, дед? Сливай свое повидло побыстрей и езжай за нами.

Водитель замер с гофрированным хоботом в руках:

— Это зачем же?

— А затем, что повезешь его. Или ты хочешь, чтобы мы его к себе в кабину посадили?

Прапорщик заржал и похлопал шофера по плечу:

— Будет в кабине запах, как в парикмахерской.

— Вы что ж, его ко мне в кабину бросить хотите?

— Ага, к тебе на колени.

Оставив побледневшего водителя с его мыслями наедине, прапорщик подошел к машине и крикнул беглецу, сидевшему на краю люка:

— Погодь слазить, гнида. Сейчас полезешь обратно.

Загаженное лицо зека перекосилось:

— Командир, я там задохнусь. Я пешком пойду. Сколько надо — столько и пойду. Я в воду окунусь и помоюсь. Я в бочке подохну.

Когда цистерна опустела, водитель свернул хобот. Он понял шутку прапорщика и веселел на глазах. Офицер приказал зеку лезть в цистерну, а шоферу — закрыть люк. Затем секунду подумал и великодушно разрешил оставить бочку открытой. Но эта роскошь беглеца не успокоила. Защелкали затворы, зек застонал:

— Не глумись, начальник, не терзай. Я уже свое получил. Я пешком пойду, я даже побегу. Я не буду туда лезть.

Последние слова он прогудел уже из бочки. Слегка повозившись внутри, постонав и поматерившись, зек затих. Офицер пошел к своему автомобилю и бросил ассенизатору:

— По коням, золотарь. Поедешь впереди. Просигналим — остановишься. Понял?

Вологодский конвой шутить не любил. Какое наказание постигло беглеца, и так нахлебавшегося горя, осталось загадкой. Во всяком случае, три года за побег ему не «припаяли».

Для узников Огненного начертан лишь один путь — в небо. Свое бренное тело они обязаны оставить здесь — на местном погосте, самом мрачном участке этих краев. На здешнем кладбище хоронят и зеков, и офицеров. Только смерть способна их объединить. Под гранитным или мраморным надгробьем покоится тело служивого, под грубым перекосившимся крестом — останки «полосатого» жителя. На одних табличках — фамилия, имя и отчество, на прочих — порядковый номер. То есть, здесь умирает не Иванов Иван Иванович, а № 189 или подобный трехзначный субъект.

Но даже на острове Огненном красная полоса на тюремном деле арестанта не теряет своего смысла. На острове также есть склонные к побегу. Скажем, Равиль Дашкиев — тридцатишестилетний головорез, отправивший в царство теней двух гражданских и одного офицера милиции. Последняя жертва — его гордость. Дашкиев получил высшую меру, но президентская комиссия по помилованию предложила президенту России подарить убийце жизнь. Как казнь. Когда Дашкиеву зачитали указ о помиловании, он не поверил и сказал что-то в таком духе: «Туфта. За это в живых не оставляют. Скажите все, как есть. Я не трус и пойду под расстрел без истерик и припадков».

Дашкиев не верил в свою участь, пока его не привезли на этот остров. Хотя еще в дороге его пробило сомнение: зачем тащить гражданина Дашкиева за тысячи километров, если по России есть масса тюрем, где исполняют «вышку»? На Огненном Равиль перестал быть гражданином Российской Федерации. Всех здешних «полосатиков» не касаются ни избирательная компания, ни перепись населения. Для России они юридически умерли. Первые десять лет узники острова содержатся в тесных тюремных камерах, затем их могут поместить в помещения общего типа.

Форма внутренней службы на Равиля Дашкиева действует как красная тряпка на быка. Он озлоблен до предела и уже давно перестал различать, кто перед ним — прапорщик, капитан или майор.

— Я убью тебя, падла! — кричит он офицеру. — Мне нас…ть на вас всех. Я убегу отсюда!

Обыск вещей Дашкиева не бывает напрасным. Всякий раз у него находят то нож, то веревку, то заточку. Узник не расстается с мыслью о побеге и даже не утруждает себя эти помыслы скрывать. Он ежедневно по сотне раз отжимается от пола, а однажды даже попросил администрацию лагеря разрешить ему легкие пробежки по острову. Дашкиеву предложили бегать в нужник и обратно. Было время, когда зек играл с охраной в откровенность:

— Зачем вы нас кормите? Где-то дети и старики пухнут с голодухи, а нам мешками жратву гонят. Ведь мы же трупы, живые ходячие трупы. А вы по кладбищу ходите, мертвецов охраняете, чтобы они не разбежались и не передохли в лесу. Перестреляйте нас всех и спишите все на массовый побег. Вас никто не осудит, а народ «спасибо» скажет. Или боитесь без работы остаться? Начните с меня. Неужели мне нужно убить часового и попробовать убежать, чтобы получить свои пайковые девять или сколько-то там граммов?

Равиль Зуферович написал письмо президенту России, где просил восстановить для него прежний приговор областного суда, то есть расстрелять. Он также желал отправиться в окопы Чечни, где гибнут «молодые пацаны, еще бабы голой не видавшие». Дашкиев хотел (в письме, по крайней мере) умереть на поле брани, а не на забытом всеми острове. Письмо по традиции попало к лагерным цензорам и дальше бетонного ограждения не ушло.

Вор в законе Михайлов по кличке Соленый — попадают на остров и блатные знаменитости — реагирует на пожизненное заточение не так остро. Свободное время он коротает перед экраном видеодвойки «Сони», которую не поленились передать для него верные братки. Огрубевшая душа рецидивиста с двадцатилетним лагерным стажем не лишена сентиментальности: Соленый любит мелодрамы, где бурлят страсти, лихо закручивается любовная интрига и дело, как всегда, близится к свадьбе. Но привезенные братвой кассеты уже порядком надоели, а видеопрокат в зоне если когда-нибудь и появится, то в самую последнюю очередь (после живого уголка и кружка авиамоделистов). Блатной авторитет Соленый на Огненном просто «сидит» — здесь не с кем, да и незачем, «мутить» бунт, щемить «петухов» и сколачивать «общак»…

Остров Огненный окрестили островом мертвых душ. Покинуть его можно лишь мертвым. Родственники не вправе забрать труп зека, они могут рассчитывать на его кремированный прах. Самоубийства здесь далеко не редкость. Арестант собственноручно исполняет смертный приговор, который когда-то был заменен указом президента России. На этот последний шаг, который обжалованию уже не подлежит, его толкает не совесть, а безысходность. Труп получает порядковый номер и покидает зону…

Кому третьи хата, а кому и собачий дом

«Обратное» толкование блатных понятий

В главе приведены слова-синонимы наиболее популярных блатных понятий, ряд которых уже упоминался в предыдущей книге «Преступники и преступления. Паханы, авторитеты, воры в законе».


АРЕСТ — бедность, веревка, запал, кошмар, падрес, пожар, рикиш, сидка, струбе.


БЫТЬ АРЕСТОВАННЫМ — болеть, быть захезанным, быть у милочки, влопаться, вспотеть, втюхаться, гореть, заболеть, завалиться, загреметь, загудеть, задымить, зайти не в свою, залететь, заначиться, запороться, зарыться, застрять, засыпаться, зачалиться, зашухариться, зашухероваться, кувыркаться, намотать чалму, осмотреться, повиснуть (подвиснуть), погореть, подзайти, подзалететь, полинять, поломать зубы, попасть в девятку, попасть на банк, попухнуть, преть, припухать, причалиться, погореть, проколоться, пролить слезу, промокнуть, сгореть, сесть, сесть на вилы, спалиться, чалиться.


ДОНОС — клад, накат, плевок, раскладка, сексотка, чернила, шу-шу-шу.


АРЕСТОВЫВАТЬ — брать, бросить, втянуть, вязать, забарабать, забрать, завасорить, завировать, заграбастать, зарачить, засундучить, захезать, заштопорить, кормить, крутить, купить, купить теплого, накинуть петлю, обмакнуть, окрутить, определить, определить с бутором, повязать, подкрутить, подкрямзить, попутать. Прихлопнуть, пришпилить, прищемить, путать, сбатовать, связать, сгамать, сдать в солдаты, скрутить, смести, спешить, стремить, тормознуть, утарить, хомутать, хомутить, цапнуть, цементировать, цеплять.


ОТДЕЛЕНИЕ (или ОТДЕЛ) МИЛИЦИИ — абвер, гадиловка, гадильник, гестапо, домик, зверинец, контора, крутая контора, лягавая, лягавка, мелодия, мельница, ментавра, ментовская контора, милочка, мясная, подкова, подковка, серая банда, следячий выдел, собачий домик, сушилка, третья хата, уголовка, урский, часть, чертова рота.


МИЛИЦИОНЕР, СОТРУДНИК УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА — бандер, башкир, беспредельник, боксер, болван, болвашка, болонь, бутыр, вязало, гад, гад лягавый, гапка, дракон, дубак, дубан, душман, жаба, железняк, злыдень, зуботыка, зухер, кадет, казак, карась, карман, кирпич, колодняк, колодяк, коршун, кочерга, краб, красная головка, краснопер, красноперый, красуля, крысолов, крючок, кукушка, кусочник, кусошник, лапач, литер, луна, лягавый, лягавый тихий, лягаш, ляпаш, масол (мосол), мелочевшик, мент, менторша, ментяга, мертвый шиемл, метелка, милок, морковка, мосер, мусер, мусор, мусорило, мусорнивд, мутный, мухолов, мясник, нахал, ночник красноперый, опер, операл, оперсос, опричник, опсос, падла, падло, пасечник, пес, песец, петух, петушок, петюнчик, пета, пират, погон, полковник, подлипало, ползун, пристегнутый, яушкарь, ряженый, сапог, свисток, сексот, семен, серый барон, скворец, снегирь, соловей, стопарь красноперый, стрела, сука, таракан, тихарек, тихарь, тихомир, Тихомиров, тишка, три копейки, тухлый мент (мусор), фараон, фига, филин, флейт, фрукт, фуций мусор, халабдо, херок, ходик, цветной, иветняк, цурка, чахотка, шарик, шпалер, штамп, штемп, штым, штамп, штамп, шуба, щенок, щенная сука, щука, язык.


ТЮРЬМА, СИЗО или КОЛОНИЯ — академия, батарея, берг, бутырка, бухенвальд, вертеп, гостиница, гранд-отель, дальняк, дача, делянка, дом казенный, дом отдыха, дом родной, закрытая, закрытка, зона, каан, казенка, кильдим. кимарка, кит, кич, кича, кичеван, кичман, клемм, колымага, контора, кочумка, красная зона, крематорий, кресты, крытая, крытка, курорт, ломбард, малолетка, ментовская зона, мешок, мышеловка, ничман, особняк, острог, пересылка, плинта, поселок, постоялый двор, претория, рейхстаг, республика леса, решетка, рикша, рогачевка, ротонда, садиловка, северик, спецпень, строгач, сумка, сушилка, сушка, габур, таджмахала, торба, трюм, форт, хозяин, централ, цинта, чайка, чалка.


ОТБЫВАТЬ (ОТБЫТЬ) СРОК НАКАЗАНИЯ — барабанить, быть в больнице, быть в санатории, быть на даче, быть на курорте, быть на поруках у дяди, быть у хозяина, висеть, волочь, гадиться, гудеть, загорать, звонить, зернить, копаться, коптить, кочумать, ломить на хозяина, мочить рога, отбарабанивать, отбухивать, отзвонить, откинуться, откоптеть, оторваться, отсидеть в доску (от звонка до звонка), оттянуть, плавать, плыть, приземлиться, припухать, прохлаждаться, пухнуть, сидеть от звонка до звонка, срок мотать (волочь), торбиться, торчать, тянуть, тянуть баржу, тянуть срок, устроиться, утариться, хавать пайку, цинтовать, чалить, чалиться, щи хлебать.


ЗАКЛЮЧЕННЫЙ (или ЗАКЛЮЧЕННЫЕ) — абрек, автоматчик, агнец, акус, анархист, артишок, архитектор, асфальт тротуарыч, баклажан помидорыч, баклан породистый, баклан ховирный. баландер, баран, басурман, бедолага, бедуин, бес, бесшерстный, биржевик, блюдолиз, бобер, бобр, богодул, богомаз, божник, бракованный, брандмейстер, брус, бугор, быдло, бык-рогомет, бытовик, бычий отдел, взятый на время от сохи, водопроводчик Иванов, возвращенец, войдот, вол, волгарь, волк, вор в загоне, воркута, воровской мужик, ворон, впределах, галашня, гарсон, гегемон, глухарь, глушь, говноед, граф вертибутылкин (обсериголяшкин, табуреткин), грузчик, два брата, два на два, декабрист, делегат, демократ, долгосрочник, домашник, еретик, есенин, жорик, запряженный, зебра, зубр, зек, зека, император, индус, интеллигент, испытуемый, ишак, каморшик, канцлер, капо, карак, карась, каторга, кешерист, киркой подпоясанный, клоун, кобылка, козел, козлик, колхозник, колыма, колымажник, контрик, копач, корчак, косач, космонавт, костогрыз, косячка, красная маска, краснопер, красноповязочник, краткосрачник, краткосрочник, крепостной, крестьянин, крот, крохобор, крутой, крысарь, крысятник, кумовские суки, кумовские черти, кумовской работник, кустарь, кутак, лагкор, лапоть, лах (лох), лишенец, ломом подпоясанный, Лопатина, лопатка, лорд, лохматый, лохмач, лошадь, люди беспредельные, майданник, максим, малолетка, мамка, мамона, маршал, масел, мастыршик, масть кумовская, мелкаш, мерзавчик, мерин, метла, мужик, муха, мышонок, накипь, нейтрал, нечистый, обиженка, обиженный, обироха, один на льдине, одноделыш, однокрытник, отец, отказчик, отрицшга, параличник, парчук, пахан постели, пахан стола, пахарь, пегасик, первопроходец, перебежчик, петушня, пехота, пешка, пикадор, повязочник, поганка, подберезовик, подменщик, поднарник, полит, политик, полосатик, помоечник, помойка, помойшик, поселуха, посельщик, постоянный, придурня, придурок, прометей, промот, промотчик, пулеметчица, путо, пухнарь, пушистый, пятак, раб, работяга, ребятница, ренегат, рикша, рог, рогожа, рогомет, росомаха, ручной, рысь, рыхало, самородок, саморуб, свежак, светящийся фитиль, свояк, сексуально озабоченный, село, сермяга, серые кобылки, серые лошади, серый, серяк, сифа, скотник, сменщик, совестливый, советские рабы, сохатый, спец, стеклорез, страдалка-скороход, суслик, сухарник, сынок, татъяна, тварь, твердый, терпигорец, терпила, терпило; тонкий, звонкий и прозрачный; трактор, тюльпан, укроп помидорыч, уксус помидорыч, ушастик, ушатик, фанфаныч, фашист, филень, фима, форан, форшмак, фраер законтренный, фраер-стахановец, фрей, фурман, фуфлогон, хавальшик, хазар, хам, ханжик, ханошник, химик, хищник, хозяйка, хэви, целочник, чек, черенок, чернокнижник, черпак, чех, чистый, чичиряка, чмо, чопка, чухан, чушкарь, чушок, шакал, шаман, шансонетка, шаровой, швестер, шерсть, шерстяной, шкодник, шнырь, шоколадник, шпан, штеп, штепа, штрафник, шумара, шутник, шуцман, шушара, юда, юде, яропол.

КРАЖА — бишнет, бомбежка, городуха, громкол, дело, денник, ермолага, забота, заем, карманка. картинка, коод, лежка, мероприятие, подсадка, подсаживание, покупка, покупка грубая, покупка дармовая, покупка зрячая, покупка локтевая, работа на землячку, работа с пальчиком, ревизия, садиловка, садка, скачок, скок, сонник, стирка, столовская часть, тихая, халтура, цирлих, чемодан, шармак, шмель, шниф, шоп, шуб, шуша, эврика.


КОНТРОЛЕР, ОХРАННИК, НАДЗИРАТЕЛЬ — ванек, вертух, вертухай, вохра, гайдамак, гайдук, дубак, дубан, дух, дядька, жаба, казак, кандюк, каплюжный, кирпич, корпусной, краснючка, крючок, кукушка, мент, мордюк, мусор, мусорок, нахал, начальник, пастух, поп, попка, попкарь, попугай, прогульщик, пугало, пупкарь, путц, пушкарь, судак, сундук, сухарник, торчила, три сбоку, тягач, филин, херок, ципершик, цурка, чапан, шмирник, шмырник, шпалер, шуцман, эсесовка.


КАРЦЕР, ШТРАФНОЙ ИЗОЛЯТОР — бур, делянка, кандей (кондей), кич, кича, конверт, коробочка, кракужник, крикушник, крякушник, кукарешник, курорт, мориловка, морило, парилка, пердильник, плаха, подвал, сушилка, танк, тебен, тегулепка, тигрятник, торба, трюм, ханавей, хата.


КАМЕРА — аквариум, бульвар, бур, индия, Камчатка, клоповник, крематорий, крест, кружка, куток, номер, окоп, погост, рубикок, садильник, сейф мусорной, солонка деревянная, стакан, сумка, сучий куток, сучья будка, торба.


СЕКРЕТНЫЙ ОСВЕДОМИТЕЛЬ — барабон, борзописец, вложник, вставший на путь, гад, девятка, доверенный, дозретый, дульщик, духарь, душок, дятел, засыпало, звон, звонарь, звонок, змей, зукер, зухтер, индюк, кадет, капальщик, кап-кап-кап, капо, капорник, квочка, козел, козлик, кукушка, кумовские суки, кумовской работник, курва, куропатка, куруха, лагкор, лива, лохмач, лягавый, лягаш, лягушка, лярва, масть кумовская, мусер, мусор, мусорило, мутный глаз, мухолов, накатчик, наседка, нюхач, осученный, падла, падло, парашютист, песец, поддувало, подкидыш, подкумок, подлипало, дядя-понос, поносник, пупс, пушистый, репортер, росомаха, санитар, свекруха, светофор, светяшийся, фитиль, секач, сексот, семафор, скворец, слоненок, слухач, сноха, ссученная босявка, ссученный босяк, стажер, стукач, стук-стук, стук-бюро, стук-отдел, стучевило, сука, сукалда, сучонка, танк, тихарек, тихарь, тихоня, утка, фигарист, форан, фраер зуб за два шнифта, фуганок, фунгал, фургало, фусан, фуцан, фуций, фуцик, фуцин, фуцман, фуцын, цунгало, Чебурашка, черный глаз, чижик, шавка, шарник, шельма, шептун, шерстяной, шестак. шипарь, шмокодявка Морозова, шнырь, шоха, шпан, штымп кумовской, юда, юде, яровая сука.


АДМИНИСТРАЦИЯ ИТК — барин, батя, бешеный, богдыхан, брамин, вождь, железный нос, император, козань, отец родной, папа, пастор, пастух, Пиночет, поп, рабовладелец, салтычиха, сатрап, стерва, табунщик, туз, умный мамонт, утюг, фюрер, хабло, хозяин, хозяйка мохнатого котлована, шеф.


ВОРОВАТЬ — алыргать, ашманить, базаровать, бегать, бегать всю дорогу, бегать по скачкам, бегать по соннику, бегать с паханом, бить в верхний потолок, бить дурку, бить по ширме, бомбить, брать, ветрянку бить, ворковать, гастролировать, гнать, гнать марку (коробку, железку), двигать Продовольственную программу, делать погоду, дергать, держать бан, держать марку, держать проезд, дидюлить (дедюлить), дыбать, ездить проездом, жиганить, жухать, записаться в бедноту, идти в темную, идти на зрячую, идти на колеса, идти на резину, идти на тихую, идти на шальную, калечить, карабчить, каракать, кататься, кезнить, клеить, клемен, колупать, колупать коробки, комиссарить, коробачить, коробчить, коцать, крутить, крутить восьмерку, крутить сидора, крысятничать, куробчить, курочить, лабать, лазить, ласкать, лебедей чесать, лепить, лепить краснуху, лисовать, ловить мышей, лямзить, майковать, мочить гуся, мыть, наворачивать, насаживать, нырять, пачкаться, плавать, подтыривать, покупать, покупать скулу, править, приветствовать с добрым утром, принимать, принимать лопатники, промышлять, работать, работать на малинку, работать по отвертке, работать по тихой, рубить, рубить по ширме, рыбачить, сесть на резину, скокать, скамейки гонять, слесарить, слушать Мендельсона, слушать Шопена, стеклить, тартать, торбовать, торговать, трудиться, тырить, тычить, тянуть проездом, ударять по тачкам, ударять по ширме, урковать, урчить, халтурить, ходить, ходить в коренную, ходить на доброе утро, ходить на огонек, ходить на особняк, ходить на садиловку, ходить по музыке, ходить по огонькам, ходить по трупам, ходить по ширме. Хомутать, хомутать, хрустать, чардовать, чудить, шакалить, шаманить, шарманить, шармачить, шерудить, шопать, штифить, штифтить, штурмовать, шуршать, шухать, шушарить, щипать, юрговать.

СКУПЩИК КРАДЕНОГО — барахольщик, барыга, дашкошник, золотарь, каи, каин, каин законный, клейм, коваль, купец, маклак, маклан, мантье, маркитанщик, мешок, паук, приемщик, рамшконе, тандит, темщик, теща, толкач, фазашцик блатной, хруш, швариман, шмоткин, штельман, энгель, яб, яманник, яманщик, ямник, ямщик.


УКРАСТЬ — взять карман, влепить скачок, выкупить, выначить, дать отвертку, двинуть (двигануть), дернуть, добыть шмеля, дюбнуть, дюзнуть, жукнуть, забрать, заделать скачок (хату), закалечить, закуконить, залепить, залепить скок, запалить, зонт спустить, кидануть, кинуть, ковырнуть, ковырнуть скок, крутануть, купить, купить розочку, ладуру крутануть, липонуть, лопануть, лягнуть. Медведя взять на аркан, наблындить, набрать книгу, набрать снегу, наездить, наказать, насунуть, насунуть голье, насунуть (разбить, своротить) скулу, обжать, облегчить, обмыть, окалечить, окартать, опешить, опустить зонта, оседлать коня, отвернуть (отвертеть), отвернуть (вертануть) угол, откупиться, оторвать, ошкурить, ошманать, ошмонать, перекинуть коробку, перекроить, побрить, поделиться, поделиться с богом, подковать, подмести, поздравить с добрым утром, пойти на базар, пойти на скок, покалечить, покупку сделать, помыть, помыть алика, помыть верха, помыть лоха, пополоскать, поставить на уши, поставить на фацу, поставить на хату, поставить хату, постирать, посунуть, посунуть дудку, похоронить, преклонить колени, принять, прихватить, пробежаться, пробить барабан, работнуть, работу вывернуть (вымолотить), разбить курок, раздербанить чердак, размыть, размыть дурку, раскатить, расковать, расколоть дурку, расколоть ящик, раскопать, раскопать верха, раскопать дурку, раскоцевать, раскурочить, рубануть, сбагрить, сбить, сбить котлы, своротить, сгумить, сделать, сделать выемку, сделать хату, сдуть, скаракать, скребануть, скребануть бухарика, слизать, слизнуть, слямзить, сляхшить, смарать, смыть, сначить, сорвать гуж (куш), сорвать угол, сохутить, спугнуть голубей, спупырить, сработать, срезать сидора, срубить, стебануть, стырить, сунуть дудку, сшибить пенек, тиснуть, трахнуть, тяпнуть, уцепить, хряпнуть, цапнуть, царапнуть, черпануть, чухануть, шлепнуть.


ГРАБИТЬ — баклашить. бомбить лохов, взять на абордаж, взять на гоп-стоп, взять на хомут, восьмерку дать, вымолотить, выпрячь, вытряхнуть, галчить. гимать. дербануть, жмокнуть, жукнуть, забарабать, загиберить, загрантовать, закалечить, залепить, записаться в бедноту, идти на кота, идти на обновку, истопорить, казачить, кидать, кинуть хомут, коцапить, кинуть восьмерку, ласкать, молотить, молотнуть, награнтать, наезжать, насадить, обжать, обработать, оказачить, опатрулить, отжарить, отнакать, отначить, отхомутать, охотиться за клопами, ошарашить, ошкурить, подвести бухаря, поделиться, покалечить, полоскать, пополоскать, портняжить с дубовой иглой, поставить, поставить на уши, поставить хату на уши, прибрать, прижимать, прикастрюлить, прикинуть, прихватить, продать кирпич, разблочить, раздрючить, расседлать, сблочить, сдирать шерсть, сдрючить, сдучить, скребануть бухарика, срубить, ставить на уши, стопарить, тепляка штопать, ходить по трупам, хомутать, хомутать, шарашить, шокать, штопать, штопорить, штурмовать.

РАЗБОЙ — ахрош, вороп, восьмерка, гоп-стоп, грант, деперн, заем, казачий атас, кража с криком (шумом), луна, мокрый фант (гранд), наезд, нахрапок, прихват, прихват на банзай, растрата с криком, ревизия, росчерк, семерка, семь на восемь, скок с прихватом, сонник, стоп, стоп в гору, стоперка, стопка, стоп с прихватом.


БАНДИТ — абрек, армай, баши-бузук, вампир, воропай, выд, гопник, гопстогшик, камикадзе, кохмор, крутой, лунатик, муджахид, парадник, сблочник, скакун, статник, стопарь, стопорщик, стогадик, фантомас, фотограф, хапушник, хунхуз, чеченец, шиш, шмайсер-боевик, штопарь, штопорило, штурмовик, штурмовщик, ярило.


УБИЙЦА — коцап, кошатник, мокрушник, мокрятник, мясник, народник, пол-пот, роялист, сериал, тягло, утюг, хомутник.


ЖЕРТВА — битый, больной, ванек, ворона, дельфин, дятел, жених, карась, клиент, крупняк, леха (лех, лёх), лох (лах), миша, обесцененный, овца, остриженный, пациент, претендатель, сазан, смехач, сюжет, терпила, терпило, трудящийся лох (фраер), тюлень, фофан, фраер, фущан, футцен, фуцан, фуцен, фуцин, фуцын, хитл, хосен лох, чеграч, чеграч, чистая жертва, чужак, штамп, штым, штымп, штэмп.


ДРАКА — баня, гуръевская каша, зной, канитель, коцка, критика, лапша, ломота, месиловка, мутовка, мясная обвалка, мясорубка, подлива, премия дармовая, премьера, проба, прописка, рецепт, решетка, самбо, темная, темный киф, шлифовка.


ДРАТЬСЯ — базар на стену мазать, бодаться, кепаться, перекинуться, стебаться, стукаться, хлестаться.

БЫТЬ ПОБИТЫМ — леща схлопотать, натереться, одержаться, попасть в девятый угол, попасть под шары.

ИЗБИВАТЬ — брать базаром, бузовать, буксовать, венчать, веселить, волохать, гасить, гвоздить, гладить, гримировать, гуливанить, делать клоуна, долбать, дрынить, дрыновать, ебистосить, канителить, квасить, класть доверху, ковать, копать, кормить, косать, коцать, крестить, кромсать, лимонить, линчевать, ломать рога, мандячить, мантулить, ментовать, месить, метелить, мобать, молотить, мячить. наливать, наливать по-богатому (как богатому), нести, палковать, пасовать, пиги давать, плетовать, плитовать, побуждать, поливать, править, рихтовать, темяшить, тягать, тяхать, учить, шары катить, шмардохать, штамповать.

УДАРИТЬ — ввести наркоз, вкатить, вломить, влындить, вмазать, возыметь, вправить мозги, врезать, врубить, всунуть, втереть, втырить, вьшисать бубну, выписать тычку, выстеклить, дать, дать в тычку, дать дрозда, дать звона, дать оборотку, дать пачку (пачки), дать по рогам, дать ума, дать фаца, двигануть, двинуть, еркнуть, жмокнуть, загасить, заделать козу, заделать козью морду, закалечить, закурочить, залупенить, замолотить, засадить, засандалить, засандрачить, засветить, засобачить, затазить, затоптать, захундячить, звякнуть, кинуть леща, ковырнуть, кокнуть, котлетку заделать (сделать), макнуть, набить обручи, набуравить, набуровить, надавать пачек, наклепать, наложить в конверт, нарисовать со шрамом, начистить крюкало (крякало, хрюкало, пятак), обломить, обработать, оприходовать, остеклить, отвалить, отметелить, отнакать, оторвать хвост, отрихтовать, отстегнуть, отштамповать, погладить по кумполу, подбросить, подвалить, подвесить, подковать, подковать козу, поздравить, покнуть, поставить на уши, почистить зубы, приварить, пригласить врача, придавить, прикастрюлить, притырить, проветрить мозги, продать кирпич, пропустить сквозь бригаду (галерку), пропустить через руку, пустить под молотки, разделать, размыть, раскатать, расседлать, расцеловать, расчесать, рогатку сделать, сандальнуть, сделать бульдога, смазать чердак, сплетовать, сплитовать, стебануть, сунуть, темную устроить, терца дать, торцануть, трахнуть, трыснуть, уделать, умыть, хлопнуть, хряпнуть, шандарахнуть, шваркнуть, шурухнуть.


ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ВОРОВСКОГО ВЗЛОМА — балана, вернуть, вертун, гитара, гусиная лапа, дергам, дрын, камышинка, камышовка, карандаш, килечница, клешня, конек, конт, лапка, лукич. мальчик, подъемник, приправа, птичка, рак, рвачка, рвотка, рукавица, тройножка, фома фомич, фомка, шабер, шлямбур, шмель, шнер, шперц.


ОТМЫЧКИ — балерина, бидра, благодатный, будра, вилочка, выдра, гармач гарнитур, гребенки, гусек, дальмер, де закрытая, де с прорезом, кламонис, кондуктора, кочерга, крестик, мальчик, мандолина, огольцы, пиявка, приколка, простая рамка, психа, рулетка, слепая, слон, стуци, тантель, уистити, фильда, шлюзы, шлюцы, щучка, ярук.


НАБЛЮДАТЕЛЬ — атасник, кнокарь, кукушка, рында, семафор, стремщик, торч, шухерщик.


КОШЕЛЕК, БУМАЖНИК — боковня, бугай, воробей, галюнок, гаманец, гаманок, гоманок, гуманок, киса, кожа, кожан, кожанка, кожевич, кожняк, кожуха, кувшин с водой, лапатник, лапотник, лопата, лопатина, лопатка, лопатник, падле, поросенок, порт, порт-пресс, портуха, тафель, тожан, тувель, тувиль, финал, чмень, шишка, шмель, шмука, ячмень.


КАРМАНЫ — банка, бланке, верха, верхушка, вторик, гомак, горище, гужак, дармовой (дурмовой), дуплет, жопник, квартира, кисет, кишеня, косяк, кошель, ксивник, кутишь, левак, левок, мозель, мотыль, низа, низы, нутряк, облако, окно, очко, ошкар, пеха, пистон, пистончик, потолок, правак, правок, пъеха, родник, свуга, свуча, скважина, складка, скула, скуленка, скуленок, скуловой, тутряк, ужарка, хова, хохольник, чердак, чердачок, шима, ширман, шкарник, шкарняк, шхера.


ХОЛОДНОЕ ОРУЖИЕ — бита, брелок, выключатель, газета, гайка, гирька, глушарь, глушитель, гусеница, килечница, козырь, набалдашник, плашка, плитка, припас, приправа, пятак, рукоятка, свинчатка, ступер, штоф, шутильник.


НОЖ — батас, беда, бейбут, бейкут, бистури, блуда, булат, выкидыш, гланда, гютлин, дельфин, джага, дунька, жало, жулик, игла, инструмент, карандаш, каут, кесарь, кишкоправ, кнопарь, козырь, кони, коричка, косарь, крест, кривой, лезвие, лиса, лисичка, литовка, мария Ивановна, матка, мекердыч, мессер, миска, мойка, муради, накидыш, открытка, перо, перышко, пешка, пика, пиковина, писалка, писка, потеха, пояс, правило, приблуда, приправа, пырялка, рапира, рейсфедер, рубач, ручка-самописка, садильник, сажало, саксан, сахин, свинокол, секира, скоба, соха, финал, финяк, хехтлинг, цакин, цури, черкес, чика, чирк, шабер, шампур, шнайдерлинг, шорин, штык.

ПИСТОЛЕТ — бадюга, бадяга, братка, бульдог, валье, ваторга, волна, вольша, вольер, дура, зажигалка, иголка, игрушка, инструмент, квочка, керогаз, клезамен, кнацер, кнут, козырь, корова, кочан кукурузы, кочерга, крючок, кукла, кулик, курица, курочка, люба, мамочка, мария Ивановна, машина, машинка, монтик, мордоплюй, мундштук, несчастье, нетряк, плевок, примус, пукалка, рогулька, ручка-самострел, семерка, сестренка, станок, судьба, сучок, удостоверение личности, утюг, фигура, фируга, фонарь, хлопушка, цамерта, чекушка, шмайсер, шмаль, шпалер, шпейка (шпайка), шталер.


ОБРЕЗ или РУЖЬЕ — бердана, берданка, верный, верный гочкис, винт, винтарь, дубина, дударга, дудерга, дудка, дудора, дудорго, золото, куцак, люис, мотня, огонек, палаш, плевальник, плевательница, пушка, реостат, свеча, тулка, фагот, цамерта, цимбала, шприц, штуцер.


УБИЙСТВО — кетель, кнок, крантик, кранты, мокрое, мокрое дело, мокрота, мокруха, мокрый гранд (грант), самооборона.


УБИТЬ или УБИВАТЬ — абфетцен, вальнуть, взять на красный галстук, выдать два квадрата, грохнуть, движок заглушить, дернуть вглухую, завалить, загасить, заделать, задуть лампаду, замикстурить, замокрить, запежить, запороть, затемнить, заткнуть, кесарить, кнокнуть, кокнуть, коцать, крутить мельницу, ляпнуть, марать (морать), микстурить, молотнуть, моргнуть, мочить, накрыть, начисто заделать, начисто уделать, оборвать струну, окунуть в озеро, освежевать скотинку, отрубить нос по самые яйца, перекрыть кислород, повесить галстук, подрезать, помарать, порешить, пороть, поставить на куранты, прибрать, придавить, прижмотить, прикастрюлить, прикокнуть, прикрыть мякотью дых, припечатать, приткнуть, прихлопнуть, пришить, пришмотить, пустить налево, пустить на луну, пустить слезу, разделать, сконать, сложить, смарать, смочить, снитить, списать, списать в расход, стереть, стопорнуть, убрать, увачкать, уговорить, укокать, укосать, укоцать, уложить, уработать, ухайдакать, ухетить, ушатать, хлопнуть, хряпнуть, часы остановить, шваркнуть наглухо, швахнуть, шивануть, шмальнуть, шпокнуть.


СМЕРТЬ — амба, загиб Петрович (Иванович), калева, кранк, крантик, кранты, крест, крышка, курносая, мерла, муло, расчетчик дьявола, хана, цайс, чахты, чехты.


ТРУП, ПОКОЙНИК — дрян, жилец, жмур, жмурик, загиб Петрович (Иванович), зажмуренный, крантик, красивый дубарь, махан, месс, околеванец, пегер, подснежник, потемненный, с биркой на левой (ноге), стерва, черный цветок, шлак, шмур.


УМЕРЕТЬ — доплыть, досрочно освободиться, дуба (дубаря) врезать, дуба дать, дубануть, дубаря секануть, задубеть, зажмуриться, кинуть хвост, кони (коньки) откинуть (отбросить, шаркнуть), ласты завернуть, надеть деревянный бушлат (тулуп), накрыться, накрыться мокрой, нарезать дубаря, окочуриться, отемнеть, откинуть хвост (тапочки, копыта), перекинуться, путевку получить, скопытиться, сыграть в ящик, увянуть, уйти налево, хвостануться.


ОБМАНЫВАТЬ — баки вколачивать, буровить, верзить, вертеть колесо, вешать лапшу на уши, вихрить, водить коридором, вола водить, вострить, восьмерить, втирать, втирать шары, гладить, гнать беса, гнать дуру, гнать порожняк, гнать пургу, гнать тюльку, гнуть, гондольера заправлять, двигать фуфло, динамо крутить, ершить, жевать мочалку, жухать, завинчивать, загибать, заикаться, кидать метлу, кидать чернуху, клеить, клепать, компостировать мозги, кружить восьмерки, крутить, крутить восьмерку, крутить понт, крутить пуговицу, лажать, лажу гнать, лапшить, лапшу кидать, лепить, лепить горбатого, линять в резину, липовать, лобызать, локшить, ломать, луну крутить, манзиковать, мансы кидать, масло наливать, мацать, мести пургу, мутить баланду, мухлевать, накалывать, наливать, наябывать, несознанку играть, парафинить, плешить, покупать, поливать, понт бить, понтовать, пороть косяка, проталкивать, пули заряжать, пускать пенку, путлять, разводить баланду, разводить темноту с чернотой, свистеть, тартать, телегу толкать, тереть уши, тискать, топтать уши, травить, травить баланду, трайлить, туфтить, туфту заправлять, тушить, тянуть фазана, уйти в незнанку, фельдить, хомутать, чернуху толкать, чесать по бездорожью, шаманить, шлифовать уши, шлягу толкать, юлонить.

ОБМАНУТЬ — ввести в блудную, выкрутить, выхарить, дать отвертку, двинуть лишку, двинуть от фонаря, заарапить, забить косяк, загнуть туфлю, задвинуть, залепить, замутить, заправить, зарядить пушку, засадить фуфло, кидануть, крутануть, купить, курануть, надрючить, надуть фофана, назвонить, накатить дурочку, накормить, наплести лапти, обжать, обзетить, облажать, обначить, обштопать, объехать, обказачить, опарафинить, оплести, очко вставить, побрить, подвесить бороду, пробить маки, прогнать фуфло, прокатить прокрутку, прокинуть, протянуть фаску, раскинуть понт, свезти тачку, сделать бедным, слокшить, слупить, слюздить, смандировать, смарьяжить, стереть очки, толкнуть фуфло, толкнуть черемуху, трекнуть, умыть, урвать понт, фраернуть, черень забросить.

БОЛТУН — балабон, барабошка, бодяга, ботало, ветрогон, губошлеп, дурогон, клизма, куклиш, лапша, мелиоратор, мельница, мочегон, мудозвон, панчужка, поливка, порожняк, рыгун, свист, спалин, трекало, трещала, трещало, фокусник, форточка, фуфлогон, фуфломейстер, фуфломет, фуфлул, шлепало, яньга.


ЖАЛКИЙ, НИЧТОЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК — барахло, волосатик, волчара, гнус, гумозник, дермафродит, дешевка, дешевло, дешевый, дьявол, зачуханный, зачухованный, зыза, капустник, кашалот, крах, люмпик, мандавоха, мандавошка, мебель, мелочевка, мизер, мудак, мудила, мошка, пакостник, паскуда, серый, спафей, тварь, фальцованный, фитюлька, хавка, хмырь, чмырь, чубик, чугрей.


ВЗЯТОЧНИК — блат в городе, блатоватый, гниль, животное, жизнелюб, зафрахтованный, капустник, коршун, крысарь, кусочник, лопашник, мохнорылый, паук, проглот, халтуга, хищник, храп, чужеспинник.


ВЗЯТКА — абиссинский налог, бакшиш, баран, барашек, вазелин, воздух, калым, курица, лапа, лапик, лапник, лапух, лопух, отмазка, панама, понты, погостный калым, подмазка, скуп, хабара, хала, химля, хэрек, шахход, швай, яса, ясак, ясырь.


ПРИНЯТЬ ВЗЯТКУ — взять талонами, лаггу дерябнуть, остригать, цыпануть.


ДАТЬ ВЗЯТКУ — забить косяк (косую), завировать, зацепить на крюк, кидать на жало, лапу дрюкануть, лапу (на лапу) клеить, лукнуть, остригать, отсычить, подлащить, подмазать, посадить на воздух, умазать, цыпануть.


ШУЛЕРСКИЕ ПРИЕМЫ — боковой ветер, вертушок, ветер, вздержка, вольт, зехер, колесо, коробочка, кругляк, лесенка, маячок, накладка, одна в одну, перевод, перекидка, примочка, сдержка, скользок, случайность, смена, сплавка, спуск, шанс, шанц.


АМБАЛ — амбал, бивень, бизон, битюг, бугай, будка, бульдозер, бык, громила, громщик, дизель, дубина, жлоб, иван, качок, квадрат, киркой подпоясанный, лоб, ломовик, ломом подпоясанный, обапол (обопол), пердак, полтора-Ивана, ряжка, ряха, хобот, шкап.


ПЬЯНЫЙ — бус, бусой, бухой, валежник, вгретый, взгретый, вдетый, глухарь, дух, духаршс, елочка, заяц, карась, кирной, клоун, косой, лещ, максим, матвей, мертвец, мертвяк, мотыль, теплый, тепляк, тяжелый, херной, херный, хле бурный.


ПЬЯНИЦА — алая роза, алик, алкарь, алкаш, биндюжник, бормотолог, бухарик, бухарин, бухарь, гашун, гуливан, дунгыз, керосинщик, книжник, книжник запойный, кондуктор, крах, мишка, насос, начитанный, политурщик, пролетарий, пузырек, пузырь, сережка, слюнда, спиртсмен, стакановец, стограммович, тартыга, федя, ханурик, ханыга, хиппи, чмырь, шмага.


КРЕПКИЙ ЧАЙ (ЧИФИР) — байкал, вторняк, вторяк, грузинский веник, деготь, запал, каша, композитор, купец, купеческий, лапа, лапник, лапух, мазута, моча, музыка, насыпуха, нефеля, паренка, первяк, рассыпуха, соломка, третьяк, цвай, цихнар, чайковский, черная полынь, черное дерево, чехнар, чифир, чихнарка, чуфа, шаван, шалфей, шанера, шар, шара, эликсир бодрости.


СПИРТНОЕ — алезарин, антрамент, баядерка, белый медведь, биомицин, бласиус, блембель, бормотуха, бухина, вакса, вечный двигатель, водяра, газ, газолин, гакура, гамара, гаро, гарь, гашира, гектопаскаль, гонорь, горчиловка, горючее, горюшко, гремучая смесь, гуджир, дори, ерш, жуигарь, иас, ид, иохам, каика, канка, кановка, карболка, карлес, квадрат, квас, керосин, кипень, кир, кисляк, кокаин, коленвал, коньяк две косточки, коро, корье, краснуха, крепляк, кровь сатаны, культамицин, малинка, марганцовка, медведь, микстура, моль, моча, муто, муцифаль, насыпуха, нефеля, нифеля, павлуша, пляска смерти, пойло, полина Ивановна, рассыпуха, раствор, руд, румяна, ряженка, самоделка, самодуринское, самосвал, северное сияние, северный медведь, сивуха, синенький, сироп, сорев, сороф, срамота, сулейка, сумасшедшая, сумасшедшая вода, сургуч-белоголовка, суховей, сучок, танец боро, три бурачка, у, ука, уксус, ускоритель, флаг адмирала, хамло, ханка, хань, химия, цветок жизни, чвирь, человек и закон, чемерген, чемергес, чудило, шило, шипка, шланбой, эликсир бодрости, южный медведь, юл, юрях, янтарь.


ПИТЬ СПИРТНОЕ, НАПИТЬСЯ — балдеть, бурить, бутилировать, бухарить, бухать, вздрогнуть, взять галошу, вмазать, врезать, всплеснуть, вспрыснуть, вызудить, газовать, горчить, гудеть, гужеваться, двигать от всех страстей, дербалызнуть, дергать, дернуть, дерябнуть, жахнуть, жухать, заглотить, залодить, засосать, затележить, захмелиться, зачмызгать, играть в литрбол, квасить, керосинить, кидать, кирять, китовать, книжничать, койснуть, ляпнуть, мякнуть, надраться, нарезаться, насосаться, огорчиться, ожбаниться, окосеть, остаканиться, остекленеть, откинуться, оторваться, офонареть, плеснуть под жабры, погорчить, погорячиться, подмолодиться, прикладываться, причаститься, размагнититься, раскатить, соображать, умазать, устроить фестиваль, хавло залить, хайнутъ, хлобыстнуть, хлопнуть, хмелиться, чебурахнуть, чекалдыкнуть, швыркать, юлонить.


НАРКОМАН — глухой, занюханный, кругляк, молодняк, наркота, наркоша, планкеш, планокеша, старый, таблеточный, торчок, хиппи, шаровой, ширакеша, ширевой, шировой, шмаровой.


НАРКОТИКИ — гадость, галька, ганджа, гара-хан, гаян, гейфа, граммофон, гусиные лапки, гута, дурь, дурь женатая, дурь центровая, желтые, жомба, загубный, иней, кайф, калики, калики-моргалики, канабис, катюха, кашкар, кашлевые, кенаф, кишмиш, клевер, кокнар (кукнар), кокс, коксик, колеса, колесики, корм, кошки, кругляк, кунубу, ланапас, лед, леди хэми, лиамба, маджон, мажиншира, маконга, малак, мамека, марафет, мария, марфа, марфуша, накс (нокс), наркота, наркоша, нюхара, нюхта, оторва, отрава, палтикян, паль, пахтач, песок, план, планчик, плантчик, пластилин, подогрев, пурн, рафинад, римба, ручка, сархан, сары, сасыг, сено, серики, симпляк, смаль, смешной табак, смолв, смолка, снег, снежок, сухта, сушняк, такрури, такрутти, темнота, товар, торчок, тоян, трава, травка, турецкий табак, фурункул, хабак, халва, хандра, ханка, ханоби, хапка, центровое курево, цихнар, чера, черняшка, чума, шала, шан, шана, шарас, ширево, ширки, шировье, ширь, шлак, шмаль, юнк, ямба.


ПРИТОН — база, барбут, берег, берлога, блатекич, блатная малина, блатная хата, блудилище, бухта, вилла, гарем, гоп, долушка, заводиловка, зонтик, кайф-базар, катан, катран, катрон, келья, кильдим, кильдым, контора, куин мери, куток, кухера, лежбище, ляда, майдан, малина, мельница, мензель, огонек, причал, рай, сети, тоня, тула, тумба, фаза, фазенда, флет-хата, флэт-хата, хавера, хавира, хата, химань, чупа, шалман, Шанхай, шаям, шулерская мельница, юрдовка, ягра, яма.

Раздел V Ноги устали ходить под конвоем

План «Дельта»

Когда-то он состоял в кружке дельтапланеристов и даже успел выполнить первый разряд. Но это было так давно, что почти забылось и смахивало на сон. И все же они были — полеты во сне и наяву. Прошло двадцать шесть лет после того, как последний раз приземлился. Тогда он едва не сломал руку. Путешествия на дельтаплане весь саратовский кружок в шутку называл «План „Дельта“…

Саркисов заворочался на кровати, пытаясь вновь заснуть. Нет, это глупость. Полная ерунда. Он или свернет себе шею, или расшибет башку о забор. А если часовой шустрей окажется, то он опустится на землю уже в неживом состоянии. Третью ночь подряд осужденный за убийство Саркисов не мог заснуть. Перед глазами маячили обрезки фанеры, легкие вибрирующие крылья, труба кочегарки. Соблазн пересечь заградительные кордоны по воздуху оказался слишком велик, чтобы о нем не думать. ''Почему я не должен об этом думать? — размышлял Саркисов. — Моя голова — что хочу, то и делаю».

Со следующего утра зек начал присматриваться к деревянным рейкам и обрывкам плотной материи, разбросанным на подсобном дворе. Делал он это бессознательно и сам пугался своей наблюдательности. Через неделю Саркисов уже активно обтачивал и подгонял сосновые рейки, из которых, как ни крути, получалась треугольная рама. Под конец работы рама вновь разбиралась на составные и пряталась в двухметровый обрезок трубы. В промышленном цехе, где шилась спецодежда, бывший воздухоплаватель принялся отстрачивать не только рукавицы и штаны. Из хлопчатобумажных кусков рождались скомканные крылья той же формы, что и фанерная рама. Когда трудовой день подходил к концу, Саркисов бережно сворачивал полотно в рулон, незаметно укладывал вдоль стены и присыпал мелкими клочками ткани. Однажды мастер наткнулся на бесхозный рулон, долго вертел и разворачивал, затем, пожав плечами, отдал на перекройку. Пришлось все начинать сначала.

На изготовление складной рамы и полотна ушло больше месяца. По большому счету зек мог смастерить все эти хитрые детали дней за пять, однако он решил избежать любых подозрений и трудился только украдкой. Подготовка к перелету окутывалась тайной. Когда сосед по швейной мастерской однажды засек темно-зеленую холстину и вслух подивился ее странной форме, Саркисов на неделю прекратил свою индивидуальную трудовую деятельность. Когда тряпичные крылья были готовы, он спрятал их под одежду, плотно обмотав вокруг голого туловища. На выходе из промышленной зоны руки «вертухая» облапали слегка потолстевшего Саркисова, но, слава Богу, ничего подозрительного не нашли.

С предельной осторожностью зек начал крепить ткань к деревянной раме. Прежде всего он разодрал левую ладонь и побежал в санчасть. Врач залил рану йодом, наложил бинт и перевел Саркисова на три дня из швейного цеха на хозяйственный двор. Все три дня, улучив свободную минуту, тот спешил к трубе, вытаскивал рейки, что-то прибивал, клеил, прикручивал. Вскоре дельтаплан был готов. Он выглядел грубо и неказисто, однако Саркисов не собирался лететь на нем в Казань или Стокгольм. Для успешного побега хватило бы и сотни метров, чтобы в лунном свете пересечь все контрольные рубежи и шлепнуться где-то в кустарнике. Дельтаплан имел особые крепления: подобно вееру он раскладывался в считанные минуты. Подобная система сборки и креплений разрабатывалась почти неделю. Осторожный Саркисов уничтожил все чертежи и держал все размеры в голове.

Самой главной проблемой мог стать ветер. Беглец намеревался стартовать с верхушки двадцатиметровой трубы местной котельной. Несмотря на летний зной и безветрие, наверху могли быть воздушные порывы, мешающие собрать треугольную раму. В одну из ночей зек вышел на разведку. Он незаметно пересек ряд общежитий и добрался до здания котельной. До сентября лагерная кочегарка вымерла. Зеки-кочегары ремонтировали котлы и чистили отопительную систему. Труба одиноко высилась среди одноэтажных построек подсобного двора. Саркисов подтащил к кирпичной трубе ящик, встал на него и, подпрыгнув, ухватился за первую скобу. Он бесшумно карабкался вверх, не оглядываясь и не останавливаясь. Скобы были грязные и колючие от ржавчины. Вновь заныла раненая рука. Достигнув края, Саркисов замер и осмотрелся. Внизу раскинулась колония, изрезанная лучами мощных прожекторов. Темные крыши трехэтажных корпусов лежали далеко в стороне. До ближайшей сторожевой вышки было не больше сотни метров, однако скучающему часовому труба была явно неинтересна. Он, зевая, поглядывал на запретную полосу, залитую ярким светом.

Верхушка трубы тонула во мраке, купаясь в легком июньском ветерке. Саркисов осмотрел грязные закопченные края. Каркас дельтаплана можно легко закрепить на верхней скобе и, слегка передвигаясь по кирпичной стенке, без труда разложить над ним треугольную раму с натянутым холстом. Правда, был риск свалиться в горловину и пролететь все двадцать мэтров, заработав разрыв сердца еще в полете. Внизу едва угадывалась первая скрытая заградительная полоса — свитые мотки колючей проволоки, перепрыгнуть которые мог лишь шестовик. Чуть дальше тянулись полоса сигнализации и запретная зона с добросовестно разрыхленным грунтом. Последней преградой оставался трехметровый бетонный забор. Весь воздушный маневр занял бы считанные минуты. Саркисов решил приземлиться как можно дальше. Если повезет и хитрая машина не развалится, беглец может пролететь пару километров и шлепнуться среди озера. Ни одна в мире собака не сможет взять его след.

Довольный своими наблюдениями Саркисов поплевал на руки и спустился вниз. Так же незаметно он пробрался в свой отряд и плюхнулся в постель. Он подрагивал от возбуждения и был готов хоть сейчас отправиться в полет. Однако спустя час-другой начнет светать. План «Дельта» пришлось отложить на завтрашнюю ночь, которая обещала быть такой же тихой и безветренной. Моделист-конструктор сомкнул веки, собираясь хоть немного поспать перед подъемом. Внезапно на его плечо легла чья-то рука. Саркисов вздрогнул. Перед ним склонилась знакомая усатая голова, принадлежащая осужденному Хмаре. В полумраке виднелась лукавая улыбка.

— Цэ ты ловко придумав, — заговорщически зашептала голова.

— Что? — холодея, выдавил Саркисов. Его лицо передернулось.

— Та политаты на отий чортовий штуковыни. Шо в трубе заховав.

Саркисов проклинал в душе пронырливого хохла, из-за которого в лучшем случае срывался побег, а в худшем… В худшем он схлопочет еше пару лет за подготовку к побегу. Достаточно Хмаре лишь погонять чаи с кумом. Хохол явно не был стукачом, иначе Саркисова уже давно бы скрутили и вместе с тряпично-фанерным детищем потащили бы в оперчасть. Еще оставалась маленькая надежда. Саркисов решился:

— Что ты хочешь? Денег у меня нет. Можешь выгрести всю мою тумбочку.

Пугающая улыбка на лице Хмары не исчезала. Хохол наклонился к самому уху Саркисова и. обдавая того горячим дыханием, прошептал фразу, от которой поползли мурашки. Саркисов посмотрел на соседа так, как смотрит капитан корабля на внезапно свихнувшегося штурмана. На «приборной доске» Хмары, довольной и ухмыляющейся, читалась такая глубокая мысль, что Саркисов молчал.

— Ну так шо, бэрэш мэнэ с собой? — повторил зек из далекого прикарпатского села.

— Ты с ума сошел. Хмара. Я боюсь, что и один могу разбиться.

— Будэмо удвох боятыся.

— Да нас планер не выдержит. Ты глянь на свою раскормленную салом репу.

Хмара радостно похлопал себя на брюху:

— Цэ точно. Сало я люблю.

— Нет, Хмара. Я с тобой не полечу. Я не самоубийца. И вообше: я ничего не знаю, не видел и не делал.

— Цэ ты оперу скажешь. А вин такый дурный. шо повирыть. Я иду спаты. Бувай здоров.

Хмара сделал вид, будто собрался уходить. Саркисов схватил его за руку. Его воспаленный изворотливый мозг торопливо тасовал варианты. До подъема Саркисов вряд ли успеет уничтожить разборной планер, тем более что на пыльных скобах остались его следы. Мастер без труда вспомнит странный рулон в мастерской. Впрочем, оперчасти может хватить и показаний Хмары. Саркисов решился. Будь что будет. Дельтаплан скроен добротно и должен выдержать двоих. Полет будет намного короче и, скорее всего, завершится в десятке метрор. or бетонного забора. Но выбирать уже не приходилось. Саркисоь попытался схитрить: согласился на совместный полет, но заметил, что планер требует последней доработки и будет готов лишь послезавтра. Хитрого хохла провести не удалось. Хмара, вероятно, уже давно следил за Саркисовым. Итак, долгожданный перелет назначили на завтрашнюю ночь.

На поверке Хмара не спускал с Саркисова глаз. Они лупили перловку за одним столом, при этом хохол с самым серьезным видом сверлил будущего спутника глазами и подмигивал. Вскоре лагерный конструктор перестал замечать тупую физиономию и переключился на ночной полет. Все продумывалось до мелочей, мозг прокручивал каждый шаг, пробежку, прыжок. Участие Хмары усложняло акцию, но… Саркисов в который уже раз чертыхнулся. Во время очередного перекура возле мастерской он непринужденно подошел к хохлу и, глядя в сторону, тихо сказал:

— Говорю в последний раз. Давай откажемся. Мы оба попадемся или погибнем. Лети сам. Ты знаешь, где груба и где планер. Я покажу, как он собирается.

Хмара прикурил, затянулся и поглядел в небо. Глаза его сузились. Секунду помолчав, он прошептал:

— Ты хытрый. Я подемуся на трубу, а ты стукнэш солдатику. Хмару встрэлять, а тоби — досрочку. Нэма дурных. И я одын боюсь.

— Ты сам себя перехитришь. Ты…

Хохол уже не слышал. Он докурил и пошел в цех. Если бы взгляд Саркисова мог испепелять, от Хмары сейчас бы осталась лишь кучка пепла. Плюнув в сторону уходящего зека, Саркисов в самом скверном настроении поплелся к осточертевшим станкам и тряпкам. Его внезапно охватил страх: из-за глупого, но наблюдательного соседа по отряду он рисковал не столько судьбой, сколько жизнью. Однако выхода не было.

После команды «отбой» зеки разбрелись по кроватям. Блатные в углу замутили чай и до полночи резались в карты. За это время в отряд дважды наведывался дежурный. Завидев офицера, «козел» у входа ронял миску, и урки мгновенно бухались на койки с сонным выражением лица. К часу ночи они угомонились и заснули. Беглецы по одному выбрались из общежития и, прячась в тени стен, обогнули два корпуса. Пригибаясь и надолго припадая ко всем попутным предметам, они добрались до хоздвора и перелезли забор. Двигались молча. Хохол лишь сопел и тихо покрякивал. Вот и труба под стеной инструментального склада. Саркисов нащупал знакомые бруски и рейки. Он вытащил их на свежий воздух, обвязал веревкой и забросил за спину. Весь планер весил не больше десяти килограммов. Так же тихо и незаметно зеки прошлись вдоль забора. Вскоре в свете бледной луны показалось здание котельной. Пробежав последнюю сотню метров, они замерли у трубы. Постояли без единого шороха минут пять. Затем Саркисов тихо сказал:

— Ну, с Богом, Хмара. Если разобьемся, я тебя, падла, в аду на заточку надену.

Началось восхождение на вершину. Саркисов, сразу потяжелевший на десяток килограммов, слышал внизу противное сопение. Сейчас он ненавидел Хмару больше, чем милицию. На последних метрах хохол начал сдавать. Он тихо хрипел и отплевывался. Наконец Саркисов достиг края. Внизу на вышке привычно грустил часовой. Зеку показалось, что он копается в носу. Под ногами заерзал Хмара:

— Шо ты там застряв? Ссышь, чи шо?

— Закрой хайло, — зашипел Саркисов. — Давай договоримся. Ты молча делаешь то, что я скажу. Иначе я тебя просто сброшу головой вниз. Понял?

Хохол обиженно затих. Он оглядывался по сторонам и со страхом смотрел вниз. Его кисти на скобах побелели и от напряжения мелко дрожали. Хмара топтался на скобе и пытался представить, чем сейчас занимается Саркисов. А тот уже закрепил на верхней скобе каркас с деревянной палкой для рук. Обвязав вокруг скобы конец веревки (другой конец зек обмотал вокруг себя на тот случай, если вдруг сорвется), Саркисов начал опасный маневр. Зек прополз по стенке трубы около метра и словно индеец из колчана достал из-за спины три длинные рейки. Он намертво вогнал первую в металлический паз каркаса, перехватил самодельными ремнями и продолжил путешествие по краю, но уже в обратную сторону. Вскоре была установлена и вторая рейка. Начиналась самая рискованная фаза операции. Обматерив на всякий случай Хмару, тосковавшего на ржавых скобах, и запретив тому двигаться. Саркисов пополз к противоположному краю трубы. Он старался не думать о высоте. Страховку пришлось отстегнуть.

Легкий ветер начинал трепать полотно. Чем дальше продвигался зек и чем дальше заносил последнюю рейку, тем сильнее вибрировал дельтаплан. «Только бы не сорвался, — думал Саркисов, закрепляя концы планера, — Впрочем, черт его знает, что лучше. Они с Хмарой…» Вспомнив о хохле, дельтапланерист тихо застонал. Неустойчивая конструкция была почти готова. Зек вторично прополз по кирпичной окружности, проверяя крепление, и наконец вернулся к верхним скобам. Те уже были заняты сгорающим от страха и любопытства Хмарой. Согнав хохла вниз, Саркисов начал регулировать каркас. Все его движения были спокойны и точны. На сборку дельтаплана ушло не меньше часа. Хмара принялся тихо ругаться и нервно топтаться под ногами. Он проклинал всех на свете, однако вниз не слезал.

Всему приходит конец. Саркисов выдохнул: «Все!», вытер потный лоб и посмотрел на спутника. Его взгляд сейчас мог бы расплавить вольфрам, но только не Хмару. Над трубой трепетал темный планер, готовый сорваться и понестись над землей. Саркисов посмотрел в сторону вышки. «Вертухай» стоял лицом к трубе. Что-то горячее уперлось зеку в колено, потом в бедро и наконец в бок. Это продвигался наверх Хмара.

— Подвынься. — зашептал он.

— Я сейчас тебя в трубу кину, гнида! — со слезами в голосе выдушил Саркисов.

— А я крычать начну.

Наконец часовой повернулся к ним спиной. Время!

— Ты, морда хохлацкая! Поднимайся ко мне. Да осторожней, гад! Берись за палку, с краю берись. И запомни: ни единого звука. Что бы я ни делал, и как бы мы ни летели. Я не хочу из-за тебя подыхать. Если пикнешь — сброшу вниз. Поверь мне. Допер?

Хмара закивал и покрепче уцепился за палку. Он весь дрожал, колени ходили ходуном, зубы мелко стучали. Саркисов смутно подозревал, что полет ничем хорошим не завершится. Но отступать было поздно. Он перекрестился, отсоединил палку от скобы и, тихо скомандовав: «Толчок!», первым оттолкнулся от трубы. Планер бесшумно отделился. Давно забытые ощущения вновь заструились и запульсировали в груди Саркисова. Но они продолжались лишь первые секунды полета. Планер слишком резво пошел вниз. Хмара заскулил и сразу же получил в ухо. Первая заградполоса приближалась. Резко терял высоту и дельтаплан. До земли оставалось метров десять. Планер вдруг выровнялся, и зеки заликовали. В следующую секунду он вновь устремился вниз. Скрытый рубеж был пройден. Пять метров, четыре, три… Оставались проволочное заграждение и бетонный забор. Это был относительный успех. Если удастся незаметно пересечь стену колючки, они могут вскарабкаться и на бетонный забор. Саркисов предусматривал и такой исход. Сосновая треугольная рама легко превращалась в корявую невысокую лестницу. Приходилось уповать лишь на то, чтобы часовой подольше маячил спиной к этому участку запретки. Верхний ряд колючей проволоки прошел в десятке сантиметров от палки. За миг до этого Саркисов резко подбросил вытянутое в струну тело. Слава Богу, успе…

— А-а-а! — заорал Хмара. Он врезался ногами прямо в проволоку и, увлекаемый планером, протащился по всему верхнему ряду. Десятки острых стальных витков раскроили в клочья его брюки и разодрали кожу на бедрах и голени. Саркисов похолодел. Дельтаплан с треском бухнулся на землю. Хохол продолжал истошно орать, катаясь по взрыхленному фунту. В свете прожекторов он смотрел на свои окровавленные ноги, дергался и силился подняться. Часовой развернулся, секунду любовался странным зрелищем и дал первую очередь поверх голов. Хмара вдруг замер, посмотрел в сторону вышки, повернулся и увидел Саркисова. На глазах бывшего спортсмена-дельтапланериста стояли слезы. Ни слова не говоря, Саркисов стал лупить израненного хохла ногами. Глаза застилал туман, но сквозь него Хмара еще просматривался.

— Стоять! На землю! — кричал с вышки сержант. Этого можно было и не говорить: Саркисов уже сидел на Хмаре и душил его обеими руками. Отчаянные вопли и хрипы заглушила вторая очередь. Пули легли в трех метрах от зеков. На стрельбу зеки уже не реагировали: первый из них был сосредоточен на горле своего спутника, а последний стремился немного подышать. Хмару спас караул. Пять солдат едва растащили заключенных. Саркисов истерично плакал и орал на всю зону:

— Сучье рыло! Лучше застрелите меня! Я знал! Знал!

Зеков волокли в штрафной изолятор. Хмара приседал и корчился от боли, что, однако, не мешало ему вопрошать:

— Вы нас по разным камерам? Якшо в одну — то я краще вмру отут.


Из служебного донесения в ГУИД МВД РСФСР:

«16 июля 1982 года в ИТК-29 усиленного режима осужденный Саркисов Марат Дмитриевич, 1943 года рождения, отбывающий срок наказания за умышленное убийство без отягчающих обстоятельств, и Хмара Григорий Емельяновым, 1938 года рождения, отбывающий наказание за кражу личного имущества, предприняли попытку побега из мест лишения свободы. Они попытались пересечь контрольные и заградительные препятствия с помощью устройства, которое напоминает планер. Осужденный Хмара Г. Е. получил легкие телесные повреждения, вызванные скольжением по верхней части проволочного заграждения, и был госпитализирован.

17 июля Саркисов, находясь в ШИЗО, разбил голову о стену камеры и был переведен в санчасть. Там он попытался задушить осужденного Хмару и был изолирован в ординаторской. Возбуждено уголовное дело».


Изворотливый арестантский ум рождал и рождает новые проекты. Соблазн покинуть зону по воздуху был слишком велик, чтобы оставить его не у дел. И все же удачных побегов почти не наблюдалось. Был случай, когда узник выбрался из американской тюрьмы на вертолете: в оговоренное время военный вертолет просто снял его с тюремной крыши и на веревочной лестнице унес в темноту. Акция оказалась настолько быстрой и неожиданной, что охрана растерялась. Пока шли запросы и подтверждения приказов (нештатная ситуация взяла свое), арестант — бывший офицер израильской разведки «Моссад» — уже прыгал на крыше, стремясь ухватиться за лестницу. Только когда вертолет начал удаляться и набирать высоту, раздались первые автоматные очереди. Несмотря на оригинальность проведения побега, следует заметить, что его успех целиком обязан внешнему вторжению.

К экзотике тюремно-лагерных побегов можно отнести случай на сибирском лесоповале в начале 50-х годов. Сейчас он больше похож на легенду. Спустя полвека трудно разобрать, где правда, а где вымысел. На каждую удивительную историю документов не напасешься. Итак, один из зеков смастерил из бензопилы (то ли «Дружба», то ли «Служба») мини-вертолет: он вырезал из толстой жести лопасти и насадил их на рабочую ось. Новшество имело лишь внешний успех. При попытке взлететь бензопила со страшным ревом смогла поднять зека, который к тому времени резко сбросил вес до шестидесяти килограммов, лишь на два метра. Накренясь под сильным ветром, самопальный геликоптер оглетел в сугроб и едва не покалечил самого «летчика». Поговаривают, что охрана даже не стала расценивать этот казус как побег, настолько комичным и нелепым выглядел полет. Нельзя исключить, что именно этот случай лег в основу известного полуфантастического фильма, где главный герой с бензопилой в руках кружил над бараками и конвоем.

Достойное место в истории ГУЛАГа занимает полет на воздушном шаре. Его участники и очевидцы не сохранились, оставив лишь обрывки воспоминаний. На одном из Соловецких островов, еще во времена их робкого освоения, группа заключенных из пленок и клеенок сшила ни много ни мало — воздушный шар. Его планировали надуть газом, который был доставлен для бытовых нужд и хранился в хозбараке. Гондолой должен был служить легкий жестяной бак для отходов. Шар так и не улетел на материк. Его даже не успели наполнить газом. Зеки не смогли герметично закупорить дыры и заделать швы. К тому же шар оказался такой странной и неправильной формы, что смельчаков не нашлось. В конце концов этот клеенчатый мешок, задубевший на морозе, вновь разорвали на куски и закопали.

Но все это — экзотика, возможно, рожденная блатными мифотворцами. Чаше всего для тайных перелетов используются простейшие механизмы — веревки или канаты с крючьями на конце. Весной 1995 года в горловском учреждении ЮЕ-312 (Донецкая область) зек намеревался пересечь все рубежи на самодельном блочном устройстве. Его попытка едва не увенчалась успехом.

Когда второй отряд ИТК согласно расписанию отошел в царство Морфея, Олег Кунак вышел на прогулку. Ее он решил провести в одиночестве, дабы полностью отдаться глубоким раздумьям о несовершенстве мироздания. В частности, рубежа сигнализации, который маячил в вечерних сумерках по всему периметру колонии. Олег Витальевич перемахнул забор и оказался в промзоне. Он зашел в литейный цех и под грудой арматуры отыскал замысловатый предмет, который помог бы досрочно покинуть режимную обитель.

В тюремном деле Кунака упорно появлялась цифра «пять», которая преследовала его добрую половину жизни. Караюший меч Немезиды впервые наградил Олега Витальевича пятью годами в начале 80-х. За групповой разбой. Вторую пятилетку он получил уже в конце 80-х. И вновь по разбойной статье. Заинтригованный подобным совпадением Кунак слегка изменил свое амплуа и посетил одну из квартир в отсутствие ее хозяев. И вновь пришлось подивиться суеверному Олегу Витальевичу: статья иная, срок — тот же. Прибыв в горловскую ИТК, он решил вступить в поединок с собственным роком и досрочно завершить «пятилетку»' за шесть месяцев.

Накануне побега Кунак уединился с токарем Бражником из соседнего отряда и попросил его за неделю изготовить блочное устройство с ручками и колесиком. Якобы для гимнастических упражнений. Токарь долго пялился на Кунака, удивляясь такому трогательному вниманию к мышцам брюшного пресса, но соорудить спортивный снаряд пообещал. Кунак принялся плести веревку из ниток, которые шли для овощных сеток. Веревка была длинной: свыше тридцати метров. Ее конец Олег прикрутил к металлической ''кошке'' с приваренными крючьями. За два дня до времени «Ч» токарь сообщил, что заказ выполнен и оставлен у сверлильного станка. Вечером блоки оказались под штабелем арматуры, где уже ждала своего часа «кошка»…

Кунак лежал на крыше, обласканный лунным светом и мечтами. Он тщательно прикидывал расстояние до забора, который возвышался за рубежом сигнализации. Больше часа томился зек на просмоленной вершине компрессорной и слушал кашель часового на вышке. Чуткости Олега сейчас мог бы позавидовать даже счетчик Гейгера. Когда караул растаял в темноте, зек решился. Раскрутив «кошку», он изо всех сил метнул ее в сторону деревянного забора. «Кошка» пролетела над рубежом сигнализации и повисла на ограждении. Беглец натянул веревку, пробуя ее на прочность, затем привязал второй конец к металлической трубе. Путь к свободе лежал через двенадцать метров воздушной веревочной трассы, которая спускалась под небольшим уклоном и которую нужно пролететь на блочном устройстве.

Кунак установил колесо, обхватил алюминиевую трубку по бокам блока и пустился в воздушное путешествие. На него с путающей быстротой понеслась полоса сигнализации. Веревка опасно провисла. Зек поджал ноги, но все же зацепился за проклятый рубеж. Высокий загорелый лоб Олега Витальевича вмиг покрылся испариной, притом холодной. Проклиная завоевания отечественной электроники. Кунак подлетел к маскировочному ограждению и всем телом врезался в него. Он с ужасом представил тот переполох, который начался после контакта с сигнальным рубежом. Олег завис на веревке, тихо корчился от боли и силился подтянуться. Из расцарапанного лба сочилась кровь. Когда раздалась автоматная очередь, Кунак еще висел на маскировочном ограждении. От неожиданности он сорвался на грешную землю. Третья очередь подняла пыльные фонтаны. Стреляли уже не в воздух, а на поражение. Тем не менее Кунак вновь пошел на штурм забора и не видел, как подбежали часовые караула. За спиной раздались три пистолетных выстрела, и зек торопливо попрощался с жизнью. Но начальник караула стрелял в воздух.

Полковник едет в Тегеран

В 1979 году в стенах Пентагона родился план по спасению двух пленных офицеров армии США, которые томились в Тегеране, в тюрьме Гаер. После того, как иранское правительство отказалось выдать, продать или обменять пленников, военная разведка США решила устроить им побег. Эту секретную операцию назвали «Гонг».

Поиск командира диверсионной группы, которому была бы по плечам эта дерзкая акция, длился до тех пор, пока кто-то не вспомнил об отставном полковнике «зеленых беретов» Артуре Парсоне. Вначале это имя вызвало немое замешательство: полковник уже пять лет как отошел от армейских дел и числился почетным пенсионером. Но его послужной список говорил сам за себя: Артур почти двадцать лет отслужил в боевых бригадах и провел десяток успешных диверсий на Ближнем Востоке. К тому же он знал пять языков и получил красноречивое прозвище Бык. Отставного «берета» нашли на его загородной вилле в гамаке. Поседевший Парсон с очками на носу читал журнал и потягивал апельсиновый сок.

— Доброе утро, полковник, — сказал один из гостей. — Я заместитель начальника департамента внешней разведки армии США. Вы не могли бы проехать с нами в Вашингтон?

— А что случилось, ребята? Моя пенсионная карта затерялась?

— Нет, мистер Парсон. Все гораздо веселей. Вы не хотите вспомнить свою молодость?

— Упаси Бог.

— А послужить дяде Сэму?

— Я свое отслужил. Не темните, мистер. Выкладывайте.

Разумеется, «вербовка»' Артура Парсона проходила не так упрощенно. Но в конечном итоге именно полковник-пенсионер и взялся за операцию «Гонг». Он долго вертел топографические карты, архитектурный план и фотоснимки тюрьмы и чесал гладко выбритый подбородок. Наконец он оторвался от стола и сказал:

— Мне нужны четырнадцать человек. Не больше и не меньше. И нужны добровольцы.

Парсон в своей давно забытой форме прибыл на базу «зеленых беретов». Он выстроил взвод из тридцати человек и дважды молча прошелся вдоль строя. Наконец он остановился и рявкнул:

— Сынки! Наклевывается заварушка. Нужно сходить в Иран и обратно. Если нам повезет — мы вернемся героями, если нет — будем кормить червей. Мне требуются четырнадцать орлов, у которых все сопли уже давно высохли. Всего четырнадцать. Это каждый второй из вас.

Ну, так кто пойдет со стариной Парсоном и надерет этим м…кам задницу?

Вперед шагнул весь взвод. Парсон одобрительно крякнул, ткнул в живот первого бойца и сказал:

— Будешь моим заместителем. Подбери ребят покруче. После обеда я подъеду…

Ночной полет пришелся на конец августа. Перебрасывать диверсантов решили через Турцию. За неделю до вылета группа из пятнадцати человек под видом экипажей гражданских авиалиний США прибыла в небольшой городок у турецко-иранской границы. Их уже ждал гражданский самолет с полным боевым снаряжением. Прежде чем иранские радары засекли нарушение воздушной границы, бойцы Парсона уже полностью экипировались и навешали на себя сложные боевые навороты. Они десантировались под Кереджем. На парашютах также спустили рацию, продовольствие и армейский грузовик. Все отличительные знаки на одежде, машине и даже на продуктовых пакетах принадлежали вооруженным силам Ирана. Самолет сделал обманный маневр и резко ушел вправо. Покружив над Хамаданом, он полетел к Каспийскому морю. О дальнейшей его судьбе военная история умалчивает.

По дороге на Тегеран несся грузовик, набитый бойцами «иранской армии». Парсон освежал в памяти арабский язык на тот случай, если их вдруг остановит военный патруль. Хотя перед вылетом и отрабатывались самые безопасные маршруты, экс-полковник был всегда готов к бою. Объездными дорогами к тюрьме Гаер добрались лишь к вечеру. В густых вечерних сумерках автомобиль остановился у тюремных ворот. Из кабины медленно выполз Артур Парсон в форме иранского офицера, подошел к металлическим дверям и нажал кнопку звонка. Возле Парсона слонялись два автоматчика. За армированным стеклом показалась физиономия охранника тюрьмы.

— Начальник сопроводительного отряда Военного суда седьмой сухопутной дивизии Бархулу Занзыда, — представился отставной полковник. — Мне поручено забрать у вас двоих заключенных. Вот мое предписание.

Заскрежетал замок, и дверь распахнулась. На пороге стоял усатый автоматчик. Слева за толстым стеклом возле пульта маячил еще один охранник. Парсон сделал шаг вперед и одним ударом вырубил караульного. В ту же секунду в стекло дежурного помещения врезалась граната. Брызнули осколки. Оглушенный охранник отлетел в сторону. Полковник навел на пего пистолет и скомандовал:

— Ворота! Быстро!

Трясущимися руками караульный защелкал на пульте. Ворота медленно отъехали в сторону, и грузовик с вооруженными до зубов бойцами беспрепятственно ворвался на территорию тюрьмы. К тому времени вся тюремная охрана Гаера была поднята по тревоге. «Зеленые береты» высыпали из грузовика и открыли автоматный огонь по прожекторам. Автомашина продолжала двигаться по тюремному двору. Над кабиной уже высился крупнокалиберный пулемет. Первой пулеметной очередью была разнесена бревенчатая будка охранника на вышке. Прожекторы потушили в считанные минуты. Штурмовики перешли на приборы ночного видения.

У старика Парсона не было времени, чтобы искать камеру со своими соотечественниками. Он лишь знал, что американцев содержали в левом крыле первого корпуса. С чисто армейской прямотой полковник разгромил гранатами весь второй пост и с тремя автоматчиками вошел в первый корпус. В свете коридорных ламп показались трое растерянных надзирателей, вооруженных дубинками и одним пистолетом. Увидев грозною мордоворота с офицерскими погонами и автоматом в руках, охрана бросила свое скудное вооружение и спешно подняла руки. В одно мгновенье их заковали в наручники, причем в замысловатом порядке: руку первого соединили с ногой второго, руку второго — с ногой третьего и т. д.

Ветеран американского спецназа шел коридором и подрывал все двери подряд. Запуганные грохотом и выстрелами заключенные, еще полчаса назад мечтавшие о побеге, даже не пытались подойти к раскуроченным дверям. Они боязливо наблюдали, как из порохового дыма и пыли выплывала грозная фигура Парсона и изрыгала всего три слова: «Рэнсон и Пойнт!» За пять минут были подорваны шестнадцать дверей. Тюремному охраннику, дежурившему по ту сторону коридора, этот вечер запомнился навсегда. Он оказался одним из немногих тюремщиков, кому удалось уцелеть в этой бойне. Позже он вспоминал:

«Все началось так внезапно, что никто даже не успел сообщить о нападении. Между сигналом общей тревоги и взрывами в моем коридоре прошло минуты две-три. В коридоре стоял страшный грохот, свистели осколки, сыпался кирпич. Самое удивительное, что никто из заключенных не был ранен. Коридор заволокло дымом, сквозь который едва пробивался свет лампы. Я и мой напарник находились в караульном помещении. Из оружия мы имели пистолет и дубинку, но даже не думали ввязываться в этот дикий переполох. Телефон не работал. Наверное, был взорван узел связи».

В это время трое «зеленых беретов» разносили второй этаж. В конце концов американских офицеров нашли и вместе с ними двинулись к выходу. Заблудиться в тюремных коридорах и стенах было нетрудно. Когда бойцы заходили в тупик или натыкались на закрытую дверь, следовал взрыв. Узнав, что вторая фаза операции «Гонг» выполнена, полковник Парсон начал отходить. Правда, уже не так шумно.

Тюремные владения представляли собой теперь жалкое зрелише: корпус был полуразрушен, подсобные склады, где стояли три автомобиля и находился недельный запас продовольствия, пылал, все шесть сторожевых вышек бьши разнесены в шепки и осколки, гранатами забросали даже тюремный морг. И вся эта сумасшедшая рубка затевалась из-за двух янки. В первые минуты боя охрана Гаера понесла такие потери, что выжившие солдаты остаток жизни считали себя баловнями судьбы. Потерь среди штурмовиков не имелось. Лишь один боец получил легкое ранение, когда попал под осколок собственной гранаты. Вся акция по демонтажу тюрьмы заняла двадцать шесть минут. При этом диверсанты израсходовали лишь половину всех боеприпасов.

В том же армейском грузовике «береты» понеслись в сторону аэродрома, который лежал в тридцати километрах от Гаера. Автомобиль протаранил ворота и влетел на взлетную полосу. После короткого боя и полной заправки топливных баков все семнадцать бойцов поднялись в воздух и взяли курс… О курсе история также умалчивает. Тот августовский день 1979 года получил известность как день самого массового в истории мировой пенитенциарной системы побега. Пять тысяч заключенных просто вышли из руин и разбрелись кто куда.

Все мы дети твои, Господи

Ранним утром сектор № 7 центральной тюрьмы Куритиба (Бразилия) непривычно оживился.

— Все мы дети твои, Господи! — завыл вдруг рецидивист по кличке Дональд Дак. — И всех ты нас любишь, но не всех прощаешь. Кто даст нам силы искупить грехи свои тяжкие и войти в царство господнее с облегченной душой? Только мы сами!

Два охранника поспешили к камерной решетке. Все восемь узников стояли на коленях и взирали в потолок. На их лицах читалось такая отрешенность, что охранники растерялась. Они покрепче сжали дубинки, но лупить арестантов пока не было повода.

— Прекратить! — приказал один из них.

Камера застонала и с жалостью посмотрела на охрану. Дональд Дак. которому грозило двадцать пять лет острога, продолжал взывать:

— Уповайте на прощение, заблудшие дети. Только раскаявшись, вы обретете ключ к вратам Рая.

— Замолчите, — повторил страж, но уже не так громко и уверенно. — Что это с ними? Уже что-то задумали. Не верю я этим хитрым рожам. Иди звони.

Ситуация была нестандартной и не вписывалась в служебную инструкцию. Хотя в режимном предписании запрещались все шумовые эффекты со стороны арестантов, молиться никому не возбранялось. Охранник позвонил на центральный пост и сообщил о песнопениях.

— Поют? — спросили на том конце провода.

— Поют.

— Заткнуть рты.

— Так о Боге поют.

— О Боге… Хм. Громко поют?

— Громко. Ну не так, чтобы кричали, но в соседнем секторе слышно.

Дежурный повесил трубку. Вскоре на этаже появился тюремный священник и с умилением застыл возле кающейся камеры. В такой момент оборвать псалмы не посмел бы даже воинствующий атеист. Охранники плюнули, увели батюшку и примирились с хором. Откуда же им было знать, что арестанты активно готовились к побегу. Дружная (и, что самое главное, громкая) молитва заглушала скрежет пилки по металлу. Вот уже почти час один из отпетых уголовников, стоя на коленях перед выходившей в коридор решеткой, подпиливал снизу стальной прут. Он быстро приноровился к такту псалмов, и скрежет был почти не слышен. Если к камере шел охранник, кто-то орал: «Господи, прости!»

Вечером охранник в резкой форме оборвал ритуальное покаяние: тюрьма отходила ко сну. Такая же картина повторилась и на следующий день. Надзиратели даже растрогались, а местный батюшка заметил: «Не тюрьма исправляет человека, а вера». На третью ночь узники отогнули два перерезанных прута и выбрались в коридор. Они набросились на охранников, связали их и. отобрав ключи, открыли еще девять камер. Через полчаса шестьдесят два арестанта вырвались из тюрьмы Куритиба. Утренняя смена была поражена тишиной в секторе № 7. Но, взглянув на связанных коллег с вонючими носками во рту, все поняла без слов.

«Ждет меня последняя засада»

Никто из великих гангстеров США не добился стольких почестей и симпатий от народа, как Джон Диллинджер, громивший федеральные банки и оставлявший за собой трупы. Первый вооруженный налет на банк Джон совершил в тридцать лет. Этой первой ласточкой стал скромный банк в городке Делзвил. За четыре месяца банда Диллинджера ограбила еще пять банков. Такой удачный старт оборвался весьма комично. Обидная случайность выставляла великого гангстера скрягой и склочником, поэтому сам Джон не любил вспоминать события того печального дня.

Проносясь на автомобиле, гроза банков сбил гуся и остановился, чтобы осведомиться о здоровье птицы. Спустя минуту он пожалел об этом. Хозяйка гуся с бранью набросилась на Джона, требуя компенсации. Гангстер, карманы которого оттягивали пачки денег, платить отказался. Он брызгал слюной, топал ногами и кричал, что птица сама вылезла на дорогу. На шум прибыл местный шериф (дело происходило в деревне Блэфтон, штат Огайо) и потащил скандалиста в участок. Там разгорелся спор. Раскрасневшийся Диллинджер подошел к стене и увидел, как лицо шерифа вытягивается. Гангстер обернулся и обнаружил на стене свою фотографию с красноречивым текстом «WANTED» (разыскивается). Шериф уже стоял с револьвером в руке.

Диллинджера посадили в подвал, где имелись две тесные грязные камеры. Шериф, не мешкая, сорвал трубку телефона и связался со штабом ФБР в Вашингтоне. Перед его глазами поплыли круги, затем сиена награждения и, наконец, копия приказа о служебном повышении шерифа Джесса Сарбера.

— У меня под замком сам Диллинджер, — доложил он дежурному агенту. — Высылайте подмогу.

Из Вашингтона срочно выехал бронированный автомобиль с зарешеченными окнами. В тот же Блэфтон, но со стороны Мичиган-Сити, спешил бронированный «Крайслер» с четырьмя головорезами на борту. За рулем сидел красавчик Пэрпонт, за плечами которого висели четыре побега из тюрьмы. В подобных делах он преуспел как никто другой. Имеется предположение, что об аресте Диллинджера гангстерам сообщил кто-то из коррумпированных агентов ФБР. «Крайслер» подкатил к полицейскому участку. Перед шерифом предстали трое молодцев:

— Мы за Джоном Диллинджером.

— Вы агенты ФБР?

— Да, мы агенты ФБР.

Шериф подивился столь оперативному приезду, почесал щеку и спросил:

— Покажите, пожалуйста, документы. Служба есть слу…

Страж поселкового порядка отлетел в угол: Пэрпонт, лучезарно улыбаясь, вместо удостоверения вытащил револьвер и быстро нажал на спуск. Бандиты нашли ключи от подвала и поспешили вниз. Дверь камеры открылась, и на пороге вырос хмурый Диллинджер.

— Почему так долго? Где вас черти носили?

В середине января 1934 года банда Диллинджера обчистила Национальный банк в Ист-Чикаго. Такого поразительного успеха Джон еще не знал. В его закромах осело 264 тысячи долларов. И тут великий гангстер опять влипает в комичную, точнее, в трагикомичную историю. Желая отпраздновать победу нал очередной кредитно-финансовой структурой, бандиты поселяются в отеле «Конгресс» и ударяются в запой. Официанты сбились с ног, поднося в номер все новые и новые порции виски. Алкогольный марафон закончился 26 января. В отеле вспыхнул пожар, и всех постояльцев спешно эвакуировали. Лишь в номере № 478 стояла гробовая тишина, хотя из него никто не выходил. Пожарная команда выбила дверь и увидела четверых типов, которые прямо в одежде валялись на кроватях и полу. Их вынесли на улицу. Освежившись на январском ветерке, Диллинджер вдруг заволновался и подскочил к пожарному:

— Мой чемодан! Там мой чемодан! Спасите.

— Скажи спасибо, что тебя спасли, — заметил пожарный.

— Семейный альбом, спасите его. Вот вам мои последние гроши. Двенадцать долларов. Умоляю, спасите!

Пожарный чертыхнулся, плюнул, сгреб мятые бумажки и побежал в горящий отель. Через десять минут он уже спускался с чемоданом, где покоились деньги Нацбанка. Повеселевшая банда ухватила чемодан и двинулась прочь. Они не знали, что начальник пожарной команды узнал Диллинджера и позвонил в полицию. Гангстеры успели пройти лишь сотню метров.

Под присмотром шестидесяти полицейских Джон и его братья сидели в аризонских казематах и ждали этапа. Банда успела наследить в пяти штатах, и теперь каждый из штатов желал получить гангстеров первым. Это была не столько жажда правосудия, сколько типичная политическая возня. Диллинлжер к тому времени стал живой легендой, о нем даже слагались песни, а один из федеральных прокуроров назвал Джона «врагом американского обшества № 1». В пылу предвыборной кампании каждый из политиков мечтал порисоваться рядом с красивым стройным гангстером, с нынешним символом дерзости и бесстрашия.

В коротких процессуальных дебатах выиграл штат Индиана. Это легко объяснялось: ФБР уготовило всей банде электрический стул, но так как в США нет единого законодательства, каждого из членов банды отправили туда, где его ждал смертный приговор. В штате Индиана, в Ист-Чикаго, Диллинджер убил сержанта полиции.

Сложными маршрутами шесть бронированных машин доставили Джона на военный аэродром, где его ожидал самолет. Это был первый за всю мировую практику случай, когда заключенного перевозили по воздуху. Обычный транспорт — автомобиль или поезд — посчитали слишком рискованным. А после такой длительной охоты и такого успеха рисковать никто не желал. В салоне самолета разместились двенадцать агентов ФБР. Арестованного пристегнули наручниками к сидящим рядом агентам. Во время перелета радиостанция на борту не выключалась, и командир экипажа каждые пять минут докладывал обстановку.

Такого удивительного конвоя, какой встречал Джона в штате Индиана, никто не помнил. В аэропорту бандита дожидались тринадцать бронированных автомобилей, двенадцать мотоциклистов и свыше восьмидесяти полицейских. На высокой скорости эскорт понесся в сторону Краун-Пойнт. Сценарий приема нового узника уже был расписан. Шериф Лилиан Холли. назначенная до выборов на этот пост вместо своего убитого супруга, и прокурор Роберт Бестиал охотно позировали перед объективами рядом с самым знаменитым преступником мира. Сам Диллинджер картинно прислонялся к бетонной тумбе и снисходительно улыбался. Спокойствие и такая дьявольская уверенность не остались незамеченными. Один из журналистов не выдержал и обратился к Холли:

— Мне кажется, что ваша тюрьма слишком скромная для такого именитого гостя. Почему бы вам не переправить его в более надежную тюрьму? Скажем, в Мичиган-Сити?

— Этот убийца от меня не сбежит, — уверенно заявила шериф, — В этом вы можете быть уверены. Отсюда еще никто не бежал.

Федеральное бюро расследования, зная нрав и возможности Джона, настаивало на переводе узника в Мичиган-Сити. Однако местный судья отказался подписать ордер. Этот отказ стоил и шерифу, и прокурору, и самому судье их кресел. В середине февраля 1934 года произошло то, чего так опасалось ФБР.

Джона Диллинджера охраняли так, как охраняют приговоренного к электрическому стулу за неделю до казни. Трехэтажное здание тюрьмы окружил батальон полицейских, вооруженных карабинами (к сожалению, такое рвение наблюдалось лишь первые две недели. Затем стражный энтузиазм уменьшился, и Холли отозвала часть охраны на более насущные дела). Бандита заковани по рукам и ногам в «браслеты» и засадили в клетку. Клетка круглые сутки освещалась со всех сторон мощными прожекторами. Троим охранникам с обнаженными револьверами запрещено отводить глаза от клетки, пока на смену не заступит новый наряд. Без присмотра узник остается лишь считанные минуты, когда наступает ритуал пересменки: обмен караулами проходит в специальной камере. Вся охрана тюрьмы проживает в казармах, ни на миг не покидая территорию.

Крыло, где сидел бандит, было полностью изолировано от внешнего мира. Это был коридор смертников IV-Б. Кроме Джона, здесь содержался убийца полицейских Гарри Янгблад, уже миновавший судебные разбирательства и ожидающий казни. 14 февраля свершилось чудо. Поначалу в это отказывались верить, пока не пришли в коридор смертников и не убедились, что Джон и Гарри испарились. Несмотря на то, что события того дня были восстановлены по секундам, четкой картины побега так и не получилось. И лишь сам Джон Диллинджер, вырвавшись на свободу, разъяснил своим друзьям, как все происходило. Спустя год о деталях побега говорила вся Америка.

За десять дней до побега Джон уговорил своего адвоката передать ему кусок дерева мягкой породы. Адвокат ничем особо не рисковал — этот безобидный предмет не походил на веревку или же оружие. Но за эту услугу адвокату посулили двойной гонорар. Он выполнил просьбу.

Охранник на посту вывернул содержимое портфеля и тупо уставился на кусок дерева. «Это пресс-папье», — пояснил адвокат. Обескураженный таким мудреным канцелярским предметом и своим невежеством, охранник пропустил гостя. В клетке защитник без труда передал своему подзащитному то, что он просил. Спрятав кусок дерева под одежду, Диллинджер принялся его обрабатывать за спиной. Это была адская и опасная работа. Приходилось на ощупь, щепка за щепкой, отламывать металлическими «браслетами» мелкие кусочки дерева по контуру будущего муляжа. Все щепки и опилки Джон с отвращением глотал.

С первых же дней заключения в Краун-Пойнте великий гангстер начал требовать для себя сменную одежду, все туалетные принадлежности и гуталин. «Я должен поддерживать свой имидж, — гордо объяснил он свою прихоть. — Перед судом я должен предстать во всей красе». «Скоро ты будешь перед Богом. Во всей своей красе», — ржали охранники. Но своего бандит таки добился. Когда муляж револьвера был готов, Джон осторожно выкрасил его гуталином. Для этого приходилось имитировать чистку сапог.

Рано утром на смену караула прибыл очередной наряд. Трое полицейских, зевая от бессонной ночи, заспешили в караульное помешение. Свежий наряд бодро подошел к клетке и остолбенел. За решеткой улыбался все тот же Джон. Но не это поразило охрану. В руке узник держал револьвер! Бодрость караула улетучилась. Один из охранников трясущимися руками открыл дверь. Бандит мгновенно воткнул муляж под ребра полицейскому и приказал двум его коллегам:

— Марш в клетку!

Те беспрекословно повиновались: Джон, который любил отправлять на тот свет полицейских и которого не сегодня-завтра ждал электрический стул, был возбужден до последней степени. Диллинджер запер клетку и, прикрываясь охранником, двинулся к кухне коридора смертников. На столе ночная смена оставила после себя гору объедков и недопитую бутылку вина. Они прошли через кухню и подошли к металлическим дверям камеры, где хранились несколько автоматов.

— Открывай, — приказал Джон. — И без шуток.

Забрав все три автомата Томпсона, узник вернулся обратно к клетке. Пленные полицейские делали робкие попытки поднять шум. Увидев обвешанного автоматами Диллинджера, они съежились и закручинились. Через пять минут на свободе оказался еще один истребитель полицейских — Гарри Янгблад, получивший один из автоматов.

— Где боковой выход из тюрьмы? — строго спросил Джон. — Запомни, если нарвемся на пули, ты умрешь первым. Нам терять нечего.

Полицейский, у которого было двое детей, подчинился и, открыв шесть дверей, вывел арестантов наружу. По дороге случились две заминки. На первом и втором посту приходилось брать под прицел очередного охранника и закрывать в каком-нибудь тихом месте. Все действия великого гангстера были настолько уверенны и точны, что ни Янгблад, ни заложник не сомневались: Диллинджер подготовился к побегу на совесть. Хотя сам Джон, вспоминая те минуты, хохотал и говорил, что доверился своему самому верному лоцману — шестому чувству.

Процессия из трех человек вьшхла наружу и медленно, точно прогуливаясь, пошла вдоль аллеи. Диллинджер артистично жестикулировал, Янгблад вежливо пытался вставить что-то свое, а бедному охраннику приходилось лишь перекосом лица демонстрировать улыбку. Через двадцать метров они свернули к гаражу «Форд», служившему для транспорта полиции.

В гараже находился лишь его директор. Он присоединился к заложнику и вместе со всеми сел в самый скоростной автомобиль. Через минуту авто вылетело на улицу и остановилось лишь за городом. Диллинджер вырвался на свободу. Через пять месяцев он будет убит при выходе из кинотеатра «Байограф». Четырнадцать агентов ФБР, оцепивших подступы к кинотеатру, получили прямую инструкцию от самого шефа ФБР Гувера: живым Джона Диллинджера не брать. Великий и пока неповторимый гангстер умер мгновенно. Он получил пулю в лоб, даже не успев нащупать свой револьвер, с которым никогда не расставался…

Но вернемся к февральскому побегу. При выезде из гаража им повстречался почтальон Роберт Уолк, который успел в окне машины опознать человека, портрет которого вот уже полгода не сходил с первых газетных полос. Еще Роберт заметил ствол автомата, направленного в затылок водителю. Он бросился к телефону и позвонил в полицию. Там, разумеется, никто в эту сказку не поверил. Тогда наблюдательный почтальон бросился к зданию местного уголовного суда, к дежурному полицейскому.

— Я не могу оставить свой пост, мой друг, — с улыбкой заметил сержант. — Постучись в саму тюрьму. Но смотри: там шутить не любят.

Охранник у тюремных ворот, зевая, выслушал почтальона. Затем для проформы позвонил на пост. На третьем посту никто не отозвался. Молчали и на втором. И лишь тогда рука бледного тюремщика легла на кнопку «Alarm». Но в эти минуты, когда ревела сирена и суетился весь тюремный персонал, человек-легенда уже мчался за город.

По словам пленного охранника и директора гаража, великий Диллинджер всю поездку напевал две песни: «Ждет меня последняя засада» и «Беги, беги себе, собачка».

Гипсовые куклы и надувной матрац

Остров Алькатрас в заливе Сан-Франциско заслужил мрачную популярность. Единственное архитектурное творение на острове — федеральная тюрьма особого режима, которая явилась миру в начале 30-х. Тридцать лет эта крепость, одиноко торчашая среди холодных морских волн, считалась идеальным местом для заключения. До 1962 года здесь было совершено двадцать шесть попыток побега, однако ни одна из них успехом не увенчалась.

Первым беглецом стал Джо Баллет, убийца и наркоторговец. 27 апреля 1936 года Джо под покровом ночи и коридорного полумрака расшатал оконную решетку и осторожно вынул ее. Рискуя упасть и переломать кости, он протиснулся в окно и по собственной одежде, связанной в двухметровый канат, спустился до второго этажа. Там Баллет раскачался, отпустил конец и, описав полукруг, шлепнулся в бак с опилками.

Грифон. «Хранитель тайн». Татуировка распространена в Иране


Впереди лежал тюремный двор, который надлежало пересечь. Улучив момент, когда на вышках началась смена караула и часовые, вооруженные снайперскими винтовками, повернулись ко двору спиной, Джо пробежал эти пятьдесят метров под стеной тюрьмы. Там он бесшумно проник на внутренний сторожевой пост и набросился на охранника. От неожиданности тот даже не успел закричать и спустя миг уже лежал с гвоздем в глотке. Джо раздел часового и вместе с его одеждой пополз к проволочному рубежу. Он даже не подобрал карабин, где в магазине имелось пять патронов.

Беглец набросил куртку и брюки на колючую преграду и начал карабкаться наверх. Миновав первый ряд колючки, он отодрал униформу и вновь вымостил ею свой путь к свободе. Баллета заметили на контрольной полосе. Засекла собака, разразившаяся диким лаем. Часовые оживились и наполнили патронники. Их оптические прицелы без груда отыскали узника, который уже несся к воде. В предутренней тиши грянули лишь два выстрела. На воде в двух метрах от берега качался труп Джо Баллета с простреленными головой и спиной.

В 1945 году двое рецидивистов на утренней прогулке завязали драку. Трое охранников поспешили растащить окровавленных бойцов. Едва они открыли дверь во дворик, как на них набросился десяток зеков. Отправив стражей в глубокий нокаут, рецидивисты проникли на лестницу, которая вела на тюремные стены. На втором этаже беглецы разочарованно застонали: массивная, обитая металлом дверь была закрыта. Рваться на свободу уже не имело смысла. Зеки смиренно встретили толпу охранников, которые… Дальше можно описывать лишь технические детали и диагнозы.

Только в июне 1962 года остров Алькатрас все-таки «распечатали». Трое налетчиков — братья Энглины и Франк Моррис, ограбившие ряд банков. — почти год долбили каменную стенку, за которой проходил вентиляционный ствол. Осколки, песок и пыль тайком выносились во рту на прогулочный двор и там высыпались. Нечто подобное изобразил Стивен Кинг в повести «Домашний адрес — тюрьма». Там главный герой несколько лет подряд также ковырял камерную стенку, однако обломки камня не прятал, а вытачивал из них забавные фигурки и открыто раздаривал. След на стене беглец скрывал безобидным плакатом. Герой Кинга оказался в худшем положении, чем реальные герои Алькатраса: ему пришлось ползти через канализацию, сквозь смертельную вонь и нечистоты.

Энглины и Моррис спустились в вентиляционную шахту. Раскорячившись и упираясь ногами в стены, они достигли дна, проползли еще метров тридцать и уперлись в зарешеченный выход. Спустя полчаса решетка была взломана. Беглецы взобрались по внешней пожарной лестнице на крышу тюрьмы и по готовым сплетенным веревкам спустились на землю. Им удалось бесшумно миновать все преграды и выйти к морю. К побегу готовились на совесть.

Согласно внутренней инструкции охрана ежечасно обходила камеры, проверяя все койки. Зная эту прихоть администрации, беглецы заблаговременно подбирали отходы в тюремной парикмахерской и сносили в камеру строительный гипс. Они вылепили из гипса три куклы, украсили их прядями волос и обработали самодельным гримом. В день побега, после очередного ночного обхода, зеки вытащили муляжи из-под кроватей и уложили их вместо себя. Хотя работа и была топорной, куклы подозрения не вызвали. Всю ночь надзиратель вышагивал по коридору и созерцал сквозь дверные решетки тела узников, скрюченные под одеялами. Лишь когда завыла утренняя сирена и полусонные арестанты вышли из камер, охрана забеспокоилась. Камера № 129 не явилась на проверку. Охранник ворвался в камеру и с размаху врезал дубинкой по первой кровати. «Зек» не шелохнулся. Сорвав одеяло, надзиратель с ужасом обнаружил безобразный гипсовый бюст.

На берегу залива беглецы достали полиэтиленовые матрацы и принялись их надувать. Эти матрацы были склеены из пакетов и тепличной пленки. На них зеки намеревались доплыть до материка. Удалась ли им эта редкая акция — доподлинно неизвестно. Дело в том, что беглецы бесследно исчезли. Они либо благополучно достигли другого берега, либо утонули. Рано утром сторожевой катер прочесал всю водную округу, но нашел лишь разорванный матрац.

Фотографии беглых уголовников были разосланы по всем штатам. Несколько лет назад американская фирма «Факс Бродкастинг» создала компьютерную «версию» Морриса и братьев Энглинов: как они могут выглядеть через тридцать лет. Департамент полиции Сан-Франциско растиражировал и эту версию-фоторобот, однако результата все еще нет. Многие наблюдатели уверены, что беглецы уже давно покоятся на том свете. Тем не менее в 1993 году за их поимку назначили награду в один миллион долларов США.

Домашний рецепт КГБ

Банды Трифона и Овчины делили Свердловск до 1992 года. В разгар кооперативного движения они шли рука об руку, ствол к стволу, но очень быстро их пути и пули разошлись. Трифон и Овчина стали врагами. Они начали терять своих бойцов после перестрелки в центре Свердловска. Тогда по автомобилю Овчины прошлась пулеметная очередь, которая самого хозяина не задела, но смертельно ранила случайного прохожего. В 1990 году к выстрелам и взрывам город еще не привык. Следствие приняло Управление КГБ по Свердловской области. К тому времени чекисты знали, что поднять руку на Андрея Овчинникова мог в Свердловске лишь Трифонов. Но тот бесследно исчез и вынырнул через пару месяцев где-то в Приморском крае.

Вскоре Овчина лишился своего первого помощника Зацепина. Его авторитет падал, терялся контроль над рынками и фирмами. Последовали ответные удары, ответные жертвы. Бандитскую войну остановило оперативно-боевое подразделение КГБ «Альфа». Овчинникова и Трифонова развели по разным следственным изоляторам. Рядовые бойцы обеих банд содержались в одной тюрьме и даже в одной камере. Там они сдружились и решили скрепить свою дружбу побегом. Им удалось подкупить сотрудника тюрьмы, который передал бандитам пистолет с полной обоймой. Подготовка к побегу была на мази. Но ряды единомышленников вдруг начали редеть. Прежний энтузиазм улетучивался на глазах. Судя по всему, бойцы понадеялись на элиту адвокатуры и старые связи. Когда пришло время «Ч», на «рывок» были согласны лишь четверо: двое из команды Трифона и столько же из группы Овчины.

Контролер открыл дверь, чтобы вывести одного из подследственных на допрос. В ту же секунду пуля вошла ему в грудь и отбросила к стене. Взяв двоих конвоиров под прицел, бандиты вышли из камеры и побежали в конец коридора, к дверям, которые вели вниз, в комнату для свиданий. Они ворвались в помещение и приказали всем встать к стене. В заложниках оказалось свыше двух десятков посетителей. Ранив дежурного офицера, один из бандитов связался по телефону с постом № 1:

— У нас двадцать три кандидата в покойники. Среди них женщины и дети. Если через пять минут начальник тюрьмы не свяжется с нами, мы начнем отстрел.

Вскоре здание изолятора оцепили ОМОН и рота внутренних войск. За стволами деревьев притаились снайперы. Все эти приготовления не ускользнули от террористов. Они истерически завопили, выпустили две пули по дверям и прокричали ультиматум:

— Короче, менты! Нам нужен автомобиль, миллион и водка. И пошустрей.

Переговорами занялся подполковник КГБ. Он подошел к дверям, постучал и в приоткрывшуюся щель предложил:

— Автомобиль на подходе. Миллион нужно собрать. Жуйте пока водку, а там посмотрим. Выпустите половину заложников.

За дверями глухо пробасили матерщину, чья-то волосатая рука вынырнула в дверную щель, ухватила сумку с тремя белыми бутылками и исчезла.

— Смотри, мент, — предупредил тот же голос. — На бабах пробовать будем. Если отрава — споим всех. 3а твое здоровье.

Через полчаса дверь вновь открылась. На пороге стояла молодая женщина. Давясь слезами, она крикнула:

— Они хотят еще пять бутылок водки. И машину, и деньги. Дайте им все, что они просят. Они же ненормальные.

Ненормальные бандиты к тому времени осушили всю принесенную порцию спиртного и тосковали за картами. Один из них вдруг встал и направился к дверям, которые вели внутрь тюрьмы. «Дверь в коридоре проверю», — объяснил он. Как оказалось, хитрый бандит решил бежать в одиночку. Его нюх чуял запах смерти, витающий в комнате для свиданий. В коридоре этого запаха не было, и бандит заспешил к соседнему кабинету, окно которого вело во двор. Через час, когда начнется штурм, он чудом ускользнет из тюрьмы и будет пойман только через полгода…

— Водку давай! — гремело за дверями. — И про машину не забудьте. Деньги принесли?

Язык террористов слегка заплетался. Но только слегка. Во второй раз им подали пять бутылок водки, изготовленной чекистами по их фирменному репепту. Водка была настояна на сильнодействующем снотворном, которое запаха и вкуса не оставляет. Женщина-заложница приняла сумку, и пирушка в комнате продолжилась. Только теперь на заложниках экономили и контрольную пробу снимать не заставляли. Через каждые пять минут офицер подходил к дверям, стучал и задавал какой-нибудь вопрос. Ответы были вялыми. Еше спустя пятнадцать минут из-за двери раздалось урчание и пара несвязных слов.

Начался штурм. Облаченные в бронежилеты и полусферы бойцы ОМОНа ворвались в комнату. Вооруженный пистолетом бандит внезапно открыл глаза, привстал с деревянной лавки и поднял оружие. В тот же миг он получил пулю в лоб и откинулся на лавке. Двое других — лишь в трусах и майках — посапывали на полу. Заложников быстро вывели на улицу. Сонных бандитов начали будить ногами. Пьяные зеки извивались под форменными ботинками и вяло защищались руками. Они пришли в себя только в камерах.

Донецк-Воронеж: хрен догонишь

Июньская ночь была им плохой союзницей. Луна разлила свет по совхозным полям, и лишь одинокие посадки хранили густой мрак. Они бежали молча. Крюков слышал сзади тяжелое хриплое дыхание, напоминавшее сдавленный кашель, но не оглядывался. Пот заливал глаза, промокшая майка липла к телу и неприятно жгла спину, ноги уже начинали дрожать и наливаться свинцом. Лесополоса закончилась. Впереди лежали донецкие просторы. Проселочная дорога петляла и терялась в темной перспективе, где начинались совхозные хаты. Крюков остановился и стал отхаркиваться. Чтобы унять резь в правом боку, он согнулся. Спустя несколько секунд рядом молча свалился Вадим. Тому было совсем худо.

Крюк сел на землю и прикинул расстояние до лагеря. По его подсчетам, этот марафон длился уже более часа. До рассвета оставалось часа два-три, еще столько же до утренней поверки. За это время нужно было сменить казенное тряпье и затеряться в городе. Впереди спал поселок, до которого оставалось совсем немного.

— Пошли, — прохрипел Крюков и с трудом встал на затекшие ноги. Его напарник не шелохнулся и продолжал лежать, уткнувшись лицом в сухую траву. Крюков медленно подошел к Вадиму и легонько пнул в ребра:

— Ты не сдох?

Вадим, цепляясь руками за ветки, поднялся, зашатался и сделал несколько шагов. Раздалось мычание, в котором едва угадывались элементы ненормативной лексики. Крюков подтолкнул приятеля между лопаток и сам перешел на медленный бег. Через две-три минуты он вновь вошел в прежний ритм и все чаще подгонял Вадима, плетущегося за спиной. Бежать по дороге было легче. Крюков уже потерял счет времени, но чувствовал, что до лагерного шмона они должны успеть.

Впереди послышался звук приближающегося автомобиля. «Ложись!» — крикнул он Вадиму. Тот стянул черную, пропитанную потом майку и, накрыв ею стриженую голову, растянулся среди дороги. В десятке метров за кустами притаился Крюков. Спустя несколько секунд стало ясно, что едет грузовик. Наконец свет фар выхватил из темноты лежащую фигуру, автомобиль сбавил скорость и нерешительно остановился. Водитель не стал выходить из кабины и лишь посигналил неизвестно кому. Пока шофер рассматривал находку и думал свою думу, Крюков подобрался к грузовику и рванул дверь кабины.

— Сидеть! — рявкнул он и так побелевшему от лунного света водителю. В горло жертвы уперлась нагретая сталь ножа. — Разворачивай тарантас. Сколько до города?

— Шесть километров.

Вадим забрался в кузов, Крюков остался в кабине. Грузовик развернулся и двинулся обратно в город. Шофер нервно косился на опасного спутника, поигрывающего финкой, и, наконец, спросил о своей участи. Ответ состоял из двух слов: «Захлопни пасть». В пригороде машина остановилась.

— Вытряхивайся, — приказал Крюков. Водитель оцепенел. Он не сводил глаз с блестящего ножа, которому сейчас, видимо, подкинут работу.

— Хлопцы, не режьте! — пролепетал он, спешно подыскивая слова. — Возьмите буксирный трос и привяжите меня к дереву. Оставьте живым. Ради моих детей.

Шофера вытолкнули из кабины. Беглецы проехали еще пару километров, затем бросили грузовик. В глухом переулке Крюк перемахнул чей-то забор и, отгоняя отчаянно лающего пса, постучал в окно. В окне вспыхнула настольная лампа. Занавеску отдернули, и глухой голос сонно спросил:

— Чего надо?

— Тебя. Канала.

После короткой паузы хозяин слегка испуганным голосом произнес:

— Ты. Крюк?

— Я, Канала.

Дверь скрипнула и лва темных силуэта скользнули внутрь. Альберт Гротман по кличке Канада суетливо распахнул дверь на кухню. Он не стал зажигать свет и загрохотал табуретами, подвигая их гостям. Вадим нашарил в полутьме на плите остывший чайник и припал к носику. Кухня наполнилась шумными глотками. Лицо Гротмана дернулось и повернулось к Крюку:

— Ты что, по звонку отбухал?

Крюков не ответил. Уткнув локти в колени и обхватив голову руками, он неподвижно сидел на табурете. Канада уже прекрасно понял, зачем к нему пришли, и явно нервничал:

— У меня нельзя хорониться. В прошлый вторник я наелся грязи за гашиш и сутки отсидел в нардоме. Вас здесь сцапают. Уходить надо до рассвета.

— Не хнычь, Канада, — оборвал Крюк. — Дай денег и одежду. Если сможешь, натяни провода по вопросу новых ксив.

Канада пошел в соседнюю комнату и вскоре вынес рубашки, брюки и носки. Вадим поворошил тряпье и спросил:

— А намудники?

Хозяин вернулся к гардеробу и достал трусы. Зеки начали дружно одеваться. Крюку рубаха оказалась тесной, и ему пришлось надеть футболку. К тому времени Канада уже стоял с деньгами и рассыпался в извинениях:

— Это все бобули. Нет больше. Менты все выкачали. Я на мели.

Крюк, не считая, сгреб деньги и воткнул в карман брюк.

— И последнее, Канада. Отвези на нас вокзал.

Вышли во двор. Загнав собаку, которая разрывалась от лая, в будку, Гротман открыл гараж и вывел «Жигули». В салоне Крюков криво улыбнулся:

— Если нам сегодня повезет, Канада, я тебе канистру бензина подарю.

Гротман шутки не понял и лишь отмахнулся. Хотя имел все шансы получить эту канистру.


Из оперативной ориентировки:

«13 июня 1993 года из НТК строгого режима ЮЖ-24/3 путем проникновения в дренажную систему совершили побег:

Крюков Сергей Петрович, 1956 года рождения, трижды судимый за разбой, в 1983 году приговорен к 15 годам лишения свободы, уроженец Краматорска, женатый, имеет сына 8 лет. Рост 182 см, обладает крепким телосложением, владеет приемами рукопашного боя, может быть вооружен, при задержании всегда оказывал вооруженное сопротивление;

Чебан Вадим Тимофеевич. 1965 года рождения, дважды судимый, в 1990 году приговорен к 7 годам лишения свободы, уроженец Воронежа, не женат. Рост 176 см, среднего телосложения, особая примета — отсутствие мизинца на левой руке».


Впереди был Киев, затем Воронеж и, наконец, Тула, где жила давняя и еще одинокая пассия Чебана. После двух дней взаимных лобызаний Чебан стал глушить водку в удивительных количествах. Поначалу гостеприимная и нелюбопытная хозяйка составляла компанию, потом заскучала и даже закатила мертвецки пьяному Вадиму скандал. Крюк, который уже почти успокоился, вновь занервничал. Он отобрал у кореша все деньги, но тот принялся тайком выносить из квартиры мелкие вещи. Под конец он обвешал лицо подруги «фонарями». Когда за хозяйкой захлопнулась входная дверь, Крюков начал трясти Чебана:

— Валим отсюда. Спалит нас твоя баба.

Кореш угрюмо повел головой и громко икнул. Он едва держался на стуле. Крюк стал поливать его из чайника, однако это лишь усилило икоту. За окнами послышался звук подъехавшего автомобиля. У дома притормозил милицейский «УАЗ». Крюков мгновенно обулся, Вадим тупо глядел на пустые бутылки и искал по карманам сигарету. Он ничего не слышал и был занят важным делом: пытался зажечь спички, которые ломались. Крюков рванул к дверям и на пороге едва не врезался в двоих сержантов. За их спинами слышался показательный плач хозяйки.

— Который шумит? Этот? — милиционер, поигрывая резиновой палкой, подошел к Крюкову. Тот не двигался и глядел куда-то в сторону.

— И этот тоже. Приперлись неизвестно откуда, жрут мои харчи да еше и свинячат.

Второй сержант брезгливо ткнул палкой в пьяного Чебана. Тот уже успел задремать за столом, уткнув голову в колбасные объедки. Милиционер всем телом повернулся к Крюкову:

— Документы!

Удар был коротким, в пах. Страж порядка беззвучно осел на пол. Не давая опомниться второму, Крюков молнией ринулся к нему и ударил бутылкой по голове. Оттолкнув побелевшую хозяйку, он выскочил на лестничную клетку и побежал вниз. Стоп! Внизу водитель. Бандит круто развернулся и рванул на себя окно лестничного пролета. Рама поддалась с трудом. Протиснувшись в окно. Крюк выполз на козырек и, прикинув расстояние, прыгнул в траву. Полет со второго этажа завершился удачно…

Если бы кто-нибудь постоянно и в течение десяти лет наблюдал за Сергеем Крюковым в зоне ЮЖ-24/3, то мог бы подумать, что все это десятилетие зек готовился к «рывку». Он не рыл землю, не долбил стенку и не собирал компактный вертолет. Он лишь поддерживал спортивную форму. В былые времена любые физические упражнения расценивались как подготовка к побегу. Практически каждое утро и каждый вечер Крюк сотни раз отжимался от пола, деревянные лавочки использовал в качестве брусьев. В «промке» он нашел трубу-перекладину. В первые месяцы срока Сергея Петровича, плююшего на режим и правила распорядка, причислили к «отрицаловке». Тем не менее тот ухитрялся поддерживать форму даже в штрафном изоляторе. Мечта о досрочном освобождении была похоронена изначально. Когда до «звонка» оставалась пятилетка, Крюк решил бежать. Его сосед по отряду Чебан каким-то образом узнал план дренажных коммуникаций и уже отметил их уязвимые места. Оставалось слегка расшатать кирпичную кладку и спуститься в узкий колодец. По трубе в метр шириной беглецы выползли из зоны и добрались до участка сброса вод. Рискуя свалиться в отстойник, они вскарабкались наверх по откосу, к лунному свету. На всю эту операцию ушло почти два часа. В ночь на 13 июня осужденные Крюков и Чебан себя «амнистировали».

Все возвращается на круги своя. И блудные сыновья почти всегда возвращаются домой. Дом Крюкова был в Краматорске. Там же он надеялся получить и фальшивый паспорт. На Гротмана Крюков уже не рассчитывал. Интуиция подсказывала, что Канада потерян навсегда. Однажды он зашел в отделение связи и позвонил в Краматорск, к себе домой (хотя понятие дом для него уже давно утратило всякий смысл). Трубку взяла жена. Крюков открыл было рот, но ему вдруг почудился в трубке странный щелчок и едва уловимый перепад звукового тембра. Он быстро бросил трубку: на его домашнем телефоне висела «шайба».

Рано или поздно беглый узник решился бы вновь испытать дым отечества, где он оставил супругу и восьмилетнего сына. После любовной сцены в Туле, когда на легкомысленном партнере по побегу защелкнулись наручники, Сергею Петровичу принялись перекрывать кислород. Сначала взяли под контроль места возможного появления Сергея Крюкова. «Красные флажки», которых с каждой неделей становилось все больше, спровоцировали перемещение беглеца в Краматорск. Без денег и документов он мог бы протянуть в лучшем случае пару месяцев. Возвращение не было для него неизбежным, но, в конце концов, Сергей Петрович таки переоценил свою осторожность. В сентябре донецкая милиция уже действовала самостоятельно, без помоши российских коллег. По оперативным данным, секретная миссия Крюка в Краматорск была на подходе.

Готовясь к побегу, Крюков рассчитывал на старые связи, с которыми мог безболезненно прожить еще полвека. Но после десяти лет изоляции Крюк не узнал страну, поставленную с ног на голову. Почти всю старую гвардию вновь «расквартировали» по тюрьмам и колониям, некоторые нырнули в криминальные структуры, промышлявшие уже не в таком глубоком подполье. На нынешней уголовной арене он оказался в роли непризнанного актера.

Уголовный розыск принялся усиленно «отрабатывать» город. Велся негласный зондаж всех родственных, приятельских уз Сергея Крюкова. Круг сужался, и вскоре список потенциальных контактеров состоял лишь из нескольких лиц. Зек «засветился» в середине сентября. Время и лечит, и меняет. За три месяца напряженных скитаний колонистская стрижка отросла. Усы Крюков никогда не носил, но сейчас было не до принципов. В Краматорске бандит сделал ставку на человека, который не попал под «колпак» угрозыска. Им стал 67-летний Виктор Брунчак, в прошлом вор-рецидивист Брыня, а ныне — страдающий от артрита старик. Этот дед, о котором успели позабыть и розыск, и блатные, восемнадцать лет назад крепко помог Сереже Крюкову. Тогда начинающему бандиту стукнуло лишь девятнадцать, и уголовная жизнь для него только начиналась.

В 1975 году Крюков впервые угодил в камеру следственного изолятора. Едва за его спиной закрылась дверь, как с нар проворно встал плюгавый тип неопределенного возраста и вразвалку подошел к Сергею:

— Ку-ку вам с кисточкой. Прасковья Федоровна велела вам кланяться.

Крюк посмотрел на плюгавого сверху вниз и непонимающе хмыкнул. Откуда же ему, неискушенному блатными напевами, было знать, что Прасковья Федоровна не что иное, как параша, воняющая в углу. Это была обычная «прописка». Опытному уголовнику следовало бы ответить: «Я ссу стоя, а сру сидя». Юный Крюков не был таковым. Почувствовав новичка, «шестерка» присел на радостях:

— Ба-а, фраер недоеный. Летать любишь?

Желая прервать глупый разговор, Сергей попытался обойти плюгавого типа, но тот вдруг выкатил глаза, развел пошире пальцы и страшно зашипел:

— Ты куда, брус шпановый? Че буркалы пялишь? Я спрашиваю: летать лю…

Крюков закрыл рот плюгавого кулаком. Удар пришелся снизу в подбородок. Бесшумно описав полукруг, «шестерка» грохнулся на бетонный пол. В ту же секунду с верхних нар спрыгнули сразу четыре человека. Двое из них были вооружены короткими заточенными стержнями. Крюк мгновенно отпрянул к двери и стал колотить в нее руками и ногами. За спиной послышался властный голос: «Назад!» Сергей зажмурил глаза, ожидая удара в спину… Дверь камеры наконец открылась. На Крюка вопросительно глядел прапорщик:

— Чего тебе?

Крюк обернулся. Камера мирно дремала на нарах. На матраце лежал даже плюгавый. Сергей слегка помялся, затем произнес:

— У меня жалоба.

— Ну.

— Здесь жарко.

Прапорщик обложил его матом и захлопнул дверь. Крюк в нерешительности топтался возле дверей, ожидая новой атаки блатарей. Из дальнего угла с верхнего яруса тот же голос, что минуту назад кричал «Назад», позвал Крюкова. Собрав всю волю в кулак, тот медленно двинулся в дальний угол. На нарах сидел, свесив босые ноги, уже пожилой зек. Все его тело было густо исписано тушью. Нетронутой оставались лишь голова и кисти рук. Это был пахан камеры рецидивист Брунчак. Пахан почесал ногу и спросил:

— Ты откуда?

— Из Краматорска.

— Земляк, значит. Вон твои нары.

Один из зеков молча слез со второго яруса, уступая место новичку.

…Подбираясь к дому Брыни. Крюк молился о том, чтобы этот ветхий дедушка был еще жив. Если Брыня уже отошел в лучший мир, последняя нить лопнет, к Сергею Петровичу останется лишь заказать себе погребальный фрак. Старый вор жил на пригородном отшибе, в частном доме, далеком от элементарных удобств. Полуразрухиенные постройки во дворе покосились, на огороде отцветал сорняк, пустая собачья конура была перевернута вверх дном.

Брунчак едва волочил ноги. Гость осторожно пожал скрюченную артритом руку и вошел в дом. Отживший свое пахан молча слушал Крюка, затем проскрипел:

— Буснешь на халатон?

— Чего?

Старик вынул из буфета начатую бутылку водки, поставил на стол давно не мытые стаканы и плеснул до половины. Крюк отказался.

— А я выпью, — Брыня медленно осушил стакан, отрыгнул, опустился в кресло, закрыл глаза и тихо повторил, как бы засыпая: — Я выпью…

Клюев пожалел, что пришел сюда. Этот явно выживший из ума дед сам нуждался в помощи. Скоро он будет мочиться под себя, и некому будет носить за ним «утку». Сергей встал и тихо двинулся к дверям. Не открывая глаз, старик приказал:

— Сядь на место.

Крюков послушно сел. После небольшой паузы Брыня сказал:

— В соседней комнате открой в столе нижний яшик и возьми сколько тебе нужно.

Не веря своим ушам, Крюк подошел к треснувшему письменному столу и вытащил ящик. Под слоем писем и открыток лежали перехваченные резинкой пачки денег.

Здесь были рубли, карбованцы, доллары. Он отсчитал всего понемногу. Потом задвинул нижний ящик, слегка поколебавшись, потянул на себя верхний. Там лежал пистолет «ТТ». Сергей молча глядел на оружие. Из гостиной послышалось:

— Можешь взять и его.

Он быстро задвинул яшик и переспросил:

— Кого его?

— Шпалер…

Уходить из Краматорска Сергей Крюков решил через два дня. Сутки он мог пользоваться автомобилем '«Иж-комби» с перебитыми номерами. Явных причин для беспокойства не было, однако смутное чувство, что его обложили и игра перешла в финальную часть, почему-то не исчезало. На сегодня была назначена последняя встреча: Крюку обещали липовый паспорт, который потянул на три тысячи баксов. Крюк остановил машину у посадки на пересечении улиц Орджоникидзе и Днепропетровской. Рядом проносился редкий транспорт.

Вчера уголовный розыск Краматорского ГОВД вышел на беглого зека. Из оперативных источников милиция узнала об этой встрече. Неизвестным оставалось самое главное: когда и где? В полдень стало известно о времени: семнадцать ноль-ноль. Розыск продолжал качать оперативную информацию. Возникли три приемлемые версии, одна из которых вскоре отпала. Спустя час оставалась лишь одна. И это была уже не версия.

Для встречи Крюков выбрал безлюдное место, что имело и плюсы, и минусы. В случае перестрелки снижался риск поражения случайных прохожих. Исключался и захват заложника. Проблема же состояла во внезапности атаки спецназа. Кто-то предложил убить зека снайперским выстрелом, но искушение взять Крюкова живым было сильней. К тому же требовалось стопроцентное опознание беглеца. Задержание поручили Донецкому отряду специального назначения.

Группа захвата состояла из четырех бойцов. Пятым был сотрудник ИТК, который должен был опознать беглеца. Он расположился на переднем сиденьи «Жигулей». Автомобиль со спецназовцами остановился на обочине улицы Орджоникидзе, не доезжая до перекрестка. Краматорские розыскники «простреливали»' на своих авто перекресток, определяя место встречи. Наконец в рации послышалось:

— Улица Днепропетровская, сорок метров от перекрестка, автомобиль «Иж-комби», номер 43–96…

Группа захвата начала приближаться к месту предстоящей схватки. В руках бойцов появились двадиатизарядные пистолеты Стечкина. Раздался сухой треск передергиваемых затворов. Крюков не отрываясь смотрел в зеркало заднего вида на пустую дорогу. Впереди по грассе неслись автомобили, не обращая на него ни малейшего внимания.

Сергей Петрович достал пистолет, передернул затвор и, уже не ставя его на предохранитель, положил в правый карман куртки. Затем открыл дверь, вышел из машины и подставил лицо легкому осеннему ветру. Солнце уже клонилось к горизонту. До встречи оставалось еще десять минут. Крюков закурил и принялся лениво рассматривать встречные машины. Беглый зек был давно лишен сентиментальности, однако, мысленно прощаясь с родными краями, почувствовал неприятный комок в горле.

Сзади послышался тихий визг тормозов, и бежевые «Жигули» остановились в двадцати шагах. В салоне сидело пятеро. Один из них (это был сотрудник колонии, знавший Крюкова в лицо и поспешивший допустить ошибку) нервно закричал из открытого окна:

— Крюков, сдавайся!

Бандит выстрелил навскидку, почти не целясь. Первая пуля легла в дверь автомобиля, вторая адресовалась бойцу, выскочившему из «Жигулей». Тот успел заметить направление ствола, смотрящего ему в лоб. Время слегка замедлилось, осознанность уступила место рефлексу. Боец уловил, как полыхнуло пламя, пуля раздробила предплечье, которым он прикрыл голову. От боли в глазах поплыли красные круги. Продолжая двигаться вперед, офицер перебросил пистолет в левую руку и выстрелил в Крюкова. Раненный в бедро зек бросился к толстому дереву, стоящему рядом, и при этом успел получить еще одну пулю — под лопатку. Его живучесть казалась невероятной. Укрывшись за дубом, он выстрелил еще трижды и в исступлении заменил обойму. Боли он не чувствовал. Чувствовал лишь злость. Злость на самого себя, гибнущего так дешево.

Четыре офицера бросились на землю, два из них сразу же принялись заползать с тыла. Пистолеты были переведены на автоматический режим, и началась «стрижка ушей»: зеку не давали высунуться из-за дерева, от которого в разные стороны летели щепки. Тем не менее Крюков успел засечь обходной маневр, присел, быстро сделал шаг в сторону и дважды выстрелил. Пули ранили офицера в живот. Сжав зубы, тот начал переползать.

Бандит вогнал в рукоятку последнюю обойму. Сидя на корточках, он скорее почувствовал, чем увидел, как обходят уже с левой стороны. Продолжая палить в кусты, он стал медленно отходить. Пуля обожгла плечо. Он вскрикнул от боли. Затем беспокойно оглянулся. Крюк напоминал затравленного волка, превратившись в живую мишень. Это была уже не игра, и даже не игра со смертью. Любая игра предполагает равновесие сил. Ему до такой степени захотелось жить, что он вскочил и бросился к дороге. Сразу же обожгло бедро, и пули засвистели возле головы.

Раненый боец, прижав ладонь к бедру, бросился за Крюковым. Быстро бежать он не мог, впрочем, как и сам раненый зек. Дорога была уже близко, и бандит бросился к проезжей части, к стоящим на обочине «Жигулям». В правой руке он все еще сжимал пистолет. Водитель «Жигулей» не успел мгновенно тронуться с места, но успел надавить фиксатор на двери. Зек взревел, рванул на себя дверь — та не поддалась. Заработал двигатель, и авто ушло вперед. Пистолетная рукоятка врезалась в боковое стекло. Второй удар пришелся в металлическую раму.

Крюков не оглядывался, но чувствовал, что смерть где-то рядом. Он перебежал дорогу и, прихрамывая, заспешил к ближайшей автобусной остановке. Там находились люди, и он надеялся взять заложника.

Офицер чувствовал, как что-то теплое струилось у него между пальцами. Ноги немели и подгибались. Появилась досада. Бандиту оставалась до остановки сотня метров. И боец рискнул. Он резко остановился, перевел дыхание и начал целиться. Крюкова будто бы кто-то толкнул. Офицер пробежал еще пару шагов и встал на колено. Пуля вошла зеку в спину и задела легкое. Тот застонал от бессильной злости и вновь бросился вперед. Остановка была уже в полусотне метров. Выстрелы привлекли внимание. Прохожие — кто со страхом, кто с интересом — наблюдали за происходящим.

Наконец Крюков оглянулся и завыл. Дальнейший его кросс был бессмысленным. Сразу два бойца были в двадцати шагах от него. Сергей Петрович улыбнулся, если можно было назвать улыбкой кривой перекос лица. Его побег близился к концу. Побег в преисподнюю. На большее он не рассчитывал…

Сразу две пули попали в зека: одна в ягодицу, другая — опять в спину. Зеленый газон качнулся в глазах. Крюков упал. Собрав последние силы, перевернулся на окровавленную спину и поднял «ТТ». Он улыбался. Последнюю пулю получил в сердце. На его лице так и застыла гримаса, напоминающая улыбку. Беглый зек Крюков отправлялся на тот свет в веселом настроении.

Hello, Mexiko!

Дело близилось к вечеру, когда на транспортном участке одной из тюрем в штате Флорида начался переполох. Мощный бульдозер, который уже был припаркован на режимную стоянку, внезапно взревел и двинулся в сторону тюремных ворот. Сквозь мутное стекло кабины просматривалась сутулая фигура в характерной робе. Охрана вмиг насторожилась, грянули предупредительные выстрелы. Машина продолжала уверенно двигаться на ворота, которые быстро поползли в боковой паз. Они захлопнулись, когда бульдозер на полном ходу врезался в пропускной пост. Охрана на вышках уже успела изрешетить кабину, но водитель все сидел и все рулил. Стены из двойной кирпичной кладки дрогнули. Ворота покосились на бок и со скрежетом накренились. Подминая дверную решетку, рассыпавшиеся стекла и пульт, бульдозер почти вырулил за ворота и заглох так же внезапно, как и взревел. В стекле кабины зияло полсотни пулевых отверстий. Сбежавшаяся на шум охрана продолжала кромсать очередями кабину. Наконец пальба утихла, и дежурный офицер, не опуская табельного пистолета, рванул дверь бульдозера. За рулем на него пялилась кукла, набитая древесными стоужками и одетая в будничный наряд заключенного. Ее негнущиеся руки мирно лежали на руле. Из разодранных, искромсанных пулями боков сыпались и вываливались опилки и стружки. Офицер минуту озабоченно рассматривал муляж, а затем закричал:

— Всех на плац! Экстренная проверка! Прочесать всю территорию!

Сюрприз обнаружили уже спустя пять минут. На проволочном заграждении лежала длинная широкая доска, по которой, судя по всему, кто-то проник в запретную зону. По запретке действительно шли следы, терявшиеся у стены. С четырехметровой стены свисал канат с узлами. Спустя полчаса начальнику тюрьмы доложили об исчезновении Роберта Берча — 46-летнего рецидивиста, приговоренного к тридцати годам лишения свободы. Его отвлекающий маневр с бульдозером удался на славу. Эта шумная выходка едва не лишила руководство тюрьмы насиженных мест.

Роберт Берч решил уходить морем. В этой меченой со всех сторон робе на большее рассчитывать не приходилось. За ним почти след в след шли розыскные группы с собаками. Выбирать не приходилось. Он пробрался в порт Сан-Франциско и. дождавшись, когда матросы отдаленного судна сойдут на берег, разделся до трусов. Издали он напоминал обычного портового докера, страдающего от летнего зноя. Через пять минут Роберт уже был на палубе каботажной шхуны, которая могла доставить его туда, где американские законы уже были бессильны. Нырнув в грузовой отсек, он спрятался среди ящиков. Шхуна оказалась загруженной и отправлялась сегодня ночью. Он слышал, как полицейские прочесывали территорию порта и беседовали с матросами. Потоптавшись по палубам, полиция исчезла.

Ночью судно вышло в море. После многочисленных маневров оно, в конце концов, пришвартовалось в гавани Сан-Диего, последнем американском порту перед Мексикой. Это Берч понял из разговора американских матросов, которые трижды опускались в грузовой трюм.

Отдав швартовые, шхуна вновь тронулась по морским просторам. Изголодавшийся и до рвоты укачанный Роберт уже не верил, что доберется в Мексику живым. Но всему приходит конец. Итак, очередная гавань. Напялив на себя чью-то промасленную спецовку, беглец сошел на берег вслед за командой. В порту он с ужасом наткнулся на охрану порта в форме американских полицейских. Еще ничего не понимая, Берч прислушался к голосу портовых динамиков и понял, что стоит еще на земле США. Вероятно, зашли в приграничную гавань, решил Берч и засуетился. К нему подходил патруль, держа в руках целый набор фотографий. Не искушая больше судьбу, беглец перелез через забор, выскочил на трассу и бросился к стоящему пустому автобусу.

— Тихо, убью! — пообещал водителю рецидивист и, помахав для острастки ножом, добавил: — Гони к мексиканской границе. И запомни: нам ни с кем не по пути. Поехали!

Водитель завел двигатель и тронулся в путь. Спустя десять минут сзади послышались звуки полицейской сирены. Подгоняя шофера тумаками, Берч нервничал и приказывал ехать быстрей. Автобус отмахал три-четыре мили и остановился. Впереди лежал океан. Роберт Берч взревел и выдал свежую порцию угроз. Водитель удивленно заметил:

— Вот граница. Там — Мексика.

«Там» оказалось где-то за горизонтом, где водная гладь сливалась с чистым, как взгляд шофера, небом. Только в полицейском участке беглец понял свой многодневный маршрут. Оказалось, что владелец каботажной шхуны перезаключил договор в тот момент, когда она шла на Энсенада, и приказал выгрузить товар в Сан-Клемента, то есть на острове. Капитан шхуны безупречно выполнил приказ.

Гений тысячи и одной авантюры

Старинная Кишиневская тюрьма помнит самого дерзкого и неприкаянного узника. Григорий Котовский, бессарабский разбойник и герой 1001 уголовной авантюры, первым унизил этот допр, о котором гуляла только положительная слава. После серии политических экспроприации неуловимый Григорий Иванович таки угодил в засаду и был помещен в этот самый Кишиневский допр, больше напоминающий замок (ударение можно ставить на любом слоге).

Высокий каменный забор, тройные металлические ворота и цепь часовых по всему периметру тюрьмы могли навеять грусть и здоровый пессимизм на кого угодно. Котовский кручинился в каменном мешке лишь первые дни, потом задумал грандиозный побег, которому место не в служебных рапортах и отписках, а в Золотом фонде тюремной России. Великий разбойник был помещен в одиночную камеру башни. Каждые полчаса охрана заглядывала в дверной глазок, дабы удостовериться, что Котовский не крушит кувалдой стену, не вьет веревку и не долбит каменный пол. Но Григорий Иванович весь день мерно расхаживал по камере, пел, насвистывал и вообще вел себя отнюдь не вызывающе. Лишь один раз он начал активно приседать, однако обошлось без переполоха: бандит-анархист следил за работой своего благородного бессарабского сердца.

Он уже заимел опыт ухода из-под стражи. Банальный своей грубостью и грубый своей банальностью сценарии можно было вновь использовать: вырванная решетка, разброс охраны по коридору, нахальный прыжок с шестиметровой стены на двадцать третьего часового и т. д. Но Котовский, гений афер и авантюр, требовал большего. В его гладкой как шар голове рождались такие планы, которые могли возникнуть лишь в горячечном сне.

Григорий Иванович решил во время его конвоирования на допрос или прогулку отдубасить надзирателей, разоружить всю внутреннюю охрану тюрьмы, затем выпустить узников и захватить в свои руки весь допр. Добравшись до телефонного узла, он вызвал бы к себе жандармских офицеров, прокурора и полицмейстера. Краткие переговоры со всей этой гвардией Котовский мечтал завершить ее арестом и водворением в камеру. И лишь затем наступала финальная часть спектакля. Переодев часть здешних узников в форму конвойных войск, Котовский и его товарищи по тюремному режиму под видом спецэтапа явились бы на вокзал, оккупировали поезд «Кишинев-Одесса» и сошли бы где-то на перегоне.

План имел недостатки. Во-первых, он был почти невыполнимым. Во-вторых, прокурор и полицмейстер могли попросту наплевать на ультиматум бунтовщика и вместо себя отправить к тюрьме солдат. В-третьих, о расписании движения поездов на Одессу ни Котовский, ни его друзья не знали. И все же бесстрашный Григорий Иванович взялся за дело. Он имел беспрогулочный режим содержания, поэтому план побега пришлось передавать тюремной почтой. Почти неделю шел обмен записками и перестук. Верные бойцы, которые томились в общих камерах, поначалу были шокированы этим планом и посчитали его грубой провокацией. Но вскоре согласились выполнить любой приказ своего кумира, который пошагово расписал всю операцию.

Утром 4 мая 1906 года тюрьма вышла на утреннюю прогулку. Один из заключенных остался в камере, жалуясь на слишком жидкий стул и резь в животе. Спустя пять минут он забарабанил кулаками по двери. У глазка мигом вырос надзиратель:

— Чего надо? Чего лупишь как дурак?

— Понос замучил, сил нет, — стонал узник, пытаясь показать надзирателю что-то в углу. Чертыхаясь, охранник приоткрыл дверь и сразу же скривился:

— Ты что, сволочь, уже навалил?

— Покорнейше прошу извинить. Это не подвластно моим желаниям, — арестант испуганно жался к стене, заслоняя угол. Охранник, отпустив замысловатое обращение, рванул дверь: «Иди ср…» Через мгновенье он отдыхал на холодном полу с пустой кобурой. Тюремная охрана царской России любила носить револьверы как по двору, так и в коридорах. Поэтому оружие и становилось первой добычей беглецов и бунтовщиков. Опустошив кобуру, отобрав ключи и покрепче затянув узлы на грустящем надзирателе, арестант пошел не в сортир, а в соседний коридор. В самом конце на табуретке сидел второй охранник и, шевеля губами, читал газету. Дочитав интересную заметку, он сложил листы и увидел перед собой строгий ствол револьвера. Бесшумно отстегнув связку и сдав табельное оружие, он лег на пол и дал себя связать. И вновь смелый узник пошел не к параше, а к камере-одиночке, чтобы выпустить напарника. Потом он переоделся в форму охранника и вместе с напарником двинулся к прогулочному дворику, где по кругу ходили десятка два заключенных Арестант, повернувшись спиной, стал в дверном проеме, поманил рукой охранников и быстро зашагал к карцеру. Растерянные охранники, на ходу вытаскивая револьверы, заспешили за ним. Когда их подозрения усилились, было уже поздно. В карцере их ждала неожиданность: удар по голове. С надзирателей сняли недостающие ключи и пошли к железным дверям, за которыми тянулась вверх лестница в башню. Через пять минут Котовский уже пожимал руки своим освободителям. А еще через минуту мчался по лестнице вниз и во всю глотку взывал к бунту. Во дворе он носился с газетой и кричал о манифесте, который якобы амнистировал всех арестантов. «Все свободны, выходите! — кричали котовцы, открывая дверь за дверью. — Крушите стены, ломайте ворота».

Вскоре во дворе толпились сотни заключенных, выпущенных бандитами из камер. После непродолжительной призывной речи орлы Котовского пошли на штурм первых ворот. Они поддались удивительно легко. Привратника, который имел неосторожность открыть окошко и выглянуть во двор, схватили за уши и держали до тех пор, пока он не отдал ключи. Дальше стройный план дал крен, завершившийся полным провалом. Организованного бунта не получилось. Узники бегали по двору и каждый норовил побыстрей скрыться. Трое из них уже успели смастерить лестницу и перемахнуть через стену. Часовые на стенах засуетились и открыли пальбу. Раздались первые стоны. Двор забеспокоился, многие заспешили обратно в камеру. Котовский, видя, что все к чертям рушится, носился в толпе и призывал развалить вторые и третьи ворота. Повинуясь магическому кличу, десятки плеч навалились на железные ворота, кто-то уже нес лом. Ворота сдались только через десять минут, когда у входа уже кучковался наружный караул. Раздалась короткая команда: «Ттовсь!». защелкали затворы, пристегнулись штыки. Чуть дальше задыхались от лая сторожевые собаки.

Видя ощетинившиеся штыками стволы, бунтовщики попятились. Солдаты пошли в атаку, орудуя штыками и прикладами. Котовский, действующий в первых рядах, едва уклонился от тычка в голову. Удар пришелся в плечо. Зажимая рану, зачинщик беспорядков отступил и смешался с толпой. Озверевшие от криков и крови солдаты загнали арестантов обратно во двор и начали рассекать толпу на несколько частей. Задние разбежались по камерам. Заспешил в свою башню и Григорий Иванович. Сжимая по револьверу в каждой руке, он несся лестничными пролетами к верхнему этажу. В камере он забаррикадировался крепкой мебелью, которую снес из подсобной кладовки. Когда дверь загудела под напором солдат, Котовский взревел и для острастки пальнул в потолок:

— Не входить — убью. Поубиваю тех, кто войдет первым.

— Сдавайся, — ревели за дверью. — Отдай револьверы, Котовский.

— Отдам, если бить не будете.

— Еще чего! Готовься.

— Тогда палить буду. Пусть приедет губернатор и пообещает, что бить не будете.

Губернатор в Кишиневскую тюрьму приехал. Как и всякий отец губернии, он сторонился скандалов и глупых жертв. Он уговорил Котовского сдаться и смиренно дожидаться суда. Разбойник-анархист в бессильном гневе топал ногами и орал: «Бездари! Иваны! Шпана! Вам место в вонючей тюрьме, а не на воле!». Эти обидные слова относились не к надзирателям, которые таки успели отвесить Григорию Ивановичу пару тумаков, а к сообщникам, успешно провалившим гениальный план. Десять дней Котовский простоял в сыром карцере, глубоко и надолго задумавшись. Даже невооруженным глазом было видно, что затевалось новое дело. Кто не знал бессарабского бандита, тот мог сказать: «Котовский подавлен и сломлен. Он жалок». На самом деле все та же голова вынашивала новый план. Он был менее дерзок, но великий узник решил не выкобениваться, а просто покинуть тюрьму. Но без сенсации вновь не обошлось.

Однажды в тюрьму явилась светская дама, супруга известной административной особы Кишинева. Столь необычное посещение женщина объяснила праздным любопытством. Начальник тюрьмы с готовностью провел ее в свои кабинет, трижды повторив: «Чем могу служить?» Гостья робко интересовалась местным укладом, историей замка, обещала внести пожертвования в адрес допра и похлопотать перед супругом о карьере начальника тюрьмы. Это окончательно растопило сердце строгого администратора. Любуясь произведенным эффектом, дама, опустив веки, спросила:

— Это правда, что у вас сидит сам Котовский, этот ужасный бандит и проходимец.

— Сидит, голубчик. Скоро вешать будут.

— А можно взглянуть на него одним глазком? Уж больно колоритная фигура.

Начальник отрицательно замотал головой, но на него смотрели голубые взволнованные глаза. Он кашлянул, потер нос и вежливо поинтересовался:

— Хотите в глазок или как-с?

— Или как-с. Мне бы хотелось с ним переговорить и передать ему молоко и хлеб. Это не только моя прихоть. Этот реверанс нужен моему мужу для политических игр. Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами.

Глава допра щелкнул каблуками и велел конвою из пяти человек отвести гостью в высокую башню. Дама кратко поблагодарила за любезность и грациозно тронулась лестничными пролетами. Схожая ситуация (лет через семьдесят) наблюдалась в польском фильме «Ва-банк — 2», однако в 1906 году тюремный побег развивался гораздо круче. Переступив порог камеры, где полулежал Котовский, закованный на время свидания, дама повернулась к конвою:

— Благодарю вас, господа. Оставьте нас наедине, но дверь не закрывайте и глядите в оба. За мою жизнь вы отвечаете головой.

Надзиратели переминались с ноги на ногу и уходить не спешили: внутренние правила свиданий уже нарушались полностью. Наконец они вышли в коридор и уставились на Григория Ивановича, который, казалось, был полностью безучастен к визиту прекрасной дамы. Он демонстративно зевал и почесывал пятку.

— Вы тот самый Котовский? — строго спросила дама. — Хм. Ничего особенного. Надеюсь, вы знаете кто я? Вам передали хлеб и папиросы, но я отдаю вам все это без удовольствия. Если бы не ваша популярность… Впрочем, вам этого не понять. И все же я рассчитываю на благодарность с вашей стороны. До свидания, знаменитый Григорий Иванович. Надеюсь, мы больше не встретимся

.

Женшина, стоявшая к дверям спиной, положила хлеб и пачку папирос на пол. Затем повернулась и пошла к дверям.

— Будьте добры, проследите, чтобы он все это съел и выкурил, — обратилась она к охране.

— Не беспокойтесь, госпожа. Будем кормить и заставлять курить его насильно. Все будет в лучшем виде. До свидания. Всегда рады видеть вас у нас. Жри свой хлеб, бандитская рожа!

В папиросной пачке Котовский нашел крошечную записку: «Крайняя справа — с опиумом. Вечно ваша С. К.» Буханка хлеба таила в себе клубок длинной шелковой веревки. Арестант нащупал под мышкой нагретый дамский браунинг и пилку, которые С. К. незаметно передала ему во время встречи. Весь вечер Котовский курил, выпуская дымные ароматы в сторону дверей. В коридоре завистливо покашливал надзиратель Бадеев, заядлый курильщик. Всю жизнь он курил самокрутки и о дорогих папиросах мог лишь мечтать. Наконец он не выдержал и подошел к дверям одиночки:

— Котовский, дай закурить.

— Не могу, Бадеев. Не накурился еще. Вот докурю пачку — тогда и дам.

— Поговори мне. Хочешь, чтобы я отобрал папиросы?

— Не имеешь права. Буду жаловаться.

— Котовский, дай закурить! В последний раз прошу.

Григорий Иванович что-то недовольно пробурчал и бросил в приоткрывшуюся кормушку папиросу. Кормушка не закрывалась. Пришлось кинуть вторую. Бадеев повеселел, сел на привинченный табурет напротив камеры и закурил. Вскоре его глаза начали слипаться. Он попытался встать, но не смог. Надзиратель все глубже и глубже окунался в мягкую дремоту. Наконец послышался глухой стук: Бадеев свалился с табурета. Котовский приступил к побегу. Почти три часа перепиливал две оконные решетки. Потом осторожно вынул их и поставил под стену. Размотав шелковый клубок, разбойник закрепил конец веревки в камере и тронулся в путь. Стояла лунная ночь. Дежуривший во дворе часовой заметил бледную фигуру, скользившую вниз по тюремной стене. Сомнений быть не могло. Он в панике попятился назад, но Котовский уже успешно приземлился и сделал шаг в сторону надзирателя:

— Кто здесь? Ты. Москаленко?

— Я, Григорий Иванович, — дрожа, зашептал Москаленко, в лоб которого смотрел браунинг. — Вы меня застрелите?

— За что же мне тебя стрелять, если ты не шумишь. А тем более, сейчас поможешь мне еще и лестницу к стене прислонить. Во сколько тебя сменят? В два? Ну вот. Попробуй докажи, что при тебе бежали. Ага, чуть не забыл. Затвор-то мне свой дай. А то еще пальнешь с перепугу.

Котовский положил затвор в карман и потащил к стене деревянную лестницу. Вдвоем с Москаленко они поставили ее у стены, и беглец спокойно пополз вверх. Наверху он повернулся и бросил вниз винтовочный затвор. Через полчаса часовой Москаленко сменился Побег зафиксировали только ранним утром. Котовский разбойничал до конца ноября 1906 года. Подослав к нему провокатора, полиция схватила бесстрашного анархиста и вновь бросила в Кишеневскую тюрьму. Однако уже не в стражную башню, а в спецкоридор, где, как правило, уже ожидают виселицы. Секретное крыло смертников находилось в темном полуподвальном помещении, а окна камер наполовину выходили в тюремный двор, на котором маячил десяток часовых. Здешние узники пребывали под круглосуточным визуальным надзором. Бежать отсюда никто даже не пытался. Никто, кроме Григория Ивановича.

Используя тюремную азбуку, Котовский отстучал смертникам свое предложение сделать подкоп. Тем терять было нечего. Два месяца три десятка арестантов копали землю ложками и ладонями. Два месяца сантиметр за сантиметром углублялась яма. Но вскоре все дело запорол стукач, точнее, провокатор по фамилии Рейх. Солдаты ворвались в камеры, засыпали проход и принялись разминать затекшие ноги на хитрых узниках. Неунывающий Григории Иванович передал по соседним камерам новую затею: поднять бунт. Но измученные узники отказались и через неделю пошли на виселицу. Котовский начал готовить тюремную заварушку в одиночку. Он даже ухитрялся подкупать часовых. С воли в тюрьму поступали взятки, угрозы, обещания. Руководству тюрьмы приходилось постоянно менять часовых, дабы они не успели статьсооошниками в очередной катавасии. Параллельно вынашивался план и тайной казни Котовского еще до суда. То его намеревались убить шайками во время банной помывки, то обрушить на него камерный потолок, то во время прогулки забросать его камнями. Григория Ивановича спас суд, который приговорил его к десяти годам каторжных работ. Начался этап в Сибирь, на Нерчинскую каторгу.

В дороге к бессарабскому разбойнику притерся одесский головорез Пашка Грузин и предложил уменьшить этапную колонну на двоих человек. Котовский без раздумий согласился. Он не догадывался, что имеет дело с провокатором. Пашку подослали, чтобы поймать анархиста на горячем и влепить ему особый режим содержания под стражей. На Елисаветградской пересылке в подвальной камере Грузин передал напарнику короткие пилки. Едва Григорий Иванович начал елозить пилкой по решетке, как арестантов вновь погнали по этапу. На вокзале пятеро охранников вывели из толпы Котовского, завели в отдельное помещение и принялись обыскивать. В стельках арестантских ботинок были спрятаны пилки. Хронического беглеца отправили в Николаевский централ. К тому времени по России уже усиленно формировались центральные тюрьмы, предназначенные для особо опасных преступников, в основном политических.

После долгих скитаний и лишений анархист прибыл на Нерчинскую каторгу. В лютый январский мороз он работал на погрузке песка и щебня. От него ни на шаг не отходили двое часовых, выделенных начальником каторги персонально для Григория Ивановича. По периметру рудника проходил глубокий ров в два метра шириной. Улучив момент, когда солдаты расслабились, Котовский схватил тяжелый булыжник и запустил им в голову одного из них. Бросок оказался смертельным. С другим часовым расправился в рукопашной схватке. Разбежавшись, Котовский перемахнул через ров и, петляя, проскочил сквозь наружное оиепление. За его спиной захлопали выстрелы, но беглец уже скрылся в тайге. Если бы бежал не Котовский, такой паники в конвойных рядах не было бы. Но это был Котовский. По следам беглого арестанта пустились десятки солдат, которым разрешили стрелять на поражение. Вскоре след оборвался. Почти сутки ходили по тайге охранники, затем вернулись к тюрьме.

Без малого четыре гола странствовал великий разбойник. Его арестовали в конце июня 1916 года. В этот раз с ним решили покончить навсегда, отправив туда, откуда побегов не бывает. Ожидая смертной казни, Котовский суетливо искал выход. В бою с полицией он был тяжело ранен и едва двигался. В таком состоянии о побеге мог думать только сумасшедший. Да еще Котовский. Полиция торопила слушанье дела в военно-окружном суде, опасаясь, что легендарная личность опять пропадет из камеры. Арестанта постоянно держали в цепях и кандалах, не снимая их даже на ночь. Одиночная камера была без окон и нар. Лишь массивная железная дверь с тремя замками отделяла узника от внешнего мира. Но и за ней был коридор, упиравшийся в такие же двери.

На снисходительность одесского суда рассчитывать не приходилось. Судьи постановили Котовского повесить. Стоя одной ногой в могиле, Григорий Иванович начал готовить новый побег. Поговаривают, что анархист заручился поддержкой супруги видного одесского генерала, но та смогла лишь отсрочить казнь. При очередном обыске в камере смертников охрана нашла у Котовского нож, который, видимо, передал кто-то из надзирателей. Весь караул был срочно сменен.

Григорий Котовский не желал умирать. Он мечтал погибнуть на поле брани, но не в намыленной веревке со сломанным шейным позвонком. За эту жизнь начали бороться высокие российские круги, но анархист об этом еще не знал. Он передал в соседнюю камеру, где держался политзаключенный Иселевич: «План побега готов. Риск — девяносто пять процентов из ста. Могу погибнуть, но выхода нет. Наверное, прощай». Бесстрашный Котовский планировал инсценировать самоубийтво, и, когда в камеру зайдет охрана (за его камерой присматривали двое надзирателей), симулянт набросится на них. Цепь сковывала движения, точные удары ногами могли бы отключить охрану. Дальше Котовский отбирает у них револьверы, выстрелами обрывает цепи, вырывается в коридор и… вступает в бой со всей тюремной охраной. Григорий Иванович даже не знал, как расположен спецкоридор и где выход во двор или на крышу тюрьмы. Однако выбирать не приходилось.

Оторвав подол робы, арестант сделал удавку, набросил себе на шею и слегка затянул. Надзиратели услышали предсмертные хрипы и не спеша заглянули в камеру. Котовский с пеной у рта лежал на полу, не подавая признаков жизни. Один из охранников обнажил револьвер и направил его на «самоубийцу», второй осторожно подошел и пнул узника ногой. В следующую секунду он получил сильный удар в пах и, обхваченный ногами, упал на Котовского. Охранник с револьвером не решился стрелять в дерущуюся на полу пару и объявил тревогу. Пятеро здоровенных амбалов ворвались в камеру, оторвали едва живого надзирателя и принялись за Григория Ивановича. После экзекуции несостоявшийся беглец мог бы уйти из тюремных застенков лишь ползком, да и то очень медленно.

Исполнение смертного приговора было назначено через неделю. Но грянула Февральская революция. О разбойнике карательная машина на время позабыла, но смертную казнь еще никто не отменял. Котовский продолжал висеть между жизнью и смертью. Наконец эту жизнь ему подарил сам Александр Керенский, приславший срочную телеграмму о помиловании. Живая легенда вернулась на свободу и приступила к служению на благо Февральской, а затем и Октябрьской революции. Анархист-разбойник стал красным генералом.

Кроты

С особым вниманием и осторожностью оперативная часть отслеживает «кротов», т. е. тех, кто пытается выйти на свободу через подземный ход. Кумы мoгyт мириться с карточными играми, летаргическим отдыхом авторитетов, неформальными отношениями в зоне. Однако на подготовку к побегу они закрыть глаза не могут. Оперчасть обязана пресекать побег в зародыше. Иначе она встретит кадровые перемещения. Любая работа со стукачами требует олимпийского хладнокровия. Однако профессиональные кроты — категория особая. Подкоп — дело коллективное, и, прежде чем воткнуть ложку или миску в землю, кроты вычисляют в камере или бараке стукача. Затем искусно дезинформируют его. Особая осторожность и предупредительность вызваны тем, что яму вырыть тяжелей, чем смастерить кошку или подкупить «вертухая». Один неосторожный шаг — и многодневный труд уйдет впустую.

В одиночку с серьезным подкопом не справиться. Зеку-одиночке можно прокусывать проход в «плетенке», прятаться в цистерне с нечистотами, закапываться с трубкой в уголь, выдавать себя за другого, пилить оконные прутья и тому подобное. Хроника побегов свидетельствует, что на подкоп идут минимум три человека, а максимум… В одной из бразильских тюрем через длинный тоннель, который готовился почти полгода, ушла без малого тысяча заключенных. Такое скопление граждан в специфической даже для Южной Америки одежде вызвало в окрестностях легкую панику. На помощь полиции были брошены армейские части. В считанные дни подавляющее большинство зеков вновь окунулось в тюремный быт.

13 января 1993 года утренний караул тюрьмы в грузинском городе Ксани был удивлен тишиной и спокойствием в камерах шестого поста. Оказалось, что все 154 зека этой ночью успешно покинули казенные стены. Они выломали решетку и малыми группами тихо выбрались во двор, где в укромном месте их ждал подземный канал, ведущий к городской водопроводной системе.

Спустя полгода подобная беда свалилась и на администрацию ленинско-кузнецкого ИТУ строгого режима. Двадцать три зека на четвереньках прошли двадцать пять метров под двухметровым пластом земли и оставили о себе лишь добрую память. Однако самым удивительным оказалось не это. Группой кротов руководил человек, начисто лишенный лагерного авторитета, — насильник из Оренбурга Виктор Любинский, которого адвокаты едва спасли от расстрела. В начале 90-х Любинский изнасиловав и убил (а затем опять изнасиловал) пятнадцатилетнюю школьницу. В следственном изоляторе ему хотели ампутировать половой член, и только спешный перевод в другую камеру спас насильнику жизнь. Любинский получил пятнадцать лет и отбыл в Ленинск-Кузнецкий, где ухитрился утаить последний факт своей биографии. Видимо, опасаясь разоблачения, за которым стоял в лучшем случае петушиный угол, он быстро сколотил группу единомышленников. Канал рыли самодельными совками, изготовленными в кровельном цехе. Мобильные розыскные отряды повязали половину беглецов в течение пяти суток. Многие из них даже не пытались лечь на дно. Одни прятались у матери, другие — у брата или сестры, третьи вообще вернулись в свои семьи. Были и такие, кто пустился в массированный запой, встречая милицию могучим храпом. Оставшихся беглецов настигли уже в Сибири, куда они приехали на угнанных автомобилях. Самого Любинского брали в Новосибирске.

В первых числах июля 1995 года из ИТУ-18 (Казань) девять заключенных через десятиметровыи подземный тоннель покинули режимное учреждение и на двух легковых автомобилях бесследно исчезли. На лаз, прорытый под периметром всех лагерных ограждений, прилетел посмотреть сам министр внутренних дел. Начальник оперчасти беспомощно развел руками: о '«кротах» ни один из его стукачей не сообщил.

Все десять метров были прорыты столовыми ложками и с помощью целлофановых пакетов. Хотя этот нехитрый инструмент у многих вызовет улыбку, однако он имеет громкую славу. В 1976 году в ИТК усиленного режима под Павлоградом зеки всего тремя ложками прорыли двенадцать метров под «плетенкой» и «запреткой». Землю выносили в собственных робах и утрамбовывали в десятке метров от входа. Земляные работы длились почти месяц. Более серьезное применение столовых ложек наблюдалось в кишиневском СИЗО — старинном допре, из которого любил бегать Григорий Котовский. Семь подследственных расковыряли старую стену и вытащили кирпич. Дальше работа пошла веселей. В день вынималось всего по кирпичу, однако уже через три недели в стене зияла дыра, в которую мог пролезть самый толстый из сокамерников. Чтобы охрана, проводившая ежедневный шмон, не обнаружила плоды их трудовой активности, зеки каждый раз закладывали кирпичи обратно в стену и замазывали швы хлебным мякишем, выпачканным в пыли. Ночью зеки выбрались из камеры и полезли на крышу тюрьмы. В этот момент их заметил часовой на вышке и открыл огонь из автомата. Через минуту по беглецам стрелял чуть ли не весь тюремный караул.

Четверо храбрецов сразу же пошли на попятную и полезли обратно в свою камеру. Однако трое, которым грозили максимальные сроки наказания, рискнули и пошли на прорыв. Им удалось перемахнуть через заборы и скрыться в ночи. Как видим, столовая ложка — серьезный инструмент или, если хотите, оружие. Столовый прибор очень легко превратить в заточку. Тюремная практика знает множество случаев, когда заточенными о камерный пол ложками зеки чинили разборки и исполняли блатные приговоры.

Все девять зеков, сбежавших из казанской ИТУ-18, были пойманы. Трое из них продержались на свободе всего четыре дня. Остальных ловили в разных уголках республики и свозили к общему месту встречи. Последнего зека взяли на железнодорожном вокзале. Он стоял с наклеенной бородой, которую одолжил у знакомого кладовщика местного драмтеатра, около касс и интересовался движением поездов на Москву. При задержании зек уверенно работал под пенсионера и даже помахал какой-то грязной книжицей, которая издали смахивала на пенсионное удостоверение. Затем плюнул, отодрал бороду и попросил передать ее обратно в театр. Дабы не набавили еще годков пять за кражу коллективного имущества.

В 1991 году история великих побегов пополнилась очередным уникальным случаем. На этот раз благодаря исправительному учреждению ЮЖ-313/100 (Харьковская область, поселок Темновка). Среди всего изобилия фактов, легенд и мифов, которыми полна история побегов, темновский случай уникален. По крайней мере, аналогов ему на нынешний день не имеется. Речь вновь пойдет о «кротах».

Однажды Сергей Вашенко из второго отряда забрел в механическую мастерскую и в задумчивости остановился возле железного бака, в котором плескались остатки эмульсии. Это полуржавое творение вдруг навеяло такие странные мысли, что Вашенко не мог оставаться с ними наедине. На следующий день он уже шептался со своим корешом-одноотрядником Барсуковым.

— Заметут, как пить дать заметут, — волновался кореш, уже потирая руки. — Под баком, говоришь?

— Ну да. Я уже все прикинул. Метров тридцать. Не больше.

— Сколько?!

Вашенко испуганно огляделся и пошел умываться. К вечеру Барсуков стал более покладистым и даже обещал через нарядчика переоформить наряды в мастерскую. Через неделю оба зека действительно трудились в мехцехе. Рядом с ними на токарном станке упражнялся бывший горнорабочий очистного забоя Борис Гутыря — упитанный, розовощекий добряк, осужденный за кражу шахтных детонаторов и пяти аммоналовых шашек. После некоторых колебаний было решено посвятить в смелый нестандартный план и его. Гутыря долго массировал квадратный подбородок, чмокал губами и наконец изрек:

— Полгода. Не меньше.

— Что полгода? — испугался впечатлительный Барсуков, видимо, думая, что дальше речь пойдет о тюремном карцере.

— Копать полгода. А то и больше.

Мнение бывшего шахтера-ударника оспаривать не стали. Так как конец срока у всех троих маячил в последних годах второго тысячелетия, полгода подземных работ никого не путали. В тот же день ударили по рукам и приступили к разработке побега. План оказался настолько странным и замысловатым, что мог бы насторожить кого угодно. Но только не горнорабочего Гутырю.

— Толково придумано, — заметил он, рассматривая что-то в углу. — Особенно с вагонеткой. Если все будет тики-так — менты в жизнь не допрут. Доверьтесь мне. Приступаем на следующей неделе. А сейчас держитесь друг от дружки подальше. Встречаемся только здесь.

На следующей неделе зеки ковшом вычерпали остатки эмульсии в баке и автогеном вырезали дно. На двухстворчатой крышке бака сразу же поставили электрозамок, который открывался кнопкой на соседнем станке. Первым спустился в бак Ващенко. Он прикрыл над собой обе половинки и, страдая от все еще едкого запаха, начал копать короткой лопатой землю под баком и наполнять ведра у ног. Спустя пять минут он тихо постучал в крышку, глотнул свежего воздуха и подал ведра. Землю высыпали прямо в цехе, смешали с цементом и тщательно утрамбовали двухпудовой металлической чушкой. Через час в бак нырнул Барсуков. Зеки бодро таскали ведра в угол и ровным слоем покрывали пол мастерской. Под конец смены крышка закрылась за Гутырей.

Яма под баком быстро углублялась, но вместе с тем рос уровень пола. Земля с цементом трамбовалась уже по всему цеху. Барсуков лично следил за равномерностью покрытия, с натугой ворочая чушкой. Спустя неделю лаз ушел в сторону контрольно-заградительных препятствий. Подземные работяги начинали быстро утомляться и задыхаться от пыли. Они возились в темноте как полуслепые кроты, тыкали черенком куда придется и наполняли ведра наощупь. Поработав так еще неделю, зеки занялись электрической проводкой. Ващенко и Барсуков стащили у электриков кабель, зарыли в пол и пустили под бак. Вскоре сырой трехметровый коридорчик освещался яркой лампой. Работа пошла бодрей. Вдохновленный Гутыря снял с нерабочего станка двигатель и за два дня сконструировал вентилятор, который мог бы откачивать по шлангу пыльный воздух из минизабоя. Новый механизм немедленно прошел подземную апробацию и вскоре стал еще одной гордостью Гутыри. И все же проблема со свежим воздухом осталась. «Кроты» не могли долго оставаться под землей даже в ярком свете и при урчащем вентиляторе. Но план побега предусматривал и этот нюанс.

От кислородного баллона, который предназначался для газосварки и который пылился в углу, зеки проложили узкий шланг. Через шланг под землю подавался кислород. Тоннель продолжал углубляться. Подземные работы уже стали напоминать своеобразную забаву. Изворотливые головы тужились над новыми «наворотами», без которых вполне могли бы обойтись. Бывший шахтный проходчик вдруг отказался таскать ведра из туннеля, а предложил смастерить ни много ни мало узкоколейку. Его товарищи покрутили пальцем у виска, однако вскоре, поглощенные новой необычной затеей, начали спускать в бак швеллера и арматуру. Гутыря обнаглел до того, что перетащил в тоннель сварочный аппарат. Он аккуратно уложил электрокабель вдоль стены, укрепил, как в старые добрые времена, стены и потолок и начал прокладывать рельсы.

Любопытно, что активное земледелие не отражалось на трудовых показателях. То ли зеки взятками закрывали наряды, то ли титаническими усилиями наверстывали план. За эти полгода, пока прокладывался лагерный «метрополитен», в механическую мастерскую множество раз заглядывали с обыском. Солдаты ворошили штабеля арматуры, худеющие с каждым месяцем, опрокидывали ящики с запасными деталями, перебирали инструмент и даже открывали крышку бака. Но тот был по прежнему пуст: опускаясь в тоннель, «крот» закрывал стальным листом дно бака, вбивая под ним специальные клинья. Во время очередного шмона обнаглевшие зеки даже не прекращали рыть туннель.

Из листов металла и уголков Гутыря сделал легкую удобную вагонетку, которую опустили на рельсы из швеллеров и арматуры Груженная землей вагонетка с волнующим грохотом катилась к баку, где выгружалась теми же ведрами. Горячий Барсуков уже намеревался пристроить к баку лебедку, но трезвый Гутыря ехидно заметил:

— Давай уже лифт запустим. В три этажа. А?

Сырая земля выдавалась на-гора центнерами. За полгода уровень пола мастерской поднялся почти на полметра. Несмотря на то, что вытащенный грунт добросовестно втаптывался и ровнялся, на входе в цех пришлось выложить наклонный порог, чтобы странно распухший пол не бросался в глаза. Почти каждую ночь «кроты» тайком выбирались из общежития, крались в мастерскую и продолжали рыть тоннель. Его стены и потолок уже были оббиты железными листами, через каждые пять метров со стены свисала лампа. На четвертом месяце лопата вдруг со звоном ударилась во что-то твердое. Это была труба, которая, по всей видимости, служила для стока дождевых вод в местное озеро. Гутыря, озаренный новой идеей, засуетился со сварочным аппаратом.

— Ты что задумал? — ужаснулся Ващенко. — На хрена тебе далась эта труба. Обойдем стороной, и все дела. Не режь, говорю! Затопит же все к чертовой матери.

Гутыря заговорщицки подмигнул и постучал по трубе. Затем дрелью просверлил маленькое отверстие. Пустая. Огненное жало автогена врезалось в металл и описало окружность. В стене тоннеля зияла дыра. Зеки, посвященные в новый замысел, протянули от пожарного крана из мастерской гофрированный хобот, Теперь землю бросали прямо в трубу, смывая ее мощной струей воды. Потоки грязи неслись куда-то в неведомую даль и. как оказалось, действительно стекали в местный поселковый пруд, где темновцы освежались под летним зноем.

Яркий ухоженный тоннель уже растянулся метров на семьдесят-восемьдесят. Было решено прорываться наверх — в поле, шедро заросшее колючими кустами и сорняком. Гутыря осторожно обрушивал земляные пласты и метр за метром поднимался вверх. Для удобства он вгонял в стену металлические скобы, поднимаясь все выше и выше. Зеки нервно возили землю и постоянно заглядывали в ствол тоннеля. Наконец Гутыря пробил лопатой последний метр и остановился. В небольшой щели виднелся дневной свет. Обрушь этот тонкий слой, и в шахтный ствол ворвется солнце. Он не стал пробивать тоннель до конца, оставив эту приятную процедуру на ближайшую ночь. Повеселевшие зеки выбрались через бак в осточертевшую мастерскую, выключили свет и подступились к своим сверлильным и шлифовальным станкам. Они чувствовали себя почти свободными и на братву посматривали с легким презрением. Ведь теперь они могли подарить свободу всей колонии, ибо через этот серьезный тоннель за каких-то полчаса могли выйти из лагеря все его обитатели — без малого полторы тысячи осужденных.

Особенно распирала гордость Барсукова. Это продолжалось до тех пор, пока надменному Барсукову кто-то не съездил по физиономии. Завязалась драка, а через пять минут три прапорщика уже волокли бойцов в сторону штрафного изолятора. Водворенный на пятнадцать суток, Барсуков мог лишь фантазировать на тему побега. Он прекрасно знал, что его вчерашние партнеры по шахтному делу не станут ждать штрафника, а сегодня же уйдут через тоннель. Завтра по колонии объявят тревогу, и где-то к вечеру подземный ход таки обнаружат. За это время беглецы должны были успеть покинуть поселок.

Так и получилось. На утренней проверке Гутыря и Ващенко отсутствовали. Весь день лагерь держали на плацу на тридцатиградусной жаре. Солдаты хозяйничали в отрядах, переворачивая тумбочки, срывая постели, обыскивали туалетные комнаты. Перелопатили весь хозяйственный двор и наконец добрались до мехцеха. Несмотря на все усердие солдат, найти лаз не удалось. Беглецов искали даже в котлах лагерной бойлерной. Не имелось следов и на контрольной полосе. Исправно работал и рубеж сигнализации. Наконец по колонии пронеслось мрачное «Побег!». Солдаты высыпали из зоны и начали обыскивать окрестности. Через полчаса один из них радостно заорал:

— Провал! Товарищ капитан, здесь яма. Может, они там?

Начальник караула матерился вовсю. Он давно уже догадывался, что имеет дело с подкопом. Держа автоматы наготове, двое солдат спустились в яму и увидели длинный аккуратный тоннель, залитый ярким светом настенных гирлянд. Спустившийся вслед капитан заморгал и протер глаза. Однако это был не сон. Оббитый металлом коридор, уходящий куда-то вдаль, вглубь зоны, существовал. Конвой прошел по тоннелю вдоль рельсов, поднялся по лестнице к баку, сорвал дно и вылез в мастерской.

Из тоннеля вытащили все улики — швеллера, кабель, вагонетку и т. д. Затем вызвали из колхоза экскаватор. Тяжелый ковш врезался в землю и только спустя несколько часов докопался до подземного коридора, который лежал на шестиметровой глубине. Экскаватор разворотил металлическую обшивку и раскопал весь канал. К лагерю уже подтягивались три самосвала, груженные землей. Однако и их оказалось недостаточно. Пришлось сделать еще две ходки. Наконец громадная траншея была засыпана.

Пока длились восстановительные работы, милиция повсюду искала беглецов. Те уже давно разделились и уходили от погони каждый своим маршрутом. Гутырю засекли на втором месяце в Днепропетровской области. Бывший шахтер, а ныне специалист по тайным лагерным коммуникациям мирно спал на сеновале у двоюродного брата в глухой деревушке. Его вытащили из сарая и поволокли через двор, разогнав стайку домашней птицы. Бориса Вашенко достали в России на фазенде одноклассника. Теперь пришло время торжествовать уже Барсукову, который честно оттянул двухнедельный срок в ШИЗО и избежал печальной участи. Он не получил три года за побег. Ему даже не вменялась попытка побега. Его бывшие кореша до сих пор считают, что вечно мнительный и пугливый Барсуков в последний момент струсил и попросту спровоцировал драку, чтобы переждать в ШИЗО лагерную заваруху.

Дежурный по ШИЗО медленно прошелся коридором. Из камер изолятора слышались крики и протяжные завывания. Это оперчасть снимала с беглых зеков показания.

Раздел VI Мужские игры в спертом воздухе

Карточный синдром

Тюремные игры имеют богатую историю. Они были едва ли не основным развлечением. Профессиональный преступник не мог обойтись без холодка в своем животе, без которого не мыслилось ни одно серьезное преступление, и охотно переносил это ощущение азарта в камеру. Карточные игры вору сопутствовали всегда. Ими он не только зарабатывал на жизнь, но и гадал на фарт, проверял благосклонность фортуны и попросту развлекался.

Вместе с картами в тюремных камерах появились и другие игры. Многие из них родились именно в тюрьмах, где изворотливый арестантский ум искал для себя все новых и новых развлечений. Игры сливались воедино, комбинировались, отходили, вновь возвращались. Безобидные ставки граничили с истязаниями, деньги — с побоями. В каменных стенах играли в кости, домино, спички, монеты, бумажные купюры, металлические пуговицы, щепки, хлебные шарики, устраивали тараканьи бега и крысиные бои… Однако на первом месте по-прежнему оставались карты. После посещения Сахалинской каторги Чехов, наблюдавший местные карточные сражения, заметил:


«Ссыльный развлекается тайно, воровским образом. Чтобы добыть стакан водки, который при обыкновенных условиях обходится только в пятак, он должен тайно обратиться к контрабандисту и отдать ему, если нет денег, свой хлеб или что-нибудь из одежи. Единственное духовное наслаждение — игра в карты— возможно только ночью, при свете огарков, или в тайге. Всякое же тайное наслаждение, часто повторяемое, обращается мало-помалу в страсть; при слишком большой подражательности ссыльных один арестант заражает другого, и, в конце концов, такие, казалось бы, пустяки, как контрабандная водка и игра в карты, ведут к невероятным беспорядкам. Как я говорил уже, кулаки из ссыльных на тайной торговле водкой и спиртом наживают состояния; это значит, что рядом с ссыльным, имеющим 30–50 тысяч, надо искать людей, которые систематически растрачивают свою пищу и одежду.

Картежная игра, как эпидемическая болезнь, овладела уже всеми тюрьмами; тюрьмы представляют собою большие игорные дома, а селения и посты — их филиальные отделения. Дело поставлено очень широко, и говорят даже, что здешние картежники-организаторы, у которых при случайных обысках находят сотни и тысячи рублей, ведут правильные деловые сношения с сибирскими тюрьмами, например, с иркутской, где, как выражаются каторжные, идет „настоящая“ игра. В Александровке уже несколько игорных домов; в одном из них, на 2-й Кирпичной улице, произошел даже скандал, характерный для притонов подобного рода: застрелился проигравшийся надзиратель. Игра в штосе туманит головы, как дурман, и каторжный, проигрывая пищу и одежду, не чувствует голода и холода и, когда его секут, не чувствует боли, и, как это ни странно, даже во время такой работы, как нагрузка, когда баржа с углем стучит бортом о пароход, плещут волны, и люди зеленеют от морской болезни, в барже происходит игра в карты, и деловой разговор мешается с картежным: „Отваливай! Два с боку! Есть!“…»

Позднее, уже при советской исправительно-трудовой системе, карточным баталиям посвящались рифмованные творения. Это были и песни, и просто стихи. Вот некоторые из них, рожденные на Соловецких островах в середине 20-х годов:

После завтрака играют.
Вновь открылось казино,
Игроков везде хватает,
Игроков везде полно.
Тот за печкой притаился
И пыхтит как паровоз.
А другой в углу забился,
Четко мечет в чудный «стос».
Моментально карты лепят,
Невозможно передать.
Если взводный их отымет —
Наготове есть опять.
Вдруг, как кошки, разбежались:
«„Шухер“, братцы, мы горим!»
Два несчастные попались,
Захватил их командир.

В общем числе внугрилагерных правонарушений картежная игра занимает одно из первых мест. С картежной игрой сопряжена целая группа различных огрехов — растраты, отказ работать, проматывание казенного имущества и тому подобное. Азарт не могут подавить даже карцером:

Игра в буру азарт наводит —
Играют триста, как один,
И карцер вечно заполненный,
И только виден черный дым…
За что сидят? А все за карты,
Ломают склад, тащат муку,
Администрация их ловит,
Сажает в маленьку тюрьму…
(Стенгазета «Труд» № 2, 18 марта 1926 года).

Бура

Обычно играют двое. Раздается на руки по три карты, остальная колода кладется рубашкой вверх и одна карта высвечивается козырем. Каждому игроку надо набрать тридцать одно (не меньше) очко взятками. Туз — одиннадцать очей (очки сокращенно и умилительно называют — очи). Десятка — десять очков. Король — четыре, дама — три, валет — два очка. Остальные карты «очей» не приносят. Начинает ходить тот, кто раздавал. Он может пойти с двух карт, если у него две карты одной масти. Партнер должен либо побить эти карты (по старшинству масти либо козырем), или сдать взятку, т. е. любые две карты сбросить крапом вверх, не раскрывая.

Недостающие карты игроки берут из колоды, и игра продолжается. Кто взял взятку, тот и ходит опять. Карты из колоды берутся по одной. Одну карту берет один игрок, за ним берет одну карту другой… пока у каждого на руках опять не станет по три карты. Если же вдруг у игрока на руках сразу три козыря, то он объявляет: «Бура!». Игра заканчивается его победой. Он собирает и раздает вновь. Закончился как бы один кон.

Игроки могут договориться и каждый кон оценить в деньгах. Сыграв двадцать конов, они могут сделать взаимозачет и расплатиться друг с другом. Если на руки приходят не козырные все три карты одной масти, то игрок объявляет: «Молодка» и заходит вне зависимости от очередности хода. В середине игры каждый игрок вправе объявить: «Игра сделана». Тем самым он прерывает игру и подсчитывает очки, которые он набрал взятками (и с учетом сноса партнера).

Если при этом у него набирается тридцать одно и больше очков — то он выиграл данный кон. Если же нет — кон выигрывает партнер. При одновременном наборе одинаковых мастей ходит тот, кто перед этим взял взятку. Если у обоих партнеров пришла бура (три карты козырной масти), то выигрыш у того, у кого больше и сильней карта. Вышеприведенные правила буры считаются классическими и вполне устоявшимися, однако в различных регионах могут иметь место некоторые расхождения.

Играют тридцать шесть листов. Значение карт: туз — одиннадцать очей, десятка — десять и так далее. Валет — два очка, дама — три, король — четыре.

Очко

В игре могут участвовать достаточно много человек. В самом начале игры определяется первый банкующий — тот, кто будет сдавать карты и выставлять начальную сумму денег в банк. Обычно все желаюшие банковать поднимают карты «на старшего», то есть «вслепую» берут какую-то часть карт из колоды и переворачивают. У кого оказалась самая старшая карта (туз, к примеру), — тот и начинает банковать. Если у кого-то еще на руках такая же по старшинству карта, то раскрывают карты дальше… Пока у одного не окажется старше, чем у партнера. В начале игры определяется минимальная сумма банка и минимальный «бой», то есть часть банка, которую можно «бить» (отыгрывать).

«Стук» — это объявление банкуюшего. что данный кон и раздача карт является последней. Обычно он объявляется тогда, когда в банке собирается денежная сумма, в десять раз превышающая первоначальную. До «стука» банкуюший не может прекратить сдавать карты, если только кто-то из игроков не «ударил» по всему банку и выиграл.

Что происходит в момент «стука»? Игра идет так же, но когда последний (по правую руку от банкуюшего) игрок ударил (выиграл или проиграл) и в банке остались деньги — то все они переходят к банкующему. После этого право банковать переходит к другому игроку. И все начинается сначала.

Раздача карт. Банкующий должен тщательно перетасовать карты, последней руке (тому, кто сидит от него справа) дать срезать колоду. Затем с верха колоды банкующий раздает по одной карте всем игрокам. Себе карту он сдает в последнюю очередь. Далее нижней картой он «зарезает» колоду (то есть отделяет свою карту, которую он кладет поперек колоды).

Теперь уже все карты вытаскиваются снизу колоды. Игроки командуют, давать ли им еще карты, или хватит. Смысл — набрать двадцать одно очко. С каждой новой картой, полученной из колоды, возрастает вероятность и «перебора», то есть когда все карты на руках дают больше, чем двадцать одно очко. Перебор — проигрыш. Игрок обязан тут же показать открытыми все карты и доложить ту сумму в банк, которую он «бил» (играл). Если будет перебор у банкующего, то игрок выигрывает и забирает сумму, которую он «бил» (играл). Все отыгравшие карты банкующий укладывает сверху колоды (как и свои собственные).

Каждого нового игрока он спрашивает: «На сколько идешь (бьешь)?». Обычно игроки бьют какую-то часть банка: третью часть, половину или весь банк. Условия, конечно, простые. Если выиграл игрок — то он берет эту часть банка себе. В случае его проигрыша — он доставляет эту ставку в банк. Очень важно банкующему спросить игрока о том, какую часть банка он намерен «бить» до того, как тот заказал следующую карту.

Если у игрока и банкующего окажется одинаковый по значению набор очков, выигрыш считается в любом случае за банкуюшим.

Если у игрока сразу выпал набор в двадцать одно очко, в этом случае он объявляет о своем наборе и банкующий не имеет права производить набор для себя.

Есть и такой вариант в игре. Игрок набрал уже несколько карт и боится брать еще одну карту «в открытую» для себя. Он может попросить банкующего дать ему одну карту «в темную» и играть себе. Банкующий начинает сдавать карты себе. Тут есть несколько вариантов. Если банкуюший сделал перебор — то выигрыш остается за игроком (на это игрок и рассчитывал!). Когда банкуюший «остановился», он просит игрока открыть карты. Если там перебор, то игрок проиграл. Если вышло при такой игре одинаковое количество очков — то выиграл банкуюший. Если у игрока и банкующего выпало двадцать одно очко, то выигрывает игрок, ибо считается, что его очко «в темную» пришло раньше.

Существуют еще разные мелкие варианты в этой игре. Некоторые игроки договариваются считать, что любые пять картинок подряд означают двадцать одно очко. Некоторые над обычным очком пытаются установить «суперочко» (к примеру, два туза). А у других — два туза означают всего лишь перебор (кстати, два туза именуют почему-то «красной Москвой»).

Иногда на банкующего пытаются наложить какие-то запреты. К примеру, если он набрал уже пятнадцать очков — то обязан тащить еще одну карту, якобы он на пятнадцати не может останавливаться. А на семнадцати очках он, наоборот, не имеет права больше вытаскивать очередную карту, то есть обязан «стоять». Некоторые игроки запрещают после каждого кона банкующему тасовать колоду. Он ее просто переворачивает, сдает игрокам, себе, зарезает и начинает снизу тащить карты на новом кону. Конечно, эти хитрости устанавливают те игроки, которые внимательно смотрят, в каком порядке были набраны карты предыдущего кона, сложены банкующим, и на следующий кон они уже смогут выстроить весь порядок карт.

Могут соблюдаться какие-либо дополнительные правила и налагаться штрафы на банкующего.

Самая жестокая ошибка банкующего следующая. Банкующий раздал всем игрокам по одной карте, удачно сыграл с большинством игроков… но забыл самого последнего игрока, сидящего по правую руку (или даже двух игроков!). Вот банкомет объявляет «стук», собирает карты и начинает их тасовать. Но тут игрок, у которого осталась одна карта, спокойно спрашивает: «Хорошо тасовал?» «Ну да». «А это что такое?» Игрок показывает одну карту, которую банкующий забыл потребовать в предыдущем коне.

Таким вот образом банкующий страшно обидел игрока и не дал ему сыграть в предыдущем коне, возможно, и выиграть все деньги на кону. Банкующий обязан отдать весь банк этому игроку, а карты и право банковать переходят к следующему по очереди игроку. Если обиженных игроков больше, чем один, то они делят деньги банка в равных долях между собой.

Правила достаточно просты. Эту игру любят шулеры, так как когда они банкуют, то могут долго держать карты в своих руках. Они приберегают одного или двух тузов и в нужный момент могут как сдать очко (двадцать одно) себе, так и дать крупную карту противнику — чтобы у него выпал перебор. Очень удобно играть наколотыми картами. Шулер запросто ощупывает пальцами нижнюю часть карты, определяя по наколотым значкам ее достоинство, и сдает противнику или себе необходимые очки.

Иногда посторонним (болельщикам, которые окружают игроков) разрешают «примазываться». Что это значит? Если другие игроки не возражают и не возражает банкующий, то посторонний на какой-либо карте осторожного игрока просит разрешения «примазаться». Он тянет вместе с игроком карту (вернее, просит банкующего вытащить им). Он в данном случае принимает решения и будет расплачиваться с банкуюшим. Сам игрок бьет, скажем так, одну десятую банка, так как. на его взгляд, карта неудачна. А примазавшийся бьет половину банка. Они вдвоем советуются, брать или не брать еще одну карту, затем дают команду играть банкующему.

Банкующий играет как обычно. Если он выигрывает — то примазавшийся доставляет свою сумму примазки, а игрок — свою. Если банкующий проиграл, то они берут из банка каждый свою часть денег. Обычно на «стуке» не разрешают примазываться (против, как правило, банкующий).

Иногда право «примазаться» используют по договоренности в отношении постороннего, но очень нужного человека. Если игра происходит на квартире у кат-ранщика или не было карт, но их кто-то принес, то для него могут сделать льготу.

При игре в «триньку» льготой могут быть фиксированные сборы с каждой крупной «свары». При игре в «очко» примазавшийся несет такую же ответственность. как и игрок, и они вместе принимают решение по выбору карт, иначе они могут «подставить» один другого специально, в пользу банкующего. А иногда, кстати, при-мазчики как раз и играют в пользу банкующего; проигрывая сами, они вовлекают в проигрыш и игрока.

Рамс

Перед началом игры определяется сдающий, который сдает по пять карт и открывает козырь, кроме того, пять карт откладывает в «прикуп». В этой игре важно не оказаться сдающим карты, так как партнер в случае плохих карт может заменить их на «прикуп», а сданные «зарыть» в колоду. Если пришел козырной туз, то ходят с него обязательно, иначе игрок получает пять штрафных очков. Если туз лежит на «вскрыше», то есть обозначает масть, то ходят королем. Если на одних руках имеются козырные дама и король (марьяж), то обязателен заход с одной из этих карт. Нарушение этого правила тоже штрафуется пятью очками. Целью игры является списание 15 очков, которые записываются каждому игроку перед началом игры.

Каждая взятка оценивается в одно очко. Если приходят два валета одного цвета, то списывается пять очков. Если у обоих партнеров соберутся по два валета одного цвета, то списывает очки тот, у кого есть козырной валет. По договоренности в таких случаях перед началом игры могут очки списывать оба партнера. Если одному из партнеров пришли 5 карт одной масти («рамс»), то он списывает 5. а партнер записывает себе 5 штрафных очков. Если «рамс» козырной, то эти очки удваиваются. Если в процессе шры партнер не взял ни одной взятки, то ему начисляется пять штрафных очков, и кроме этого, он должен уплатить заранее определенную сумму («прокат»). Выигрывает тот. кто списал ровно 15 очков. Если он списал больше, например, 17, то ему записывается 17 штрафных очков

Третями

Оба партнера имеют по колоде карт. Для того, чтобы определить, кто будет метать карты, партнеры договариваются, какая карта мечет. Если, например, произносится фраза: «Молодка мечет», то метать карты будет тот, кому выпала младшая карта. Если «Старший по стосу мечет», то метать карты будет тот, кому выпала старшая карта. Значение карт идет от семерки до туза. После растасовки колоды партнер своей картой «подрезает», т. е. разделяет, колоду противника. После подрезки он же выбирает любую карту из своей колоды и кладет ее отдельно, но не показывает противнику. Задача игроков: поймать выбранную карту, для чего мечуший карты открывает нижнюю карту из своей колоды («нечет»). Если она не совпала с отложенной, то открывает карту для партнера также из своей колоды («чет»). Ловля карт может быть цветной, полуцветной и простой. Если выпала карта одной масти и одного значения с отложенной, то выигрыш составляет 100 % от ставки («цветная»), если выпала карта одного цвета, то выигрыш — 2/3 ставки («полуцветная»), если выпала только одного значения, то выигрыш составляет 1/3 ставки. Выигрывает тот, на чью сторону выпала соответствующая карта. При игре «третями» используются следующие шулерские приемы:

1. «Кидать метлу». Если игра ведется картами малого размера, то при тасовке мечущий карты игрок оставляет скрытно в руке несколько разных карт. Когда «чет» и «нечет» он выбросил по несколько карт и они не совпали с ловленной, то он в «нечет», т. е. в свой ряд, выбрасывает одну из спрятанных карт, значение которой не совпадает с ранее выброшенными, т. е. вероятность совпадения с ловленной возрастает во много раз, так как всего может быть только восемь вариантов. Если и эта карта не совпала, то в ряд противника («чет») он бросает из спрятанных карту, совпавшую по значению с ранее выпавшими, т. е. не дает ему выиграть, а себе снова бросает карту, не бывшую в ходу.

2. Делаются пометки карт («крапление»). В данном случае карты имеют пометки, определяемые чаще всего на ощупь. Например, каким-либо способом он помечает карты, имеющие значение на «Д» (девятка, десятка, дама), другим — помечает нечетные карты, младшие, старшие и т. д. Играть можно, не видя партнера, выкрикивая значение и масти карт.

Тринька

Эта игра имеет также второе название — «сека». Из колоды в 36 карт отбираются простые карты с тузами (без картинок). Если картинки оставляют, то это будет «сека». В колоде таким образом остается 24 карты, и максимальное количество игроков — восемь человек. Перед самым началом игры определяется сдаюший. Обычно это делают подъемом на «старшего». Игроки поднимают каждый группу карт, а затем переворачивают. У кого самое большое значение, тот и будет первым сдавать карты. А затем сдает тот, кто выигрывает кон.

Если у двух или у трех игроков оказались самые крупные карты, к примеру, тузы, то каждый раздвигает (снимает) эту карту, и за ней сравниваются следующие карты. И так до тех пор, пока у кого-то не окажется старшая карта относительно противника. Когда игроков много, то определяется сдаюший обычно следующим образом. Один из игроков перетасовывает карты, а затем сверху начинает высвечивать значение карт, приговаривая: «Стол, хозяин, ты, он, тот» и т. д. Под «столом» понимается самая первая снятая карта. Под «хозяином» — сам сдаюший в данный момент. Каждая следующая карта — это значение для каждого последующего игрока. Карты вынимаются до тех пор, пока не выпадет первый туз. Возникает как бы своеобразная считалочка. На кого выпадает туз, тот и может начать тасовать и сдавать карты.

Карты тасуются в произвольном порядке. Но обязательно надо «срезать» под правую от себя руку (если вы сдаете). После «срезки» надо тут же начать раздавать карты по одной слева направо. Каждому игроку раздается по три карты. Если в момент раздачи вдруг кому-то «засветится» карта по вине сдающего, это не считается большой погрешностью. В этот момент сдаюший обязан спросить: «Заменить?». А принимающий карты решает, оставить карту или попросить заменить. Но предыдущие карты свои он, конечно, не должен смотреть и видеть. Замена карт производится произвольным вытягиванием из середины колоды, а заменяемая карта подкладывается в самый низ колоды.

Иногда принимающие карты могут попросить специально «засветить» их карту: таким образом пытаются изменить ход игры, спутать противника (а вдруг там выпадает крупная карта) и т. п. Игроки, которым выпадают первыми по три карты — те могут «затемнить». Игрок в этом случае в карты не смотрит, а бросает в банк какую-то сумму (обычно она равна одной или двум ставкам в банк) и говорит: «Темню». Это значит, что он как бы первым уже не вступает в игру, предоставляя это делать следующим за ним игрокам. Остальные игроки берут свои карты, раскрывают их для себя и принимают решение. У каждого игрока есть несколько вариантов продолжения. Если значение очков на картах маленькое, то можно карты бросить, не раскрывая их, и сказать: «Упал». На данный кон этот игрок выбывает. Если игрок решил играть дальше, то ему надо ставить на кон уже сумму не меньшую, что была «затемнена». А если этот игрок решил «вскрыться» (открыть значение карт противнику, сидящему от него по правую руку), то обязан ставить сумму, превышающую «затемненную» сумму ровно в два раза. Игрока, который «затемнил», может сразу за ним сидящий игрок «перетемнить». В этом случае бросается еше большая сумма в банк, а условия для всех остальных игроков остаются такими же.

Когда все игроки по первому кругу отреагировали и сделали свои ходы, то только тогда могут в свои карты посмотреть и тот, кто «затемнил», и тот, кто «перетемнил». Теперь и они решают, что же им делать. Или «упасть» (выбросить карты), или продолжать играть, делая ставки. Ставки могут только повышаться и быть никак не меньше «затемненной» или «перетемненной» суммы Игрокам, которые «затемнили» («перетемнили»), выпадет только одно преимущество. Они имеют право «скрываться» игроку под свою правую руку за «затемненную» («перетемненную») сумму, а остальные игроки «скрываются» только за удвоенную сумму этих значений.

Очки считаются по мастям. Если на одной масти у вас выпадает, к примеру, туз, десятка, девятка — то это значит, что к вам пришла самая большая «тринька» (три масти) суммой в тридцать очков. Туз, как и во многих играх, принимается за одиннадцать очков. Самую большую «триньку» могут перебить только два сочетания карт. Это три шестерки, а их в свою очередь бьют три туза. Никакие больше сочетания карт не считаются «триньками»: «три девятки», «три восьмерки» и т. п. Исключение составляют три десятки. Но при этом сочетании игрок может в любой момент игры «вскрыться» и потребовать только пересдачи карт на данный кон. То есть, его карты ничего не значат, кроме десяти очков одной из десяток, но он может требовать пересдачи. При этом уже нельзя забирать из банка деньги, которые все «проходили» в данном розыгрыше. Если игрок с тремя десятками на руках в «темную», не раскрывая карт, сумел провести игру на данном кону и всех победил, то он забирает банк и не обязательно ему требовать пересдачу, А это может быть в случае, если он бросил в банк крупную ставку, остальные испугались — «упали», а он таким образом остался один, и можно никому не раскрывать значение карт.

Очки считаются только по мастям. Одной масти: туз и десять — это двадцать одно очко. Одной масти: семь и восемь — это пятнадцать и т. д. Два туза, две шестерки и т. п. ничего не значат, кроме как по одному значению этих карт: одиннадцать, шесть и т. д. Игроки начинают ходить слева направо от сдающего. Тот в свою очередь спрашивает: «Ваше слово?». Те принимают решение и начинают «падать» или «ходить». «Ходят», бросая в банк сумму, которая равна или больше ставки в банк перед началом игры. Предположим, играли «по копеечке». Каждый обязан был поставить в банк свою «копеечку». Принимая решение играть, теперь игроки кидают дальше в банк, приговаривая: «Дальше копеечку… дальше дал». Карты при этом каждый держит, закрыв и никому не показывая. Тот игрок, который хочет сравнить свои очки с соседом, сидящим по правую руку, бросает сумму, которая была только что поставлена перед ним (не ниже), и говорит: «Скрываюсь». Два игрока сравнивают свои очки. У кого меньше — тот выбывает.

Так игра проходит до тех пор, пока не останется самый последний игрок, который имеет на руках самое большое количество очков. Он и забирает банк, делает первым новую ставку, просит остальных тоже делать ставки, а затем вновь тасуют колоду, срезают и раздают выигравшим. Раздающий карты проверяет правильность внесения ставок в банк до раздачи карт. Если он начал сдавать карты, а банк оказался неполным, кто-то забыл поставить свою ставку и не признается в этом, то раздающий обязан выяснить это, и если добровольно никто не вспоминает о своей забывчивости, то он сам пополняет банк. Перед раздачей банк должен быть обязательно полным, то есть соответствовать сумме всех ставок играющих игроков.

Когда идет игра и игроки увеличивают ставки, то может быть и предельная сумма, т. е. «потолок», который нельзя перекрывать. Это делается в интересах малоимущих игроков, которые должны иметь шанс «открыться» и сравнить свои очки перед тем, кто хотел бы их деньгами «задавить» и бросает для этого крупные суммы в банк при очередном ходе. О таком «потолке» можно заранее договориться перед началом игры. Обычно этот «потолок» устанавливается в пределах 50-100-кратного повышения над обычной самой минимальной ставкой в банк. Если ставка по одному доллару, то «потолок» устанавливается обычно в сто долларов.

Одним из главных компонентов игры является фаза «свары». «Свара» может получиться естественным путем, когда играющие «вскрывались», и осталось два (или три) игрока с одинаковыми очками. Предположим, у одного игрока оказались бубновые восемнадцать очков, а у другого — крестовые восемнадцать. Что это значит? Это значит, что они «варят» банк. У них есть два пути. По обоюдному согласию они могут разделить данный банк пополам (или на три части, если «варят» втроем). Или же приглашают остальных игроков внести сумму, равную половине банка. Сами они, конечно, ничего не добавляют в банк. В этом и есть преимущество «заваривших», они как бы «выдаивают» остальных игроков.

Очень часто «свары» делаются специально. Два игрока бросают большие ставки, вынуждая других «упасть», не «открываясь». Когда же они остаются вдвоем последними, то один из них может пригласить другого: «Варим?». Другой отвечает: «Давай заварим!». Они бросают карты в колоду, не раскрывая их значения. А затем идет обычная процедура. Сумма банка подсчитывается, делится пополам, и определяется «входная ставка» на «свару», равная половине данного банка. Чтоб теперь принять участие в очередном туре игры, каждый игрок доставляет новую ставку. «Заварившие» принимают ставки от игроков, бросают их деньги в новый банк. После этого двое заваривших определяют, кому из них сдавать. Они поднимают на «старшего». Каждый захватывает какую-то часть колоды, а затем уже высвечивает самую нижнюю карту. У кого по очкам «старшая», тот и имеет право на сдачу.

Тасовка, срезка и сдача происходят точно так, как и в обычном кону. Если забыли потянуть на «старшего», забыли «срезать» и т. п., то любой вправе тут же заявить о пересдаче карт. На «сваре» карты раздаются только тем, кто «заварил» и кто доставил в банк недостающую сумму. Желание «варить» — это добровольное решение. Кто-то не хочет «варить», кто-то не желает доставлять в банк — в этом случае никто не неволит. Эти игроки пропускают данную «свару», ждут розыгрыша, а потом опять принимают участие в игре. При «сваре» два или несколько игроков могут сложиться и поставить необходимую сумму, чтоб иметь право в игре. Это разрешается. Кому-то из них сдаются карты, и они все вместе принимают решение: «падать», «ходить» и т. д.

На «сваре», так принято большинством, нельзя «темнить» и делать то, что позволяется при этом. В момент «свары» (до раздачи карт) могут некоторые партнеры объединяться. Они друг друга спрашивают: «Набздем?» Это значит, что банк и шансы делятся пополам. Кто из них выиграет, тот делится половиной банка.

Вот и все классические правила в «триньке». В отдельных регионах, конечно, приняты какие-то небольшие отклонения. Где-то определяют, что самым высоким сочетанием надо принимать три шестерки, а не три туза. Где-то не устанавливают «потолок» при проходе и т. д. Но обо всем этом игроки договариваются перед началом игры, дабы устранить дальнейшие недоразумения и конфликты.

Тэрс (терс, тэрц)

Как правило, в этой игре участвуют два человека. По старшинству или меньшинству определяется раздающий карты, который сдает по 9 карт и открывает козырь. В следующей партии сдает тот, кто взял последнюю взятку. Цель игры — набрать более 530 очков. Сочетание трех карт одной масти подряд называется тэрсом (7, 8, 9; 8, 9,10; дама, король, туз и т. д.).

Если у партнера на руках тоже тэрс, то выигрыш определяется по старшинству карт. Если выпали 4 карты подряд одной масти («кварт»), то записывается 40 очков (два «тэрса») и добавляется еше 50 очков, т. е. «кварт» дает 90 выигрышных очков. Если пришло 5 карт («пятерик») — то записывается 260 очков; при 6 картах («шестерик») — 530. Если пришли козырные король и дама («марьяж»), то партия прекращается, и их владельцу записывается 20 очков.

Если у одного из партнеров оказалось 4 короля, или 4 дамы, или 4 туза, то ему записывается 100 очков; если 4 валета, то — 200 очков. Если игроку попала козырная семерка, то он заменяет ее козырем, лежащим на «вскрыше». За незамен — 100 штрафных очков. Эта семерка достается тому, кто набирает карты из колоды последним. Если даже по забывчивости игрок будет играть восемью картами вместо девяти, то он штрафуется 100 очками (соответственно, если семью — то 200). В случае, если игрок взял из колоды более 9 карт, то он объявляется проигравшим.

Самой старшей картой при игре в «тэрс» является козырной валет. Если он пришел в конце игры, то дает выигрыш в 30 очков, а если в начале или в середине — то 20 очков и право на сдачу карт в следующей партии. Второй по старшинству картой считается козырная девятка. Она дает 13 очков. После розыгрыша колоды подсчитываются очки в набранных картах: валет (не козырной) — 1 очко, дама — 2 очка, король — 3 очка, десятка — 10, туз — 11, девятка козырная — 13, валет козырный — 30 (20). Остальные карты при подсчете в очках не оцениваются. Всего при подсчете на двух партнеров приходится 150 очков, если валет козырный пришел в конце игры.

Байбут

Азартная игра в кости. В зависимости от сочетания выпавших цифр определяется выигрыш или проигрыш. Они бывают двойные или одинарные. Двойной выигрыш — 6x6, 5x5. 3x3. Одинарный выигрыш — 5x6. Двойной проигрыш — 4x4, 2x2, 1x1. Одинарный проигрыш — 1x2. Все остальные сочетания не действительны, и бросок повторяется. Играют на деньги, вещи или желание.

Тюремный козел

Камерная игра со спичечным коробком, который на краю кровати или нар подбрасывается щелчком вверх. Если коробок упал этикеткой вверх, игроку начисляется два очка, на ребро — 5, стоя — 10 очков, тыльной стороной — 0 очков. Надо набрать 50 очков. Игроки с многолетним опытом умудряются выбрасывать каждый раз на ребро. Поэтому сражение между искушенными соперниками неинтересно. Игра может вестись на деньги, веши, продукты питания, щелчки. Обычно в игре участвуют двое, но бывает, что к «тюремному козлу» подключается вся камера. Он удобен тем, что требует нехитрого инструмента, такого как спичечный коробок.

Хитрый шофер

Камерная игра, в которой новичку завязывают глаза и заставляют на стуле имитировать действия водителя в определенных ситуациях. Скажем, кто-то кричит: «Красный свет!», и «шофер» обязан нажать ногой «тормозную педаль». В процессе игры ему объявляют дорожные знаки, моделируют различные транспортные ситуации, предлагают поломку автомобиля. Звучат окрики: «Поворот направо», «Въезд запрещен», «Обгон запрещен», «Старушка на дороге» и тому подобное. На команду «Легавый светофор» подопытный зек должен приложить ладонь к виску, мило улыбнуться и сделать неприличный жест. Если «хитрый шофер» допускает промашку, внимательная братва опрокидывает его в «кювет», скажем, в таз с водой.

Шмен (шмендэмэ)

Игра на деньги по сумме цифровых значений на денежных купюрах. Игроки договариваются, какая цифровая комбинация считается выигрышной: по обшей сумме цифр, по числу четных или нечетных, по разнице чисел и тому подобное. Как правило, победитель забирает купюру проигравшего.

«Двенадцать бумажек»

Лагерная игра, распространенная в ВТК. В эту игру вовлекают неопытного новичка, фамилию которого пишут на двенадцати бумажках. На первой пишется, где спрятана вторая, на второй — третья и т. д. Человек, чья фамилия написана на бумажке, становится «слугой» нашедшего, то есть выполняет его желания. Способы игры разные, принцип — один: сохраняется жесткая последовательность, при которой цепь бумажек приводит к заранеее определенной жертве.

«Белая береза»

Это не столько игра, сколько игорная ставка. До недавнего времени в зонах пользовались успехом карточные игры, где проигравший выполнял желание победителя. Схожая ставка наблюдалась и при игре в домино «Двадцать четыре удовольствия». При ней проигравший также обязан выполнить любое желание выигравшего. Скажем, весь день он должен был отвечать на любой вопрос словами: «Крякни в тину». Особый конфуз при этом возникал, когда собеседником проигравшего зека становился кто-нибудь из сотрудников тюрьмы или лагеря. Вот живой пример, который произошел на Свердловской пересылке и лег в мемуары бывшего рецидивиста:


«Я сидел в тесной потнючей камере и ждал вызова на этап. Вчера я проигрался и сегодня с раннего утра начал отдавать долг. Это были не деньги или казенные шмотки. Это были слова „скворцы прилетели“. Несмотря на всю безобидность фразы, вся камера целое утро потешалась, задавая глупые вопросы. И на каждый я громко гундосил: „Скворцы прилетели“. Через час эта потеха всем надоела, и меня больше не трогали. И надо же было этому случиться: именно сегодня и именно меня вызвали на этап. Я этого ждал и больше всего боялся. Когда мы садились играть, то условились, чтобы фраза, за которую сразу же можно схлопотать по морде, на кон не ставилась. „Скворцы“ — далеко не самое худшее. Бывало, что заставляли читать детское стихотворение или пункты Устава ВЛКСМ, принесенного из билиотеки для изготовления сигарет.

Ну, так вот. В дверях показался прапорщик и назвал мою фамилию. Это не было вопросом, и я молча подошел к дверям. „Вертух“ спросил: „Шмотки собрал?“ „Скворцы прилетели“, — с готовностью выпалил я. Я не видел братву, но чувствовал, что она давилась со смеху. Прапорщик тупо поглядел на меня и наконец выжал: „Что?“ Запахло дерьмом. Скворцы, говорю, прилетели. Его глаза сузились, губы побелели и вытянулись в нитку. Казалось, еще миг — и он бросится на меня. Но вместо этого контролер сухо поинтересовался: „Какие скворцы?“ Черт бы побрал этих скворцов. Проклиная свою долю и слыша, как закатываются сокамерники, я повторил фразу. Прапорщик был новеньким. Те, кто годами ходят по тюрьмам (мы — сидим, они ходят), знают, что выкидываются штуки и похлеще. Скажем, плюнуть в рожу дежурному офицеру. Подобные ставки среди братвы не катят, но их могут просто спровоцировать для какого-то азартного рогомета. При мне был такой случай. Бедолаге разнесли витрину так, что неделю шапка не налазила. Он похлопал офицера по фуражке и сказал: „Ну что, мент, службу дрочишь?“ Дежурный поправил фуражку и приказал двум инспекторам завести зека в карцер для беседы…

„Скворцы прилетели“, — повторил я. На помощь растерянному прапору подоспел конвоир, здоровенный рыжий детина. Он врезал мне между лопаток так, что я полетел в коридор. „Воруши копытами, гнида!“ — прорычал он. И хотя хохочущая от души камера осталась позади, я продолжал повторять: „Скворцы прилетели“. Я даже не думал жульничать: это могло бы плохо кончиться. Поэтому я честно отрабатывал свой долг и в этапном строю, и в карцере, куда меня таки запихнули. Игра есть игра».


Иногда проигравший орет глупость с верхнего яруса. Или всю ночь спит на полу. Тюремная фантазия не знает границ. Один картежник доигрался до того, что в разгар трудового дня, ровно в полдень, как и требовал того победитель, вдруг вышел в центр заводского цеха и начал читать стихи:

Я маленькая девочка,
Я в школу не хожу.
Я Ленина не видела,
Но я его люблю.

После короткой паузы четверостишие повторилось. И так далее. Ровно десять минут. Мастер подошел к «девочке», обложил его со всех сторон матом и вновь направил к токарному станку. Обрабатывая деталь, заключенный продолжал твердить о своей любви к Ленину. Безнаказанно эта шалость не прошла: десять минут — это все-таки десять минут. Дело могло бы закончиться тривиальным штрафом, но на дворе стоял 76-й год, и дедушка Ленин еще был в почете. Вместе с кожей сдирались политические татуировки и пресекались любые словестные поползновения в адрес вождей гегемона. Мастер побежал за подмогой. Чтеца-декламатора показали врачу. К тому времени зек уже закончил монотонно твердить свое и молчал, как рыба. Врач даже не стал его осматривать. Услышав, что заключенный психически здоров, «вертухаи» бодро поволокли его в ШИЗО. И хотя тот во все горло сознавался, что просто отдал карточный долг, попариться в изоляторе зеку пришлось. На том и разошлись.

В 30-е годы в Соловецких лагерях была в ходу ставка «100 тараканов» (1000 тараканов или что-то в этом роде): проигравшего обязывали отловить сотню барачных насекомых и предъявить их «счетной комиссии». Зек мог неделю ползать по бараку с банкой в руках, охотясь на тараканов. Игра имела и санитарный успех. Иногда охота за тараканами затягивалась на месяц. В зависимости от количества насекомых. Вместо тараканов могли фигурировать пауки или крысы.

Тюремные правила запрещают загадывать желания, которые позорят честь арестанта или же несут угрозу его жизни. Был случай, когда трое зеков предложили проигравшему поцеловать петуха. Должник спокойно послал их на три буквы. «Ты что же, падла, платить не будешь? — оскалился один из зеков и угрожающе двинулся вперед. — Целуй гребня. Иначе опустим прямо здесь!» Неудачливый игрок двинул зека кулаком между глаз. Бойцов разняли и через «коней» обратились за советом к авторитету. Вскоре деды правильной хаты передали маляву, в которой советовали разобраться с теми, кто придумал такое позорное задание.

Бывали случаи, когда проигрывали самих себя. Проигравший становился на день, неделю или месяц (а случалось, что и навсегда) рабом победителя. Академик Дмитрий Лихачев, отбывающий наказание в соловецких ротах, вспоминал:


«Вор, „боярующий“ (ухаживающий, уговаривающий) шпаненка, специально завлекает в игру и выигрывает у него „последнее“. Такой, проигравший себя в карты, допускает в отношении себя различные, самые дикие извращения. Проигранный таким образом попадает в положение полной отчужденности — он не имеет права ни с кем разговаривать, прикасаться к посуде и тому подобное.

В старое время обычными были случаи проигрыша „марух“ (любовниц). Сейчас это уже постепенно выводится. Проигрыши самих себя или вообще „последнего“ чаще всего происходят из так называемой „амбиции“. Если „схлестнутся“ двое, имеющих друг на друга злобу, или если играющие почему-то считают для себя позором проиграть, игра может зайти очень далеко. Проигрывают золотые зубы, которые после игры выдираются клещами или выбиваются молотком. Проигрывают пальцы, играют на ухо и т. п. Происходят своеобразные картежные дуэли.

Мстящий старается заставить своего партнера „влезть на рогатину“, то есть заставить его проиграть что-нибудь такое, что он не сможет выплатить, или причинить ему существенный ущерб. Но такая игра, хотя и считается вполне „законной“, однако, может остаться небезнаказанной. Часто случается, что кто-нибудь из присутствующих мстит, но мстит также законно — картами.

Бывает, что проигравший кричит в окно или трубу в течение 5-10 минут: „Я дурак, я дурак…“ Отсюда и выражение: „проиграться в трубу“. Очень часты игры „на песню, на сказку“, но играют на эти вещи, конечно, только с теми, кто действительно мастерски поет или рассказывает. Какой-нибудь певец поет до тех пор, пока „фарт“ не поворачивается в его сторону, и поет старательно, потому что в этом его хлеб. Выдумки в этом роде неисчерпаемы. Впрочем, такие вещи на Соловках не процветают — здесь игра носит гораздо более „деловой“ характер».


Игра на человеческую жизнь называется «три звездочки» или «три косточки»: смотря на чью жизнь идет игра — свою или чужую. Очень часто блатной мир играл на жизнь «четвертого» («пятого», «шестого» и т. д.). Проигравшему поручают убить человека, которого укажут победители. Это может быть стукач, надзиратель или проштрафившийся зек. Чаше всего игра на жизнь пятого идет на свободе. Тогда круг потенциальных жертв значительно расширяется. Трупом может стать даже случайный прохожий.

Зеки могли выбрать жертву, полагаясь на случай. Могут заказать смерть того, кто первым выбросит окурок в ту урну, кто купит в киоске те папиросы, кто первым выйдет из трамвая. Когда-то очень популярной была метка скамеек в скверах. На ней мелом рисовался крест, и кто на него сядет, тот должен умереть. Разумеется, уголовный розыск мучился в догадках о мотивах насильственной кончины. Метка лавок стала настолько популярной, что просочилась в народные массы. В 50–60 годах мирные граждане шарахались от крестов, как черт от ладана. А рецидивисты тем временем опять трудилась за карточным столом.

В пятидесятых годах «пятым» стал даже Марк Бернес. Судя по всему, за то, что сыграл ссученного вора в новом фильме. Тогда МВД прессовало воровскую масть по высшему разряду, и советский послевоенный кинематограф не мог остаться в стороне от этого процесса.

Выполнить волю братвы поручили рецидивисту по кличке Бурлак. В тот вечер он остался без копейки и в порыве азарта поставил на кон «жизнь пятого». Бурлак проиграл кон. Дальнейшую судьбу киллера и его провал я описал в книге «Антология заказного убийства».

В сегодняшних тюрьмах и колониях карточные игры преследуют скорее меркантильные цели, чем развлекательные. Утрачивает былую силу и чувство блатной мести. Меняется мир — меняется жизнь. Меняется жизнь — изменяются ставки.

Боковой ветер

Шулерские приемы родились вместе с игральными картами. Совершенствовать «боковой ветер» (именно так называют шулерские манипуляции) очень сложно, изобрести новые приемы — практически невозможно. В арсенале карточных мошенников превалируют классические методы, которые сохранили свою актуальность и на сегодняшний день. Многие приемы, популярные, скажем, в начале века, ныне устарели. На смену им пришли технические ухищрения, где все чаше и чаще фигурирует электроника: в игорных домах под зеленое сукно закладываются сканеры, в стенах монтируются видеосистемы, даже в самих картах уже наблюдались металлические вкрапления, на которые реагировал сверхчувствительный прибор в часах шулера. Но классика осталась классикой. Она незаменима там, куда доступ техническим наворотам ограничен. Одним из таких мест по-прежнему остаются тюрьмы и колонии. Ниже приводятся популярные шулерские приемы и понятия, стареющие, но еще не утратившие своей актуальности.


«Крап» — пометка игральных карт, благодаря которой игрок располагает их в нужном порядке и. зная их значение, составляет при игре нужное для себя сочетание. Дефекты на картах должны быть незаметны для противников. Такая пометка может быть «на глаз», «на ощупь». Игральные карты, продаваемые в магазинах, годятся не для всех игр, в частности, для тех, где нужное расположение карт зависит от растасовки. Поэтому такие карты «затачиваются», иногда расклеивают, удаляя внутренний слой, и в зависимости от вида игры «заряжают». Крупные шулеры подчас берут в магазине несколько колод карт, затачивают их и возвращают продавцу, договорившись с ним о том, что когда они будут покупать карты, продавец подаст им именно эти колоды. Такой прием применяется с целью убеждения противника в том, что игра будет идти без обмана. Сведущие люди поговаривают, что высококлассные шулеры имели «своих» продавцов практически во всех магазинах, где шла торговля игральными картами. Но эта механика уже отошла в прошлое: сегодня карточные колоды можно встретить на каждом шагу. Ими торгуют в киосках, магазинах, с лотков и базарных прилавков. Когда шулер имеет дело не с меченой колодой, он попытается ее «закрапить» во время игры, по мере оборота карт. Скажем, ногтем проведет черточку у края карты. После чего эта карта уже определяется на ощупь. Шулеры, работающие таким способом, постоянно удаляют кожу с кончиков пальцев, повышая таким образом их чувствительность.

Внешняя сторона карт, так называемая «рубашка», состоит из переплета ромбов и множества тонких линий. Это своеобразные «дактилоскопические» признаки карт типография не может и не пытается повторить одну и ту же комбинацию линии на двух и более картах. Другими словами, каждая «рубашка» имеет свой отличительный знак, распознать который и пытается шулер. Он покупает множество колод и формирует из них одну. В новой комбинированной колоде достоинство карт четко разграничивается. Например, «рубашка» тузов имеет цельные ромбы, десятки — половинчатые, короли — слегка подрезанные и т. д. Часто крапят колоду добавочными линиями. При фабричной печати используются красные и зеленые линии различной толщины. Утолшая ту или иную линию, можно разграничить карты по мастям. Пиковая масть — толстая линия в правом углу, червовая — в левом. Та же ситуация и с зелеными линиями. Еше один из приемов крапления колоды — образование толстой и тонкой точки в белом ромбе, что вырисовывается в правом углу. Большая точка вверху ромба — пики, внизу — трефы, справа — черви, слева — бубны. Ставя маленькую точку возле большой, можно пометить практически все карты — от туза до шестерки (если колода в 32 карты — семерки).


«Держка» — один из технических приемов шулеров: сдача партнеру вместо верхней или нижней карты — другой. Держка может проводиться «на глаз», «на щуп», смотря по тому, каким образом помечены карты, а так-же «угловою», «верховою» и «боковою», в зависимости от места пометки карты, которого касается пальцами шулер, вытаскивая ее из колоды.


«Занравка» — умышленный проигрыш с целью разжигания азарта у «лоха» при игре в карты, а также незаметная пометка карт.


«Кидать метлу» — шулерский прием, используемый при игре «третями», когда мечущий карты игрок подбрасывает противнику карты уже отыгранные, чем лишает партнера шансов на выигрыш.


«Коцка» — крапление карт, как правило, четырех тузов и четырех десяток, у которых лицевая сторона шероховата в одном направлении. Все остальные карты с тыльной стороны шероховаты в другом направлении. При тасовке такие карты слипаются, и опытный игрок знает, какая карта у него под рукой; пометка карт с помощью расплавленного парафина, в который опускаются все углы карты. При этом нужные карты имеют больший или меньший угол, что позволяет игроку определять их значение.


«Боковая точка» — способ пометки карт, при котором карты затачиваются сбоку, что позволяет при тасовке располагать их в нужном порядке и манипулировать теми из них, которые выгодны шулеру.


«Братское окошко» — отверстие прямоугольной формы в первом слое игральной карты со вставленными внутрь передвигающимися знаками, с помощью которых можно изменять значение карты в нужном для шулера сочетании.


«Двойниковая точка» — способ пометки, при котором нужные карты с одного из углов осторожно затачиваются на фаску, т. е. под углом к торцевой части карты, затем по диагонали затачиваются, но уже с другой стороны. Если такие карты сложить друг с другом, то они как бы склеиваются, а отточенные под углом торцы образуют острый угол и при тасовке такие карты не разъединяются, что позволяет шулеру манипулировать ими. Иногда такая заточка делается по всей боковой части карты, что позволяет вести растасовку их сбоку, а в первом случае — только с угла.


«Мебель» — сообщник шулера, не умеющий применять шулерские приемы, но принимающий участие в картежной игре, когда мало партнеров. Как правило, он разыгрывает из себя рискованного игрока. Расчет с ним ведется только для вида. В то же время он получает определенный процент с выигранной шулером суммы.


«На глаз» — способ пометки игральной карты, который позволяет игроку определить ее значение по внешнему виду. Наиболее простой пометкой является нарушение глянцевой поверхности карты ластиком. Такие пометки может заметить под определенным углом освещения лишь тот, кто их сделал.


«На щуп» — пометка игральных карт, значение которых определяется на ощупь пальцами игрока. Наиболее простые пометки — наколки, сделанные на уголках карт, но это, как правило, у неопытных игроков. В других случаях применяется «заточка», иногда углы нужных карт слегка затираются наждачной бумагой. Иногда углы карт расклеивают, между слоями закладывают мельчайшие крупинки стекла, и карту снова склеивают. Крупинка стекла или песчинка могут быть вклеены и в другие места карт. Можно помечать карту маленькой точкой бесцветного клея в определенном месте. В других случаях карту расклеивают и из нее либо удаляют внутренний слой, чтобы она была тоньше, либо внутрь вклеивают бумагу, и карта становится толще.


«Перевод» — шулерский прием при игре в «очко», заключающийся в том, что, собрав большой банк, шулер дает условный знак своему партнеру идти на всю сумму и сдает ему нужные карты. Это позволяет шулеру оставаться вне подозрения окружающих, хотя в действительности он перевел свой выигрыш партнеру, с которым затем делит его. Иногда таким сообщником может быть и «мебель».


«Переворачивать вольт» — шулерский прием, позволяющий вернуть колоду в первоначальное положение.


«Свист» — способ пометки игральной карты, заключающийся в том, что по краю определенных карт (в торцевой части) проводят тупым ножом, отчего края карты почти незаметно выступают и при движении, соприкасаясь с другими картами, издают отличительный звук, что позволяет шулеру определять значение карты и пускать ее в ход для обыгрывания жертвы.


«Семериковая точка» — расположение в колоде семи разных по значению карт, которые «заточены» и благодаря этому легко вытасовываются. Используя эти карты при игре «третями», игрок, откладывая их на свою сторону, ловит карту партнера, имея гораздо больший шанс на выигрыш.


«Сигналист» или «телеграфист» — сообщник шулера, подглядывающий в карты жертвы и сигнализирую-ший о них условными знаками или фразами.


«Скользок» — шулерский прием, при котором нужное значение карты обозначается дополнительным знаком, приклеивающимся к ней в нужный момент.


«Смена» — незаметная подмена колоды карт другой, в которой часть карт подделана или растасована в нужном для шулера порядке (чаше всего при игре в «триньку»).

Изначально подтасованная колода карт называется «материал». С нее шулер начинает сдавать карты на стол. Противникам сдается крупная карта, однако себе и своему партнеру шулер сдаст выигрышную комбинацию, которая часто отличается лишь на одно очко. Начинается азартный торг, в банк бросаются все новые суммы, но итог кона уже определен. Шулер может сдать себе и проигрышную карту. Например, если заметил подозрительность в поведении игроков. Проиграв, он благоразумно выходит из игры, завершая карточную встречу своим поражением.


«Сплавка» — прием, с помощью которого неопытного игрока, имеющего деньги, вовлекают в картежную игру. Опытный шулер «обыгрывает» всю компанию, в том числе и новичка, а затем под благовидным предлогом уходит. Оставшиеся для зашифровки своей причастности к проигрышу устраивают обсуждение игры, ищут причины «провала», а затем покидают проигравшего, пообещав «расплатиться» с обидчиком. Выигрыш делится между шулером и сообщниками.


«Спуск» — шулерский прием при игре в карты, когда вместо одной подкидываются две карты.


«Стирами» называют игральные карты, как таковые, а также карты со стертыми или дорисованными значениями. Ими шулеры пополняют неполную колоду.


«Съемная галантина» — игральная карта, на которую слегка приклеивается лишний знак. Если игроку необходимо изменить значение карты, он незаметным движением снимает этот знак и получает комбинацию карт в свою пользу.


Шулерский прием, с помощью которого колода карт разделяется в нужном для игрока порядке, называется «Тейде». Например, в одну часть откладываются карты на «Т» (туз, тройка), в другую на «Д» (девятка, десятка, дама). Можно разделить на четные и нечетные или в ином порядке, имеющем закономерность, что позволяет шулеру манипулировать картами.


«Скользкие карты». Колоду кладут на некоторое время в сырое место, чтобы гуммиарабик, входящий в фабричную краску, размягчился и стал липким. Сдавая карты, шулер крепко прижимает большим пальцем левой руки колоду. Простые карты (от шестерки до десятки) скользят быстрее, картинки с большей площадью закраски — медленнее. Для усиления скользящего эффекта шулер иногда намазывает картинки легким слоем мыла, остальные карты — размельченной канифолью.


Самый популярный шулерский прием — фальшивый съем колоды. Колоду держат в левой руке и разделяют ее на две равные части. Затем кладут правую руку на колоду, зажимая нижнюю кучку карт между большим и средним пальцами правой руки. Теперь верхняя кучка будет находиться между мизинцем, указательным и средним пальцами левой руки. Продолжая держать нижнюю кучку правой рукой, не сжимая ею верхней кучки, стараются левой рукой быстро и незаметно продвинуть верхнюю кучку вниз. После съемки кучки могут и должны иметь различные положения в завистимости от дальнейшей цели. Они могут быть скрещены вместе или же наискось, разделены по одной в каждой руке или разделены указательным пальцем правой руки и находиться в одной руке. Две кучки карт могут быть соединены в левой руке так, чтобы фигуры нижней кучки были обращены к фигурам верхней. В этом случае предполагается, что одна кучка закрыта другой, и они находятся в левой руке шулера.

Прием фальшивой съемки карт одной рукой — это один из сложных приемов, которым владеют картежные шулеры. Колоду карт необходимо держать в левой руке и разделить ее на две кучки, сжав верхнюю часть между сгибом большого пальца и основанием указательного пальца, а нижнюю — между этой же частью ладони и первыми суставами среднего и безымянного пальцев. Потом указательным пальцем и мизинцем с одной, средним и безымянным пальцами с другой стороны зажимается нижняя часть колоды. Продолжая держать большой палец в том же положении, разгибают остальные пальцы и приводят нижнюю кучку карт в особое положение. В этом положении карты нижней кучки перевернуты, то есть обращены фигурами вверх; но они все-таки остаются между указательным пальцем и мизинцем, с одной стороны, и между средним и безымянным — с другой.

Далее большой палец немного отгибается, и опускается верхняя кучка, придержанная указательным пальцем и мизинцем, и в это же время надвигается на большой палец нижняя кучка карт. В этом положении нижняя кучка перешла наверх, и фигуры карт в обеих руках обращены вниз. Затем большой палец вынимается из промежутка между двумя кучками, он положен сверху карт, отодвинув обе кучки к основанию большого пальца так, чтобы они ровно закрывали одна другую и составляли как бы одно целое, то есть одну кучку. В указанном положении обе кучки еще отделены указательным пальцем и мизинцем. Теперь же остается лишь разогнуть эти пальцы и быстро вынуть их, чтобы все карты соединились в одну кучку.

У группы шулеров существует своя система сигнализации. так называемые «маяки». Вот некоторые из них. Поглаживание подбородка означает «Подойди ко мне». Когда прикладываются пальцы рук ко лбу или плечу, следует быть осторожным: где-то рядом находится милиция. Знаком опасности считается и жест, имитирующий стряхивание с груди крошек или соринки. Дважды отщелкнув с лацкана пиджака невидимую пыль, сообщник шулера предупреждает: «Будь внимателен». Если шулер быстро сжал и разжал кулак, это значит, что он успел «зарядить» (подтасовать) колоду карт. Его партнер теперь может уверенно повышать ставки. Неразжатый кулак говорит: «Крой всеми деньгами». Кроме условных жестов шулеры нередко используют зашифрованные фразы, шутки, прибаутки — внешне безобидные, но имеющие особый смысл. Например, задумчивые изречения «Такой раздачей сыт не будешь», «На валет и зверь бежит», «А мы вас дамочкой» и тому подобное могут означать все что угодно.

Как уже говорилось, шулерские приемы и традиции уходят в далекое прошлое. Они наблюдались и на каторге, и в арестантских ротах, и в исправительных домах. Способы обмана были примитивны (если сравнивать их с нынешними). Скажем, шулер тасовал колоду, но не по-фраерски (складыванием широких боков), а складыванием концов в концы. Обычно во время тасовки тайком изучалось и расположение карт в колоде. Опытный игрок обязательно анализирует психологию соперника и подтасовывает нужные карты «на низок» или на верх колоды, в зависимости от того, как обычно снимал партнер. В свою очередь и партнер принимал оборонительные меры. Он старался выбрать карту, предварительно гадая по своей колоде. Впрочем, это, конечно, не обязательно. Выбрав карту, играющий подрезал ею стасованную колоду. Затем следовал традиционный вопрос: «Стос готов?» Если партнер замечал, что подрезкой сбита его подтасованная колода и опрокинуты его расчеты, он имел право отказаться. Такая подтасовка, если ее не замечали, вполне позволялась — недозволительна только метка карт. Во избежание этого «свои» карты всегда при сдаче вытаскивали снизу колоды. Существовал целый ряд способов обыгрывать противника в стос. Фраера называли их шулерскими, а «свои» просто «шансами».

При одном из наиболее распространенных шансов, так называемом «баламуте», карты располагались в нужном порядке. Тасовка производилась таким образом, что те карты, которые в нее всовывались, — из нее же и вынимались, а потом ставились на прежнее место. Получалось впечатление настоящей тасовки, а в конечном результате колода оставалась нетронутой. В некоторых случаях для той же цели делался так называемый «клин» — те карты, которые при подобной тасовке должны оставаться нетронутыми, слегка подрезались с угла вдоль карты так, что карта становилась немного уже. При тасовке вытаскивались только те карты, которые не подрезаны.

Почти то же, что и «баламут», представлял из себя так называемый «пятерик». Но он был сложнее и служил для тех, кого нельзя было взять на «баламут». Вместо клина часто делался так называемый «запус». Колода подбиралась в нужном порядке и потом делилась пополам — в одну часть собирали все нечетные карты, а в другую — четные. Четные карты слегка подтачивались с концов стеклом или бритвой. При тасовке следовало захватить ровно половину (16 карт) и вкладывать их так, чтобы каждая карта попадала через одну на свое место. В следующий раз бралась опять половина и опять всовывалась через одну. При следующей перекладке карты снова попадали на свои места. Такая тасовка требовала большой сноровки. Она шла очень быстро и давала полную иллюзию настоящей. Когда партнер снимал колоду, что могло спутать игру, одна из половинок слегка сгибалась в руке, а потом колода еще раз незаметно перекладывалась на старое место.

При игре в «стос» чрезвычайно важно знать, какая карта падает «в лоб» (первая), и правильно выбрать ее при подрезке. Для этой цели существует целый ряд способов. Например, из колоды выбираются все валеты и слегка сгибаются с углов. При подрезке стараются попасть под карту, на которой лежит валет. Теперь валет угадан.

Если колода новая, рубашку карты натирают воском до блеска и при подрезке, когда колода снимается, на рубашке получается смутное отражение нижней карты, которая должна идти «в лоб». В некоторых случаях на части карт — предположим, на всех «фигурах» — с краю делаются легкие надрезы или так называемый «ёрш» (слегка зазубренные края карты натираются воском), который легко нащупать рукой подрезывающему (при подрезке карту следует держать несколько косо и «щупать» края верхней карты).

Играющий приблизительно ориентировался в том, какая карта упадет «в лоб». В самодельных картах возможно «насыпное очко». В обычной семерке место, в котором в восьмерке должно быть очко, натиралось сальной свечкой и из него переводилось через трафаретку очко из сажи жженого белого хлеба. Получалась обычная восьмерка. Если необходимо сделать семерку, очко быстро стиралось. Однако клееное очко и «галантину» шулеры применяли редко, ибо эти приемы были слишком известны.

Многие шулеры имели свои личные наработки и производственные секреты, которыми поделиться не спешили. Партнер, заметив, что его «берут даром», имел право в любое время остановить игру: «Твой номер старый». В этом случае он должен был указать способ, каким его обыгрывали. Если он указывал его правильно, то выигрыш полностью оставался за ним.

Прописка

Прописка в нынешнем ее понимании — издевательская проверка новичка, который впервые попал в места лишения свободы. Она вошла в моду в 30-е годы и была далека от истязаний.

Классическая тюремная прописка — своеобразный экзамен для новобранца. Она знает множество примеров и хитрых уловок, которым подвергался испытуемый. Скажем, тюремная этика не позволяла зекам допытываться у новичка, кто он, когда и за что попал в камеру. Не поощрялось и любопытство по поводу числа ходок. Но для проверки его лагерного опыта братва затевала развлечение. Как правило, прописка начинается с вопросов. Едва зек-новичок переступал порог, оказываясь один на один с абсолютно чужим миром, как к нему подходил какой-то шустрый малый и участливо спрашивал:

— Мать продашь или в задницу дашь?

Столь странное знакомство имеет множество разновидностей: «Тебе привет от Прасковьи Федоровны передали?», «Что будешь кушать — мыло со стола или хлеб с параши?» От того, какой будет ответ, зависела и судьба зека. Правильный ответ отрицает любой выбор или же показывает ознакомленность с подобными традициями: «Мать не продается, жопа не дается». «Ссу стоя, сру сидя» («Прасковья Федоровна» на воровском жаргоне — тюремная параша). «Стол не мыльница, параша не хлебница». Таких характерных вопросов масса.

Но это только словесный экзамен. Гораздо хуже для новичка, если с ним начинают производить подозрительные манипуляции. Например, ему подавали нитку: «Перевяжи яйца и прыгни с верхних нар». Зек должен был снять штаны, обмотать ниткой мошонку, вскарабкаться на верхний ярус, закрепить конец нитки и сигануть вниз. Опытный арестант без боязни и стеснения проделывал эту хитрую процедуру: нитка обязательно должна была порваться. Новоприбывшему зеку могли приказать повторить «подвиг Гастелло» с третьего яруса. Опытный зек прыгал вниз головой и падал на руки братвы. Новичок робко отнекивался и в конце концов оказывался избитым.

Тюремный закон запрещал травмы при прописке. Но это было до недавнего времени. Неписаные блатные традиции еще сохранились в «черных» (воровских) зонах. Однако в «красных» зонах и камерах, где власть держат фраера (бандиты, убийцы, вымогатели и др.), прописка уже давно стала не столько экзаменом, сколько развлечением. Издевательство над зеком встречается там, где нет жестких тюремных обычаев.

Три товарища

Игра, в которой новичку предлагают выдергивать одну из трех спичек, зажатых в ладони. Если он вытянул самую короткую, то он с завязанными глазами должен угадывать, кто наносит ему удары. В большинстве случаев «спичечный шулер» изначально обрекает игрока на поражение. Все спички оказываются короткими.

Вот один из фрагментов игры в следственном изоляторе.

К новоприбывшему зеку, с опаской взирающему на всех и вся, подходят два человека:

— Не грусти, земеля. Давай сыграем.

— Я не хочу играть.

— И я не хочу, и он не хочет. Но надо. Тебя нужно прописать.

И начинается сцена традиционного игрового истязания. Угадать ударившего зека невозможно, так как опытные зеки имеют договор между собой. Новичка колотят с каждым разом все сильней. В правильных хатах эта игра не популярна, так как почти обязательно подразумевает жестокость. В беспредельной камере — другое дело. По тюремным правилам в «три товарища» сражаются до первой крови, но в пылу азарта очень легко перейти дозволенную черту. Под конец игры новичка могут ударить по гениталиям или в глаза. Все зависит от настроя «экзаменаторов». Случалось, что после такой прописки начинающий зек поступал в санчасть.

Проверка зрения

Камерная игра, распространенная среди несовершеннолетних. Новичку предлагают закутать голову в пиджак и через рукав угадывать различные предметы. Зек послушно набрасывает пиджак, один из «окулистов» услужливо поддерживает рукав, чтобы испытуемый мог наблюдать через узкое отверстие за предметами, которые поочередно подносятся к рукаву. Из пиджака доносится глухое: «коробка спичек», «карандаш», «дуля» и так далее. В один из моментов, когда новичок немного расслабляется и действительно принимает все происходящее за игру, кто-то наливает в рукав воду. Случается, что перед рукавом снимают штаны и показывают «пациенту» половой член. Тот правильно называет этот предмет и тут же получает в глаз теплую противную струю.

Разновидностью этой игры может быть и такая ситуация, которую называют «Пропади, копейка». Трое зеков, среди которых и новичок, растягивают за края пиджак. В середину пиджака бросают монету, и ведущий, играющий роль фокусника, обещает незаметно похитить монету. Кто первый заметит пропажу монеты, тот и выигран. «Фокусник» начинает громко бубнить: «Пропади, копейка. Пропади, копейка…» Новичок во все глаза наблюдает за копейкой, а в это время кто-то из игроков, поддерживая пиджак лишь одной рукой, расстегивает штаны и мочится на новичка. Тот замечает подвох, когда штаны полностью намокли. Он отбрасывает пиджак, но облегченный зек уже успел застегнуть штаны. Камера давится со смеху, а мокрый зек поспешно и с отвращением сдирает с себя штаны.

Список литературы

Балдаев Д. С. Словарь тюремно-лагерного блатного жаргона. — Одинцово, 1991.

Брейтман Г. Н. Преступный мир России. — Киев, 1901.

Вайнгард А. Уголовная тактика. Руководство к расследованию преступлении — М. 1902.

Волков В. Н. Медицинская психология в ИТУ. — М., 1989.

Гарнет М. История царской тюрьмы. — М. 1952.

Дорошевич В. М. Сахалин (каторга) — М, 1902.

Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома (Собр. соч., т. 3). — М., 1956.

Инфатьев П. «Кресты». — М., 1907.

Кеннан Д. Тюрьмы в России. — С — П., 1906.

Коновалов А. Словарь афериста. — Симферополь, 1996.

Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России, — М, 1992.

Никитин Н. В. Преступный мир и его защитники. — С.-П., 1902.

Организованная преступность (Ред. Долгова А., Дьяков С.). — М., 1989.

Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. — Лондон, 1987.

Скачинский А. Словарь блатного жаргона в СССР. Нью-Йорк, 1982.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ («Новый мир», №№ 8,9, 10, 11). — М… 1989.

Чехов А. П. Остров Сахалин (Собр. соч., т. 10). — М., 1963.

Шрейтерфельл К. Арестантская честь. — С.-П., 1903.


В книге использованы публикации газет:

«Антимафия», «Аргументы и факты», «Вечерний клуб», «Вне закона», «Неделя», «Известия», «Криминальная хроника», «Коммерсантъ-Дейли», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Мегаполис-Экспресс», «Московские новости», «Московский комсомолец», «Новости разведки и контрразведки», «Новый свет», «Правда», «Сегодня», «Совершенно секретно», «Советская Россия».


Оглавление

  • Туда, где нет конвоя
  • Раздел I . Питерский крест
  •   Хлебобулочный мятеж
  •   Кунсткамера
  •   Червонец: пиковая масть
  • Раздел II . Их поменяли местами
  •   Ночь перед Рождеством
  •   Они умирали при вскрытии
  •   Нумерованные каналармейцы
  •   Тайное свойство гемоглобина
  •   Бутырские хроники
  •   Нет ничего хуже, чем непогода
  •   Испорченный вечер пана Сташевского
  • Раздел III . Полосатый рейс
  •   «Черный ворон»
  •   Вагон им. Столыпина
  •   А впереди лежал Тайшет…
  •   Летучий голландец № 001/76040
  • Раздел IV . Каторжанские байки
  •   Амурские бродяги
  •   Время уходить в запой
  •   Закон — тайга, прокурор — медведь
  •   Месть, дерзость, любовь
  •   Три рубля и десять суток
  •   «Дождик капал на рыло и на дуло нагана»
  •   Вологодский конвой шутить не любит
  •   «Обратное» толкование блатных понятий
  • Раздел V . Ноги устали ходить под конвоем
  •   План «Дельта»
  •   Полковник едет в Тегеран
  •   Все мы дети твои, Господи
  •   «Ждет меня последняя засада»
  •   Гипсовые куклы и надувной матрац
  •   Домашний рецепт КГБ
  •   Донецк-Воронеж: хрен догонишь
  •   Hello, Mexiko!
  •   Гений тысячи и одной авантюры
  •   Кроты
  • Раздел VI . Мужские игры в спертом воздухе
  •   Карточный синдром
  •   Бура
  •   Очко
  •   Рамс
  •   Третями
  •   Тринька
  •   Тэрс (терс, тэрц)
  •   Байбут
  •   Тюремный козел
  •   Хитрый шофер
  •   Шмен (шмендэмэ)
  •   «Двенадцать бумажек»
  •   «Белая береза»
  •   Боковой ветер
  •   Прописка
  •   Три товарища
  •   Проверка зрения
  • Список литературы