Сесилия Ахерн - Люблю твои воспоминания

Люблю твои воспоминания [Thanks for the Memories ru] (пер. Бабичева) (Сесилия Ахерн)   (скачать) - Сесилия Ахерн

Сесилия Ахерн
Люблю твои воспоминания

Посвящается моим любимым бабушками дедушкам Оливии и Рафаэлю Келли и Джулии и Кону Ахерн.



Пролог


Закрой глаза и посмотри в темноту. Так советовал мне отец, когда в детстве я не могла заснуть. Сейчас он вряд ли бы мне это посоветовал, но я все-таки решила поступить именно так. Я смотрю в эту безмерную темноту, простирающуюся далеко за пределы моих сомкнутых век. Хотя я лежу на полу неподвижно, но чувствую при этом, будто парю в невероятной высоте, схватившись за звезду в ночном небе, а мои ноги болтаются над холодной черной пустотой. Я в последний раз смотрю на свои пальцы, стиснувшие свет, и разжимаю их. И лечу вниз, падая, паря, затем падая снова, — чтобы оказаться вновь на тис своей жизни.

Я знаю теперь, как знала и в детстве, борясь с бессонницей, что за туманной пеленой век находится цвет. Он дразнит меня, подначивая открыть глаза и распрощаться со сном. Красные и оранжевые, желтые и белые вспышки испещряют мою темноту. Я отказываюсь открывать глаза. Сопротивляюсь и зажмуриваюсь еще сильнее, чтобы не пропустить эти световые песчинки, которые отвлекают, не давая заснуть, и в то же время свидетельствуют о том, что за нашими смеженными веками есть жизнь.

Но во мне нет жизни. Лежа здесь, у подножия лестницы, я не чувствую ничего. Лишь быстро бьется мое сердце, одинокий боец остался стоять на ринге, отказываясь сдаваться, — красная боксерская перчатка триумфально взлетает в воздух. Это единственная часть меня, которой не все равно, единственная, которой всегда было не все равно. Она борется, стараясь качать мою кровь, чтобы возместить то, что я теряю. Но с той же скоростью, с какой сердце качает ее, кровь покидает мое тело, образуя вокруг меня в том месте, куда я упала, свой собственный глубокий черный океан.

Скорей, скорей, скорей. Мы всегда спешим. Никогда нам не хватает времени здесь, поскольку мы стремимся попасть туда. Нужно было уехать отсюда пять минут назад, нужно быть там немедленно. Телефон звонит снова, и я осознаю всю иронию ситуации. Если бы я не поспешила, могла бы сейчас ответить на звонок.

Сейчас, не тогда.

Я могла бы никуда не торопиться и вдоволь постоять на каждой из этих ступеней. Но мы всегда спешим. Все спешит, кроме моего сердца. Оно постепенно замедляет свой бег. Я не так уж и против. Я кладу руку на живот. Если мое дитя умерло, а я подозреваю, что это так, я присоединюсь к нему там. Там… где? Где бы то ни было. Дитя — это безличное слово.

Оно так мало, еще неясно, кем ему суждено было стать. Но там я буду заботиться о нем.

Там, не здесь.

Я скажу ему: «Мне так жаль, солнышко, так жаль, что я лишила тебя, себя — лишила нас возможности жить вместе. Но закрой глаза и посмотри в темноту, как это делает мамочка, и мы вместе найдем дорогу».

В комнате раздается шум, и я чувствую чье-то присутствие.

— О боже, Джойс, о боже! Ты слышишь меня, дорогая? О боже, о боже! Пожалуйста, Господи, не мою Джойс, не забирай мою Джойс. Держись, дорогая, я здесь. Папа здесь.

Я не хочу держаться, и мне хочется сказать ему об этом. Я слышу свой стон, он похож на звериное поскуливание, и это поражает меня, пугает меня. «У меня есть план, — хочу я сказать ему. — Мне нужно уйти, только тогда я смогу быть со своим малышом».

Тогда, не сейчас.

Он не дает мне упасть, помогает балансировать в пустоте, и я все еще не приземлилась. Зависнув, я вынуждена принять решение. Я хочу, чтобы падение продолжалось, но он звонит в «Скорую» и вцепляется в мою руку с таким неистовством, как будто это он держится за жизнь. Как будто я — это все, что у него есть. Он убирает волосы с моего лба и громко плачет. Я никогда не слышала, чтобы он плакал. Даже когда умерла мама. Он сжимает мою руку с силой, о существовании которой в его старом теле я не подозревала, и вспоминаю, что я — это все, что у него есть, и что он опять, как и раньше, — весь мой мир. Кровь продолжает в спешке нестись по моему телу. Скорей, скорей, скорей. Мы всегда спешим. Может быть, я опять спешу. Может быть, мне еще не время уходить.

Я чувствую загрубевшую кожу его старых ладоней, знакомых ладоней, так напряженно сжимающих мои, что это заставляет меня открыть глаза. Их наполняет свет, и я мельком вижу его лицо, искаженное гримасой, которую больше не хочу видеть никогда. Он цепляется за своего ребенка. Я знаю, что своего я потеряла, я не могу позволить, чтобы и он потерял своего. Принимая решение, я уже начинаю горевать. Теперь я приземлилась, упала на лоно своей жизни. А мое сердце продолжает перекачивать кровь.

Даже разбитое, оно все еще работает.



ЗА МЕСЯЦ ДО НЕСЧАСТЬЯ


Глава первая


Переливание крови, — произносит доктор Филдс с кафедры актового зала в здании факультета искусств Тринити-колледжа, — это процесс трансплантации крови или ее компонентов от одного человека в кровеносную систему другого.

Абсолютные показания к переливанию крови — острая кровопотеря, вызванная травмой, операцией, шоком, а так же случаи тяжелой анемии — снижения концентрации гемоглобина в крови, чаще при одновременном уменьшении числа эритроцитов.

Вот факты. Каждую Неделю в Ирландии требуется три тысячи переливаний крови. Только три процента населения страны являются донорами, предоставляющими кровь для населения почти в четыре миллиона. Каждому четвертому в определенный момент жизни почти наверняка понадобится переливание крови. Оглядитесь по сторонам.

В зале темно: шторы спущены, поскольку работает проектор. Однако пять сотен голов поворачиваются налево. Кто-то оборачивается. Тишину нарушают приглушенные смешки.

Доктор Филдс повышает голос:

— Как минимум ста пятидесяти присутствующим в этой комнате на каком-то этапе их жизни понадобится переливание крови.

Это заставляет студентов притихнуть. Поднимается рука.

— Да?

— Сколько крови нужно пациенту?

— Сколько ткани нужно на штаны, тупица, — раздается насмешливый голос с заднего ряда, и шарик из смятой бумаги летит в голову молодого человека, задавшего вопрос.

— Это очень хороший вопрос. — Доктор Филдс хмурится в темноту, но яркий луч проектора мешает ей разглядеть студентов. — Кто его задал?

— Мистер Довер! — кричит кто-то с другого конца зала.

— Я уверена, что мистер Довер сам может за себя ответить. Как ваше имя?

— Бен, — нехотя сообщает тот. Раздается смех. Доктор Филдс вздыхает.

— Спасибо за вопрос, Бен, а остальным лучше запомнить, что глупых вопросов не существует, — говорит она. — Именно этому и посвящена неделя «Кровь для жизни»: вы задаете все волнующие вас вопросы, приобретаете все необходимые знания о переливании крови. Кто-то из вас, возможно, захочет сдать кровь — сегодня, завтра и в оставшиеся дни недели — здесь, в кампусе, а кто-то станет постоянным донором и будет сдавать кровь регулярно.

Главная дверь открывается, и в темный актовый зал проникает свет из коридора. Входит Джастин Хичкок. Белый свет проектора высвечивает сосредоточенное выражение его лица. Одной рукой он прижимает к груди огромную стопку папок, то и дело норовящих выскользнуть. Он поднимает ногу и подталкивает папки коленом, стремясь вернуть их на место. В другой руке у него набитый портфель и опасно качающийся пластиковый стаканчик с кофе. Джастин медленно ставит поднятую ногу на пол, как будто исполняет какое-то движение гимнастики тайцзи, и, когда порядок восстановлен, на его губах появляется улыбка облегчении. Кто-то хихикает, и с трудом достигнутое им равновесие снова оказывается под угрозой. Не спеши, Джастин, отведи глаза от стаканчика и оцени ситуацию. Женщина за кафедрой, множество с трудом различимых голов — юноши и девушки. Все смотрят на тебя. Скажи что-нибудь. Что-нибудь умное.

— Я, кажется, не туда попал, — заявляет он темноте, за которой ощущается присутствие невидимой аудитории.

По залу проносится смех, и Джастин, двигаясь назад к двери, чтобы проверить номер аудитории, чувствует, что все глаза направлены на него.

Не пролей кофе. Не пролей чертов кофе.

Он открывает дверь, из коридора снова бьет свет, и студенты заслоняют от него глаза.

Смешки, смешки, нет ничего смешнее заблудившегося человека.

Несмотря на огромное количество вещей в руках, ему все же удается ногой удержать дверь открытой. Он смотрит на номер на ее обратной стороне, а затем опять на свой листок, листок, который, если он его сию секунду не схватит, медленно полетит на пол. Он дотягивает руку, чтобы схватить его. Не та рука. Пластиковый стаканчик с кофе летит на пол. Сверху на него планирует листок бумаги.

Черт побери! Вот опять смешки, смешки. Нет ничего смешнее заблудившегося человека, который пролил свой кофе и уронил свое расписание.

— Вам помочь? — Лектор спускается с возвышения.

Джастин возвращается в аудиторию, с ним возвращается и темнота.

— Видите ли, здесь написано… то есть здесь было написано, — кивает он в сторону промокшего листка на полу, — что у меня сейчас тут занятие.

— Регистрация иностранных студентов проводится в экзаменационном зале.

Он хмурится:

— Да я вовсе не…

— Простите. — Доктор Филдс подходит ближе. — Мне показалось, вы говорите с американским акцентом. — Она поднимает пластиковый стаканчик и кидает его в ведро для мусора, над которым написано: «Напитки не бросать».

— А… о… простите.

— Старшекурсники в соседней аудитории, — шепотом добавляет она. — Поверьте, вам тут не будет интересно.

Джастин откашливается и слегка склоняется набок, стараясь запихнуть папки плотнее под мышку.

— Вообще-то я читаю лекции по истории искусства и архитектуры.

— Вы читаете лекции?!

— Я приглашенный лектор. Хотите верьте, хотите нет. — Он дует вверх, пытаясь убрать волосы с липкого лба.

Стрижка, не забыть постричься. Вот опять смешки, смешки. Заблудившийся преподаватель, который пролил кофе, уронил расписание, сейчас потеряет свои папки и которому необходимо постричься. Определенно, нет ничего смешнее.

— Мистер Хичкок?

— Да, это я. — Он чувствует, как папки выскальзывают из-под его руки.

— О, простите меня, — шепчет она. — Я не знала. — Она ловит его папку. — Я доктор Сара Филдс из Ай-би-ти-эс. В деканате мне сказали, что я могу провести со студентами полчаса до начала вашей лекции, с вашего согласия, конечно.

— Никто меня об этом не предупредил, но я не против, пожалуйста, no problemo! — Problemo? — Он покачивает головой, сам себя не одобряя, и начинает двигаться к двери. «Старбакс», я иду к тебе.

— Профессор Хичкок…

Он останавливается у двери:

— Да?

— Вы не хотите присоединиться к нам?

Разумеется, нет. Меня ждут капучино и кексик-маффин с корицей в дивной забегаловке «Старбакс». Нет. Просто скажи «нет».

— Ммм… Нее… Да.

— Простите?..

— Я хочу сказать, присоединюсь с удовольствием.

Смешки, смешки, смешки. Лектор попался. Привлекательная молодая женщина в белом халате, назвавшаяся врачом из неизвестной организации, название которой представляет собой аббревиатуру, заставила его сделать то, чего ему, определенно, делать не хочется.

— Отлично. Добро пожаловать.

Она засовывает папки обратно ему под мышку и возвращается за кафедру, чтобы обратиться к студентам.

— Итак, внимание. Вернемся к вопросу о количестве крови. Пострадавшему в автомобильной аварии может понадобиться до тридцати единиц крови. При язвенном кровотечении — от трех до тридцати единиц. Для аортокоронарного шунтирования требуется от одной до пяти единиц. Все зависит от тяжести случая, и, поскольку кровь необходима в таком объеме, вы теперь понимаете, почему нам всегда нужны доноры.

Джастин садится в первом ряду и с ужасом слушает обсуждение, к которому он зачем-то присоединился.

— У кого-нибудь есть вопросы? Вы можете сменить тему?

— За сдачу крови платят?

Смешки в зале.

— Боюсь, не в этой стране.

— Знает ли человек, которому переливают кровь, кто его донор?

— Нет. Сдача крови производится анонимно, но продукты, взятые из банка крови, всегда можно индивидуально отследить в процессе сдачи, проведения тестов, разделения на компоненты, хранения и назначения реципиенту.

— Все могут сдавать кровь?

— Хороший вопрос. Вот список противопоказаний к тому, чтобы быть донором. Пожалуйста, все хорошо его изучите и, если хотите, запишите.

Доктор Филдс кладет лист на проектор, и на ее белом халате появляется отчетливое графическое изображение пострадавшего, срочно нуждающегося в переливании крови. Она отступает, и картинка заполняет экран на стене.

В зале стоит стон, и слово «ужас» пробегает по рядам, как приливная волна. Два раза его произносит Джастин. У него начинает кружиться голова, и он отводит взгляд от изображения.

— Ой, не тот лист, — ничуть не смутившись, говорит доктор Филдс, вытаскивает листок и неторопливо заменяет его обещанным списком.

Джастин с надеждой ищет в списке пункт «боязнь крови и иголок», надеясь исключить себя из кандидатов в доноры.

Такого пункта в списке, увы, нет, однако это не имеет никакого значения, поскольку вероятность того, что он отдаст кому-нибудь хоть каплю крови, равна его работоспособности по утрам.

Какая жалость, Довер! — Еще один шарик из смятой бумаги летит с заднего ряда и снова ударяет по голове. — Гомосексуалисты не могут сдавать кровь.

Бен хладнокровно поднимает вверх два растопыренных пальца.

— Но это же дискриминация! — вскрикивает какая-то девочка.

— Это мы обсудим в другой раз, — заявляет доктор Филдс и продолжает рассказ о донорстве. — Помните, что ваше тело возместит жидкую часть того, что вы сделали, в течение двадцати четырех часов. Так как единица крови равна примерно пинте, а в среднем в теле человека находится от восьми до двенадцати пинт, средний человек может спокойно одной из них поделиться.

— А если я не средний? — раздался чей-то голос, аудитория отозвалась смешками.

— Тише, пожалуйста! — Доктор Филдс хлопает в ладоши, безуспешно пытаясь привлечь внимание к своим словам. — Неделя «Кровь для жизни» посвящена не только сдаче крови, другая ее цель — просветительская, познавательная. Нет ничего плохого в том, что мы с вами смеемся и шутим, но мне кажется очень важным, чтобы вы поняли и почувствовали: чья-то жизнь — женщины, мужчины или ребенка — может зависеть от вас прямо сейчас.

Как быстро в аудитории наступает тишина! Даже Джастин перестает разговаривать сам с собой.



Глава вторая


Профессор Хичкок. — Доктор Филдс подходит к Джастину, который раскладывает на кафедре свои записи, пока студенты расходятся на пятиминутный перерыв.

— Пожалуйста, доктор, зовите меня Джастин.

— А вы зовите меня Сара. — Она протягивает руку.

— Приятно (ну просто очень приятно!) познакомиться, Сара.

— Джастин, я надеюсь, мы увидимся позже?

— Позже?

— Да, после вашей лекции, — улыбается она. Она заигрывает со мной? Как давно со мной никто не заигрывал! Лет сто, наверное. Я и забыл, как это бывает. Говори, Джастин. Отвечай!

— О свидании с такой женщиной можно только мечтать!

Она сжимает губы, чтобы спрятать улыбку:

— Хорошо, я встречу вас у главного входа в шесть и сама вас отведу.

— Куда вы меня отведете?

— В пункт сдачи крови. Это рядом с полем для регби, но я бы предпочла отвести вас сама.

— Пункт сдачи крови!.. — Его немедленно охватывает страх. — Ох, я не думаю, что…

— А потом мы пойдем куда-нибудь выпить. Вы знаете, я только начал приходить в себя и после гриппа, так что не думаю, что подхожу для сдачи крови. — Джастин разводит руками и пожимает плечами.

— Вы принимаете антибиотики?

— Нет, но это хорошая идея, Сара. Может быть, я должен их принимать. — Он потирает горло.

— Да не беспокойтесь вы, Джастин, с вами ничего не случится, — улыбается она.

— Нет, видите ли, я в последнее время находился в страшно болезнетворной среде. Малярия, оспа — куча всего. Я был в безумно тропической местности. — Он судорожно вспоминает список противопоказаний. — А мой брат Эл? Он же прокаженный!

Неубедительно, неубедительно, неубедительно.

— Правда? — Она иронически поднимает бровь, и, хотя он борется с собой изо всех сил, на его лице появляется улыбка.

— Как давно вы покинули Штаты?

Думай, думай, это может быть вопрос с подвохом.

— Я переехал в Лондон три месяца назад, — правдиво отвечает он наконец.

— Надо же, как вам повезло! Если бы вы провели здесь всего два месяца, то были бы непригодны.

— О, подождите, дайте подумать… — Он почесывает подбородок и напряженно соображает, громко бормоча названия месяцев. — Может быть, это и было два месяца назад. Если посчитать с того момента, когда я прилетел… — Он замолкает, считая на пальцах, глядя и в вдаль и сосредоточенно нахмурившись.

— Профессор Хичкок, вы боитесь? — Сара улыбается.

— Боюсь? Нет! — Джастин откидывает голову и хохочет. — Но упоминал ли я, что у меня малярия? — Он вздыхает, понимая, что она не воспринимает его слова всерьез. — Что ж, я больше ничего не могу придумать.

— Встретимся у входа в шесть. Да, и не забудьте перед этим поесть.

— Еще бы, ведь я буду исходить слюной перед свиданием с огромной смертоносной иглой, — бормочет он, глядя ей вслед.

Студенты начинают возвращаться в аудиторию, и он старается поскорее стереть с лица довольную улыбку, слишком уж двусмысленную. Наконец-то они в его власти!

Что ж, мои маленькие смеющиеся друзья. Пришло время расплаты.

Они еще не все расселись, когда он начинает.

— Искусство… — объявляет Джастин актовому залу и слышит звуки доставаемых из сумок карандашей и блокнотов, вжиканье молний, звяканье пряжек, дребезжание жестяных пеналов, новехоньких, специально купленных для первого учебного дня. Чистейших и незапятнанных. Жаль, того же нельзя сказать о самих студентах. — …есть продукт человеческого творчества.

Он не делает паузы, чтобы позволить им записать. Пришло время немного повеселиться. Его речь постепенно набирает темп.

— Создание прекрасных или значительных вещей… — Он говорит, меряя шагами возвышение, и все еще слышит звуки расстегиваемых молний и шелест в спешке листаемых страниц.

— Сэр, вы не могли бы повторить это еще раз, пожа…

— Нет, — перебивает он. — Инженерное искусство. Практическое применение науки в торговле или индустрии. — Теперь в аудитории царит полная тишина. — Эстетика и комфорт. Результат их объединения — архитектура.

Быстрее, Джастин, быстрее!


— Архитектура — это-преобразование-эстетических-воззрений-в-физическую-реальность. Сложная-и-тщательно-разработанная-структура-взглядов-на-искуство-особенно-применительно-к-какому-то-определенному-периоду. Чтобы-понять-архитектуру-мы-должны-изучить-отношения-между-техникой-наукой-и-обществом.

— Сэр, не могли бы вы…

— Нет. — Но он чуть-чуть замедляет скорость речи. — Наша цель — выяснить, как на протяжении веков общество формировало архитектуру, как оно продолжает ее формировать, но также и то, как сама архитектура, в свою очередь, формирует общество.

Джастин останавливается, оглядывает обращенные к нему молодые лица, их головы — пустые сосуды, которые ждут, чтобы их наполнили. Так многому нужно научить, так мало времени отведено на это, а в них так мало страсти, чтобы по-настоящему это понять. Его задача — передать им страсть. Разделить с ними свой опыт путешественника, свое знание всех великих шедевров ушедших веков. Он перенесет их из душной аудитории престижного дублинского колледжа в залы Лувра, услышит эхо их шагов, когда поведет через аббатство Сен-Дени к Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Пьер-де-Монмартр. Они узнают не только даты и цифры, но и почувствуют запах красок Пикассо, шелковистость барочного мрамора, услышат звук колоколов собора Парижской Богоматери. Они ощутят все это прямо здесь, в этой аудитории. Он принесет им все это.

Они смотрят на тебя, Джастин. Скажи что-нибудь.

Он прочищает горло:

— Этот курс научит вас, как анализировать произведения искусства и как оценивать их историческую значимость. Он позволит вам совсем иначе посмотреть на окружающую вас действительность, а также поможет лучше понять культуру и идеалы других народ Курс предусматривает широкий спектр тем: история живописи, скульптуры и архитектуры от Древне Греции до наших дней, раннее ирландское искусство, художники итальянского Возрождения, великие готические соборы Европы, архитектурное великолепие георгианской эпохи и художественные достижения двадцатого века.

Тут Джастин позволяет наступить тишине.

Они уже раскаиваются в своем выборе, услышав, что ждет их на протяжении следующих четырех лет их жизни? Или их сердца, как и его собственное, бешено стучат от возбуждения перед лицом подобной перспективы? На протяжении многих лет он испытывает немеркнущий восторг при мысли о творениях рук человеческих: зданиях, картинах и скульптурах. Порой энтузиазм заставляет его забываться, на лекции ему перестает хватать дыхания, и он сурово напоминает себе, что нельзя торопиться, нельзя пытаться рассказать им все сразу. А он-то хочет, чтобы они узнали обо всем прямо сейчас!

Он снова смотрит на их лица, и на него снисходит прозрение.

Они твои! Они ловят каждое твое слово в ожидании следующего. Ты сделал это, они в твоей власти!

Кто-то пукает, и аудитория взрывается от смеха.

Он вздыхает, понимая, что заблуждался, и продолжает скучающим тоном:

— Меня зовут Джастин Хичкок, и в своих лекциях я буду говорить о европейской живописи. Особое внимание уделю итальянскому Возрождению и французскому импрессионизму. Мы будем изучать методику анализа живописи и различные технические приемы, гимн пользуются художники — от авторов Келлской книги[1] и до наших дней… Введение в европейскую архитектуру… от греческих храмов до современности… ля-ля-тополя. Мне нужны два человека, чтобы помочь раздать вот эти пособия…


Итак, начался очередной учебный год. Он читает свой курс не дома, в Чикаго, а в Великобритании. За своей бывшей женой и дочерью он помчался в Лондон, и теперь курсирует туда и обратно, и Лондоном и Дублином, поскольку его пригласили читать лекции в знаменитом дублинском Тринити-колледже. Страна другая, а студенты — такие же, как везде.

Очередные мальчики и девочки, демонстрирующие молодое непонимание его страсти и намеренно отворачивающиеся от возможности — нет, не возможности, гарантии — узнать что-то прекрасное и великое.

Не важно, что ты сейчас скажешь, дружище. Единственное, о чем они будут помнить, уйдя домой, — это то, что на лекции кто-то пукнул.



Глава третья


— Когда кто-то пукает, это и в самом деле так смешно, Бэа?

— О, салют, папа!

— Что это за приветствие?

— Просто приветствие — и все. Вау, папа, как приятно тебя слышать! Сколько уже прошло? Целых три часа с тех пор, как ты последний раз звонил.

— Приятно, когда ты говоришь как любящая дочь, а не какой-нибудь неумытый поросенок. Твоя дорогая мама уже вернулась домой после очередного дня своей новой жизни?

— Да, она дома.

— И она привела с собой этого очаровательного Лоуренса, да? — Он не может удержаться ох сарказма, за который сам себя ненавидит. Что ж, такой уж он человек и не собирается за это извиняться. Так что он продолжает насмехаться, отчего все становится только хуже. — Лоуренс, — произносит он, растягивая гласные. — Лоуренс Аравийский… Нет, Гениталийский.

— Ты просто помешанный. Ты когда-нибудь перестанешь говорить о покрое его штанов? — со скукой вздыхает она.

Джастин сбрасывает с себя колючее одеяло. Оно под стать тому дешевому дублинскому отелю, в котором он остановился.

— Серьезно, Бэа, посмотри сама в следующий раз, когда он будет рядом. Штаны всегда ему слишком узки — то, что он там носит, в штанах не помещается. Это же патология какая-то, она должна иметь специальное научное название, клянусь! Что-нибудь, заканчивающееся на «…мегалия».

— Яйцемегалия. — И вообще, в этой дыре всего четыре телевизионных канала, один из которых на языке, которого я даже не понимаю. На нем говорят так, будто пытаются прочистить горло после порции той ужасной курицы в вине, которую готовит твоя мать. А в моем чудесном доме в Чикаго у меня было больше двухсот каналов. — Членомегалия. Придуркомегалня. Ха!

— Из которых ты не смотрел ни один.

— Но у человека должен быть выбор — не смотреть эти слезоточивые каналы, посвященные ремонту дома, и музыкальные каналы, где пляшут голые женщины.

— Я понимаю, что человек переживает сильное потрясение, папа. Это, наверное, очень тяжело для взрослого мужчины.

А мне, как ты помнишь, в шестнадцать лет пришлось привыкать к такому огромному изменению в жизни, как развод родителей и переезд из Чикаго в Лондон, что, разумеется, прошло совершенно безболезненно.

— У тебя теперь два дома, и ты получаешь в два раза больше подарков, на что тебе сетовать? — ворчит он. — И это была твоя идея.

— Моей идеей была школа балета в Лондоне, а не окончание вашего брака!

— А-а, школа балета! Я думал, ты говоришь: «Заканчивайте это». Я ошибся. Выходит, мы должны переехать обратно в Чикаго и снова сойтись?

— Не-а.

Он слышит улыбку в ее голосе и понимает, что все в порядке.

— И ты ведь не считаешь, что я мог остаться в Чикаго, когда ты перебралась на другой край света? — спрашивает он.

— Но сейчас мы с тобой в разных странах, папа! — смеется она.

— Ирландия — это всего лишь поездка по работе. Я вернусь в Лондон через несколько дней. Правда, Бэа, больше никуда меня не тянет, — уверяет он ее.

Разве что перебраться в хороший пятизвездочный отель.

— Мы с Питером подумываем начать жить вместе, — говорит она как бы между прочим.

— Ты не ответила на мой вопрос, — говорит он, не обращая внимания на ее последнюю реплику. — Неужели звук выпускаемых газов настолько забавен, чтобы заставить людей потерять интерес к какому-нибудь невероятному шедевру мирового искусства?

— Надо понимать, ты не хочешь говорить о том, что я стану жить с Питером?

— Ты еще ребенок. Помнишь свой игрушечный домик? Я его сохранил. Вот в него вы с Питером можете въехать. Я поставлю его в гостиной, будет очень мило и удобно.

— Мне восемнадцать. Я уже больше не ребенок. Я целых два года живу одна вдали от дома.

— Одна ты жила только год. Твоя мать бросила меня на второй год, чтобы приехать к тебе, если я не ошибаюсь.

— Вы с мамой познакомились, когда были в моем возрасте.

— И не дожили счастливо до глубокой старости. Перестань подражать нам и напиши свою собственную сказку.

— Я бы написала, если бы мой чрезмерно заботливый отец не пытался вмешиваться со своей собственной версией того, как должен развиваться сюжет. — Бэа вздыхает и переводит разговор на более безопасную тему. — И что это у тебя за легкомысленные студенты? — Я думала, ты занимаешься аспирантами, которые решили выбрать твой скучный предмет. Хотя зачем это кому-то нужно — выше моего понимания. Те лекции, которые ты мне читаешь о Питере, достаточно скучные, а я его люблю.

Любишь! Не обращай внимания, и она забудет, что это сказала.

— Это не было бы выше твоего понимания, если б ты побывала на моих занятиях. Я действительно веду семинары для аспирантов, но, кроме того, меня попросили в течение года читать лекции первокурсникам. Я подписал договор, о котором, возможно, буду потом жалеть, но что поделать! Что же до моей постоянной работы и более срочных дел, я планирую организовать в Национальной галерее выставку, посвященную живописи фламандских мастеров семнадцатого века. Ты должна на нее сходить.

— Нет, спасибо.

— Ну, надеюсь, что аспиранты через несколько месяцев станут больше ценить мой труд и сходят в галерею.

— Знаешь, твои первокурсники, может, и смеются над глупыми шутками, но я уверена, что не меньше четверти из них сдали кровь.

— Они сделали это только потому, что слышали, что после этого получат бесплатный батончик «Кит-Кэт», — фыркает он, копаясь в полупустом мини-баре. — Ты сердишься на меня за то, что я не сдал кровь?

— Я думаю, подвести ту женщину было с твоей стороны засранством.

— Не употребляй слово «засранство», Бэа. И вообще, кто тебе сказал, что я ее подвел?

— Дядя Эл.

— Дядя Эл — засранец. И вот еще, что, дорогая. Знаешь, что добрая доктор сказала сегодня о сдаче крови? — Джастин пытается оторвать фольгу, закрывающую верх коробки чипсов «Принглз».

— Что? — Бэа зевает.

— Что сдача крови — процесс анонимный. Понимаешь? Анонимный. Так какой же смысл спасать чью-то жизнь, если реципиент даже не будет знать, что именно ты его спас?

— Папа!

— Что? Давай же, Бэа. Соври мне и скажи, что ты бы не хотела получить букет цветов за то, что спасла чью-то жизнь.

— Бэа протестует, но он продолжает: — Или не букет цветов, а маленькую корзинку этих… как ты их называешь? Ну, этих маффинов, которые ты так любишь, с кокосом…

— С корицей! — смеется она, наконец уступая.

— Маленькая корзинка кексиков с корицей перед твоей входной дверью с записочкой внутри, на которой написано: «Спасибо, Бэа, за то, что спасла мне жизнь. Если тебе когда-нибудь что-то понадобится, например забрать одежду из химчистки или чтобы тебе доставляли газеты и кофе каждое утро к двери, машина с шофером для твоего личного пользования или билеты в первый ряд на оперу…» — о, этот список можно продолжать до бесконечности! — Он оставляет попытки оторвать пленку, берет штопор и старается ее проткнуть. — Это могло бы стать чем-то вроде той китайской традиции, ну, знаешь, когда тот, кому ты спас жизнь, считает себя навеки обязанным. Как мило, если на свете существует человек, который каждый день идет за тобой следом, ловит вылетающие из окон рояли, не давая им упасть тебе на голову, и все такое прочее.

Бэа спрашивает с сомнением:

— Надеюсь, ты шутишь?

— Да, конечно, шучу. — Джастин корчит рожу. — Рояль обязательно убил бы спасенного, и это было бы несправедливо.

В конце концов он открывает «Принглз» и швыряет штопор через всю комнату. Тот попадает в стекло в верхней части мини-бара, и оно разбивается.

— Что это было?

— Уборка номеров, — врет он. — Ты думаешь, я эгоист, да?

— Папа, ты полностью поменял свою жизнь, оставил отличную работу и хорошую квартиру и улетел за тысячи миль в другую страну, только чтобы быть рядом со мной. Конечно, я не считаю тебя эгоистом.

Джастин улыбается и кладет в рот несколько чипсов.

— Однако если ты не шутил насчет корзинки с маффинами, тогда ты точно эгоист. И если бы в моем колледже проходила неделя «Кровь для жизни», я бы приняла в ней участие. Но у тебя еще есть возможность наверстать упущенное.

— У меня такое ощущение, что все стремятся заставить меня сдать кровь! Я собирался завтра пойти постричься, а меня гонят к злым людям, жаждущим проколоть мне вены.

— Ну не сдавай, если не хочешь, мне все равно. Но помни, если ты сделаешь это, маленькая тоненькая иголочка не убьет тебя. Зато твоя кровь может спасти чью-нибудь жизнь. Кто знает, а вдруг потом этот человек всегда будет рядом с тобой, оставляя корзинки с маффинами у тебя под дверью и ловя рояли, чтобы они не упали тебе на голову. Ведь это было бы приятно, правда?



Глава четвертая


В передвижном пункте сдачи крови, расположившемся рядом с полем для регби Тринити-колледжа, Джастин старается усилием воли унять дрожь в руках, чтобы Сара не заметила, как он трусит, протягивая ей письменное согласие и анкету, озаглавленную «Здоровье и стиль жизни». В этом подробном документе, откровенно говоря, содержится гораздо больше сведений о нем, чем он сам бы рассказал на первом свидании. Сара ободряюще улыбается и описывает ему всю процедуру, как будто сдача крови — самая обыкновенная вещь на земле.

— Теперь мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы прочли, поняли и заполнили анкету?

Джастин кивает, говорить ему мешает стоящий в горле комок.

— И вся информация, которую вы там указали, правдива и соответствует действительности?

— Почему вы спрашиваете? — хрипит он. — Она вам не кажется правдивой? Если так, я могу уйти и вернуться в другое время.

Она улыбается ему с таким же выражением, с каким смотрела на него мама, подтыкая одеяло и выключая свет на ночь.

— Итак, мы готовы. Я только сделаю анализ на гемоглобин, — объясняет она.

— Он выявляет наличие заболеваний?

Джастин нервно оглядывает оборудование в фургоне. Пожалуйста, пусть у меня не окажется никаких заболеваний.

Это было бы слишком унизительно. Хотя маловероятно. Интересно, помню ли я, когда в последний раз занимался сексом?

— Нет, всего лишь измеряет содержание железа у вас в крови. — Сара берет капельку крови из подушечки его пальца.

— Кровь на заболевания, в том числе передающиеся половым путем, проверяют чуть позже.

— Должно быть, удобная штука. Можно привести сюда бой-френда вроде бы с благородной целью, а потом справиться о результатах, — шутит он, чувствуя, как капельки пота щекочут его верхнюю губу.

Он изучает свой палец.

Она замолкает, быстро делая анализ.

Джастин ложится на кушетку и вытягивает левую руку. Сара оборачивает ее верхнюю часть манжеткой для измерения давления и протирает спиртом внутреннюю сторону локтевого сгиба.

Не смотри на иголку, не смотри на иголку.

Он смотрит на иголку, и земля под ним начинает кружиться. Горло сжимается.

— Будет больно? — Джастин с трудом сглатывает комок, рубашка прилипает к влажной спине.

— Просто укол, вы и не почувствуете, — улыбается она, подходя к нему с катетером в руке.

Джастин слышит сладкий запах ее духов, и на мгновение это его отвлекает. Когда она наклоняется, он видит то, что находится под вырезом ее кофточки, — черный кружевной лифчик.

— Вот это нужно взять в руку и несколько раз сжать.

— Взять что? — Он нервно смеется.

— Мячик, — улыбается она.

— Ах мячик! — Он берет маленький мягкий мячик и спрашивает, стараясь, чтобы голос не выдал панического страха:

— Для чего он нужен?

— Он помогает ускорить процесс. Джастин изо всех сил сжимает мячик. Сара смеется:

— Еще не время! И не так сильно, Джастин.

Спина Джастина теперь не влажная — она совершенно мокрая от пота. Волосы прилипли ко лбу. Ты должен был пойти стричься, Джастин. Что за черт тебя сюда понес? Ой!

— Не так уж и страшно, правда? — ласково говорит она, будто обращаясь к ребенку.

Сердце Джастина громко стучит у него в ушах. Он продолжает сжимать мячик в том же ритме. Представляет себе, как его сердце перекачивает кровь, как кровь течет по венам. Видит, как она доходит до иголки, как идет по трубке, и ждет, что сейчас почувствует головокружение. Но голова не кружится, так что Джастин молча смотрит, как его кровь течет в мешок для сбора крови, который Сара предусмотрительно спрятала на весах под кушеткой.

— А «Кит-Кэт» мне потом дадут?

— Конечно! — со смехом обещает она.

— А мы действительно пойдем куда-нибудь выпить или вам нужен был только мой организм?

— Выпить можно, но я должна предупредить, что сегодня вам следует избегать любых активных действий. Ваш организм должен восстановиться.

Он снова замечает ее кружевной лифчик. Ага, конечно.

Пятнадцать минут спустя Джастин с гордостью смотрит на свою пинту крови. Он не хочет, чтобы она досталась какому-то незнакомцу, он готов сам отнести ее в госпиталь, осмотреть палаты и подарить тому, кто ему по-настоящему понравится, какому-то особенному человеку. Еще бы! Ведь впервые за долгие годы он может отдать другому то, что идет напрямую от его сердца.



ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ


Глава пятая


Я медленно открываю глаза. Их заполняет белый свет. Постепенно зрачки фокусируются на предметах, и белый свет теряет яркость. Он становится оранжево-розовым. Я осматриваюсь, понимаю, что нахожусь в больнице. Телевизор высоко на стене. Его экран словно залит чем-то зеленым. Пытаюсь присмотреться: лошади на зеленой траве. Они прыгают, они бегут.

В палате должен быть папа. Я опускаю глаза: вот он, сидит в кресле спиной ко мне. Он стучит кулаками по подлокотникам, и его твидовая кепка появляется и исчезает за спинкой кресла, когда он приподнимается с каждым ударом. Пружины под ним скрипят.

Отец не издает ни звука. Как будто мне показывают немое кино. Неужели у меня что-то с ушами? Сейчас он подпрыгивает в кресле как заводной, я и не думала, что он способен так быстро двигаться, и грозит телевизору кулаком, беззвучно подгоняя лошадь.

Экран гаснет. Отец разжимает кулаки и поднимает руки вверх, смотрит на потолок и заклинает Бога. Засовывает руки в карманы, ощупывает их и вытаскивает ткань наружу. Серые пустые мешочки остаются торчать из его коричневых брюк. Он похлопывает себя по груди, нащупывая деньги. Проверяет нагрудный кармашек своего коричневого кардигана. Ворчит.

Значит, дело не в моих ушах.

Он поворачивается, чтобы ощупать свое пальто, висящее рядом со мной, и я быстро закрываю глаза.

Я еще не готова. Со мной ничего не случилось — до тех пор, пока они мне не скажут. Прошлая мочь — не более чем кошмарный сон, пока они не скажут, что это Действительно произошло. Чем дольше я держу глаза закрытыми, тем дольше все останется как было. Счастье неведения.

Я слышу, как отец роется в карманах пальто, слышу звон мелочи, глухой стук монет, падающих в телевизор.

Осмеливаюсь снова открыть глаза, и вот он опять сидит в своем кресле, кепка подпрыгивает вверх и вниз, кулаки взлетают в воздух.

Занавеска справа от меня задернута, но я чувствую, что делю палату с кем-то еще. Не знаю, сколько нас здесь. Стоит тишина. В палате мало воздуха, в ней душно и пахнет потом. Огромные окна, занимающие целую стену слева от меня, закрыты. Свет такой яркий, что я нее могу посмотреть на улицу. Позволяю глазам привыкнуть — и наконец вижу. Вон автобусная остановка через дорогу. На остановке ждет женщина, у ее ног стоят пакеты с покупками, а на коленях сидит ребенок, пухлые голые ножки блестят в солнечном свете бабьего лета. Я сразу же отвожу глаза. Папа оборачивается и смотрит на меня, выглядывая через край кресла, как ребенок из детской кроватки.

— Привет, моя дорогая, — негромко произносит он.

— Привет. — Я чувствую, что не говорила очень долго, и ожидаю услышать хрип. Но нет, мой голос чист, он течет как мед. Как будто ничего не произошло. Но ничего и не произошло. Еще нет. Пока они мне не скажут.

Опершись обеими руками на подлокотники, он медленно поднимается. Раскачиваясь, будто детские качели, он двигается к моей кровати: влево-вправо, влево-вправо. Он родился с ногами разной длины: левая длиннее правой. В последние годы ему выдают специальные ботинки, однако он предпочитает хромать, это вошло в ненарушимую привычку с тех пор, как он научился ходить. Он ортопедические ботинки терпеть не может и, несмотря на наши предупреждения и боли в спине, ходит как умеет. Я так привыкла к виду его маленького тела, качающегося влево-вправо, влево-вправо. Помню, как ребенком брала его за руку и шла гулять. Как моя рука двигалась в одном ритме с ним: ее тянуло вверх, когда он наступал на левую ногу, и толкало вниз, когда на правую.

Он всегда был такой сильный, такой умелый. Всегда чинил вещи, собирал вещи, ремонтировал вещи: пульты управления, радиоприемники, будильники, розетки. Мастер на все руки для всей улицы. Его ноги были неодинаковой длины, зато руки, всегда и навсегда, были тверды как камень.

Подходя ко мне, он снимает кепку, сжимает ее обеими руками, совершая круговые движения, как будто это руль, и тревожно глядит на меня. Наступает на правую ногу и опускается вниз. Сгибает левую ногу. Это его положение покоя.

— Ты… хм… они сказали мне, что… хм… — Он откашливается. — Они сказали… — Он с трудом сглатывает комок в горле, густые лохматые брови хмурятся и прячут его блестящие глаза. — Ты потеряла… ты потеряла… хм…

У меня дрожит нижняя губа.

Его голос прерывается, но он продолжает:

— Ты потеряла много крови, Джойс. Врачи… — Он разжимает одну руку, отпускает кепку и начинает делать круговые движения скрюченным пальцем, пытаясь вспомнить. — Они сделали тебе небольшое переливание этой кровяной штуки, так что ты… теперь у тебя с кровью все в порядке.

Нижняя губа дрожит сильнее, и руки автоматически тянутся к животу — он немного выступает, приподнимая одеяло. С надеждой смотрю на него, только сейчас понимая, что все еще продолжаю упорствовать: я убедила себя в том, что ужасный инцидент в родильной палате был всего лишь ночным кошмаром. Может быть, я выдумала молчание моего ребенка, наполнившее комнату в тот последний миг. Может быть, были крики, которых я просто не слышала. Конечно, это возможно: тогда у меня не было сил, я теряла сознание, — может быть, я просто не услышала первый чудесный маленький вздох жизни, который заметили все остальные.

Папа грустно качает головой. Нет, крики в родильной палате издавала только я.

Губа теперь не просто дрожит — она подпрыгивает вверх и вниз, и я не могу это остановить. Все тело трясется, и это я тоже не могу остановить. Слезы, они набегают, но я не даю им упасть. Знаю: если начну сейчас плакать, не остановлюсь никогда.

Из горла вылетает звук — ничего похожего я раньше не слышала. Не то стон, не то рычание. Отец хватает мою руку и крепко сжимает. Прикосновение его ладони возвращает меня в прошлую ночь, к той страшной минуте, когда я лежала у подножия лестницы. Он ничего не говорит. Но что тут можно сказать? Даже и не представляю.

Я плыву в каком-то полусне, то выныривая из него, то снова погружаясь. Просыпаюсь, вспоминаю разговор с врачом и пытаюсь понять: не приснился ли он мне? «…потеряли вашего ребенка, Джойс, мы сделали все, что могли… переливание крови…» Кому нужны такие воспоминания? Никому. Не мне.

Когда я снова просыпаюсь, занавеска рядом со мной отдернута. Вокруг соседней кровати бегают трое маленьких детей, преследуя друг друга, а их, как я полагаю, отец уговаривает их успокоиться на языке, которого я не узнаю. Мать детишек лежит на кровати. Она выглядит уставшей. Наши взгляды пересекаются, и мы улыбаемся друг другу.

«Я знаю, что ты чувствуешь, — говорит ее грустная улыбка. — Я тебя понимаю». «Что нам делать?» — спрашивает моя улыбка. «Не знаю, — говорят ее глаза. — Я не знаю». «У нас все будет хорошо?»

Она отворачивается от меня, ее улыбка меркнет.

Мой папа окликает их:

— Откуда вы, ребята?

— Что, простите? — переспрашивает ее муж.

— Интересуюсь, откуда вы, ребята, — повторяет папа. — Вижу, вы не из наших мест. — Его голос весел и любезен. Он не имеет в виду ничего оскорбительного. Он никогда не имеет в виду ничего оскорбительного.

— Мы из Нигерии, — отвечает мужчина.

— Нигерия! — говорит папа. — А где она находится?

— В Африке. — Мужчина тоже любезен. Он понимает: этот старый человек, изголодавшийся по общению, всего лишь пытается проявить дружелюбие.

— А! Африка. Никогда там не был. Там жарко? Думаю, да. Жарче, чем здесь. Наверное, можно хорошо загореть, правда, вам это не нужно, — смеется он. — Вам здесь не бывает холодно?

— Холодно? — Африканец улыбается.

— Ну да, понимаете… — Папа обхватывает себя руками и делает вид, что дрожит. — Холодно…

— Да! — смеется мужчина. — Иногда.

— Так я и думал. Мне тоже иногда бывает холодно, а я местный, — объясняет папа. — Холод просачивается мне прямо в кости. Но жару я тоже не слишком люблю. Кожа краснеет, просто горит. А моя дочь Джойс становится коричневой. Это она там лежит. — Он показывает на меня, и я быстро закрываю глаза.

— Красивая дочь, — вежливо говорит мужчина.

— Это верно. — Наступает пауза, во время которой, как я полагаю, они смотрят на меня. — Она была на одном из испанских островов несколько месяцев назад и вернулась оттуда черная, совершенно черная. Ну, понимаете, не такая черная, как вы, но очень загорелая. Правда, кожа у нее облезала. У вас, наверное, не облезает.

Мужчина вежливо смеется. В этом весь папа. Никогда не хочет никого обидеть. Сам-то он за всю свою жизнь ни разу не выезжал за пределы страны. Его удерживает боязнь полетов. Или он просто так говорит.

— Надеюсь, ваша милая жена скоро поправится. Ужасно болеть на отдыхе.

На этом я открываю глаза.

— А, ты проснулась, дорогая. Я только что разговаривал с нашими милыми соседями. — Он снова ковыляет ко мне, держа кепку в руке. Опирается на правую ногу, опускается вниз, сгибает левую. — Знаешь, мне кажется, мы единственные ирландцы в этой больнице. Медсестра, которая заходила сюда минуту назад, из Синг-а-сунга… или это по-другому называется?

— Из Сингапура, папа, — улыбаюсь я.

— Именно. — Он поднимает брови. — Ты уже с ней встречалась, да? Хотя они все говорят по-английски, эти иностранцы. Правда, это лучше, чем когда ты на отдыхе и приходится изъясняться языком жестов. — Он кладет кепку на кровать и начинает активно шевелить пальцами.

— Папа, ты же никогда в жизни не выезжал из страны.

— Но я же слышал, что говорят парни в клубе, когда мы собираемся по понедельникам, правда? Фрэнк на прошлой неделе был в этой… как ее? — Он закрывает глаза и напряженно думает. — Страна, где делают шоколад.

— Швейцария.

— Нет.

— Бельгия.

— Нет, — говорит он, теперь уже раздраженно. — Маленькие круглые шарики, хрустящие внутри. Теперь можно купить и белые, только я предпочитаю старые темные.

— «Молтизерз»[2]? — смеюсь я, но смеяться больно, и я прекращаю.

— Они. Он был в Молтизерзе.

— Папа, ты имеешь в виду Мальту.

— Точно. Он был в Мальте. — Он задумывается. — Там делают «Молтизерз»?

— Не знаю. Может быть. Так что произошло с Фрэнком на Мальте?

Папа снова закрывает глаза. Он не может вспомнить, что собирался сказать. Эти провалы в памяти ему ненавистны.

Раньше он помнил все.

— Ты что-нибудь выиграл на скачках? — спрашиваю я.

— Несколько шиллингов. Сегодня вечером пойду и клуб. Хватит на пару кружек.

— Но сегодня вторник.

— Перенесли на вторник из-за нерабочего дня, — объясняет он, ковыляя к другой стороне кровати, чтобы сесть.

Я не могу смеяться. Это слишком болезненно, и кажется, что чувство юмора забрали у меня вместе с ребенком.

— Ты же не против, если я пойду, Джойс? Я могу остаться, если ты хочешь, это не так важно.

— Разумеется, это важно. Ты двадцать лет не пропускал ни одного понедельника.

— Кроме праздничных дней! — Папа поднимает вверх скрюченный палец, его глаза ликуют.

— Кроме праздничных дней, — улыбаюсь я и хватаю его за палец.

— Детка. — Он берет мою руку. — Ты гораздо важнее нескольких пинт и песен.

— Что бы я без тебя делала? — Мои глаза снова наполняются слезами.

— Прекрасно существовала бы, дорогая. Кроме того, — бросает он на меня осторожный взгляд, — у тебя есть Конор.

Я отпускаю его руку и смотрю в сторону. Конор? А если Конор больше мне не нужен?

— Я пытался позвонить ему вчера ночью на ручной телефон, но никто не отвечал. Возможно, я набрал не те цифры, — быстро добавляет он. — На этих ручных телефонах гораздо больше цифр.

— На мобильниках, папа, — рассеянно поправляю я.

— А, да! На мобильниках. Он все звонил, пока ты спала. Очень волнуется. Он собирается вернуться домой, как только купит билет.

— Это очень любезно с его стороны. Тогда мы сможем заняться делом — проведем следующие десять лет нашей супружеской жизни в попытках завести детей. Милое и приятное развлечение, чтобы придать нашим отношениям хоть какой-то смысл.

— Но, дорогая…

Итак, я вернулась к жизни и сегодня проживаю свой самый первый новый день. Признаться, я не уверена, что хочу здесь находиться. Полагалось бы испытывать благодарность к тем, кто вытащил меня с той стороны горизонта, но мне совсем не хочется этого делать. Честно говоря, я предпочла бы, чтобы они себя не утруждали.



Глава шестая


Я смотрю, как три ребенка играют вместе на полу палаты, маленькие пальчики, толстые щечки и пухлые губки — лица родителей четко отпечатались на их мордашках. Мое сердце падает в желудок, желудок скручивает судорогой боли. Глаза снова наполняются слезами, и мне приходится их отвести.

— Ничего, если я поем винограду? — щебечет папа. Он похож на маленькую канарейку, качающуюся в клетке рядом со мной.

— Конечно, поешь. Папа, ты сейчас должен пойти домой и что-нибудь съесть. Ты должен беречь силы.

Он берет банан.

— В нем море энергии. А сколько калия! — восклицает он и с улыбкой очищает банан точными движениями. — Домой я побегу трусцой, вот увидишь.

— А как ты сюда добрался?

До меня вдруг доходит, что папа уже много лет не бывал в городе. Для него все стало слишком быстрым, здания неожиданно выросли там, где их никогда не было, машины на дорогах ездят не в те стороны, что раньше. С огромным сожалением и грустью он продал свой автомобиль: его ухудшающееся зрение стало грозить бедой на дороге ему и другим.

Семьдесят пять лет, десять лет, как умерла его жена. Теперь жизнь катится по привычной колее, он прижился в небольшом пригородном районе, где знает всех соседей. По воскресеньям и средам — церковь, по понедельникам — клуб (кроме праздничных дней, когда посещение переносится на вторник), мясник — по четвергам, кроссворды, головоломки и телевизионные передачи — в течение дня, его сад — во все остальное время.

— Фрэн, что живет через дорогу, привезла меня. — Он опускает банан, продолжая улыбаться своей шутке про бег трусцой, и кладет в рот виноградину. — Чуть не угробила меня два или три раза. Или даже больше — во всяком случае, достаточно для того, чтобы я понял, что Бог существует, если когда-нибудь в этом сомневался. Я просил виноград без косточек, а этот с косточками. — Папа хмурится. Покрытые коричневыми пятнами руки кладут гроздь обратно на тумбочку.

Он достает изо рта косточки и оглядывается в поисках корзины для мусора.

— Папа, ты и сейчас еще веришь в Бога? — Это звучит жестче, чем мне хотелось, но меня душит гнев, он почти невыносим.

— Верю, Джойс, — без обиды или возмущения отвечает он. Кладет косточки в носовой платок и засовывает его в карман. — Поступки Господа непостижимы, мы часто не можем ни объяснить их, ни понять, ни принять, ни мириться с ними. Я понимаю, что ты сейчас можешь сомневаться в Его существовании, — со всеми нами это случается временами.

Когда умерла твоя мать, я… — Он умолкает и, как часто бывает, оставляет фразу незаконченной: дальше он не пойдет — ни в предательстве по отношению к своему Богу, ни в обсуждении смерти жены. — А ведь на этот раз Бог ответил на все мои молитвы. Прошлой ночью Он уж точно услышал мой призыв. Он сказал мне… — Тут в голосе отца начинает звучать усвоенный в детстве сильный акцент графства Каван, который он утратил, когда подростком переехал в Дублин. — «Не волнуйся, Генри, я хорошо тебя слышу. Все под контролем, так что не переживай. Я сделаю это для тебя, нет проблем». И Он спас тебя. Он оставил мою девочку в живых, и за это я буду Ему вечно благодарен, хотя нам и грустно оттого, что ушел другой.

Мне нечего на это ответить, однако я смягчаюсь.

Он со скрежетом подтягивает стул ближе к моей кровати.

— И я верю в жизнь после смерти. — Он говорит теперь немного тише. — Да, это так. Я верю в то, что рай существует, там, наверху в облаках, и что все, кто когда-то был тут, сейчас там. Включая грешников, потому что Бог всех прощает.

— Все там? — Я борюсь со слезами. Не даю им упасть. Знаю, если начну плакать, то не остановлюсь никогда. — А мой ребенок, папа? Он гоже там?

Папино лицо пересекают глубокие морщины страдания. Мы старались поменьше говорить о моей беременности — из суеверия, очевидно. Срок был небольшой, и мы все волновались, а папа больше всех. Всего несколько дней назад мы немного поссорились из-за того, что я попросила его поставить к себе в гараж нашу кровать для гостей. Понимаете, я начала готовить детскую… Боже Мой, детская! Оттуда только что вынесли кровать для гостей и разный хлам. Кроватка уже куплена. Стены выкрашены и приятный желтый цвет — «мечта лютика», над кроваткой — погремушка-мобиль с крутящимися утятами.

Оставалось пять месяцев. Кое-кто, включая моего отца, может подумать, что готовить детскую при сроке четыре месяца преждевременно, но мы шесть лет ждали ребенка, этого ребенка. И для меня в этом ничего преждевременного не было.

— Дорогая, ты знаешь, я не могу утверждать…

— Я собиралась назвать его Шоном, если бы это был мальчик. — Господи, наконец я произношу это вслух! Я повторяла эти слова про себя весь день, без конца, и вот теперь они льются из меня вместо слез.

— Шон — хорошее имя.

— Грейс, если бы родилась девочка. В честь мамы. Она бы обрадовалась.

При этих словах папа стискивает зубы и смотрит в сторону. Все, кто не знают его, подумали бы, что он рассердился. Но это не так. Я знаю, что за его стиснутыми зубами собираются слова, как в огромном резервуаре, они хранятся там запертыми, пока в них нет абсолютной необходимости, хранятся в ожидании прилива такой страсти, когда стены рухнут и слова хлынут наружу.

— Но я почему-то думала, что это мальчик. Не знаю почему, просто как-то почувствовала. Могла ошибиться. Я собиралась назвать его Шоном, — повторяю я.

Папа кивает:

— Правильно. Это хорошее имя.

— Я говорила с ним, пела ему. Интересно, он слышал? — Мой голос звучит откуда-то издалека, будто я кричу из полого ствола дерева, в котором прячусь.

Неожиданно я представляю себе будущее, которое никогда не наступит. Будущее с маленьким воображаемым Шоном.

Песенки каждый вечер перед сном, белоснежная кожа и брызги во время купания. Брыкающиеся ножки и поездки на велосипеде. Строительство песочных замков и горячие вспышки негодования, когда не пускают играть в футбол. Гнев из-за потерянной, — нет, хуже! — убитой жизни мощной волной затопляет мои мысли.

— Интересно, понимал ли он?

— Понимал что, дорогая?

— То, что его упустят. Думал ли он, что я прогоняю его? Надеюсь, он не винит меня. У него была только я и… — Я приказываю себе остановиться. Хватит пока мучений, иначе через несколько секунд я просто закричу от ужаса. Если я сейчас начну плакать, то не остановлюсь никогда.

— Где он теперь, папа? Как человек может умереть, если еще даже не родился?

— О дорогая! — Он берет мою руку и снова сжимает ее.

— Скажи мне.

Теперь он размышляет об этом. Долго молчит, гладит меня по волосам, негнущимися пальцами убирает пряди с лица и заправляет их за уши. Он не делал этого с тех пор, как я была маленькой девочкой.

— Я думаю, он в раю, милая. Даже не думаю, я просто знаю. Он там с твоей матерью, да, он там. Сидит у нее на коленях, пока она играет в рамми с Полин, обдирает ее как липку и заливисто смеется. Конечно, она там, наверху. — Он смотрит наверх и машет потолку указательным пальцем. — Позаботься за нас о маленьком Шоне, Грейси, слышишь меня?

Она расскажет ему про тебя все, обязательно расскажет, о том, как ты была маленькой, о том дне, когда ты сделала свои первые шаги и когда у тебя появился первый зуб. Она расскажет ему о твоем первом школьном дне и о последнем, а также о каждом дне между ними, и он будет знать о тебе все, так что, когда ты пройдешь через ворота там, наверху, старой женщиной, гораздо старше, чем я сейчас, он оторвется от рамми и скажет: «Вот и она. Эта женщина. Моя мамочка». Он сразу узнает тебя.

Огромный ком в горле, который я никак не могу проглотить, мешает мне поблагодарить его, но, возможно, папа все видит в моих глазах, так как он понимающе кивает и быстро отворачивается к телевизору, а я смотрю в окно, в пустоту.

— Тут, при родильном доме, есть часовня, дорогая. Может быть, тебе стоит туда сходить, когда тебе станет лучше и ты будешь готова. Тебе даже не нужно ничего говорить. Он не против. Просто сядь там и подумай. Дело полезное — я и сам всегда так поступаю.

Я думаю о том, что часовня — это последнее место на земле, где я хотела бы оказаться.

— Там внутри очень красиво, — говорит папа, читая мои мысли. Он наблюдает за мной, и я, мне кажется, слышу, как он молится о том, чтобы я вскочила с кровати и схватила четки, которые он положил у моего изголовья.

— Знаешь, это здание в стиле рококо, — неожиданно сообщаю я и совершенно не понимаю, о чем говорю.

— Какое? — Папа хмурит брови, и глаза исчезают под ними, как две улитки, прячущиеся в свои раковины. — Этот роддом?

Я напряженно думаю: «О чем мы говорили?» Теперь его очередь напряженно думать: «О Молтизерзе? Нет!»

Он ненадолго замолкает, а потом начинает отвечать так, как будто участвует в викторине и сейчас тур вопросов на скорость.

— О бананах? Нет. О рае? Нет. О часовне? Мы говорили о часовне. — Он сияет улыбкой на миллион долларов, радуясь тому, что смог вспомнить разговор, состоявшийся меньше минуты назад. — А потом ты сказала, что это здание для стариков. Но, честно говоря, мне так не кажется. — Он мне подмигивает.

— Да не для стариков! В стиле рококо, — поправляю я его, чувствуя себя учительницей. — Часовня знаменита изысканной лепниной, украшающей потолок. Это работа французского мастера Бартелеми Крамийона.

— Правда, милая? И когда же он это сделал? — Пат придвигает свой стул вплотную к кровати. Ничего на свете он так не любит, как увлекательные истории.

— В тысяча семьсот шестьдесят втором году. — Точная дата. И я произношу ее так естественно. Но, помилуйте, откуда мне это известно?!

— Так давно? Я не знал, что больница стоит здесь столько времени!

— Она построена в тысяча семьсот пятьдесят седьмом году, — отвечаю я и хмурюсь. А это я откуда знаю? Но я не могу остановиться, как будто мой рот, совершенно независимо от моего мозга, произносит слова сам по себе. — Здание было спроектировано тем же человеком, который построил Лейнстер-хаус, нынешнюю резиденцию правительства Ирландии. Он был немец, его звали Ричард Касселс, иначе — Ричард Касл. Один из самых знаменитых архитекторов того времени.

— Конечно, я слышал о нем, — врет папа. — Если бы ты сказала «Дик», я бы сразу понял, о ком ты. — Он хихикает.

— Это детище доктора Бартоломью Мосса, — объясняю я и не понимаю, откуда идут эти слова, не знаю, откуда появляется это знание. Ощущение дежа вю: слова знакомы мне, но я никогда не слышала их и не произносила в стенах этой больницы. Может, я просто выдумываю? Нет, где-то глубоко внутри живет убеждение, что я говорю правду. Странное тепло окутывает все мое тело.

— В тысяча семьсот сорок пятом году он купил маленький театр, называвшийся «Новая будка», и создал первый в Европе родильный дом.

— Он стоял здесь, да? Этот театр.

— Нет, он находился на Джордж-лэйн. А тут в ту пору простирались поля. Со временем, места в роддоме стало не хватать, тогда доктор Мосс купил эти поля, проконсультировался с Ричардом Касселсом, и в тысяча семьсот пятьдесят седьмом году новый роддом, теперь называющийся «Ротонда», был открыт лордом-наместником. Это произошло восьмого декабря, если я не ошибаюсь.

Папа смущен:

— Вот уж не поверил бы, что ты интересуешься такими вещами, Джойс. Откуда ты все это знаешь?

Я хмурюсь. Я тоже не знала, что знаю все это. Неожиданно на меня накатывает волна раздражения, и я яростно трясу головой.

— Мне нужно постричься, — сердито откликаюсь я, сдувая челку со лба. — Я хочу выбраться отсюда.

— Хорошо, дорогая. — Папин голос тих. — Нужно только еще немного подождать.



Глава седьмая


Постригись! Джастин дует вверх, сдувая челку с глаз, и недовольно смотрит на свое отражение в зеркале. До того как отражение попало в его поле зрения, он собирал сумку, чтобы поехать обратно в Лондон, насвистывая веселую мелодию недавно разведенного мужчины, который только что занимался сексом с первой женщиной после своей — бывшей! — жены.

Если быть точным, это второй случай за год, не первый, о котором он может вспоминать с некоторой гордостью. Теперь, когда Джастин стоит перед зеркалом в полный рост, он даже свистеть перестает: реальность вдребезги разбивает его иллюзии. Вот этот тип претендует на роль героя-любовника?! Он выпрямляется, втягивает щеки и напрягает мускулы, обещая себе, что теперь, когда пелена развода спала, он снова приведет свое тело в порядок. Ему сорок три года, он привлекателен и знает об этом, но не впадает в грех самоуверенности. При мысли о собственной внешности он придерживается той же полной здравого смысла логики, что и при дегустации хорошего вина. Виноград просто вырос в правильном месте в правильных условиях, причем растили его с заботой и любовью. Так и он, Джастин, появился на свет с хорошими генами и правильными чертами лица. Его не стоит за это ни хвалить, ни ругать — точно так же и менее привлекательного человека не стоит разглядывать, презрительно раздувая ноздри и самодовольно улыбаясь. Внешность — это данность, которую следует принять.

Джастин высокий — почти шесть футов, широкие плечи, каштановые волосы все еще густые, однако с проседью на висках. Джастину это даже нравится: седые волосы начали появляться рано, когда ему пошел третий десяток, и, на его взгляд, придавали ему необычный вид. Правда, Джастину приходилось встречать людей, которые считали его бачки с проседью вызовом обществу, чем-то вроде колючки, грозящей разорвать пузырь их выдуманной жизни. Эти мнимые доброжелатели подходили к нему, кланяясь и горбясь, будто чернокнижники шестнадцатого века, и протягивали краску для волос с таким видом, словно это был графин с драгоценной водой из фонтана вечной жизни. Фу-ты, черт, какой он загнул художественный образ! А ведь эти несчастные просто-напросто были не в силах противиться массированному давлению СМИ, провозгласивших молодость добродетелью, а старение в любых формах — чем-то малопристойным…

Для Джастина движение вперед и сопровождающие его изменения — самоочевидные вещи. Человек взрослеет, затем входит в зрелый возраст — это объективная реальность, так же как и постепенно пробивающаяся на висках седина. Какой смысл красить волосы? От этого моложе не станешь… Однако он никак не ожидал, что его индивидуальная философия закономерного старения и изменения форм подорвет основы их брака. Дженнифер ушла от него, чтобы поразмышлять о том, как и почему все у них изменилось. Ну, по правде говоря, не только за этим. На самом деле причин было так много, что он жалеет, что не взял тогда ручку и блокнот и не записал их, когда она кричала на него в порыве ненависти. В течение первых темных одиноких ночей, последовавших за этим эпизодом, Джастин держал в руке бутылочку с краской и пытался понять: что было бы, не пойди он на поводу у своей крепкой, ограниченной философии? Он бы просыпался утром, а Дженнифер лежала в их постели? Зажил бы маленький шрам на его подбородке от удара обручальным кольцом? А перечень его черт, которые она так ненавидела, стал бы списком тех, которые она любила? Потом Джастин протрезвел и вылил краску в кухонную раковину своей съемной квартиры, почерневшая нержавейка которой каждый день напоминала ему о решении смело смотреть в глаза реальности. А вскоре он переехал в Лондон, чтобы быть ближе к дочери, к большому неудовольствию его бывшей жены.

И вот теперь он стоит перед зеркалом. Хотя пряди длинной челки закрывают ему глаза, он видит человека, которого ожидал там увидеть. Во всех недостатках, таких, как слегка расплывшаяся талия, частично виноват возраст, частично он сам, потому что во время бракоразводного процесса успокаивал себя пивом и готовыми обедами, вместо того чтобы время от времени заниматься ходьбой или бегом.

Вспыхивающие в голове стоп-кадры прошлой ночи заставляют его взглянуть на кровать, на которой они с Сарой узнали друг друга. Весь сегодняшний день он чувствовал себя самым крутым парнем в кампусе и чуть не прервал рассказ о голландской и фламандской живописи детальным описанием своих ночных свершений. Студенты первого года принимали бурное участие в Неделе благотворительности, так что на занятии присутствовали далеко не все, да и те после развеселой ночной вечеринки. Джастин уверен: они и не заметили бы, если бы он пустился в подробный анализ своих сексуальных способностей. Проверять это предположение он все-таки не стал.

Неделя «Кровь для жизни», к большому облегчению Джастина, длилась ровно неделю, и по ее окончании Сара уехала из колледжа в свой Центр переливания крови. Когда в этом месяце Джастин вернулся в Дублин, он случайно столкнулся с ней в баре, в котором, как ему было известно, она часто бывала, и там у них все закрутилось. Он не был уверен, увидит ли ее снова, хотя во внутреннем кармане пиджака был надежно спрятан номер ее телефона.

Прошлая ночь оказалась, безусловно, приятной: в оживленном баре на Грин они выпили несколько бутылок вина «Шато Оливье», которое до вчерашнего дня ему не нравилось, несмотря на прекрасное местоположение взрастивших лозу бордоских виноградников, вслед за чем последовало путешествие в его гостиничный номер. И все же Джастин не мог не признать, что его победе чего-то не хватало. Он почерпнул толику ирландского мужества из мини-бара в своем номере, перед тем как присесть на диван рядом с Сарой, так что к тому времени, когда дело пошло на лад, был уже не способен на серьезный разговор, а если не кривить душой, был не способен на разговор вообще. Господи, Джастин, кто из знакомых тебе мужчин когда-нибудь беспокоится о чертовом разговоре? Но, несмотря на то что в итоге они оказались в его постели, он чувствует, что Сара нуждалась в разговоре. Возможно, она что-то хотела сказать ему и, возможно, сказала. Он помнит ее грустные голубые глаза, глядящие в его глаза, и губы, напоминающие розовый бутон, которые открывались и закрывались, но виски «Джеймсон» не давало ему ничего услышать, напевая у него в голове, заглушая ее слова, как нахальный ребенок.

Вторая из его ежемесячных лекций осталась позади, и Джастин бросает одежду в сумку, радуясь тому, что наконец-то уедет из этой жалкой, пахнущей плесенью комнаты. Середина дня пятницы, время лететь обратно в Лондон. Обратно к дочери, и младшему брату Элу, и невестке Дорис, приезжающим в гости из Чикаго. Он выходит из отеля, спускается в вымощенный булыжником переулок Темпл-Бара и садится в ожидающее его такси.

— В аэропорт, пожалуйста.

— Были здесь в отпуске? — немедленно спрашивает водитель.

— Нет. — Джастин поворачивается к окну, надеясь, что это положит конец разговору.

— По работе? — Водитель заводит мотор.

— Да.

— Где вы работаете?

— В колледже. — В каком? Джастин вздыхает:

— В Тринити-колледже.

— Уборщиком? — В зеркале он видит шутливое подмигивание зеленых глаз.

— Я читаю курс лекций по искусству и архитектуре, — говорит он, занимая оборонительную позицию, складывая руки на груди и дуя вверх, чтобы глазам не мешала отросшая челка.

— Архитектура, говорите? Я раньше был строителем.

Джастин не отвечает и надеется, что на этом разговор прервется.

— Так куда вы теперь? В отпуск?

— Не-а.

— Куда же тогда?

— Я живу в Лондоне. — И номер моей американской карточки социального страхования…

— А здесь вы работаете?

— Ага.

— А здесь бы жить не хотели?

— Не-а.

— Почему это?

— Потому что здесь я работаю по договору. Мой бывший коллега пригласил меня вести занятия раз в месяц.

— Вон что! — Водитель улыбается в зеркало, как будто Джастин пытался его обмануть. — А в Лондоне чем занимаетесь? — Его взгляд как будто допрашивает Джастина.

Я серийный убийца, который охотится на любознательных водителей такси.

— Множеством разных вещей, — вздыхает Джастин и сдается, понимая, что придется удовлетворить любопытство водителя. — Я, редактор «Обозрения искусства и архитектуры», единственного серьезного международного издания, посвященного искусству и архитектуре, — с гордостью говорит он. — Я. основал его десять лет назад, и нам до сих пор нет равных. У него самые большие тиражи из всех журналов такого класса. — Двадцать тысяч подписчиков, лжец.

Никакой реакции.

— Я еще галерист. — Вот ведь расхвастался. Водитель подмигивает:

— Орудуете веслом?

Джастин морщится в замешательстве:

— Что? Нет. — Потом без всякой необходимости добавляет: — Кроме того, я также постоянный участник передачи на Би-би-си, посвященной культуре и искусству.

Два раза за пять лет — какое уж там постоянство, Джастин. Да заткнись ты.

Теперь водитель смотрит на Джастина в зеркало заднего вида.

— Выступаете по телевидению? — Он прищуривается и изучает его. — Что-то я вас не узнаю.

— А вы смотрите эту передачу?

— Нет.

О чем же тогда говорить?

Джастин закатывает глаза. Он снимает пиджак, расстегивает еще одну пуговицу на рубашке и опускает окно. Волосы прилипают ко лбу. По-прежнему. Прошло несколько недель, а он так и не побывал у парикмахера. Он отдувает челку от глаз.

Они останавливаются на светофоре, и Джастин смотрит налево. Парикмахерская.

— Эй, вы не могли бы припарковаться слева на несколько минут?

— Слушай, Конор, не переживай из-за этого. Перестань извиняться, — устало говорю я в телефонную трубку. Он утомляет меня. Каждый, даже короткий, разговор с ним опустошает меня. — Со мной папа, и мы вместе поедем домой на такси, хотя я вполне способна сама сидеть в машине.

При выходе из больницы папа придерживает мне дверь, и я забираюсь в такси. Наконец я еду домой, но не испытываю того облегчения, на которое надеялась. Нет ничего, кроме страха. Я боюсь встречаться со знакомыми, которым снова и снова придется объяснять, что произошло. Я боюсь заходить в свой дом, в котором неизбежно увижу наполовину обставленную детскую. Я боюсь, что придется избавиться от детской, поставить туда кровать для гостей и заполнить шкафы моим собственным переизбытком обуви и сумок, которые я никогда не буду носить. Я боюсь, что придется идти на работу, вместо того чтобы взять отпуск, как я планировала. Я боюсь встречи с Конором. Я боюсь возвращения в брак без любви, в котором не будет ребенка, способного занять нас. Я боюсь каждого дня оставшейся жизни, в то время как Конор продолжает жужжать по телефону о том, как бы он хотел быть здесь, со мной, хотя в течение последних нескольких дней я как мантру повторяла, чтобы он этого не делал. Я понимаю, что согласно здравому смыслу я должна хотеть, чтобы мой муж примчался домой, ко мне, более того, я должна хотеть, чтобы мой муж мечтал примчаться домой, ко мне, но в нашем браке слишком много «но», и это происшествие — не обычное явление. Оно заслуживает необычного поведения. Вести себя правильно, как взрослые, кажется мне неверным, потому что я не хочу, чтобы рядом со мной кто-то был. Меня тыкали и кололи как физически, так и психологически. Я хочу горевать в одиночестве. Я хочу жалеть себя без слов утешения и медицинских объяснений. Я хочу быть непоследовательной, плаксивой, ожесточенной и потерянной самоедкой всего еще несколько дней, пожалуйста, мир, о пожалуйста! — и я хочу страдать в одиночестве.

Для нашего брака, впрочем, это абсолютно естественно.

Конор — инженер. Он месяцами работает за границей, возвращается домой на месяц, а потом снова уезжает. Я так хорошо приучила себя к своей собственной компании и повседневной жизни, что в течение его первой недели дома бывала очень раздражительна и хотела, чтобы он уехал обратно. Со временем это, конечно, изменилось. Теперь эта раздражительность растягивается на весь месяц его пребывания дома. И стало совершенно очевидно, что в этом чувстве я не одинока.

Когда много лет назад Конор пошел на эту работу, нам было трудно так долго находиться вдали друг от друга. Я навещала его так часто, как могла, но было сложно все время отпрашиваться с работы. Поездки стали короче, реже, потом и вовсе прекратились.

Я всегда думала, что наш брак может пережить все что угодно, пока мы оба стараемся. Но потом поняла, что мне приходится стараться, чтобы стараться. Я разрывала все новые слои сложностей, которые мы создали за годы, чтобы добраться до начала наших отношений. Пыталась понять: что у нас было тогда, что мы могли бы воскресить сейчас? Что может заставить двух людей захотеть пообещать друг другу провести вместе каждый день оставшейся жизни? В конце концов я помяла, что это. Любовь. Простое короткое слово. Если бы только оно не значило так много, наш брак был бы безупречным.

Мое сознание частенько блуждало, пока я лежала мл больничной койке. Временами оно прерывало спои странствия — так бывает, например, когда входишь в комнату, а потом забываешь, зачем это сделал. Сознание замирало, цепенело, и я, глядя на розовые стены, думала только о том, что смотрю на розовые стены.

Затем, выйдя из оцепенения, мое сознание продолжало блуждания, и вот как-то раз я глубоко копнула, чтобы найти воспоминание о том времени, когда мне было шесть лет и у меня был любимый чайный сервиз, подаренный мне бабушкой Бетти. Она оставила его у себя в доме, чтобы я играла с ним, когда приходила к ней по субботам. Днем, пока бабушка пила чай со своими друзьями, я одевалась в одно из красивых платьев, которые в детстве носила моя мама, и «пила чай» с кошкой Тетушкой Джемаймой. Платья, увы, не были мне впору, но я все равно их надевала, и мы с Тетушкой Джемаймой так и не полюбили чай, но обе были достаточно вежливы, чтобы каждую неделю притворяться, и успешно притворялись, пока мои родители не заезжали за мной в конце дня. Несколько лет назад я рассказала эту историю Конору, и он рассмеялся, не поняв ее смысла.

Что ж, не понял и не понял — смысл действительно легко было упустить, однако, лежа на больничной койке и заставляя себя вспоминать, я чувствовала настоящую боль от его непонимания. Ведь я хотела донести до Конора мысль о том, что люди, даже взрослея, нисколько не теряют интерес к играм и переодеваниям. Наша ложь просто становится более утонченной, вводящие в заблуждение слова — более красноречивыми. Мы играем в ковбоев и индейцев, докторов и медсестер, в мужей и жен и никогда не перестаем притворяться, что нам нравятся наши платья и наши роли. Сидя в такси рядом с папой и слушая Конора в телефонной трубке, я поняла, что дальше притворяться не собираюсь.

— Где Конор? — спрашивает папа, как только я выключаю телефон.

Он расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке и ослабляет галстук. Папа надевает рубашку и галстук каждый раз, когда выходит из дома, и никогда не забывает о кепке. Он ищет ручку на дверце машины, чтобы опустить стекло.

— Папа, тут стекла опускаются автоматически. Вот кнопка. Конор все еще в Японии, вернется домой через несколько дней.

— Мне казалось, он должен был приехать вчера.

Папа опускает стекло до конца, и ветром его прижимает к спинке сиденья. Кепку сдувает с головы, а несколько оставшихся на макушке прядей встают дыбом. Он поплотнее натягивает кепку и устраивает с кнопкой мини-битву, пока не добивается того, что наверху остается небольшая щель, через которую воздух проникает в душное такси.

— Ага! Вот тебе! — Он победно улыбается, стуча кулаком по стеклу.

Я жду, пока он закончит возиться со стеклом, чтобы ответить:

— Должен был. Но я сказала, чтобы он этого не делал.

— Что ты кому сказала, дорогая?

— Конору. Ты спрашивал про Конора, папа.

— А, ну да, спрашивал. Скоро вернется домой, да?

Я киваю.

Сегодня жарко, и я сдуваю челку с влажного лба. Волосы прилипают сзади к мокрой шее. Неожиданно они начинают казаться мне тяжелыми и грязными. Тусклые, неживые, они тяготят меня, и я снова испытываю непреодолимое желание сбрить их напрочь, начинаю нервно ерзать на сиденье, и папа чувствует мое недовольство, но понимает, что лучше промолчать. Я веду себя так всю неделю: испытываю такую необъяснимую злость, что хочется пробить кулаком стену и поколотить медсестер. Потом становлюсь плаксивой и ощущаю внутри пустоту, огромную настолько, что кажется, ее уже никогда не наполнить. Злость лучше. Она обжигает и заполняет, дает мне за что уцепиться.

Мы останавливаемся на светофоре, и я смотрю налево. Парикмахерская.

— Пожалуйста, остановите здесь.

— Джойс, что ты делаешь?

— Папа, подожди в машине, я вернусь через десять минут. Просто быстро постригусь, я больше так не могу.

Папа смотрит на парикмахерскую, затем на водителя такси, и они оба понимают, что вмешиваться не стоит. Такси, что ехало прямо перед нами, мигает поворотником и тоже подъезжает к краю тротуара. Мы останавливаемся за ним.

Из машины выходит мужчина, и я, уже вынеся одну ногу на тротуар, застываю, чтобы посмотреть па него. Какое знакомое лицо, наверное, я его знаю.

Мужчина останавливается и тоже смотрит на меня. Мы молча вглядываемся друг в друга. Каждый ищет что-то в лице другого. Он почесывает левую руку, и я почему-то внимательно за этим наблюдаю. Я чувствую себя так странно, так необычно, что по коже бегут мурашки. Тут меня пронзает мысль: не хватало только сейчас встретить знакомого! Я быстро отвожу взгляд.

Он тоже отводит от меня взгляд и делает несколько шагов.

Я наконец вылезаю из машины и иду в сторону парикмахерской. Он идет туда же. Чуть замедляю шаги, походка делается неуклюжей, неловкой. Отчего я так забеспокоилась? Вероятно, оттого, что, если я и впрямь знакома с этим человеком, мне придется ему сказать о потерянном ребенке. Да, месяц беспрерывной болтовни о ребенке, а ребенка, чтобы ее оправдать, нет. Простите, ребята. Я чувствую себя виноватой в этом, как будто обманула друзей и семью. Теперь можете дразнить меня хоть всю жизнь. Ребенком, которого никогда не будет. Сердце болезненно сжимается.

Он держит дверь в парикмахерскую открытой и улыбается. Привлекательный. Свежевыбритый. Высокий.

Широкоплечий. Мускулистый. Идеальный. Американский ковбой «Мальборо». Он улыбается? Я точно должна его знать.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ я.

— Пожалуйста.

Мы оба останавливаемся, смотрим друг на друга, назад — на два одинаковых такси, ожидающих нас у тротуара, и снова друг на друга. По-моему, он хочет еще что-то сказать, но я быстро отвожу взгляд и вхожу внутрь.

Посетителей нет, два парня-парикмахера сидят и о чем-то болтают. У одного из них длинный хвост и короткие волосы по бокам, второй обесцвеченный блондин. Завидев нас, оба вскакивают со своих мест.

— Кого вы хотите? — спрашивает американец уголком рта.

— Блондина, — тихо отвечаю я с улыбкой.

— Значит, пойдете к тому, у которого хвост, — говорит он.

От удивления у меня открывается рот, но я смеюсь.

— Здравствуйте, мои дорогие, — подходит к нам тот, что с хвостом. — Чем могу вам помочь? — Он переводит взгляд с американца на меня. — Кто сегодня будет стричься?

— Полагаю, мы оба, да? — Американец смотрит на меня, и я киваю.

— Ой, простите, я думал, вы вместе.

Вдруг я понимаю, что мы стоим так близко, что наши бедра почти соприкасаются. Мы оба смотрим вниз, на наши соединенные бедра, затем одновременно вскидываем друг на друга глаза и потом оба делаем шаг в сторону.

— Вам стоит попробовать заняться синхронным плаванием, — хихикает парикмахер, но шутка не удается, так как мы не реагируем. — Эшли, ты берешь эту милую девушку. Теперь пройдемте со мной. — Он показывает своему клиенту на кресло. Пока американца ведут, он строит мне рожу, и я снова смеюсь.

— Я просто хочу срезать два дюйма, — говорит он. — В прошлый раз, когда я стригся, с меня состригли около двадцати. Пожалуйста, только два дюйма, — повторяет он. — Меня на улице ждет такси, чтобы отвезти в аэропорт, так что, пожалуйста, постарайтесь сделать это как можно быстрее.

Парикмахер смеется:

— Конечно, без проблем. Вы едете обратно в Америку?

Мужчина закатывает глаза:

— Нет, я не еду в Америку, я не еду в отпуск, и я не собираюсь никого встречать в аэропорту. Я просто собираюсь улететь. Подальше. Отсюда. Вы, ирландцы, задаете много вопросов.

— Разве?.. — Парикмахер накрывает американцу плечи и показывает на него ножницами. — Попались!

— Да, — отвечает тот сквозь стиснутые зубы. — Вот уж действительно.

Я громко хихикаю, и он сразу же поворачивается ко мне. Он выглядит немного смущенным. Может быть, мы действительно знакомы. Может, он работает с Конором. Может, мы вместе учились в школе. Или в колледже. Возможно, он тоже занимается недвижимостью, и я с ним работала. Нет, ведь он американец. Может быть, я показывала ему дом. Может, он известный человек, и я не должна была его разглядывать. Я смущаюсь и быстро отвожу взгляд.

Мой парикмахер заворачивает меня в черную пелерину, и я еще раз украдкой смотрю в зеркало на мужчину в соседнем кресле. Он смотрит на меня. Я смотрю в сторону, а затем снова на него. Он отводит глаза. И наш теннисный матч взглядов продолжается все время нашего пребывания в парикмахерской.

— Так что вы хотите, сударыня?

— Состричь все, — говорю я, пытаясь не смотреть на свое отражение. Однако холодные руки касаются моих пылающих щек, поднимая мою голову, и меня заставляют посмотреть себе в лицо. Есть что-то лишающее воли в том, что тебя заставляют смотреть на саму себя, когда ты не хочешь себя разглядывать, боясь увидеть что-то кровоточащее и реальное, от чего не можешь убежать. Ты можешь лгать себе, но когда ты смотришь себе в лицо, что ж, ты знаешь, что лжешь. Со мной не все в порядке. Я не скрываю этого от себя, и эта правда смотрит мне в лицо. У меня впалые щеки, большие черные круги под глазами, обведенными красными дужками век. Это следы ночных слез, и глаза от них все еще горят. Однако при всем при этом я выгляжу… собой. Несмотря на огромную перемену в жизни, я выгляжу как раньше.

Уставшая, но узнаваемая. Не знаю, что я ожидала увидеть. Полностью изменившуюся женщину, при взгляде на которую людям сразу станет понятно, что она прошла через тяжелое испытание? А вот что говорит мне зеркало: никто ни о чем не догадается, просто взглянув мл меня. Никогда нельзя узнать о человеке все, просто посмотрев на него.

Мой рост пять футов пять дюймов, волосы средней длины ложатся на плечи. Их цвет — что-то среднее между русым и каштановым. Я человек середины. Не толстая, но и не тощая, делаю зарядку два раза в день, немного бегаю, немного гуляю, немного плаваю. Ничего чрезмерного, ничего недостаточного. Ни на чем не помешана, ни к чему не пристрастилась. Меня нельзя назвать общительной, но и стеснительной тоже нельзя, во мне есть оба эти качества, проявляющиеся в зависимости от моего настроения и от событий вокруг. Я никогда ни к чему не прикладываю больше усилий, чем требуется, и получаю удовольствие от большинства вещей, которые делаю. Нечасто скучаю и редко жалуюсь. Когда я пью, то пьянею, но никогда не отключаюсь и не мучаюсь похмельем. Мне нравится моя работа, но я не люблю ее. Я симпатичная, не сногсшибательная, не уродина; не жду слишком многого, потому глубоко не разочаровываюсь. Редко бываю сильно возбуждена, но и полностью спокойна тоже, однако многое меня интересует. Я нормальная. Ничего захватывающего. Я смотрю в зеркало и вижу этого среднестатистического человека. Немного уставшего, немного грустного, но не разваливающегося на части.

Смотрю на мужчину рядом с собой и вижу то же самое.

— Простите? — Парикмахер прерывает мои размышления. — Вы хотите состричь всё? Вы уверены?

У вас такие здоровые волосы. — Он перебирает их пальцами. — Это ваш натуральный цвет?

— Да, обычно я его немного оттеняла, но перестала из-за… — Я чуть не говорю «ребенка». Мои глаза наполняются слезами, и я смотрю вниз, но он думает, что я киваю на свой живот, спрятанный под пелериной.

— Из-за чего перестали? — спрашивает он.

Я продолжаю смотреть вниз и вожу по полу ногой. Старый трюк с шарканьем. Не могу придумать, что бы ему сказать, и делаю вид, что не слышу вопроса.

— Вы сказали, что прекратили из-за чего-то.

— Мм… да. — Не плачь. Не плачь. Если ты начнешь сейчас, то не остановишься никогда. — Да я не знаю… — бормочу я и наклоняюсь, будто мне необходимо порыться в стоящей на полу сумке. Это пройдет, это пройдет. Когда-нибудь, Джойс, все это пройдет. — Я перестала, чтобы не портить волосы химикатами.

— Хорошо, вот как это будет выглядеть. — Он собирает мои волосы сзади. — А что, если мы сделаем прическу, как у Мэг Райан во «Французском поцелуе»? — Он вытягивает пряди во все стороны, и я выгляжу так, будто засунула пальцы в розетку. — Получается очень сексуально, волосы растрепаны, словно вы только что встали с постели. Или мы можем сделать так. — Он еще немного возится с моей головой.

— А мы не можем ускорить процесс? Меня тоже на улице ждет такси. — Я смотрю в окно. Папа болтает с водителем.

Они оба смеются, и я немного расслабляюсь.

— Ну что ж… Но это нельзя делать на скорую руку. У вас такие густые волосы…

— Ничего страшного. Я разрешаю вам спешить. Просто отрежьте их все. — Я снова смотрю на такси.

— Дорогая, мы же должны оставить несколько дюймов. — Он опять поворачивает мое лицо к зеркалу. — Мы же не хотим сделать из вас Сигурни Уивер из «Чужого», правда? Мы сделаем вам челку набок, очень утонченно, очень модно. Я считаю, вам это пойдет, подчеркнет высокие скулы. Что вы об этом думаете?

Мне наплевать на мои скулы. Я хочу состричь всё.

— Почему бы нам попросту не сделать вот так? — Я беру у него ножницы, отрезаю свой хвост, а затем протягиваю ему и то и другое.

Он ахает. Хотя больше это напоминает писк.

При виде моего парикмахера, в руке которого сжаты длинные ножницы и десять дюймов волос, у американца отпадает челюсть. Он поворачивается к своему парикмахеру и хватает ножницы до того, как гот успевает отрезать следующую прядь.

— Не надо, — показывает он в мою сторону, — делать этого со мной!

Парикмахер с хвостом вздыхает и закатывает глаза:

— Конечно нет, сэр.

Американец снова начинает чесать левую руку:

— Наверное, меня кто-то укусил. — Он пытается отвернуть рукав рубашки, и я наклоняюсь в кресле, стараясь взглянуть на его руку.

— Пожалуйста, сидите спокойно.

— Пожалуйста, сидите спокойно. Парикмахеры говорят в унисон. Потом смотрят друг на друга и смеются.

— Что-то смешное сегодня в воздухе, — замечает один из них, и мы с американцем смотрим друг на друга.

Действительно, смешное.

— Сэр, пожалуйста, смотрите в зеркало. Американец отворачивается.

Мой парикмахер кладет палец мне под подбородок и в очередной раз поворачивает мое лицо к зеркалу. Он протягивает мне мой хвост:

— Сувенир.

— Мне это не нужно.

Я отказываюсь брать у него свои волосы. Каждый дюйм этих волос связан с тем, чего теперь нет. С мыслями, стремлениями, надеждами, желаниями, которых больше не существует. Я хочу начать сначала. С новыми волосами.

Он начал придавать прическе форму, и я смотрю, как медленно опускается на пол каждая отрезанная прядь. Голове становится легче.

Волосы, которые выросли в тот день, когда мы купили кроватку. Чик.

Волосы, которые выросли в тот день, когда мы выбирали краску для детской, бутылочки, слюнявчики и распашонки.

Все куплено слишком рано, но мы были так рады… Чик.

Волосы, которые выросли в тот день, когда мы выбрали имена. Чик.

Волосы, которые выросли в тот день, когда мы рассказали друзьям и близким. Чик.

День первого УЗИ. День, когда я узнала, что беременна. День, когда был зачат мой ребенок. Чик. Чик. Чик.

Более болезненные свежие воспоминания еще какое-то время останутся в корнях. Мне придется подождать, пока волосы вырастут, чтобы избавиться и от них тоже, и тогда все следы исчезнут, и я буду жить дальше.

Я подхожу к кассе, когда американец платит за свою стрижку.

— Вам идет, — говорит он, рассматривая меня. Смущаясь, я пытаюсь заправить за ухо волосы, но их нет. Я чувствую себя легче — легкомысленной, радостной до головокружения.

— Вам тоже.

— Спасибо.

Он открывает мне дверь.

— Спасибо. — Я выхожу на улицу.

— Вы слишком уж вежливы, — говорит он мне.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Вы тоже.

— Спасибо, — кивает он.

Мы смеемся. Разглядываем ожидающие нас такси, будто стоящие в очереди, а потом с любопытством опять смотрим друг на друга. Он странно улыбается.

— Первое такси или второе? — спрашивает он.

— Мне? Он кивает.

— Мой водитель болтает без умолку.

Я изучаю оба такси, вижу, как во втором папа наклоняется вперед и разговаривает с водителем.

— Первое. Мой папа болтает без умолку.

Он переводит взгляд на второе такси, где папа теперь прижимает лицо к стеклу и с недоумением рассматривает меня.

— Значит, второе такси, — говорит американец и, пока идет к своему, два раза оборачивается.

— Эй! — протестую я, зачарованно глядя на него. Я подплываю к своему такси, и мы одновременно захлопываем двери. Водитель и папа смотрят на меня так, как будто увидели привидение.

— Что? — Мое сердце бешено колотится. — Что случилось? Рассказывайте.

— Твои волосы! — с чувством произносит папа, на его лице написан ужас. — Ты похожа на мальчика.



Глава восьмая


Чем ближе такси подъезжает к моему дому в Фисборо, тем сильнее затягивается узел у меня в животе.

— Занятно, что тот мужчина тоже попросил таксиста дождаться его, правда, Грейси?

— Джойс. Да, занятно, — отвечаю я, нервно покачивая ногой.

— Люди теперь так делают, когда стригутся?

— Как делают, папа?

— Оставляют такси дожидаться их.

— Я не знаю.

Он пересаживается на край сиденья и наклоняется ближе к водителю:

— Я говорю, Джек, люди, что, так: теперь делают, когда идут к цирюльнику?

— Как так?

— Они просят таксистов дожидаться их на улице?

— Меня никогда раньше не просили, — вежливо объясняет водитель.

Папа удовлетворенно откидывается на сиденье:

— Так я и думал, Грейси.

— Меня зовут Джойс, — огрызаюсь я.

— Джойс. Это совпадение. А ты знаешь, что говорят о совпадениях?

— Ага.

Мы доезжаем до моей улицы, и желудок у меня переворачивается.

— Что совпадений не существует, — заканчивает папа, хотя я уже сказала «да». — Конечно нет, — говорит он самому себе. — Не существует. Вон идет Патрик, — машет он. — Надеюсь, он не будет махать в ответ. — Папа смотрит на своего друга из клуба по понедельникам, который опирается обеими руками на ходунки. — И Дэвид со своей собакой. — Он снова машет, хотя Дэвид останавливается, чтобы дать собаке покакать, и смотрит в другую сторону.

У меня складывается ощущение, что в такси папа чувствует себя довольно важной персоной. Он редко на нем ездит, так как это слишком дорого, а во все места, куда ему нужно, он может добраться пешком или немного проехать на автобусе.

— Дом, милый дом, — объявляет он. — Сколько я тебе должен, Джек? — Он снова наклоняется вперед. Достает из кармана две банкноты по пять евро.

— Боюсь, должен вас огорчить… двадцать евро, пожалуйста.

— Сколько? — Папа в ужасе поднимает глаза.

— Папа, я заплачу, убери свои деньги. — Я даю водителю двадцать пять евро и говорю, чтобы он оставил сдачу себе.

Папа смотрит на меня так, как будто я только что взяла у него кружку пива и вылила его в канаву.

Мы с Конором живем в Фисборо в таунхаусе из красного кирпича с тех самых пор, как поженились десять лет назад.

Эти дома были построены в сороковые, и мы годами вкладывали деньги в модернизацию своего жилища. Наконец дом стал таким, каким мы хотели, то есть он был таким до этой недели. Черная изгородь окружает маленький палисадник перед домом — царство розовых кустов, посаженных моей матерью. Папа живет в двух улицах от нас, точно в таком же доме, я в нем выросла, и, хотя мы никогда не перестаем расти, когда я оказываюсь там, то снова возвращаюсь в свою молодость.

Входная дверь моего дома открывается в тот момент, когда такси отъезжает. Фрэн, папина соседка, улыбается мне, стоя на пороге. Она странно смотрит на нас, избегая встречаться со мной взглядом. Мне придется к этому привыкнуть.

— Ой, твои волосы! — восклицает она, но спохватывается. — Прости, дорогая, я собиралась уйти до вашего приезда.

— Она широко распахивает дверь и вывозит за собой клетчатую сумку на колесах. На ее правой руке резиновая перчатка.

Папа заметно нервничает и отводит глаза.

— Фрэн, что ты здесь делала? Как ты вообще попала в мой дом? — Я пытаюсь быть предельно вежливой, но вид человека, находящегося в доме без моего разрешения, одновременно раздражает меня и приводит в ярость.

Она краснеет и смотрит на папу. Папа смотрит на ее руку и покашливает. Она опускает глаза, нервно хихикает и стаскивает с руки перчатку.

— А твой папа дал мне ключ. Я подумала, что… в общем, я положила для тебя в прихожей симпатичный коврик.

Надеюсь, тебе он понравится.

Я смотрю на нее в полном замешательстве.

— Не важно, я уже ухожу. — Фрэн подходит ко мне, берет за руку и сильно сжимает ее, все еще не в силах взглянуть на меня. — Держись, дорогая. — Она идет вниз по дороге, волоча за собой сумку на колесах, чулки закрутились вокруг ее толстых лодыжек.

— Папа! — Я сердито смотрю на него. — Что это, черт возьми, такое? — Я врываюсь в дом и вижу отвратительный пыльный ковер, лежащий на моем бежевом ковровом покрытии. — Почему ты даешь совершенно незнакомой тетке ключи от моего дома, чтобы она могла войти и оставить здесь ковер? Я не нуждаюсь ни в чьей благотворительности!

Он снимает кепку и мнет ее в руках:

— Дорогая, она не чужой человек. Она знает тебя с того дня, когда тебя привезли домой из роддома…

Это не та история, которую стоит сейчас рассказывать, и папа осекается.

— Мне все равно! — шиплю я. — Это мой дом, не твой! Ты не вправе так поступать. Мне противен этот дерьмовый ковер! — Я поднимаю один конец грязной уродины, вытаскиваю ее на улицу и захлопываю дверь. Вне себя от злости я поворачиваюсь к папе, чтобы снова на него накричать. Лицо у него побледнело, плечи вздрагивают, он, не отрываясь, смотрит на пол. Мои глаза следуют за его взглядом.

Выцветшие пятна разнообразных оттенков коричневого разбрызганы по бежевому ковровому покрытию. В некоторых местах они счищены, но приглаженные в другую сторону ворсинки выдают, что на них что-то было. Моя кровь.

Я закрываю лицо руками.

Папа говорит тихим обиженным голосом:

— Я считал, лучше тебе этого не видеть, когда ты вернешься домой.

— Ох, папа!

— Фрэн приходила сюда ненадолго каждый день и пробовала разные чистящие средства. Это я предложил закрыть все ковром, — говорит он еще тише. — Ты не можешь обвинять в этом ее.

Я презираю себя.

— Знаю, ты любишь, чтобы в твоем доме были красивые, подходящие друг к другу вещи. — Он оглядывается вокруг.

— Но ни у Фрэн, ни у меня таких нет.

— Папа, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Прости, что я накричала на тебя. Ты ведь только и делал, что помогал мне всю эту неделю. Я… я как-нибудь позвоню Фрэн и должным образом поблагодарю ее.

— Хорошо, — кивает он. — Теперь я, пожалуй, пойду. Я отнесу ковер обратно Фрэн, не хочу, чтобы кто-нибудь из соседей увидел его на улице, а потом рассказал ей.

— Нет, я положу его туда, где он лежал. Он слишком тяжел для тебя. Я пока оставлю его тут и скоро ей верну. — Я открываю дверь, поднимаю ковер с дорожки, затаскиваю в дом без прежней ненависти и кладу так, чтобы он закрыл место, где я потеряла своего ребенка.

— Папа, прости меня, пожалуйста.

— Не переживай. — Хромая, он подходит ко мне и похлопывает по плечу. — Я понимаю, у тебя сейчас трудные времена. Если я тебе понадоблюсь, я прямо за углом.

Резкое движение запястьем — кепка снова у него на голове. Я смотрю, как он — влево-вправо, влево-вправо — идет по дороге. Это зрелище привычное и успокаивающее, как морской прилив. Он исчезает за углом, и я закрываю дверь. Одна. В тишине. Только я и дом. Жизнь продолжается, как будто ничего не произошло.

Мне кажется, я ощущаю, как детская наверху вибрирует, — сквозь стены и пол доносится: тук-тук, тук-тук. Как будто сердце дома гонит кровь, пока она не потечет вниз по ступеням, по коридорам, не достигнет каждого крошечного уголка, каждой трещинки. Я ухожу прочь от лестницы, места преступления, и бесцельно брожу по комнатам. Вроде бы все точно так же, как было, хотя, присмотревшись, я вижу, что Фрэн навела порядок. Чашка с чаем, который я пила, исчезла с журнального столика в гостиной. Из небольшой кухни доносится жужжание посудомоечной машины, которую включила Фрэн. Краны и сушилка блестят, поверхности сияют. Дверь из кухни ведет прямо в сад за домом. Розовые кусты моей мамы тянутся вдоль задней стены. Из земли выглядывает папина герань.

Детская наверху все еще пульсирует.

Я замечаю, что в холле мигает красный огонек автоответчика. Четыре сообщения. Просматриваю список звонивших и узнаю номера друзей. Оставляю автоответчик в покое: пока я еще не в состоянии слушать их соболезнования. Потом замираю. Иду назад. Снова просматриваю список. Вот оно. Вечер понедельника. В 7:10 вечера. Потом опять в 7:12. Мой второй шанс ответить на звонок. Звонок, ради которого я так глупо бросилась вниз по лестнице и пожертвовала жизнью своего ребенка.

Они оставили сообщение. Дрожащими пальцами я нажимаю на кнопку «Прослушать».

— Здравствуйте, вам звонят из отделения «Экстра-вижн» в Фисборо по поводу ди-ви-ди «Рождественский гимн Маппет-шоу». Наша система сообщает, что его нужно было сдать еще неделю назад. Мы будем очень признательны, если вы сделаете это как можно быстрее.

Я делаю резкий вдох. На глаза наворачиваются слезы. Чего я ожидала? Какого телефонного звонка? Чего-то настолько срочного и важного, что умерило бы мою вину, послужило бы оправданием моей потери?

Меня трясет от ярости и потрясения. Прерывисто дыша, я иду в гостиную. Вот проигрыватель для DVD. На нем лежит диск, который я взяла напрокат, пока присматривала за своей крестной дочерью. Я тянусь за диском, крепко сжимаю его пальцами, словно хочу придушить. Потом бросаю со всей силы через комнату. Он сшибает коллекцию фотографий, стоящую на пианино, раскалывает стекло нашей свадебной фотографии, отбивает кусочек серебристой рамки другого фото.

Я открываю рот. И кричу. Кричу во весь голос, так громко, как только могу. Крик глубокий и низкий, он полон боли. Я снова кричу и не замолкаю, пока не выбиваюсь из сил. Один за другим крики вырываются из горла, из глубин моего сердца.

Я испускаю низкие завывания, в них слышатся разочарование и полуистерический смех. Я кричу, кричу, пока не начинаю задыхаться, а горло не перехватывает судорогой боли.

Детская наверху продолжает вибрировать: тук-тук, тук-тук. Сердце дома, бешено стуча, зовет меня. Я иду к лестнице, переступаю через ковер и становлюсь на нижнюю ступеньку. Хватаюсь за перила, чувствуя себя слишком слабой, чтобы оторвать ноги от земли. Я тяну себя наверх. Биение становится все громче и громче с каждой ступенькой, пока я не добираюсь до самого верха и не встаю перед дверью в детскую. Сердце дома перестает биться. Теперь все стихло.

Я провожу по двери пальцем, прижимаюсь к ней щекой, желая, чтобы все, что случилось, было неправдой. Берусь за ручку и открываю дверь.

Меня приветствует стена, наполовину выкрашенная в цвет «мечта лютика». Неясный пастельный оттенок. Сладкие запахи. Кроватка, над которой висит погремушка-мобиль с маленькими желтыми утятами. Ящик для игрушек с огромными буквами алфавита. На маленькой вешалке висят два детских комбинезончика. Маленькие ботиночки на комоде.

В кроватке наготове сидит кролик. Он глупо улыбается мне. Я закрываю за собой дверь. Она не издает ни звука.

Снимаю ботинки и ступаю босиком по мягкому ковру с длинным ворсом, пытаясь погрузиться в этот мир. Поднимаю кролика и несу его с собой по комнате, прикасаясь руками к блестящей новой мебели, одежде и игрушкам. Открываю музыкальную шкатулку и смотрю, как маленькая мышка внутри начинает бегать по кругу в погоне за кусочком сыра под гипнотизирующую звенящую мелодию.

— Прости меня, Шон, — шепчу я, и слова застревают у меня в горле. — Пожалуйста, прости.

Я опускаюсь на мягкий пол, подтягиваю к себе ноги и обнимаю кролика, пребывающего в счастливом неведении. И снова смотрю на маленькую мышку, все существование которой вращается вокруг вечного преследования кусочка сыра, который она никогда не сможет догнать, не говоря уже о том, чтобы съесть.

Я захлопываю шкатулку, музыка смолкает, и я остаюсь в тишине.



Глава девятая


Яне могу найти в квартире никакой еды, так что нам придется заказать доставку! — кричит в сторону гостиной, роясь в шкафах на кухне, Дорис, невестка Джастина.

— Так что, возможно, ты знаешь эту женщину. Эл, младший брат Джастина, сидит на пластиковом садовом стуле в наполовину обставленной гостиной.

— Нет, понимаешь, это как раз то, что я пытаюсь объяснить. Я ее как будто знаю, но в то же время не знаю совсем.

— Ты ее узнал.

— Да. То есть нет. — Что-то вроде.

— И ты не знаешь ее имени.

— Нет, я точно не знаю ее имени.

— Эй! Меня кто-нибудь там слушает, или я разговариваю сама с собой? — снова прерывает их Дорис. — Я сказала, что тут нет никакой еды, так что нам придется заказать доставку.

— Да, милая, конечно, — машинально отвечает ей Эл. — Может быть, она твоя студентка или приходила на одну из твоих лекций. Ты обычно запоминаешь людей, которым читаешь лекции?

— На лекциях одновременно бывают сотни людей, — пожимает плечами Джастин. — И обычно они сидят в темноте.

— То есть не запоминаешь. — Эл потирает подбородок.

— Про доставку тоже забудьте! — кричит Дорис. — У тебя нет ни тарелок, ни приборов, так что нам придется сходить куда-нибудь поесть.

— И вот что странно, Эл. Когда я говорю «узнал», то имею в виду, что на самом деле я не знал ее лица.

Эл хмурится.

— Просто у меня возникло ощущение, — продолжает Джастин. — Как будто она была мне знакома. — Да, точно, она казалась знакомой.

— Может быть, она похожа на человека, которого ты знаешь?

Может быть.

— Ау! Меня кто-нибудь слышит? — прерывает их Дорис, появляясь в дверях гостиной; руки с леопардовыми ногтями длиной в дюйм упираются в обтянутые кожаными брюками бока.

Дорис тридцать пять лет, по происхождению она итало-американка и имеет привычку говорить быстро и эмоционально.

Она уже десять лет замужем за Элом, и Джастин воспринимает ее как милую, но надоедливую младшую сестру. В ней нет ни грамма лишнего веса, и все, что она надевает, выглядит так, как будто взято из шкафа героини мюзикла «Бриолин» Сэнди, после того как та сменила имидж.

— Да, милая, конечно, — снова говорит Эл, не отводя глаз от Джастина. — Может быть, это была та штука, которая называется дежа вю.

— Да! — Джастин щелкает пальцами. — Или, возможно, дежа весю или дежа санти. — Задумавшись, он потирает подбородок. — Или дежа визите.

— Это еще что за чертовщина? — спрашивает Эл, пока Дорис передвигает картонную коробку с книгами, чтобы сесть на нее рядом с ними.

— Дежа вю по-французски значит «уже виденное». При этом психологическом состоянии человеку кажется, что он уже видел или переживал раньше ситуацию, которая для него нова. Этот термин был введен французским психологом Эмилем Буараком и подробно исследован в эссе, которое он написал, работая в Чикагском университете.

— Вперед, Бордовые[3]! — Эл поднимает в воздух старый призовой кубок Джастина, в который налито пиво, и быстро опорожняет его.

Дорис смотрит на него с презрением:

— Джастин, пожалуйста, рассказывай дальше.

— Ну, состояние дежа вю обычно сопровождается непреодолимым ощущением узнавания, а также ощущением чего-то жуткого иди странного. Считается, что подобное состояние чаще всего подготовлено подсознанием, в частности снами, хотя в некоторых случаях люди бывают твердо уверены в том, что это переживание действительно имело место в прошлом.

Бергсон определяет дежа вю как «воспоминание о настоящем».

— Ничего себе! — с придыханием говорит Дорис.

— Так что ты хочешь сказать, братишка? — интересуется Эл, рыгая.

— Не думаю, что вчерашнее происшествие можно расценить как дежа вю. — Джастин хмурится и вздыхает.

— Почему нет?

— Потому что дежа вю связано только со зрением, а я почувствовал… ох, я не знаю, как объяснить. Термин дежа вю переводится как «уже пережитое» и объясняет ощущение, которое включает в себя не только зрение, но и необъяснимое знание того, что произойдет дальше.

Дежа санти означает «уже почувствованное», являясь исключительно ментальным явлением, а дежа визите включает в себя сверхъестественное знание нового места, но оно не так распространено. Нет. — Джастин качает головой. — Я точно не чувствовал, что раньше уже бывал в этой парикмахерской.

Все замолкают.

Эл прерывает молчание:

— Ну, это точно дежа-что-то. Ты уверен, что раньше с ней не спал?

— Эл! — Дорис хлопает мужа по руке. — Джастин, почему ты не дал мне себя постричь, и вообще, о ком мы говорим?

— Ты же хозяйка парикмахерской для собак, — морщится Джастин.

— У собак тоже есть волосы, — пожимает она плечами.

— Давай я попробую тебе объяснить, Дорис, — начинает Эл. — Вчера в дублинской парикмахерской Джастин увидел женщину, и он считает, что узнал ее, но при этом никогда не видел раньше ее лица, и он почувствовал, что они знакомы, хотя на самом деле — ничего подобного! — Он театрально закатывает глаза, пока Джастин не видит.

— О го-осподи, — выпевает Дорис. — Я знаю, что — то такое.

— Что же? — спрашивает Джастин, делая глоток из стаканчика для зубных щеток.

— Это же очевидно. — Она поднимает руки вверх и переводит взгляд с одного брата на другого для большего драматизма. — Это пришло из твоей прошлой жизни! — Лицо Дорис озаряется. — Ты знал эту женщину в про-ошлой жи-изни. — Она с удовольствием растягивает слова. — Я видела что-то в этом роде на…

— Отлично. — Джастин натянуто улыбается. — А теперь давайте пойдем поужинаем. Мне захотелось съесть стейк.

— Джойс, ты же вегетарианка! — Конор смотрит на меня так, как будто я сошла с ума. А может, действительно сошла?

Не помню, когда в последний раз ела говядину, однако сейчас, когда мы сели за столик в ресторане, у меня неожиданно возникло желание это сделать.

— Конор, я не вегетарианка. Я просто не люблю говядину.

— Но ты только что заказала стейк с кровью!

— Знаю. — Я пожимаю плечами. — Я просто сумасшедшая.

Он улыбается, как будто вспоминая, что и во мне когда-то была чертовщинка. Мы похожи на двух друзей, встретившихся после многолетней разлуки. Нам нужно о многом поговорить, но совершенно непонятно, с чего начать.

— Вы уже выбрали вино? — спрашивает Конора официант.

Я быстро хватаю меню:

— Вообще-то я бы хотела заказать вот это. — И показываю официанту название.

— Сансер тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Прекрасный выбор, мадам.

— Спасибо. — Не имею ни малейшего представления, почему остановилась именно на этом сансере.

Конор смеется:

— Ты воспользовалась считалочкой?

Я улыбаюсь, хотя на самом деле очень волнуюсь. Я не знаю, почему выбрала это вино. Оно слишком дорогое, и обычно я пью белое, но веду себя как ни в чем не бывало, потому что не хочу, чтобы Конор решил, что я спятила. Он уже подумал, что я сошла с ума, когда увидел, что я отстригла волосы. Он должен понимать, что с головой у меня все в порядке, чтобы я смогла сообщить то, что собираюсь сказать этим вечером.

Официант возвращается с бутылкой вина.

— Ты можешь произвести дегустацию, — говорит Эл Джастину. — Раз уж ты его выбрал.

Джастин поднимает бокал с вином, опускает в него нос и глубоко вдыхает.

Я делаю глубокий вдох, потом покачиваю вино в бокале, наблюдая за тем, как оно поднимается и омывает края. Делаю глоток и, задерживая его на языке, позволяю вину жечь мой рот изнутри. Превосходно!

— Замечательно. Спасибо. — И ставлю бокал на стол.

Бокал Конора еще не тронут.

— Это прекрасное вино. — Я начинаю рассказывать ему историю.

Меня оно покорило, когда мы с Дженнифер много лет назад ездили во Францию, — объясняет Джастин. — Она там выступала с оркестром на Фестивале соборов Никардии. Незабываемые впечатления! В Версале мы останавливались в «Отель де Берри», элегантном особняке, построенном в тысяча шестьсот тридцать четвергом году и обставленном мебелью того времени. Это был практически музей истории региона, — мы же, кажется, про него уже говорили. Как бы то ни было, и один из ее свободных вечеров мы нашли в Париже чудесный рыбный ресторанчик, притаившийся на одной из мощеных улочек Монмартра. Мы заказали дежурное блюдо, морского окуня, но ни для кого не секрет, насколько я люблю красное вино — я его пью даже с рыбой, так что официант предложил нам взять сансер. А мне, честно говоря, раньше представлялось, что сансер — это белое вино, ведь оно знаменито тем, что его делают из винограда сорта совиньон, но оказалось, что при изготовлении в вино добавляют также немного пинонуар. Результат потрясающий: красный сансер можно пить охлажденным до двенадцати градусов, как обычно охлаждают белые вина, скажем, белый сансер. А в неохлажденном виде его хорошо сочетать с мясом. Чин-чин! — Джастин пьет за здоровье брата и невестки.

Конор смотрит на меня с окаменевшим лицом:

— Монмартр? Джойс, ты же никогда не была в Париже. Откуда ты так много знаешь об этом вине? И кто, черт возьми, эта Дженнифер?

Я делаю паузу, выхожу из транса и неожиданно слышу слова истории, которую только что рассказала. И делаю единственное, что могу в данных обстоятельствах, — начинаю смеяться:

— Попался!

— Попался? — хмурится он.

— Это слова из фильма, который я недавно смотрела.

— А! — По его лицу проходит волна облегчения, и он расслабляется. — Джойс, ну ты меня и напугала! Я подумал, что кто-то вселился в твое тело, — улыбается он. — Из какого это фильма?

— Ох, я и не помню, — отмахиваюсь я, не понимая, что со мной творится, и пытаясь вспомнить, смотрела ли я на прошлой неделе по вечерам телевизор.

— Ты разлюбила анчоусы? — Конор прерывает мои размышления и смотрит на небольшую кучку анчоусов, которую я собрала на краю тарелки.

— Отдай их мне, братишка, — говорит Эл, придвигая свою тарелку поближе к тарелке Джастина. — Я их обожаю. Как ты можешь есть салат «Цезарь» без анчоусов, выше моего понимания. Ничего, если я съем анчоусы, Дорис? — с сарказмом спрашивает он. — Док не говорил, что анчоусы могут меня убить, правда?

— Нет, если только кто-то насильно не запихнет тебе их в глотку, что вполне возможно, — сквозь зубы отвечает Дорис.

— Мне тридцать девять лет, а со мной обращаются как с ребенком. — Эл тоскливо смотрит на кучку анчоусов.

— Мне тридцать пять лет, а мой единственный ребенок — это мой муж, — огрызается Дорис, подцепляет вилкой один анчоус и пробует его на вкус. Сморщив нос, она оглядывает ресторан. — И они называют это итальянской кухней? Моя мать и ее семья перевернулись бы в гробах, если бы узнали об этом! — Она быстро крестится. — Джастин, лучше расскажи нам о своей девушке.

Джастин хмурится:

— Дорис, не надо делать из мухи слона, я же сказал, что мне просто показалось, что я ее знаю. — А она выглядела так, будто ей показалось, что она тоже меня знает.

— Нет, не об этой, — громко говорит Эл с набитым анчоусами ртом. — Она говорит о женщине, с которой ты недавно переспал.

— Эл! — Еда застревает у Джастина в горле.

— Джойс! С тобой все в порядке? — с тревогой спрашивает Конор.

Слезы наворачиваются мне на глаза, пока я пытаюсь отдышаться после кашля.

— Вот, выпей воды. — Он протягивает мне стакан. Люди вокруг с беспокойством смотрят на нас.

Я кашляю так сильно, что даже не могу перевести дыхание, чтобы сделать глоток воды. Конор огибает стол и подходит ко мне. Он похлопывает меня по спине, но я сбрасываю его руку, все еще кашляя, по моему лицу текут слезы. В панике я вскакиваю, опрокидывая при этом стул.

— Эл, Эл! Сделай что-нибудь. О Святая Мадонна! — в ужасе кричит Дорис. — Он синеет.

Эл вытаскивает из-за воротника салфетку и неторопливо кладет ее на стол. Поднимается, встает за спиной брата и, обхватив его руками вокруг талии, с силой нажимает на живот.

На втором толчке застрявший кусок вылетает у Джастина изо рта.

Когда уже третий человек бежит, чтобы помочь мне, а вернее, для того чтобы присоединиться к встревоженному обсуждению необходимости решиться на прием Геймлиха[4], я неожиданно перестаю кашлять. Три пары глаз с удивлением взирают на меня, пока я в замешательстве потираю горло.

— Отдышалась? — спрашивает Конор, продолжая похлопывать меня по спине.

— Да, — шепчу я, смущенная всеобщим вниманием. — Все прошло, спасибо. Огромное спасибо вам за помощь.

Люди медленно расходятся.

— Пожалуйста, успокойтесь и наслаждайтесь ужином. Я в порядке, честное слово. Спасибо. — Я быстро сажусь и вытираю с глаз потекшую тушь, пытаясь не обращать внимания на взгляды окружающих. — Господи, какая неловкость!

— Не неловкость, а странность, потому что ты даже ничего не съела. Ты просто говорила, а потом — бац! Начала кашлять.

Я пожимаю плечами и потираю горло:

— Видимо, что-то попало, когда я вдохнула. Подходит официант, чтобы убрать наши тарелки:

— Вам уже лучше, мадам?

— Да, спасибо, все хорошо.

Я чувствую толчок сзади, когда сосед наклоняется к нашему столику:

— Знаете, мне сначала показалось, что вы собрались рожать, ха-ха! Правда, Маргарет?! — Он смотрит на свою жену и смеется.

— Нет, — говорит Маргарет, ее улыбка быстро гаснет, а лицо краснеет. — Нет, Пэт.

— А? — Он в замешательстве. — Во всяком случае, так подумал. Поздравляю, Конор. — Он подмигивает внезапно побледневшему Конору. — На следующие двадцать лет о сне можно было бы забыть, вы уж мне поверьте. Наслаждайтесь ужином. — Он поворачивается к своему столику, и мы слышим, как они с женой в пол голоса переругиваются.

Конор меняется в лице, он тянется через стол и берет меня за руку:

— Пожалуйста, не обращай внимания!

— Не все еще знают, что со мной произошло, — и спорю я и безотчетно кладу руку на свой плоский живот. — Я практически ни разу не смотрела на себя и зеркало, с тех пор как вернулась домой. У меня нет времени смотреть.

Конор издает соответствующие ситуации утешительные звуки, я слышу слова «красивая», «привлекательная» и останавливаю его. Он должен меня услышать. Я хочу, чтобы он знал: я не пытаюсь быть привлекательной или красивой, а в виде исключения хочу выглядеть такой, какая я есть. Хочу рассказать ему, что чувствую, когда заставляю себя взглянуть в зеркало и рассмотреть свое тело, которое теперь ощущаю как пустую скорлупу.

— О Джойс! — Он сильнее сжимает мою руку, пока я говорю, обручальное кольцо, впиваясь в кожу, причиняет боль.

Обручальное кольцо есть, а брака нет.

Я поворачиваю запястье, чтобы он понял, что нужно ослабить хватку. А он вместо этого отпускает мою руку. Знак.

— Конор, — произношу я, бросаю на него взгляд и понимаю, что он знает, что я собираюсь сказать. Он уже видел этот взгляд раньше.

— Нет, нет, нет и нет, Джойс, не надо сейчас заводить этот разговор. — Он поднимает руку, словно защищаясь. — Ты — мы — и так через многое прошли за эту неделю.

— Конор, давай не будем больше закрывать на это глаза. — Я наклоняюсь вперед, мой голос настойчив. — Нам нужно разобраться с нашими отношениями сейчас, или мы и не заметим, как пройдет десять лет, и каждый день нашей несчастливой жизни мы будем представлять себе, как все могло бы быть.

В течение последних пяти лет мы столько раз обсуждали наши отношения, что я и теперь жду от Конора привычных возражений типа: никто и не говорит, что в браке должно быть легко, и не надо ожидать, что так будет, мы дали друг другу клятву, брак — это на всю жизнь, и он намерен работать над этим. Спасайте то, что можно спасти, — вот какую идею проповедует мой странствующий супруг. Я разглядываю отражение люстры в своей десертной ложке в ожидании его обычных комментариев. Через несколько минут понимаю, что они так и не прозвучали. Я поднимаю глаза и вижу, что он борется со слезами и кивает, похоже, соглашаясь со мной.

Я перевожу дыхание. Вот и все.

Джастин внимательно изучает меню десертов.

— Тебе этого нельзя, Эл. — Дорис вырывает меню из рук мужа и захлопывает его.

— Почему? Мне что, даже прочитать его нельзя?

— У тебя холестерин повышается от одного только чтения.

Пока они препираются, Джастин погружается н свои мысли. Ему тоже не стоит есть десерт. После развода он позволил себе расслабиться и вместо привычной ежедневной зарядки использовал еду как утешение. Да, действительно не стоит есть сладкое, однако его глаза замирают на одном из названий в меню как хищник при виде добычи.

— Вы будете десерт, сэр? — спрашивает официант.

Давай же.

— Да, я буду…

— Бананово-карамельный торт, пожалуйста, — вытачиваю я официанту, совершенно неожиданно для себя.

У Конора от удивления открывается рот.

О господи! Мой брак только что распался, а я заказываю десерт. Я закусываю губу и пытаюсь сдержать нервную улыбку.

Съем кусок торта и произнесу тост: за начало чего-то нового!

Чем бы оно ни оказалось.



Глава десятая


Заливистый звон дверного колокольчика приветствует меня в скромном доме моего отца. Громкий звук плохо соответствует небольшому домику с двумя комнатами внизу и двумя наверху, да и отцу как-то не подходит.

Этот звук отбрасывает меня назад в прошлое, когда я ребенком жила в этих стенах. Тогда я определяла посетителей по тому, как они звонят в дверь. Короткие пронзительные звуки говорили мне, что мои приятели, не доросшие до того, чтобы дотянуться рукой, подпрыгивают, пытаясь нажать на кнопку. Быстрые и слабые трели предупреждали, что на улице жмутся мои ухажеры, испуганные тем, что объявили о факте своего существования, не говоря уже о своем приходе, моему отцу.

Неравномерные бесчисленные звонки, раздававшиеся поздно ночью, означали, что папа вернулся из паба без ключей.

Радостные игривые мелодии сопровождали визиты родственников по праздникам, а короткие громкие и многократно повторяющиеся сигналы, напоминающие пулеметную очередь, предупреждали нас о приходе коммивояжеров. Я еще раз нажимаю на кнопку, но не только потому, что в десять часов утра дом безмолвен и в нем не заметно движения, — я хочу знать, как звучит мой звонок.

Извиняющийся, короткий и невыразительный. Как будто ему неловко, что кому-то придется его услышать. Мой звонок говорит: «Прости, папа, прости, что беспокою тебя. Прости, что твоя тридцатитрехлетняя дочь, от которой, как ты думал, ты уже давно избавился, вернулась домой после того, как развалился ее брак».

Наконец я слышу какие-то звуки и вижу сквозь искривляющее стекло, как папа, похожий на зловещую тень, хромая, приближается к двери.

— Прости, дорогая, — говорит он, открывая. — В первый раз я не услышал тебя.

— Если ты не слышал, то откуда знаешь, что я звонила? Он безучастно смотрит на меня, затем вниз, на чемоданы у моих ног:

— Что это?

— Но ведь… ты же сказал, что я могу какое-то время побыть здесь.

— Я думал, ты имеешь в виду — до конца этой телеигры «Обратный отсчет».

— Ох… Вообще-то я надеялась остаться немного дольше.

— Судя по всему, ты будешь здесь еще долго после того, как я умру. — Он осматривает чемоданы. — Входи, входи. А где Конор? Что-то случилось с домом? У вас опять завелись мыши, да? Сейчас для них самый сезон, так что вы должны были держать двери и окна и крытыми. Закрываю все отверстия, вот что я делаю. Я покажу тебе, когда мы войдем и устроимся. И Конору нужно показать.

— Папа, я никогда не приезжала сюда пожить из-за мышей.

— Все когда-то случается в первый раз. Твоя мать обычно так делала. Она их ненавидела. Переезжала на несколько дней к твоей бабушке, пока я бегал здесь, как тот кот из мультика, пытаясь их поймать. Его звали Том или Джерри, да? — Он сильно зажмуривается, вспоминая, затем снова открывает глаза. — Не помню. Никогда не знал, кто из них кто, но, черт возьми, мыши это знали, когда я бегал за ними. — Подняв вверх кулак, он застывает на несколько мгновений с отважным видом, захваченный этой мыслью, потом неожиданно опускает руку и вносит мои чемоданы в прихожую.

— Папа, — разочарованно говорю я, — я думала, ты меня понял, когда мы говорили по телефону. Мы с Конором разошлись.

— Разо… что?

— Разошлись.

— С кем?

— Друг с другом.

— Что ты такое говоришь, Грейси?

— Джойс. Мы больше не вместе. Мы расстались. Он ставит чемоданы у завешанной фотографиями стены, которая должна представить любому посетителю, переступившему порог, краткий курс истории семьи Конвей.

Папа в детстве, мама в детстве, папа с мамой, когда они начали встречаться, свадьба, мои крестины, причастие, бал дебютанток и свадьба. Поймай мгновение, вложи в рамку и выстави на всеобщее обозрение — таков образ мыслей моих родителей. Интересно, какие критерии люди выбирают, чтобы решить, какое мгновение значит больше, чем все остальные?

Ведь вся жизнь состоит из мгновений! Мне нравится думать, что лучшие моменты моей жизни из головы текут по моей крови в свое собственное хранилище памяти, где их никто не сможет увидеть, кроме меня.

Папа не реагирует на упоминание о моем распавшемся браке. Он проходит на кухню и спрашивает оттуда:

— Чаю?

Я стою в прихожей, глядя на фотографии вокруг, и вдыхаю этот запах. Запах, который каждый день носит за собой папа, как улитка носит свой дом. Я всегда думала, что это запах маминой готовки, разнесшийся по комнатам и проникший во все вокруг, включая обои, но после ее смерти прошло уже десять лет. Может быть, этим запахом была она, может быть, это все еще она.

— Скажи на милость, зачем ты нюхаешь стены?

Я подпрыгиваю, испуганная и смущенная тем, что меня застукали, и прохожу на кухню. Она не изменилась с тех пор, как я здесь жила: такая же чистая, как и в тот день, когда мама покинула ее, ничто не передвинуто, даже ради удобства. Я смотрю, как папа медленно передвигается по ней, опирается на правую ногу, чтобы залезть в нижний шкаф, а потом использует лишние дюймы своей левой ноги как персональную скамеечку, чтобы достать что-то сверху. Чайник шумит, закипая, «лишком громко, делая разговоры невозможными, и я рада этому, потому что папа сжимает ручку так сильно, что у него белеют костяшки пальцев. В левой руке, которой он упирается в бок, зажата чайная ложка, и это напоминает мне, как раньше он так же держал сигарету, прикрывая ее рукой, покрытой желтыми никотиновыми пятнами. Он смотрит в свой идеальный сад и скрежещет зубами. Он зол, и я снова чувствую себя подростком, ожидающим выговора.

— О чем ты думаешь, папа? — спрашиваю я, лишь только чайник перестает подпрыгивать, как фанаты на переполненных трибунах стадиона Крок-парк во время финала чемпионата Ирландии по футболу.

— О саде, — отвечает он, стискивая зубы.

— О саде?

— Эта проклятая соседская кошка все время писает на розы твоей матери. — Он сердито трясет головой. — Пушистик! — Он вскидывает вверх руки. — Так она его зовет. Что ж, Пушистик не будет таким пушистым, когда попадет мне в руки. Я буду носить одну из тех красивых меховых шапок, которые носят русские, и станцую гопак перед домом миссис Хендерсон, пока она в спальне будет заворачивать дрожащего Лысика в одеяло.

— Ты действительно думаешь об этом? — недоверчиво спрашиваю я.

— Ну, не только, дорогая, — признается он, успокаиваясь. — Об этом и о нарциссах. Недолго осталось до времени весенних посадок. И немного крокусов. Мне нужно достать несколько луковиц.

Приятно сознавать, что конец моего брака не стоит для моего отца на первом месте. Как и на втором. В списке он после крокусов.

— И подснежники тоже, — добавляет он.

Я редко бываю в этом районе в столь ранний час. Обычно в это время я на работе, показываю здания в городе. Сейчас, когда все на службе, здесь так тихо, и мне интересно, чем папа может заниматься в этой тишине.

— Что ты делал до того, как я появилась?

— Тридцать три года назад или сегодня?

— Сегодня. — Я стараюсь не улыбаться, потому что знаю, что он говорит серьезно.

— Кроссворд разгадывал. — Он кивает на кухонный стол, где лежит газетный лист, полный головоломок и загадок.

Половина уже решена. — Я застрял на шестом. Посмотри на него. — Он приносит на стол чашки чая, умудряясь не пролить ни капли. Всегда устойчивый.

— Кто из влиятельных критиков сказал про одну из опер Моцарта, что в ней «слишком много нот»? — читаю я вслух.

— Моцарт! — Папа пожимает плечами. — Вообще про этого парня ничего не знаю.

— Император Иосиф второй, — говорю я.

— Ничего себе! — Папины брови-гусеницы от удивления поднимаются вверх. — Откуда ты это знаешь?

Я хмурюсь:

— Наверное, слышала об этом где-нибудь… это дымом пахнет?

Он выпрямляется и нюхает воздух, как ищейка:

— Тост подгорел. Поставил на слишком сильный нагрев и сжег его. А больше хлеба нет.

— Вот незадача! — Я качаю головой. — Где мамина фотография из прихожей?

— Которая? Там тридцать ее фотографий.

— Ты считал? — смеюсь я.

— Я же их все прибивал! Всего сорок четыре фотографии, так что мне нужны были сорок четыре гвоздя. Я пошел в скобяную лавку и купил пачку гвоздей. В ней было сорок гвоздей. Они заставили меня купить вторую пачку всего из-за четырех лишних гвоздей. — Он поднимает вверх четыре пальца и качает головой. — У меня до сих пор лежат оставшиеся тридцать шесть в коробке с инструментами. Куда, куда катится этот мир?..

Забудьте про терроризм, преступность и глобальное потепление. Доказательство крушения мира, по его мнению, заключается в тридцати шести гвоздях в коробке с инструментами. Возможно, в этом он прав.

— Так где она?

— Там, где и всегда, — говорит он неубедительно. Мы оба смотрим на закрытую дверь кухни. Я встаю, чтобы пойти в прихожую и проверить. Такие вещи делаешь, когда в твоем распоряжении много свободного времени.

— Стой! — Он резко протягивает ко мне дрожащую руку. — Садись, я сам проверю. — Он закрывает за собой дверь кухни, чтобы я не видела, что за ней происходит. — С ней все в порядке! — кричит он мне. — Привет, Грейси, твоя дочь беспокоилась о тебе. Дум ала, что не видит тебя, но ведь ты же была все время и наблюдая за тем, как она нюхает стены и подозрение, что в доме пахнет сгоревшей бумагой. Она совсем с ума сошла — оставила мужа и отказалась от работы.

Я ничего не сказала об уходе с работы, значит, Конор говорил с ним, значит, папа знал, с какой целью я приехала сюда, знал с той самой минуты, когда в первый раз услышал дверной звонок. Я должна отдать ему должное, он прекрасно прикидывается дурачком. Он возвращается в кухню, и я успеваю увидеть кусочек фотографии на столике в прихожей.

— Ой! — Он с тревогой смотрит на свои часы. — Почти половина одиннадцатого! Быстро пошли в комнату! — Давно я не видела, чтобы он передвигался так стремительно, хватая телепрограмму и свою чашку чая на пути в гостиную.

— Что мы смотрим? — Я иду за папой в гостиную, с изумлением наблюдая за ним.

— «Она написала убийство», знаешь этот сериал?

— Никогда не видела.

— Сейчас увидишь, Грейси. Эта Джессика Флетчер — мастер по ловле убийц. Потом по другому каналу мы посмотрим «Диагноз: убийство», где танцор раскрывает преступления. — Папа берет ручку и обводит этот сериал в программе.

Папино волнение увлекает меня. Он в нос подпевает идущей заставке.

— Иди сюда и ложись на диван, я накрою тебя вот этим. — Папа поднимает шотландский плед, лежащий на спинке зеленого бархатного дивана, и осторожно укрывает меня им, подтыкая его так плотно, что я не могу пошевелить руками. Это тот же самый плед, на котором я лежала младенцем, тот же плед, которым они накрывали меня, когда я школьницей болела и мне разрешалось смотреть телевизор на диване. Я с любовью смотрю на папу, вспоминая нежность, которую он всегда проявлял ко мне, когда я была ребенком, чувствуя себя вернувшейся в детство.

До того момента, пока он не садится на край дивана прямо на мои ноги.



Глава одиннадцатая


Как ты думаешь, Грейси, в конце передачи Бетти станет миллионершей? За последние несколько дней я высидела бесконечную череду получасовых утренних передач, и теперь мы смотрим «Антиквариат под носом».

Бетти из Уорикшира семьдесят лет, и сейчас она с нетерпением ждет, пока эксперт пытается оценить стары и заварочный чайник, который она привезла с собой. Я вижу, как эксперт осторожно осматривает чайник, и знакомое чувство уверенности переполняет меня.

— Прости, Бетти, — говорю я телевизору, — но это реплика[5] французского фарфора восемнадцатого века. Чайник сделан в начале двадцатого. Это видно по форме ручки. Грубая работа.

— Правда? — Папа с интересом смотрит на меня. Мы сосредоточенно пялимся в экран и слушаем, как эксперт повторяет мои замечания. Бедная Бетти просто убита этим известием, но пытается сделать вид, что чайник в любом случае слишком дорогой подарок от ее бабушки, чтобы она могла его продать.

— Лгунья! — восклицает папа. — Продавать она его не хотела! А сама уже забронировала билеты в круиз и купила бикини. Откуда ты все это знаешь про чайники и французов, Грейси? Может, прочла в какой-то книге?

— Может быть. — Я в полном недоумении. У меня болит голова от мыслей об этом недавно приобретенном знании.

Папа успевает заметить выражение моего лица.

— Может, позвонишь подруге или кому-нибудь еще? Поболтали бы.

Я не хочу, но знаю, что должна.

— Наверное, я должна позвонить Кейт.

— Широкоплечей девице? Той, что накачала тебя виски, когда тебе было шестнадцать?

— Да, этой Кейт, — смеюсь я. Он так ей этого и не простил.

— Что это вообще за имя такое? Эта девица была ходячей неприятностью. Она хоть чего-нибудь достигла в жизни?

— Нет, совсем ничего. Она просто продала свой магазин за два миллиона, чтобы стать неработающей матерью. — Я пытаюсь не улыбнуться потрясенному выражению его лица.

Он говорит заинтересованно:

— Конечно, позвони ей. Поболтаете. Вы, женщины, любите это делать. Это хорошо для души, как говаривала мама.

Твоя мама обожала чесать языком, всегда с кем-то о чем-то болтала.

— Интересно, откуда в ней это? — спрашиваю вполголоса, но, как по волшебству, уши отца вытягиваются в мою сторону, не пропуская ни слова.

— От ее знака зодиака, вот откуда. Телец. Несла кучу чуши.

— Папа!

— Что? Думаешь, это признание в том, что я ее ненавидел? Нет. Ничего подобного. Я любил ее всем сердцем, но эта женщина несла кучу чуши. Ей было недостаточно просто рассказать что-то. Я должен был также выслушать, что она по этому поводу чувствует. Десять раз подряд.

— Ты же не веришь в знаки зодиака. — Я толкаю его локтем.

— Еще как верю. Мой знак — Весы. — Он покачивается из стороны в сторону. — Видишь, как я прекрасно сбалансирован.

Я смеюсь и иду в свою комнату, чтобы позвонить Кейт. Вхожу в спальню, практически не изменившуюся с того дня, как я отсюда уехала. Несмотря на редких гостей, приезжавших после моего отъезда, родители так и не убрали оставшиеся после меня вещи. Наклейки группы «Кьюэ» так и остались на двери, кусочки обоев оторваны вместе со скотчем, державшим на стене плакаты. В виде наказания за порчу стен папа заставил меня стричь траву в саду за домом, но в процессе я проехала газонокосилкой по какому-то кустику. Он не разговаривал со мной до конца дня. Оказалось, что в том году пуст расцвел в первый раз с тех пор, как он его посадил. Тогда я не могла понять его печали, но после многих лет, потраченных на тяжкий труд выращивания брака, в результате чего он только завял и умер, вполне понимаю его состояние. В одном я уверена: он не испытывал облегчения, которое сейчас чувствую я.

Моя крошечная спальня вмещала только кровать и шкаф, но для меня это был целый мир. Личное пространство, где я могла думать и мечтать, плакать и смеяться и ждать, когда стану достаточно взрослой, чтобы делать все те вещи, которые мне делать не разрешали. Мне единственное место на земле тогда и — тридцать три года спустя — мое единственное место теперь. Кто мог знать, что я снова окажусь здесь, не обретя ничего, о чем мечтала и, что еще хуже, мечтаю до сих пор? Я не стала членом группы «Кьюэ», не вышла замуж за ее лидера Роберта Смита, да и никакого другого мужа у меня нет. Как нет и ребенка. Обои покрыты диким цветочным рисунком, совершенно не располагающим к отдыху и покою. Миллионы крошечных коричневых цветочков на крошечных выцветших зеленых стебельках. Ничего удивительного, что я закрыла их плакатами. Коричневый ковер со светло-коричневыми завитушками покрыт пятнами от пролитых духов и косметики. Новые предметы в комнате — старые и выцветшие кожаные чемоданы, лежащие на шкафу и собирающие пыль со времени смерти мамы. Папа никогда никуда не ездит: он давно решил, что жизнь без мамы для него — само по себе путешествие.

Последнее приобретение — новое покрывало. Новое в том смысле, что мама купила его, когда моя комната стала гостевой, а это уж больше, чем десять лет назад. Мы с Кейт решили вместе снимать квартиру, и за год до маминой смерти я съехала. Сколько раз потом я жалела об этом! Я сама у себя отняла все эти бесценные дни, когда не просыпалась под ее долгие зевки, похожие на песни, не слышала ее бормотания себе под нос, когда она обсуждала планы на день, пока на заднем фоне звучало радио-шоу Гея Берна. Мама обожала Гея Берна, ее единственным желанием было познакомиться с ним. Она сумела приблизиться к исполнению этой мечты, когда они с папой достали билеты в зрительный зал на «Позднее-позднее шоу», и она многие годы рассказывала об этом. Думаю, она была немножко в него влюблена. Папа его ненавидел. Вероятно, он знал о ее влюбленности.

Правда, теперь папа слушает все программы Гея Берна. Он напоминает папе о драгоценном времени, проведенном с мамой, как будто, пока слышится голос Гея Берна, он слышит мамин голос. Когда она умерла, он окружил себя всем тем, что она обожала. Каждое утро слушал по радио Гея, смотрел мамины телепередачи, во время еженедельного похода за покупками покупал ее любимое печенье, хотя никогда его не ел. Ему нравилось видеть его на полке, когда он открывал шкаф, любил видеть ее журналы рядом со своей газетой. Любил, чтобы ее тапочки стояли рядом с ее креслом у камина. Папа постоянно напоминал себе, что его мир не рухнул. Не важно, к каким средствам он для итого прибегал.

В шестьдесят пять лет он был слишком молод, чтобы потерять жену. В двадцать три года я была слишком молода, чтобы потерять мать. В пятьдесят пять она не должна была потерять свою жизнь, но рак, похититель секунд, обнаруженный слишком поздно, украл эту жизнь у нее и у всех нас. Папа женился по тем временам довольно поздно, и ему было уже сорок два года, когда появилась я. Мне кажется, в юности какая-то девушка разбила его сердце, но он никогда не говорил об этом, а я не спрашивала. Зато он неоднократно повторял, что провел больше дней своей жизни в ожидании мамы, чем вместе с ней, но что каждая секунда, проведенная в поисках ее, а после — в воспоминаниях о ней, стоила вечности.

Мама так и не познакомилась с Конором, и я не знаю, понравился бы он ей или нет. Даже если бы и не понравился, она была слишком вежливой, чтобы эго показать. Мама любила всех людей, но особенно веселых и энергичных, людей, которые жили взахлеб и чем-то отличались от всех остальных. Конор милый. Бурное проявление чувств ему не свойственно.

«Милый» — всего лишь еще один синоним слова «приятный». Замужество с приятным человеком дает вам приятный брак, но ничего больше. Быть приятным неплохо, но лишь когда это качество — одно из многих, а не единственное в человеке.

Папа не из тех людей, которые осуждают своего ближнего. Единственная негативная характеристика, данная папой Конору, была такая: «Что это, черт возьми, за мужчина, который любит теннис? Истинный фанат Гаэльской спортивной ассоциации и футбола, папа выплюнул это слово так, как будто оно пачкало ему рот.

Наша неспособность произвести на свет ребенка не слишком изменила папино мнение. Всякий раз, когда тест на беременность отказывался показать две полоски, папа винил в этом теннис и особенно маленькие белые шорты, которые Конор иногда носил. Я знаю, он говорил все это для того, чтобы заставить меня улыбнуться, иногда это срабатывало, иногда — нет, но это была безопасная шутка, потому что мы все понимали, что проблема не в теннисных шортах и не в мужчине, который их носит.

Я сажусь на купленное мамой покрывало, боясь его помять. Комплект из двух подушек и покрывала, приобретенный в супермаркете «Даннес» вместе с узорной ароматической свечой, которую так никогда и не зажигали и которая уже утратила свой аромат. На ней собралась пыль — доказательство того, что папа не справляется с домашними делами. Но ведь папе семьдесят пять, ему бы справиться с уборкой пыли из собственной памяти! А свеча — бог с ней, со свечой.

Я включаю мобильник, который выключен уже много дней, и он начинает пикать, оповещая о наличии дюжины сообщений. Родным и друзьям я уже позвонила. Решительно, как делаешь, когда срываешь пластырь: не думай об этом, быстро дерни, и больно почти не будет. Открой телефонную книжку, и — бам-бам-бам — по три минуты на каждого. По три, не больше. Короткие остроумные телефонные звонки от странно оптимистичной женщины, которая на мгновение поселилась в моем теле. Это и правда была потрясающая женщина: уверенная в себе и веселая, хотя в нужные моменты взволнованная и мудрая. Она даже пытается немного шутить, что некоторые родственники и друзья воспринимают с пониманием, тогда как другие кажутся чуть ли не оскорбленными, хотя ей на это наплевать. Это ее дело — шутить или плакать. Конечно, я встречала эту женщину и раньше, она со свистом влетает в окно в самые тяжелые минуты, становится мной и берет самое трудное на себя. Без сомнения, она еще вернется.

Да, еще много времени должно пройти, пока я смогу говорить своим собственным голосом с остальными людьми, за исключением той женщины, которой звоню сейчас.

Кейт поднимает трубку на четвертом гудке.

— Алло! — кричит она, и я подпрыгиваю. На заднем фоне раздаются жуткие звуки, как будто началась небольшая война.

— Джойс! — кричит она, и я понимаю, что говорю по громкой связи. — Я тебе сто раз звонила! Дерек, сядь на место, мамочка недовольна! Прости, я везу детей из школы. Должна привезти шестерых детей домой и быстро покормить, перед тем как отвезти Эрика на баскетбол, а Джейду в бассейн. Хочешь, встретимся там в семь? Джейда получает сегодня значок за то, что приплывет десять метров.

На заднем плане Джейда кричит, что ненавидит значки за заплыв на десять метров.

— Как ты можешь их ненавидеть, когда у тебя никогда ни одного не было! — огрызается Кейт. Джейда кричит еще громче, и мне приходится отодвинуть телефон от уха. — Джейда! Оставь мамочку в покое! Дерек, пристегнись! Если я неожиданно заторможу, ты вылетишь через лобовое стекло и разобьешь себе лицо. Подожди, Джойс.

Я жду в наступившей тишине.

— Грейси!! — кричит папа. В панике я бегу на лестницу, я не помню, чтобы он так кричал с тех пор, как и пыла ребенком.

— Да? Папа! Ты в порядке?

— Я угадал семь букв! — кричит он.

— Что ты угадал?

— Семь букв!

— Что это значит?

— Семь букв в «Обратном отсчете»!

Я перестаю паниковать и в раздражении сажусь на верхнюю ступеньку. Неожиданно голос Кейт возвращается и звучит так, будто порядок восстановлен.

— Так, ты больше не на громкой связи. Меня, наверное, арестуют за то, что я держу в руке телефон, не говоря уже о том, что вычеркнут из списка родителей, поочередно развозящих детей в школу, как будто мне на это не насрать.

— Я скажу своей мамочке, что ты сказала это слово, — слышу я детский голос.

— Отлично, я уже многие годы хочу ей это сказать, — шепчет мне Кейт, и я смеюсь.

— Насрать! Насрать! Насрать! — слышу я пение детей.

— Господи, Джойс, мне нужно заканчивать. Увидимся в центре досуга в семь? Это мой единственный перерыв. Или могу еще завтра. Теннис в три или гимнастика в шесть? Я узнаю, сможет ли Фрэнки тоже с нами там встретиться.

Фрэнки. Крещенная Франческой, она отказывается отзываться на это имя. Папа не прав насчет Кейт. Хотя Кейт раздобыла бутылку, но формально виновата именно Фрэнки: это она держала открытым мой рот и залила туда виски.

Поскольку эта версия так никогда и не была обнародована, папа считает, что Фрэнки святая, к большой досаде Кейт.

— Я выбираю гимнастику завтра, — улыбаюсь я, слыша, что пение детей становится все громче. Кейт замолкает, и наступает тишина.

— Грейси! — опять кричит папа.

— Папа, меня зовут Джойс.

— Я разгадал загадку!

Я иду обратно к своей кровати и накрываю голову подушкой.

Через несколько минут папа появляется в дверях, испугав меня до смерти.

— Только я разгадал загадку, участники даже не догадывались. Саймон все равно выиграл, будет участвовать в завтрашней передаче. Он уже три дня подряд проигрывает, и мне уже немного надоело на него смотреть. У него смешное выражение лица, ты бы посмеялась, если бы увидела. Ты хочешь печенье? Я собираюсь выпить еще чаю.

— Нет, спасибо. — Я снова накрываю голову подушкой. Он говорит так много слов.

— Ну а я съем. Мне нужно есть, когда пью таблетки. Должен был выпить одну за ланчем, но забыл.

— Ты же пил таблетку во время ланча, помнишь?

— Та была для сердца. А эта для памяти. Таблетки от плохой памяти.

Я убираю подушку, чтобы посмотреть, серьезно ли ни говорит.

— И ты забыл ее выпить? Он кивает.

— Ох, папа! — Меня разбирает смех, а он смотрит на меня как на сумасшедшую. — Ты сам для меня прекрасная таблетка. А тебе нужны более сильные. Эти же не работают, правда?

Он отворачивается и идет к лестнице, ворча:

— Они бы, черт возьми, работали, если бы я не запил их принять.

— Папа! — кричу я, и он останавливается на верхней ступеньке. — Спасибо, что не задаешь вопросы про Конора.

— А мне это и не нужно. Я знаю, что вы уже скоро снова будете вместе.

— Нет, не будем, — тихо говорю я.

Он делает несколько шагов в сторону моей комнаты:

— Он тебе с кем-то изменяет?

— Нет, не изменяет. И я тоже этого не делаю. Мы больше не любим друг друга. И уже давно.

— Но ты замужем за ним, Джойс. Разве не я сам вел тебя к алтарю? — Папа выглядит сбитым с толку.

— А это здесь при чем?

— Вы обещали себя друг другу в доме нашего Господа, я сам это слышал, своими собственными ушами. Что это с вами, молодыми людьми, происходит в наше время, что вы постоянно расстаетесь и снова женитесь? Почему теперь не держат обещания?

Я вздыхаю. Что я могу на это ответить? Он начинает спускаться.

— Папа.

Он останавливается, но не оборачивается.

— По-твоему, было бы лучше, если бы я сдержала обещание прожить всю свою жизнь с Конором, но не любила бы его и была несчастна?

— Если ты думаешь, что у нас с твоей матерью был идеальный брак, ты ошибаешься, потому что таких не бывает.

Никто не может быть счастливым все время, дорогая.

— Я это понимаю. Но что, если никогда не бываешь счастливым? Вообще никогда?

Он задумывается об этом, судя по всему, первый раз в жизни, и я меду, задерживая дыхание. Наконец папа сообщает:

— Пойду-ка съем печенье.

Пройдя половину лестницы, он мстительно добавляет:

— Шоколадное!



Глава двенадцатая


У меня отпуск, братишка, зачем ты тащишь меня в тренажерный зал? — Эл полуидет-полуподпрыгивает рядом с Джастином, пытаясь приспособиться к длинным шагам своего худого брата.

— На следующей неделе у меня свидание с Сарой. — Джастин выходит из станции метро, энергично размахивая руками. — Мне нужно вернуть форму.

— Я и не знал, что ты не в форме, — пыхтит Эл и вытирает с бровей капельки пота.

— Пелена развода не давала мне заниматься.

— Пелена развода?

— Никогда о такой не слышал?

Эл не в состоянии говорить, так что он качает го-попой, и его подбородки трясутся, как у индюка.

— Пелена плотно оборачивается вокруг твоего тела, принимает его форму, так что ты почти не можешь двигаться. Или дышать. Или делать упражнения. Или даже ходить на свидания, не говоря уже о том, чтобы спать с другими женщинами.

— Твоя пелена развода — примерно то же самое, что моя пелена брака.

— Да, но теперь она спала. — Джастин смотрит вверх на серое лондонское небо, на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Пришло время снова ринуться в бой. — Он открывает глаза и сразу же врезается в фонарный столб. — Черт возьми, Эл! — Он скрючивается от боли, держась руками за голову. — Спасибо за предупреждение.

Побагровевший Эл тяжело дышит в ответ, ему трудно говорить. Или даже невозможно.

— Кстати, забудем о том, что заниматься нужно мне, посмотри на себя. Доктор уже велел тебе сбросить несколько сотен фунтов.

— Пятьдесят фунтов, — вздох, — не равны, — вздох, — нескольким сотням. И не вздумай тоже на меня наседать, — вздох, — одной Дорис уже вполне достаточно! — Он хрипит, кашляет. — Что она может понимать в диетах?! Эта женщина вообще не ест. Она боится грызть ногти, потому что в них может оказаться слишком много калорий.

— Ногти у Дорис настоящие?

— Ногти и волосы — больше ничего. Хоть в этом-то я уверен. — Эл беспокойно оглядывается по сторонам.

— Что-то непохоже, что волосы настоящие.

— Настоящие, — заверяет Эл. — Ну, кроме цвета. Она брюнетка. Конечно, она же итальянка. Голова кружится.

— Да, от нее и правда немного кружится голова. Все эти разговоры о прошлой жизни применительно к женщине из парикмахерской! — смеется Джастин. А как ты это объяснишь?

— Я говорю, что у меня кружится голова. — Эл бросает на него сердитый взгляд и вытягивает руку, чтобы схватиться за ближайшие перила.

— О… я понял, я шутил. Кажется, мы почти пришли. Как ты думаешь, сможешь пройти еще сотню ярдов или около того?

— Зависит от масштабов «около того», — буркает Эл.

— Ну это как та неделя или около того, которую вы с Дорис собирались у меня провести. Кажется, она превращается в месяц.

— Мы хотели сделать тебе сюрприз, а Даг вполне может сам справиться с магазином, пока меня нет. Доктор посоветовал мне не напрягаться, Джастин. Учитывая случаи сердечных заболеваний в нашей семье, мне, правда, нужно отдохнуть.

— Ты сказал доктору, что в нашей семье есть случаи сердечных заболеваний?

— Ага. Папа ведь умер от сердечного приступа, разве нужно было это скрывать?

Джастин молчит.

— Кроме того, тебе не о чем переживать. Дорис сделает из твоей квартиры конфетку, так что ты еще будешь рад, что мы остались. Ты знаешь, что она сама оформила свою парикмахерскую для собак?

Глаза Джастина широко раскрываются.

— Ага! — Эл сияет от гордости. — Кстати, сколько еще занятий ты должен провести в Дублине? Может, мы с Дорис составим тебе компанию в одной из этих поездок, чтобы посмотреть на то место, откуда родом папа.

— Папа был из Корка.

— Вот как! А там у него еще остались родственники? Мы могли бы поехать и проследить наши корни, как ты считаешь?

— Это не такая уж плохая идея. — Джастин думает о своем расписании. — У меня осталось еще несколько занятий.

Впрочем, может быть, вы здесь так надолго не задержитесь. — Краем глаза он смотрит на Эла, проверяя его реакцию. — На следующей неделе им со мной поехать не можете, потому что я объединяю эту поездку со свиданием с Сарой.

— Ты действительно тащишься от этой девчонки?

Словарный запас брата никогда не перестает удивлять Джастина.

— Тащусь ли я от этой девчонки? — повторяет он весело и вместе с тем озадаченно. Хороший вопрос. Не очень, но с ней я не один. Годится такой ответ?

— Она зацепила тебя фразой «Я хочу твоей крови, Джастин»? — хихикает Эл.

— Да уж, это звучало зловеще, — отзывается Джастин. — Сара — кровавый вампир из Трансильвании. Пошли на час в тренажерный зал, Эл, — меняет он тему. — Отдых за кружкой пива не пойдет тебе на пользу. Ведь именно он и привел тебя в такое состояние.

— Целый час! — Эл почти взрывается. — Чем ты планируешь заниматься на свидании, скалолазанием?

— Мы собираемся вместе пообедать. Эл закатывает глаза:

— Вам что, нужно будет преследовать и убивать свою еду? Поверь, завтра, после первой за целый год тренировки, ты будешь не в состоянии ходить, не то что трахаться.

Я просыпаюсь под грохот кастрюль и сковородок, раздающийся снизу, из кухни. Мне нужно несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь. А потом я вспоминаю все, с самого начала. Первая утренняя таблетка реальности, которую трудно проглотить. Недалек тот день, когда, проснувшись, я буду сразу знать — вспоминать не придется. А ведь моменты беспамятства — это такое блаженство.

Я плохо спала прошлой ночью, мне мешали мысли и звук спускаемой воды после папиных ежечасных походов в туалет.

Когда он наконец заснул, от его храпа начали сотрясаться стены.

И все же сны, которые я видела во время редких минут забытья, отчетливо отпечатались в моей голове.

Они кажутся почти реальными, как воспоминания, хотя кто знает, насколько наши воспоминания реальны? Помню, что была в парке, хотя не думаю, что это была я. Я кружила на руках маленькую девочку с белоснежными волосами, а рыжеволосая женщина, улыбаясь, смотрела на нас, держа в руках видеокамеру. Сад был красочным, с множеством цветов, и мы устроили пикник… Пытаюсь вспомнить песенку, которую слышала всю ночь, но не могу. Папа внизу поет «Старый треугольник», старинную ирландскую песню, которую он пел по праздникам всю мою жизнь. Стоя с закрытыми глазами и кружкой в руке — олицетворение абсолютного блаженства, — он пел о том, как «старый треугольник звенел-бренчал».

Свешиваю ноги с кровати и охаю от боли, неожиданно чувствуя, как они болят — от бедер до икроножных мышц. Я пытаюсь пошевелить остальными частями тела и снова чувствую парализующую боль, болит все — плечи, бицепсы, трицепсы, мышцы спины и живота. В замешательстве растираю мышцы и отмечаю про себя, что нужно сходить к врачу: вдруг это что-то серьезное. Я уверена, что это болит мое сердце, го ли требуя больше внимания, то ли стремясь распространить переполняющую его боль на оставшиеся части тела, чтобы облегчить свои страдания. Каждая пульсирующая мышца — это продолжение боли, которую я чувствую внутри, хотя доктор, конечно, скажет, что виной всему кровать, на которой я спала, сделанная за тридцать лет до того, как люди начали считать ночную заботу мебели об их спине своим законным нравом. Бла-бла-бла.

Я накидываю халат и медленно и осторожно спускаюсь вниз, делая все возможное, чтобы не сгибать моги.

В воздухе снова стоит запах дыма, и, проходя мимо столика в прихожей, я замечаю, что на нем опять нет маминой фотографии. Что-то заставляет меня открыть расположенный под столиком ящик — вот она, фотография, лежит в нем лицом вниз. Сердитые слезы накатывают на глаза: разве что-то настолько драгоценное может быть спрятано?

Она всегда значила больше, чем просто фотография, для нас обоих, она символизировала мамино присутствие в доме, стояла на самом видном месте, чтобы поприветствовать нас, когда мы входили в дом или спускались по лестнице. Я делаю несколько глубоких вздохов и решаю пока ничего не спрашивать, предполагая, что так поступать у папы есть свои причины.

Но какие же? Не могу придумать ничего подходящего. Я закрываю ящик и оставляю фотографию там, куда папа ее положил, чувствуя, будто снова ее хороню.

Когда я, хромая, вхожу в кухню, меня приветствует хаос. Повсюду кастрюли и сковородки, кухонные полотенца, яичная скорлупа и вывернутое содержимое шкафов. У папы поверх его обычного свитера, рубашки и брюк повязан фартук с изображением женщины в красном белье и подвязках. На ногах тапочки «Манчестер Юнайтед» в виде огромных футбольных мячей.

— Доброе утро, дорогая, — говорит он и наступает на правую ногу, чтобы поцеловать меня в лоб.

Сегодня необычный день: первый раз за много лет кто-то готовит для меня завтрак. И у папы день нерядовой: первый раз за много лет ему есть для кого готовить завтрак. Неожиданно пение, шум, громыхание кастрюль и сковородок перестают меня раздражать. Папа пребывает в радостном возбуждении.

— Я делаю вафли! — говорит он с американским акцентом.

— О, очень мило.

— Так говорил осел, да?

— Какой осел?

— Тот… — Он перестает мешать в сковородке и закрывает глаза, напрягая память. — История про зеленого человека.

— Невероятный Халк?

— Нет.

— Ну, я не знаю никаких других историй про зеленых людей.

— Знаешь, эту ты знаешь…

— Злая ведьма с запада?

— Нет! В этой нет осла! Вспомни истории, в которых есть осел.

— Это библейская история?

— А в Библии что, говорится про ослов, Грейси? Разве Иисус ел вафли, как ты думаешь? Господи, мы все перепутали: это вафли он разламывал за ужином, чтобы разделить их с парнями, а вовсе не хлеб!

— Меня зовут Джойс.

— Я не помню, чтобы Иисус ел вафли, но я обязательно спрошу об этом в клубе по понедельникам. Может быть, я всю жизнь читал не ту Библию. — И он смеется над своей шуткой.

Я смотрю через его плечо:

— Папа, да разве ты делаешь вафли? Он раздраженно вздыхает:

— Что я, осел? По-твоему, я похож на осла? Ослы делают вафли, а я делаю отличную яичницу с сосисками.

Я смотрю, как он протыкает сосиски со всех сторон, чтобы они одинаково прожарились, и заявляю:

— Я тоже буду сосиски.

— Но ты же одна из этих вегетарианистов.

— Вегетарианцев. И уже нет.

— То есть как — нет? Ты же была ею с пятнадцати лет, после того как увидела ту передачу про тюленей. Завтра я проснусь, и ты скажешь мне, что ты мужчина. И такое как-то видел по телику. Женщина такого же возраста, что и ты, привела своего мужа на студию в прямой эфир, чтобы сказать ему перед всеми зрителями, что она решила, что хочет стать…

Чувствуя, как во мне поднимается волна раздражения, я выпаливаю:

— Маминой фотографии нет на столике в прихожей.

Папа замирает — это признание вины. Я сержусь еще пуще, как будто до этого верила, что в дом проник таинственный полуночный двигатель фотографий и сделал свое грязное дело. Я бы, наверное, предпочла этот вариант.

— Почему? — Вот все, что я спрашиваю.

Он, продолжая изображать бурную деятельность, теперь гремит тарелками и приборами.

— Что почему? Почему ты так ходишь, вот что я хотел бы знать! — Папа с удивлением наблюдает за моими передвижениями.

— Не знаю, — огрызаюсь я и хромаю через всю кухню, чтобы сесть за стол. — Может, это наша фамильная черта?

— Хо-хо-хо, — ухает папа и смотрит на потолок. — У нас тут кто-то встал не с той ноги, босс. Будь хорошей девочкой и накрой на стол.

Он напоминает мне о прошлом, и я не могу сдержать улыбки. Так что я накрываю на стол, а папа готовит завтрак, и мы оба хромаем по кухне, делая вид, что все так, как было раньше и как будет всегда. Мир без конца.



Глава тринадцатая


— Папа, какие у тебя планы на сегодня? Ты занят? Вилка, на которую нанизаны сосиска, яичница, бекон, пудинг, грибы и помидор, замирает на пути в папин открытый рот. Удивленные глаза презрительно смотрят на меня из-под густых лохматых броней.

— Какие планы, говоришь? Что ж, посмотрим, Грейси, какое у меня сегодня расписание событий на день. Я подумывал над тем, чтобы после того, как минут примерно через пятнадцать я доем яичницу, выпить еще чашку чая. Пока буду пить чай, возможно, сяду вон на тот стул или, может быть, на стул, который сейчас занимаешь ты, точное место значится в моем расписании как «выбранное по обстоятельствам». Потом я посмотрю ответы на вчерашний кроссворд — мне интересно, что мы угадали, а что нет, — и узнаю ответы на те, что не смог решить вчера. Затем поиграю в судоку и в слова. Сегодня надо найти мореходные слова. Навигация, морской, парусный спорт — да, я смогу это сделать, я уже вижу «лодочный спорт» в первой строчке. Потом вырежу из газеты купоны, и это займет все мое утро, Грейси. Разве что успею выпить еще чашечку чая, а там уж начнутся мои передачи. Если хочешь назначить со мной встречу, поговори с Мэгги. — Тут он засовывает еду в рот, и кусок яичницы оказывается на подбородке. Он этого не замечает. Я смеюсь:

— Кто такая Мэгги?

Он проглатывает еду и улыбается, удивляясь самому себе:

— Даже не знаю, почему сказал это. — Напряженно думает и тоже смеется: — Знал я одного парня в графстве Каван, это было лет шестьдесят назад, его звали Брендан Брэйди. О чем бы мы ни пытались условиться, он говорил, — папа понижает голос: — «Поговорите с Мэгги», как будто был очень важной шишкой. А она была то ли его жена, то ли секретарша!..

«Поговорите с Мэгги», — повторяет он. — Может, так звали его мамашу? — Папа с улыбкой крутит головой и продолжает есть.

— То есть, судя по твоему расписанию, ты делаешь практически то же самое, что и вчера.

— О нет, совсем не то же самое. — Он пролистывает телепрограмму и тычет жирным пальцем в сегодняшний день.

Смотрит на часы, скользит пальцем по странице вниз. Берет маркер и отмечает еще одну передачу. — Сегодня «Больница для животных» вместо «Антиквариата под носом». Совсем, совсем не то же самое, что вчера, так-то вот. Сегодня будут собачки и кролики вместо поддельных чайников Бетти. Вдруг она попытается продать за несколько шиллингов принадлежащую ее семье собаку? Может быть, тебе все же придется надеть то бикини, Бетти! — Облизывая уголки губ, он продолжает рисовать закорючки вокруг отмеченных передач так сосредоточенно и старательно, словно украшает рукопись миниатюрами.

— Келлская книга. — Слова вырываются сами по себе, и я этому даже не удивляюсь. Случайные бессвязные высказывания становятся чем-то вроде нормы.

— О чем это ты говоришь? — Папа перестает рисовать и возвращается к еде.

— Давай поедем сегодня в город. Походим по центру, зайдем в Тринити-колледж и посмотрим на Келлскую книгу.

Папа пристально смотрит на меня, продолжая жевать. Интересно, о чем он думает? А ему, наверное, интересно, о чем думаю я.

— Ты хочешь поехать в Тринити-колледж. Ага. Девочка, которую к этому месту на веревке не удавалось затащить — не только на учебу, а на обыкновенную экскурсию с папой и мамой, — вдруг неожиданно хочет туда пойти. Слова вдруг и неожиданно значат одно и то же, да? Они не должны употребляться в одном предложении, Генри, — поправляет он сам себя.

— Да, я хочу поехать. — Вдруг неожиданно я очень хочу поехать в Тринити-колледж.

— Если ты не хочешь смотреть «Больницу для животных», так и скажи. Зачем из-за этого сбегать в город? Есть такая штука, как переключение каналов.

— Ты прав, папа. В последнее время я только этим и занимаюсь.

— Правда? А у меня как-то не было времени это заметить. Я только и успеваю наблюдать, как твой брак разваливается, ты перестаешь быть вегетарианисткой, ничего не говоришь о работе, переезжаешь ко мне и так далее. Вот сколько всего произошло, а оказывается, это ты переключаешь каналы, и начинается совсем другая передача.

— Папа, мне необходимы перемены, — объясняю я. — Ты, Фрэнки и Кейт значите для меня так же много, как раньше, но все остальные… Их как будто и не было. Мне нужно поменять программу, папа. У меня в руках огромный пульт управления жизнью, и я готова начать нажимать на кнопки.

Он молча смотрит на меня и вместо ответа отправляет в рот кусок сосиски.

— Мы поедем в город на такси и прокатимся на одном из этих туристических автобусов. Что ты об этом думаешь?

Мэгги! — кричу я изо всех сил, так что папа подпрыгивает от неожиданности. — Мэгги, папа поедет со мной в город кое-чего посмотреть! Ты не против?!

Приложив руку к уху, жду ответа. Довольная тем, что услышала, киваю и встаю.

— Так, папа, все решено. Мэгги говорит, что ты можешь поехать в город. Я приму душ сейчас, и мы выйдем через час.

Ха! Получилось в рифму. — Хромая, я выхожу из кухни, оставляя моего сбитого с толку отца с куском яичницы на подбородке.

— Что-то я сомневаюсь, чтобы Мэгги одобрила пробежку с такой скоростью, Грейси, — говорит папа, пытаясь не отстать от меня, пока мы лавируем среди пешеходов на Графтон-стрит.

— Прости, папа. — Я замедляю шаг и беру его под руку. Несмотря на корректирующую обувь, он все равно покачивается, и я покачиваюсь вместе с ним. Даже если бы его ноги были одинаковой длины, мне кажется, он бы все равно качался. Другим я не могу его себе представить.

— Папа, ты когда-нибудь будешь звать меня Джойс?

— О чем ты говоришь? Ведь тебя так и зовут. Я с удивлением смотрю на него:

— Ты не замечаешь, что всегда зовешь меня Грейси? Он выглядит ошеломленным, но не отвечает, продолжая идти дальше — влево-вправо, влево-вправо.

— Я дам тебе пять евро за каждый раз, когда ты сегодня назовешь меня Джойс, — улыбаюсь я.

— Договорились, Джойс, Джойс, Джойс. О, как же я люблю тебя, Джойс, — смеется он. — Уже двадцать евро! — Он подталкивает меня локтем и говорит серьезным тоном: — Я не замечал, что называю тебя гак, дорогая. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы это не повторилось.

— Спасибо.

— Знаешь, ты мне очень ее напоминаешь.

— Правда, папа? — Я тронута. На глаза наворачиваются слезы. Он никогда мне об этом не говорил. — Чем же?

— У вас у обеих маленькие пятачки. Я делаю недовольную гримасу.

— Не понимаю, почему мы все дальше уходим от Тринити-колледжа. Разве ты не туда хотела пойти?

— Да, но туристические автобусы отходят от Стивенс-Грин. Мы увидим колледж, когда будем проезжать мимо. Мне как-то расхотелось в него заглядывать.

— Почему это?

— Потому что сейчас время обеда.

— И Келлская книга уходит на часовой перерыв, да? — Папа закатывает глаза. — Сэндвич с ветчиной и фляжка с чаем, а потом она снова оказывается у всех на виду как ни в чем не бывало. Ты думаешь, так и происходит? Тебе не кажется, что не идти в Тринити-колледж только потому, что сейчас время обеда, — это полный абсурд?

— Нет, не кажется. — Без всяких на то оснований уверена, что двигаюсь в правильном направлении. Так говорит мой внутренний компас.

Джастин проносится сквозь главную арку Тринити-колледжа и торопливо идет по направлению к Графтон-стрит. Время обеда с Сарой. Он отгоняет от себя ноющий голосок, твердящий, что нужно отменить эту встречу. Дай ей шанс. Дай себе шанс. Ему нужно попробовать снова встать на ноги, ему нужно внушить себе, что не каждая встреча с женщиной должна быть такой, как та первая встреча с Дженнифер. Дрожь, охватившая все его тело, бабочки, запорхавшие в животе, трепет при случайном прикосновении к ее коже. А что он чувствовал на свидании с Сарой? Ничего. Ничего! Конечно, его самолюбию льстило, что он ей нравится, и его взволновал сам факт, что он снова начал ходить на свидания. Он испытывал разнообразные эмоции по отношению к ситуации в целом, но к ней самой он не испытывал ничего. Женщина, встреченная несколько недель назад в парикмахерской, и то вызвала у него больше переживаний. Разве это ни о чем не говорит?.. Дай ей шанс. Дай себе шанс.

Графтон-стрит так переполнена во время обеденного перерыва, думал Джастин, как будто ворота дублинского зоопарка открылись и все животные хлынули наружу, радуясь тому, что могут на час покинуть место своего заключения. Его работа на сегодня была закончена, спецсеминар «Медь как холст: 1575–1775» имел успех у студентов третьего курса, решивших послушать его выступление.

Понимая, что опаздывает на встречу с Сарой, Джастин пытается перейти на бег, но боль, которой отзывается на эту попытку его перетренированное тело, едва не заставляет его хромать. Злясь из-за того, что предостережения Эла сбылись, он ковыляет вперед, продвигаясь за парочкой, медленнее которой по Графтон-стрит не идет никто. Попыткам Джастина обогнать пару с той или с другой стороны мешает плотный людской поток. Раздраженный, он замедляет шаг, переходя на скорость идущих перед ним людей, один из которых радостно напевает что-то себе под нос и покачивается.

Черт побери, в такую рань — и пьяный!


Папа, не торопясь, шагает по Графтон-стрит так, как будто располагает всем временем в мире. Наверное, гак оно и есть, хотя молодым этого, боюсь, не понять. Иногда он останавливается и показывает на что-нибудь, присоединяется к группкам зрителей, выстроившихся кружком, чтобы посмотреть на уличное представление, л когда мы идем дальше, устремляется не в ту сторону, что затрудняет движение. Как камень в потоке, он заставляет людей обтекать его вокруг, он представляет собой преграду — небольшую, но вполне ощутимую. Он поет, пока мы покачиваемся влево-вправо, влево-вправо:


Графтон-стрит — страна чудес,

В воздухе чары носятся здесь,

Брильянты у девушек в ясных глазах,

И пыль золотая в роскошных косах.

Не веришь — пожалуй-ка в Дублин

Солнечным летним утром.


Он смотрит на меня, улыбается и снова поет то же самое, мурлыча мотив в тех местах, где позабыл слова.

Пока я работала, у меня порой выдавались настолько загруженные дни, что двадцати четырех часов решительно не хватало. Хотелось вытянуть руки и постараться схватить секунды и минуты, чтобы помешать их бесконечному движению дальше, мимо. Так маленькая девочка пытается поймать мыльные пузыри. Мне, разумеется, никогда не удавалось удержать время, но у папы это каким-то образом получалось. И при этом, считала я, он занят какой-то ерундой, а я важным делом: отпираю для клиента дверь дома, рассказываю о прекрасной квартире на солнечной стороне, о центральном отоплении и размере гардеробной. На самом деле все мы занимаемся ерундой, просто нам нравится ощущать себя более значительными, составляя списки важных дел.

Так вот что необходимо для того, чтобы жизнь замедлилась и тикающие минуты оказались чуть длиннее, чем были раньше. Никуда не спеши. Сделай глубокий вдох. Шире открой глаза и посмотри вокруг. Охвати взглядом все. По-новому перескажи старые истории, вспомни людей, времена и события, которые остались в прошлом. Позволь всему, что ты видишь, напомнить тебе о чем-то. Поговори об этих вещах. Узнай ответы на вчерашний кроссворд и запомни их. Остановись и обрати внимание на то, чего прежде не замечал: каждая выхваченная зрением и неторопливо изученная деталь полна значения. Замедлись. Перестань пытаться сделать все сейчас, сейчас, сейчас. Наплюй на людей, идущих позади тебя, которых ты задерживаешь, почувствуй, как они наступают тебе на пятки, но не убыстряй шаг. Не давай никому задавать тебе скорость.

Хотя если идущий за мной человек еще раз наступит мне на пятку…

Солнце такое яркое, что трудно смотреть прямо перед собой. Как будто оно висит в конце Графтон-стрит, словно шар из боулинга, готовый свалить всех нас с ног. Но мы, слава богу, дошли до конца улицы и теперь можем выскользнуть из людского потока. Папа неожиданно останавливается, завороженный проделками уличного мима. Так как я держу его под руку, мне тоже приходится резко остановиться, из-за чего шедший сзади человек врезается прямо в меня. Последний сильный удар по пятке. Все, хватит.

— Эй! — Я поворачиваюсь. — Смотрите, куда идете.

Он раздраженно ворчит и энергично идет дальше.

— Сами смотрите! — слышу я голос с американским акцентом.

Я готова выкрикнуть грубость, но звук этого голоса заставляет меня замолчать.

— Посмотри на него! — восхищается папа, наблюдая за мимом, запертым в невидимой коробке. — А не дать ли ему невидимый ключ, чтобы он выбрался из этой коробки? — Папа радуется как ребенок. — Правда, это было бы смешно, дорогая?

— Нет, папа, — невпопад отвечаю я, разглядывая спину моего агрессивного преследователя и пытаясь воскресить в памяти этот голос.

— Знаешь, де Валера[6] выбрался из тюрьмы с помощью ключа, который соратники спрятали в пирог и передали ему ко дню рождения. Кто-нибудь должен рассказать этому парню ту историю. Куда мы пойдем теперь? — Папа поворачивается на месте, глядя по сторонам. Шагает в противоположную сторону, прямо в гущу марширующих кришнаитов, совершенно не обращая на это внимания.

Песочного цвета шерстяное пальто еще раз оборачивается, бросает на меня последний неодобрительный взгляд и в ярости удаляется.

Я продолжаю смотреть ему вслед. Если б я могла развести эти сдвинутые брови и заставить его улыбнуться, то непременно узнала бы улыбку!

— Грейси, вот где покупают билеты. Я нашел это место, — издалека кричит папа.

— Папа, подожди. — Я слежу за пальто. Обернись еще раз и покажи мне свое лицо, молю я.

— Тогда я сам пойду за билетами.

— Хорошо, папа. — Пальто все удаляется. Я не отвожу, — поправка! — не могу отвести от него глаз. Мысленно я накидываю лассо на тело его обладателя и начинаю тянуть обратно к себе. Шаги становятся короче, скорость постепенно снижается.

Неожиданно он резко останавливается. Получилось!

Пожалуйста, повернись. Я тяну лассо на себя.

Он поворачивается, оглядывает толпу. В поисках меня?

— Кто ты? — шепчу я.

— Это я! — Папа снова рядом со мной. — Чего это ты стоишь посередине улицы?

— Папа, не мешай! — отмахиваюсь я. — Вот, сходи за билетами. — И я протягиваю ему деньги.

Отхожу от кришнаитов, не сводя глаз с пальто, надеясь, что он увидит меня. Пушистая светлая шерсть его пальто как будто светится на фоне темной и унылой одежды окружающих. Яркие блики сияют на рукавах и груди, как у осеннего Санта-Клауса. Я откашливаюсь и приглаживаю свои обкромсанные волосы.

Его глаза продолжают осматривать улицу и вот — очень медленно — находят меня. Я вспоминаю его в ту же секунду, в которую он замечает меня. Американец из парикмахерской.

Что теперь? Может быть, он меня вообще не узнает. Может быть, он просто все еще злится за то, что я накричала на него. Я не знаю, что мне делать. Должна ли я улыбнуться? Помахать? Ни один из нас не двигается.

Он поднимает руку. Машет. Я сначала оборачиваюсь, чтобы убедиться, что его внимание обращено именно на меня.

Хотя я и без того настолько уверена в этом, что готова поспорить даже с папой. Графтон-стрит мгновенно становится пустой. И безмолвной. Только я и он. Как забавно, что это случилось. Какая всеобщая чуткость. Я машу в ответ. Он что-то мне говорит.

Обмани? Обвини? Нет.

Извини! Он извиняется. Я лихорадочно придумываю ответ, но при этом улыбаюсь. Когда улыбаешься, нельзя ничего произнести, это так же невозможно, как свистеть сквозь улыбку.

— Я достал билеты! — кричит папа. — Они по двадцать евро, что просто преступно. Осмотр должен быть бесплатным, не понимаю, как они не стыдятся брать с нас деньги за то, что мы тратим на эти осмотры свое зрение. Я собираюсь написать кому-нибудь об этом письмо, в котором не поскуплюсь на резкие выражения. В следующий раз, когда ты спросишь меня, почему я остаюсь дома и смотрю свои передачи, я постараюсь не забыть напомнить тебе, что это бесплатно. Два евро за телевизионную программу, сто пятьдесят за годовое обслуживание — гораздо выгоднее, чем один день в городе с тобой, — раздражается он. — Мы приехали на дорогущем такси, чтобы осмотреть город, где я жил и на который смотрел бесплатно целых шестьдесят лет!

Неожиданно я снова начинаю слышать шум транспорта, видеть толпы людей вокруг, ощущать солнце и ветер на своем лице. Чувствую, как мое сердце бешено колотится в груди, а кровь бурлит в безумном полнении. Папа тянет меня за руку.

— Он сейчас уезжает. Пошли, Грейси, автобус уезжает. Это немного дальше по дороге, нам нужно идти. Рядом с отелем «Шелбурн». С тобой все в порядке? Ты выглядишь так, словно увидела привидение, и не говори, что увидела, потому что на сегодня с меня хватит. Сорок евро, — бормочет он себе под нос.

Непрерывный поток пешеходов, остановившийся и конце Графтон-стрит, чтобы перейти дорогу, заслоняет его от меня.

Папа тащит меня за собой по Меррион-роу. Я двигаюсь задом наперед, пытаясь не потерять из виду американца.

— Черт побери! — вырывается у меня.

— Что такое, дорогая? Это совсем недалеко. И почему ты идешь задом наперед?

— Я его не вижу.

— Кого, дорогая?

— Парня, которого, мне кажется, я знаю. — Я становлюсь с папой в очередь, продолжая осматривать улицу, прочесывая взглядом толпу.

— Ну, если ты не уверена, что знаешь его, то болтать с ним на улице было бы не очень прилично, — нравоучительно говорит папа. — Что это за автобус, Грейси? Он выглядит довольно необычно, я что-то не уверен в этой затее. Я не приезжал в город несколько лет, и ты посмотри, что творит Национальная транспортная служба!

Я почти не слушаю и позволяю ему втащить меня в автобус, а сама смотрю в другую сторону, неистово обшаривая глазами улицу через пластиковые окна. Толпа на том месте, где он стоял, наконец редеет, открывая пустоту.

— Он исчез.

— Правда? Значит, ты его не так уж хорошо знала, раз он сбежал.

Я поворачиваюсь к отцу:

— Папа, все это очень странно.

— Что бы ты ни сказала, нет ничего страннее этого. — Папа в недоумении оглядывается.

Я тоже осматриваю автобус, пытаясь понять, что меня окружает. У всех сидящих вокруг на головах надеты шлемы викингов, а на коленях лежат спасательные жилеты.

— Итак, внимание, — говорит в микрофон гид. — Теперь у нас все на борту. Давайте покажем вновь прибывшим, что нужно делать. Когда я отдаю команду, вы все должны ррррычать, как это делали викинги. Давайте попробуем.

Автобус разражается ревом. Мы с папой затыкаем уши, и я чувствую, как он судорожно цепляется за мою руку.



Глава четырнадцатая


Всем добрый день, меня зовут Олаф Белый, добро пожаловать на борт автобуса «Ладья викингов»! Мы сидим в плавающей версии автомобиля компании «Дженерал моторе», созданного во время Второй мировой войны. Эти автомобили-амфибии предназначены для передвижения по береговой линии и по воде на глубине до пятнадцати футов, чтобы доставлять грузы или войска с кораблей, стоящих на рейде. В наши дни они чаще используются как поисково-спасательные машины в США, Великобритании и других странах мира.

— Мы можем выйти? — шепчу я папе на ухо. Увлеченный происходящим, он отмахивается от меня.

— Этот конкретный автомобиль весит семь тонн, его длина тридцать один фут, а ширина — восемь футов. У него шесть колес, и он может ехать с приводом как на задние, так и на четыре колеса. Как вы видите, он был перестроен и оснащен удобными сиденьями, крышей и опускающимися бортами, которые защитят нас от стихии, потому что, как вы все знаете, после того как мы осмотрим достопримечательности города, мы совершим «приводнение» для потрясающей поездки по докам Большого канала.

Все радостно кричат, и папа смотрит на меня, его глаза широко распахнуты, как у маленького мальчика.

— Ничего удивительного, что это стоит двадцать евро. Автобус, который едет по воде. Автобус? Который едет по воде? Я никогда ничего подобного не видел. Подожди, я еще расскажу об этом парням из клуба по понедельникам. На этот раз болтун Донал не сможет соперничать с моей историей.

Папа поворачивается к гиду, у которого, как и у всех остальных пассажиров автобуса, на голове торчит шлем с рогами.

Папа берет у него два шлема, нахлобучивает один на себя, а второй, к бокам которого прикреплены белокурые косы, протягивает мне.

— Олаф, привет от Хельги. — Я надеваю шлем и поворачиваюсь к папе.

Он тихо рычит мне в лицо.

— Во время экскурсии мы познакомимся с различными достопримечательностями: знаменитыми соборами Святого Патрика и Крайст-Черч, Тринити-колледжем, увидим резиденцию ирландского правительства и георгианский Дублин…

— О-о, это тебе понравится, — толкает меня папа локтем.

— …и, конечно, Дублин викингов! Все, включая папу, опять рычат, и я не могу сдержать смех:

— Папа, с чего мы так ликуем и прославляем кучку олухов, которые прошли по нашей стране с грабежами и насилием?

— Ох, ты можешь хоть раз расслабиться и повеселиться?

— А что мы делаем, когда встречаем на дороге соперничающего «Утенка»? — спрашивает гид.

Туристы вопят и шикают.

— Отлично! Поехали! — с энтузиазмом говорит Олаф.

Джастин лихорадочно оглядывает улицу поверх бритых голов, неторопливо шествующих мимо и заслонивших женщину в красном пальто. Кришнаиты колышутся как море оранжевых тог и весело улыбаются Джастину сквозь звон бубенчиков и стук барабанов. Он подпрыгивает на месте, пытаясь увидеть, что происходит на Меррион-роу.

Внезапно перед Джастином появляется мим в черном трико и полосатой шляпе. Лицо его набелено, губы рдеют кармином. Они стоят друг напротив друга, каждый ожидает от другого каких-то действий. Джастин молится, чтобы миму это наскучило и он ушел. Но тот не уходит. Лицо мима принимает недоброе выражение, он расправляет плечи, расставляет ноги и шевелит пальцами рядом с тем местом, где могла бы висеть кобура.

Пытаясь не повышать голос, Джастин вежливо говорит:

— Эй, я сегодня не в настроении. Вы не смогли бы поиграть с кем-нибудь другим?

На лице мима появляется плачущая гримаса, он начинает играть на невидимой скрипке.

Джастин слышит смех и понимает, что вокруг собрались зрители. Чудесно. Только этого и не хватало.

— Да, очень смешно. Все, хватит.

Не обращая внимания на кривлянья мима, Джастин отходит от растущей толпы и продолжает высматривать на Меррион-роу красное пальто.

Рядом с ним снова появляется мим, которой теперь прикладывает ладонь ко лбу и смотрит вдаль, как будто и море.

Стадо зрителей следует за ним, радостно блея. Пожилая чета японцев фотографирует их.

Джастин скрежещет зубами и говорит тихо, надеясь, что никто, кроме мима, его не услышит:

— Слушай, ты, козел, я что, похож на человека, которому сейчас весело?

Сквозь почти не разомкнувшиеся красные губы доносится хриплый голос с дублинским акцентом:

— Слушай, ты, козел, я что, похож на человека, которому на это не насрать?

— Отлично. Тогда получай. Не знаю, кого ты пытаешься изобразить — Марселя Марсо или клоуна Коко, но твоя маленькая уличная пантомима оскорбляет их обоих. Эта толпа, может, и считает твои движения, украденные из репертуара Марсо, забавными, но мне они такими не кажутся. В отличие от меня, они не знают, что тебе и в голову не приходит, что Марсо использовал эти жесты, чтобы рассказать историю или создать целостный образ-портрет персонажа. Что ты хочешь сказать зрителям, когда пытаешься вылезти из коробки, которую никто не видит? Да ничего, просто руками размахиваешь.

Нет у тебя творческого подхода и техника хромает. Ты только портишь репутацию искусства пантомимы.

Мим моргает и продолжает идти навстречу невидимому сильному ветру.

— А вот и я! — кричит голос из-за толпы.

Вот и она! Она узнала меня!

Джастин переступает с ноги на ногу, пытаясь разглядеть ее красное пальто. Толпа оборачивается и расступается, открывая его глазам Сару, взволнованную этой сценой.

Мим повторяет очевидное разочарование Джастина, на его лице появляется выражение отчаяния, и он сгибается так, что руки повисают, свободно болтаясь, а ладони почти касаются земли.

— О-о! — стонут в толпе, и радостный блеск в глазах Сары меркнет.

Нервничая, Джастин пытается скрыть за улыбкой свое разочарование. Он проходит сквозь толпу, быстро приветствует Сару и торопливо ведет ее прочь от места действия, в то время как толпа хлопает, а некоторые даже бросают монеты в стоящий рядом контейнер.

— Тебе не кажется, что ты поступил несколько грубо? Может быть, тебе стоило дать ему немного мелочи? — говорит она, с извиняющимся видом глядя через плечо на мима, который стоит, закрыв лицо руками, его плечи неистово трясутся от притворных рыданий.

— Мне кажется, что этот господин в трико был несколько грубоват. — Джастин продолжает рассеянно смотреть по сторонам в поисках красного пальто, пока они идут в ресторан на обед, который Джастину теперь определенно хочется отменить.

Скажи ей, что плохо себя чувствуешь. Нет. Она врач, будет задавать слишком много вопросов. Скажи, что ты, к сожалению, все перепутал, и у тебя прямо сейчас лекция. Скажи ей, скажи!

Однако он продолжает идти рядом с Сарой, множество противоречивых мыслей бурлит в голове, глаза бегают, как у наркомана, нуждающегося в дозе. В небольшом подвальном ресторанчике их проводят к тихому столику в углу. Джастин пожирает глазами дверь. Кричи: «Пожар!» и беги!

Сара сбрасывает с плеч пальто, открывая соблазнительно обнаженные руки, плечи и шею, и придвигает свой стул ближе к его стулу.

Какое совпадение, что он снова — в буквальном смысле — столкнулся с женщиной из парикмахерской! Хотя, быть может, в этом нет ничего необычного: Дублин — маленький город. С тех пор, как живет здесь, он выяснил, что каждый дублинец в той или иной степени знаком чуть ли не со всеми своими согражданами или знает кого-то, кто является родственником того, кого кто-то когда-то знал. Но эта женщина!.. Пора перестать называть ее так. Он должен дать ей имя.

Анжелина.

— О чем ты думаешь? — Сара наклоняется через стол и смотрит на него.

Или Люсиль.

— Кофе. Я думаю о кофе. Мне, пожалуйста, черный кофе, — говорит он официантке, убирающей с их стола. Он смотрит на значок с именем у нее на груди: Джессика. Нет, его женщину не могут звать Джессикой.

— Ты не будешь есть? — спрашивает огорченная и смущенная Сара.

— Увы, я не смогу остаться так долго, как рассчитывал. Мне нужно вернуться в колледж раньше, чем планировалось.

— Нога Джастина качается под столом, ударяясь о крышку и заставляя дребезжать приборы.

Официантка и Сара с опаской на него смотрят.

— Понятно. Ну что ж поделаешь! — Сара изучает меню. — Я буду салат от шефа и бокал белого домашнего вина, пожалуйста, — говорит она официантке, а потом обращается к Джастину: — Мне нужно поесть, иначе я просто свалюсь, надеюсь, ты не против?

— Ну что ты, — улыбается он. Хотя ты и заказала самый большой салат в меню. Как насчет имени Сьюзан? Моя женщина похожа на Сьюзан? Моя женщина? Что со мной, черт возьми, творится?

— Теперь мы поворачиваем на Доусон-стрит, названную так в честь Джошуа Доусона, который также спроектировал Графтон-стрит, Энн-стрит и Генри-стрит. Справа вы видите Мэншн-хаус, резиденцию лорд-мэра Дублина.

Все рогатые шлемы викингов поворачиваются направо. Видеокамеры, цифровые фотоаппараты и камеры мобильных телефонов свешиваются из открытых окон.

— Думаешь, именно это викинги и делали, когда были здесь, папа? Щелкали своими фотоаппаратами здания, которые еще не были построены? — шепчу я.

— Да заткнись ты! — громко говорит он, и пораженный гид замолкает.

— Я не вам, — машет папа на него рукой. — Ей. — Он показывает на меня, и весь автобус поворачивается в мою сторону.

— Справа вы увидите церковь святой Анны, которая была построена Исааком Уэллсом в тысяча семьсот седьмом году, среди внутреннего убранства церкви имеются уникальные предметы семнадцатого века, — рассказывает Олаф команде из тридцати «викингов» на борту.

— На самом деле фасад в романском стиле был достроен только в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году по проекту Томаса Ньюхэма Дина, — шепчу я папе.

— О, — отвечает он медленно, широко раскрывая глаза. — Я этого не знал.

Мои глаза широко раскрываются в ответ:

— Я тоже. Папа хихикает.

— Теперь мы на Нассау-стрит, слева от нас через несколько мгновений окажется Графтон-стрит.

Папа начинает петь: «Графтон-стрит — страна чудес». Во весь голос.

Сидящая перед нами американка оборачивается, радостно улыбаясь:

— О, вы знаете эту песню? Мне ее пел папа, он был родом из Ирландии. О, я бы с радостью послушала ее опять, вы не могли бы спеть для нас?

Хор голосов «О да, спойте, пожалуйста» раздастся вокруг нас.

Привычный к пению на публике — он ведь каждую неделю поет в клубе по понедельникам, — папа начинает петь, и весь автобус подхватывает, раскачиваясь из стороны в сторону. Голос папы вырывается через опущенные пластиковые окна автобуса, долетая до пешеходов и проезжающих мимо машин.

Я делаю еще одну мысленную фотографию папы, сидящего рядом со мной и поющего с закрытыми глазами; из его головы торчат два рога.


С растущим нетерпением Джастин наблюдает за тем, как Сара медленно ковыряет свой салат. Ее вилка играючи накалывает кусочек курицы, он повисает, падает, снова попадает на вилку и умудряется удержаться, пока она размахивает им, используя как кувалду, чтобы сбить листья салата и рассмотреть, что находится под ними. Наконец Сара протыкает кусок помидора, и, когда она подносит вилку ко рту, тот же самый кусочек курицы снова падает вниз. Это повторяется уже в третий раз.

— Джастин, ты уверен, что не голоден? Ты очень внимательно изучаешь мою тарелку, — улыбается она, размахивая очередной полной еды вилкой и сбрасывая красный лук и чеддер обратно на тарелку. Как будто каждый раз за одним шагом вперед следуют два назад.

— Да, конечно, я бы немного поел. — Джастин успел заказать и съесть тарелку супа за то время, что она пять раз поднесла вилку ко рту.

— Хочешь, чтобы я тебя покормила? — игриво спрашивает она, круговыми движениями приближая вилку к его рту.

— Да, но для начала я бы хотел, чтобы на ней было побольше еды.

Она накалывает еще несколько кусочков.

— Еще, — говорит он, не сводя глаз с часов. Чем больше пищи он сможет засунуть себе в рот, тем быстрее придет конец этой раздражающей ситуации. Он понимает, что его женщина, Вероника, наверняка давно ушла, но сидеть здесь и смотреть, как Сара, играя со своей едой, сжигает больше калорий, чем поглощает, не поможет ему убедиться в этом.

— Вот летит самолет, — поет она.

— Больше! — Как минимум половина содержимого снова свалилась с вилки во время «взлета».

— Больше? Как ты вообще можешь положить больше на вилку, не говоря уже о своем рте?

— Смотри, я покажу тебе. — Джастин берет у нее вилку и начинает накалывать на нее еду. Курица, кукуруза, салат, свекла, лук, помидор, сыр — ему удается подцепить все. — Теперь, если госпожа пилот захочет опустить свой самолет на землю…

Она хихикает:

— Это не влезет в твой рот.

— У меня довольно большой рот.

Смеясь, она засовывает вилку Джастину в рот, с трудом умудрившись ничего не уронить. С усилием проглотив, он смотрит на часы, а затем снова на ее тарелку.

— Хорошо, теперь твоя очередь. Ты такое дерьмо, Джастин.

— Ни за что! — кокетничает она.

— Давай же! — Он собирает на вилку как можно больше еды, включая тот самый кусок курицы, который она оставляла четыре раза, и «направляет» ее в открытый рот Сары.

Она смеется, силясь удержать все это во рту. Почти не в состоянии дышать, жевать, глотать или улыбаться, она все равно старается выглядеть красиво. На протяжении почти целой минуты она не может говорить, пытаясь жевать настолько женственно, насколько это возможно. Соки, соус и еда текут по Сариному подбородку, и, когда она наконец проглатывает, ее рот со смазанной помадой расплывается в улыбке, открывая ого взгляду большой кусок салатного листа, застрявший у нее между зубами.

— Это было весело, — улыбается она.

Елена. Как Елена Троянская, такая красивая, что из-за нее могла начаться война.

— Вы закончили? Я могу забрать тарелку? — спрашивает официантка.

Сара открывает рот:

— Не…

Но Джастин встревает:

— Да, закончили, спасибо. — Он избегает взгляда Сары.

— Нет, я пока еще не доела, спасибо, — твердо говорит она. Тарелку возвращают на место.

Нога Джастина качается под столом, его нетерпение нарастает. Сельма. Сексуальная Сельма. Повисает неловкое молчание.

— Прости, Сельма, я не хотел показаться невежливым…

— Сара.

— Что?

— Меня зовут Сара.

— Я это знаю. Просто…

— Ты назвал меня Сельмой.

— О! Что? Кто такая Сельма? Господи, прости. Я даже не знаю ни одной Сельмы, честное слово.

Она начинает жевать энергичнее, теперь ей явно не терпится поскорее от него сбежать. Он говорит немного мягче:

— Мне ведь нужно вернуться в колледж…

— Раньше, чем ты планировал. Ты говорил. — Ее лицо озаряется улыбкой, но она немедленно исчезает, когда Сара переводит взгляд на свою тарелку. Теперь она уверенно накалывает еду на вилку. Игры закончились. Пришло время есть.

Еда наполняет ее рот вместо слов.

Внутри у Джастина все сжимается, так как он знает, что ведет себя непростительно. А теперь скажи это вслух, если действительно так думаешь, ничтожество. Он разглядывает Сару: красивое лицо, прекрасное тело. Одета в элегантный брючный костюм, длинные ноги, пухлые губы. Длинные изящные пальцы, ногти с аккуратным французским маникюром, модная сумка в тон к туфлям. Профессиональна, уверена в себе, умна. Всем хороша, ровно ничего отталкивающего в ней нет. Проблема в том, что Джастин никак не может сосредоточить на Саре внимание. Его отвлекает мучительное чувство, что здесь, за столом, он как бы не в полном составе: часть его находится где-то еще. Настолько важная, необходимая часть, что его поминутно тянет выбежать на улицу и поймать ее. Вот бы выбежать прямо сейчас! Да только кого и как он рассчитывает поймать? В городе с населением в миллион человек трудно надеяться на то, что, выйдя из этой двери, он обнаружит ту женщину, стоящую на тротуаре. Так стоит ли бросать красивую женщину, сидящую с ним за столом, ради погони за другой, о которой он не знает ровно ничего — даже имени?

Джастин перестает качать ногой и откидывается на спинку стула. Он сумел подавить порыв к бегству и уже не собирается бросаться к двери в ту секунду, когда Сара опустит нож с вилкой.

— Сара, — начинает он. Говорить ему нелегко, но слова его на этот раз искренни. — Прости. Мне очень жаль, но…

Она перестает засовывать себе в рот вилку за вилкой и поднимает на него глаза, быстро прожевывает, прикладывает к губам салфетку и проглатывает пищу. Выражение ее лица смягчается.

— Не извиняйся. — Она смахивает крошки, собравшиеся вокруг ее тарелки, пожимая плечами. — Я вовсе не рассчитывала, что ты сделаешь мне предложение прямо за столиком, Джастин.

— Я знаю, знаю.

— Мы просто вместе обедаем.

— Я это понимаю.

— Или лучше будет сказать — просто пьем кофе, на тот случай, если упоминание об обеде заставляет тебя бежать к запасному выходу с криком «Пожар!» — Она кивает на его пустую чашку и теперь начинает смахивать уже воображаемые крошки.

Он тянется вперед, чтобы взять ее за руку и положить конец этим суетливым движениям:

— Мне очень жаль.

— Не извиняйся, — повторяет она.

Дышать становится легче, напряжение уходит, ее тарелка чиста.

— Думаю, нам нужно попросить счет…

— Сара, ты всегда хотела быть врачом?

— Ничего себе вопрос! — Она застывает с наполовину открытым кошельком в руке. — С тобой в любом случае не соскучишься, а? — И улыбается.

— Прости. — Джастин качает головой. — Давай выпьем кофе перед уходом. Надеюсь, у меня еще есть время, чтобы помешать этому свиданию стать худшим из всех, на которых ты когда-нибудь бывала.

— Оно не худшее. — Она тоже покачивает головой. — Могло бы стать самым худшим, но ты все исправил вопросом про врача.

Джастин улыбается:

— Ну и? Ты всегда хотела им стать? Она кивает:

— С тех самых пор, когда мальчик Джеймс Голдин сделал мне операцию, когда я была в младшей подготовительной группе. Как у вас это называется — детский сад? Как бы то ни было, мне было пять лет, и он спас мне жизнь.

— Ничего себе. Это слишком юный возраст для серьезной операции. Наверное, это произвело сильное впечатление.

— Незабываемое. Во время прогулки во дворе, когда мы играли в классики, я упала и поранила коленку. Пока остальные мои друзья обсуждали возможность ампутации, Джеймс Голдин подбежал и сразу начал делать мне искусственное дыхание «рот в рот». И боль ушла. Тогда я и поняла.

— Что хочешь стать врачом?

— Что хочу выйти замуж на Джеймса Голдина.

Джастин спрашивает с интересом:

— И вышла?

— Не-а. Вместо этого стала врачом.

— Ты хороший врач.

— А ты, разумеется, смог это определить по тому, как я ввела в вену иглу, — улыбается Сара. — Кстати, рука тебя не беспокоит?

— Немного чешется, но не болит.

— Чешется? Она не должна чесаться, дай я посмотрю.

Джастин начинает закатывать рукав, но останавливается:

— Знаешь, я хочу у тебя кое-что спросить. — Ему непросто задавать этот вопрос, и он от неловкости ерзает на стуле. — Можно ли как-нибудь узнать, куда попала моя кровь?

— Куда? То есть в какой госпиталь?

— Ну да. А еще больше хотелось бы знать, кому она досталась.

Сара качает головой:

— Загадочность этого действа в том, что оно совершенно анонимно.

— Но ведь кто-то наверняка об этом знает, не так ли? Вероятно, существуют какие-то документы?

— Конечно. Путь продуктов, хранящихся в банке крови, всегда можно проследить. Документация ведется на протяжении всего процесса сдачи — во время анализов, разделения на компоненты, хранения и назначения реципиенту, но…

— Как я ненавижу это слово!

— Но, к сожалению, ты не можешь узнать, кто получил твою кровь.

— Ты же только что сказала, что все документируется.

— Эту информацию разглашать запрещено. Все наши данные хранятся в надежной компьютерной базе, там и твои донорские записи.

— А эти записи скажут мне, кто получил мою кровь?

— Нет.

— Что ж, тогда я не хочу их видеть.

— Джастин, кровь, которую ты сдал, не перелили другому человеку в том самом виде, в котором она вытекла из твоей вены. Она была разделена на отдельные компоненты: эритроциты, лейкоциты, тромбоциты…

— Я знаю, знаю, я все это знаю.

— Прости, что я ничем не могу помочь. Почему тебе это так важно?

Он некоторое время думает над ее вопросом, кладет кусок коричневого сахара в свой кофе и размешивает его:

— Понимаешь, просто хочется знать, помог ли я кому-нибудь, а если все же помог, то как этот человек себя чувствует.

Мне кажется, будто я… Нет, это звучит глупо, ты решишь, что я сумасшедший. Не важно.

— Этого ты можешь не бояться, — успокаивает его Сара. — Я уже решила, что ты сумасшедший.

— Надеюсь, это не врачебный диагноз?

— Нет. Давай договаривай, прерываться на самом интересном месте нечестно. — Ее пронзительные голубые глаза смотрят на него поверх края кофейной чашки, из которой она прихлебывает маленькими глотками.

— Разумеется, я пока никому этого не говорил, так что прости за сумбурность, это будут мысли вслух. Сначала мне захотелось знать, чью жизнь я спас, из нелепого эгоизма мачо. Кто же тот счастливый человек, думал я, кому пожертвовано это сокровище — моя кровь? Сара улыбается.

— Но теперь… теперь я постоянно размышляю над этим. Понимаешь, я как-то странно себя чувствую. Совсем не так, как прежде, словно я изменился, стал другим, потому что отдал что-то лично мое. Что-то драгоценное.

— Кровь действительно драгоценна, Джастин. Нам постоянно нужны новые доноры.

— Да нет же, не в этом дело! Меня мучает чувство, что где-то там, неизвестно где, ходит человек, внутри которого… ну, то, что я отдал, часть меня, понимаешь? И теперь мне чего-то не хватает…

— Организм восполняет жидкую часть твоего пожертвования в течение двадцати четырех часов.

— Сара, я совсем о другом! Я имею в виду, что благодаря этой части меня кто-то стал цельным и… О боже, звучит абсурдно, просто бред какой-то! Однако я очень хочу узнать, кто этот человек. Я чувствую, что во мне не хватает какой-то части и я должен найти и схватить ее.

— Но ты не можешь получить обратно свою кровь, — говорит Сара, стараясь, чтобы ее слова прозвучали шутливо.

Они погружаются в глубокое раздумье: Сара грустно смотрит в свой кофе, Джастин пытается извлечь смысл из своих путаных слов.

— Наверное, мне не стоило обсуждать такую нелепицу с врачом, — говорит он.

— Мне уже приходилось слышать похожие рассуждения, Джастин. Но ты первый, кто винит в собственной душевной неполноте сдачу крови. — Помолчав, Сара оборачивается, чтобы снять со спинки стула пальто. — Ты спешишь, так что нам пора двигаться.

Они идут по Графтон-стрит, время от времени перебрасываясь ничего не значащими фразами. Возле статуи Молли Малоун[7], через дорогу от Тринити-колледжа, оба невольно замедляют шаг.

— Ты опаздываешь на занятие.

— Нет, у меня еще есть немного времени, прежде чем я… — Он смотрит на часы, а затем вспоминает свою отговорку и чувствует, что краснеет. — Прости.

— Да не извиняйся, чего уж там, — в который раз повторяет она.

— По-моему, все наше свидание состояло из того, что я просил прощения, а ты говорила, что извиняться не стоит.

— Но ведь и правда не стоит.

— А мне и правда очень стыд…

— Хватит! — Она прикладывает ладонь к его губам, чтобы заставить замолчать. — Достаточно.

— Мне было с тобой чудесно, — смущенно говорит он. — Может быть, мы… Знаешь, я чувствую себя ужасно неудобно, когда она на нас вот так вот глядит.

Джастин и Сара смотрят направо: Молли взирает на них сверху вниз своими бронзовыми глазами. Сара смеется:

— Да, она нас не одобряет. Мы могли бы договориться о…

— ГРРРЫЫЫЫЫЫЫЫ!

От страха Джастин чуть из собственной кожи не выпрыгивает, а Сара испуганно взвизгивает и хватается за сердце.

Рядом с ними на светофоре остановился автобус. Более дюжины мужчин, женщин и детей — все в шлемах викингов, высунувшись из окон, потрясают в воздухе кулаками, смеются и рычат на прохожих.

Прохожие реагируют по-разному: кто-то смеется, некоторые рычат в ответ, большинство не обращает на «викингов» внимания.

Джастин молчит, у него перехватило дыхание: он не может отвести глаз от женщины, сидящей возле одного из автобусных окон. Она громко смеется вместе с каким-то стариком. На ее голове шлем, по бокам которого струятся длинные светлые косы.

— Мы как пить дать застали их врасплох, Джойс, — улыбаясь, шепчет старик, тихо рычит женщине в лицо и потрясает кулаком.

На лице женщины отражается удивление, а затем она к восторгу старика протягивает ему банкноту в пять евро, и они продолжают смеяться.


Посмотри на меня, велит ей Джастин. Но ее глаза прикованы к старику. Тот рассматривает банкноту на свет — не фальшивая ли? Джастин смотрит на светофор, красный продолжает гореть. Еще есть время! Обернись! Посмотри на меня хотя бы раз! На пешеходном светофоре загорается желтый. Все, сейчас автобус тронется!

Женщина полностью поглощена разговором, ее голова повернута к старику.

На светофоре загорается зеленый, и автобус медленно трогается по Нассау-стрит. Джастин идет рядом с ним, всем святым заклиная женщину посмотреть на него.

— Джастин! — кричит Сара. — Что ты делаешь? Он продолжает идти рядом с автобусом, ускоряя шаг, пока наконец не переходит на бег трусцой. Он слышит, как Сара зовет его, но не может остановиться.

— Эй! — окликает Джастин.

Недостаточно громко, она не слышит его. Автобус набирает скорость, Джастин пускается бежать уже по-настоящему, по его телу прокатывается волна адреналина. Автобус обгоняет Джастина. Сейчас он ее потеряет.

— Джойс! — в отчаянии выкрикивает он.


Неожиданно громкий звук собственного голоса заставляет его резко остановиться. Что, черт возьми, он делает? Он нагибается, упирается ладонями в колени, пытается перевести дыхание. Ему кажется, что он оказался в центре невиданной силы урагана, который засасывает его в свою воронку. Джастин в последний раз смотрит на автобус. Из окна показывается шлем викинга, светлые косы качаются из стороны в сторону как маятники. Джастин не может разглядеть лицо, но знает: это она.

Ураган моментально стихает. Он приветственно вскидывает вверх руку.

Из окна высовывается рука, и автобус сворачивает за угол на Килдэр-стрит, оставляя Джастина в очередной раз наблюдать, как женщина исчезает из виду. Сердце его колотится так бешено, что ему чудится, будто под ним пульсирует тротуар. Он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит, но одну вещь теперь знает точно.

Джойс. Ее зовут Джойс.

Джастин оглядывает опустевшую улицу.

Но кто ты, Джойс?

— Зачем ты так далеко высовываешься из окна? — Папа втаскивает меня назад, вне себя от беспокойства. — Может, тебе кажется, что на свете осталось не так уж много вещей, ради которых стоит жить, но, святые ангелы-хранители, ты должна продолжать жить ради самой себя!

— Ты слышал, как кто-то позвал меня по имени? — шепчу я папе, не в силах разобраться в вихре своих мыслей и чувств.

— О, теперь она слышит голоса, — ворчит он. — Я произнес твое чертово имя, и ты дала мне за это пятерку, помнишь?

— Папа машет банкнотой перед моим лицом и снова переключает внимание на Олафа.

— Слева от вас Лейнстер-хаус — здание, которое сейчас занимает Национальный парламент Ирландии.

Щелк-щелк, вжик-вжик, вспышка-вспышка, запись.

— Лейнстер-хаус сначала именовался Килдэр-хаусом в честь графа Килдэра, который дал заказ на его постройку. После того как граф был удостоен титула герцога Лейнстер, здание было переименовано. В тех частях здания, которые раньше занимал Королевский хирургический колледж…

— Научный, — громко говорю я, все еще потерянная в своих мыслях.

— Что, простите? — Гид перестает говорить, и все головы поворачиваются в мою сторону.

— Я просто сказала, — лепечу я, краснея, — что здание занимал Королевский научный колледж.

— Да, об этом я и говорил.

— Нет, вы сказали «хирургический», — подает голос американка, сидящая передо мной.

— О! — Гид начинает волноваться. — Простите, я ошибся. В тех частях здания, которые раньше занимал Королевский… — Он многозначительно смотрит на меня. — …научный колледж, с тысяча девятьсот двадцать второго года заседает ирландское правительство…

Я перестаю его слушать.

— Помнишь, я рассказывала тебе про архитектора, который спроектировал больницу «Ротонда»? — шепчу я папе.

— Помню. Какой-то там Дик.

— Ричард Касселс. Он создал проект и этого здания. Считается, что оно послужило моделью для Белого дома.

— Да ну? — удивляется папа.

— Правда? — Американка выгибается в кресле, чтобы посмотреть на меня. Она говорит громко. Очень громко.

Слишком громко. — Дорогой, ты слышал? Эта женщина говорит, что парень, который спроектировал это здание, спроектировал и Белый дом.

— Нет, я имела в виду совсем другое…

Тут я замечаю, что гид замолчал и взирает на меня с такой же любовью, с какой древний викинг с борта своей деревянной ладьи мог бы наблюдать за зенитной управляемой ракетой класса «земля-воздух». Все глаза, уши и рога направлены на нас.

— Я имела в виду, принято считать, что это здание послужило моделью для Белого дома. В этом нет точной уверенности, — тихо говорю я, не желая, чтобы меня втягивали в споры. — Дело в том, что Джеймс Хобан, который в тысяча семьсот девяносто втором году выиграл конкурс на создание проекта Белого дома, был ирландским иммигрантом.

Все с предвкушением смотрят на меня.

— Хобан изучал архитектуру в Дублине, потому нет ничего удивительного, что двухэтажное здание Белого дома, решенное в стиле неоклассицизма, похоже на Лейнстер-хаус, — быстро заканчиваю я.

Люди вокруг меня охают, ахают и обсуждают эти пикантные подробности между собой.

— Нам вас не слышно! — кричит кто-то из передней части автобуса.

— Встань, Грейси, — подталкивает меня папа.

— Папа! — Я пытаюсь схватить его за руку.

— Эй, Олаф, дай ей микрофон! — кричит американка гиду.

Олаф неохотно передает его и складывает руки на груди.

— Э-э, здравствуйте. — Я стучу по микрофону пальцем и дую в него.

— Грейси, ты должна сказать: «Проверка раз, два, три».

— Э-э, проверка раз, два…

— Мы вас слышим, — резко обрывает меня Олаф Белый.

— Ладно, хорошо. — Я повторяю свой комментарий, и сидящие впереди люди с интересом кивают.

— А это тоже все часть ваших правительственных зданий? — Американка показывает на здания с двух сторон от Лейнстер-хауса.

Я неуверенно смотрю на папу, и он ободряюще кивает мне.

— Ну, на самом деле нет. Здание слева — это Национальная библиотека, а справа — Национальный музей. — Я собираюсь опуститься в кресло, но папа резко выталкивает меня наверх. Все пассажиры автобуса продолжают на меня смотреть, ожидая продолжения. Гид выглядит сконфуженным.

— Что ж, наверное, всем будет интересно узнать, что в Национальной библиотеке и Национальном музее первоначально располагалось Королевское Дублинское общество искусств и науки, учрежденное еще и тысяча семьсот тридцать первом году. Оба здания были спроектированы Томасом Ньюхэмом Дином и его сыном Томасом Мэнли Дином после конкурса, проведенного в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, а построены в тысяча восемьсот девяностом году известными дублинскими подрядчиками Бекеттами. Музей — один из лучших уцелевших образчиков ирландской декоративной каменной кладки, резьбы по дереву и укладки керамической плитки. Самой яркой особенностью Национальной библиотеки является ротонда при входе. Через ротонду можно пройти по томительной красоты лестнице в великолепный стильный зал с огромным сводчатым потолком. Как вы ими видите, помимо ротонды, здание украшает ряд колонн и пилястров коринфского ордера. Боковые павильоны композиционно завершают ансамбль. В…


Громкие хлопки прерывают мой рассказ. Хлопает только один человек — мой папа. Остальные погрузились в молчание. Его прерывает ребенок, спрашивающий свою мать, можно ли снова рычать. Внимание пассажиров словно шар перекати-поля летит по проходу, приземляясь на плечо улыбающегося Олафа Белого.

— Я еще не закончила… — тихо говорю я.

Папа хлопает еще громче, и мужчина, сидящий в одиночестве на заднем ряду, нервно поддерживает его.

— Пожалуй… это все, что я хотела сказать, — быстро говорю я, ныряя в кресло.

— Откуда вы все это знаете? — спрашивает сидящая впереди американка.

— Она агент по продаже недвижимости, — с гордостью отвечает папа.

Женщина хмурится, ее рот принимает форму буквы «о», и она поворачивается обратно к чрезвычайно довольному Олафу. Он выхватывает у меня микрофон:

— А теперь давайте все порррычи-им!

Тишина нарушается, все снова приходят в себя, а я сжимаюсь в своем кресле, стараясь стать как можно более незаметной.

Папа наклоняется ко мне и прижимает к окну. Наши шлемы ударяются друг о друга. Он спрашивает, шепча мне в самое ухо:

— Откуда ты все это узнала, дорогая?

Однако я выговорилась полностью — мой рот открывается и закрывается, но ни один звук не выходит наружу. Откуда же я все это узнала?



Глава пятнадцатая


Как только я в тот же вечер вхожу в школьный гимнастический зал и замечаю Кейт и Фрэнки, прижавшихся друг к другу на трибуне, у меня немедленно начинают гореть уши. Мои подруги глубоко погружены в разговор, на лицах явственно написано беспокойство. Кейт выглядит так, как будто Фрэнки только что сказала ей, что ее папа скончался. Выражение лица Кейт мне знакомо, потому что именно и сообщала ей эту ужасную новость пять лет назад в зале прилетов дублинского аэропорта — она тогда прервала отпуск, чтобы побыть рядом с отцом. Теперь говорит Кейт, и Фрэнки выглядит так, как будто ее собаку сбила машина — тоже знакомое мне выражение, потому что и в тот раз я отвечала за сообщение новостей, как, впрочем, и за удар, сломавший таксе три лапки. Кейт бросает взгляд в мою сторону и вздрагивает, словно ее застукали на месте преступления. Фрэнки тоже замирает. На их лицах написано удивление, потом появляйся выражение вины, а потом они улыбаются, чтобы и подумала, что они только что обсуждали погоду, а не события моей столь же изменчивой жизни.

Я жду, что на лицо мое ляжет привычная маска женщины-прошедшей-через-трагическое-испытание, которая будет держать чрезмерно любопытных на расстоянии. Маска все это время помогает мне, как бы отстранившись от ситуации, объяснять соболезнующим, что недавняя потеря является скорее путешествием, а не тупиком, предоставляющим человеку бесценную возможность набраться сил и многое про себя понять, превращая таким образом ужасное происшествие во что-то чрезвычайно позитивное. Но нет, привычная маска не приходит мне на помощь: с этой публикой от нее толку мало. Две женщины, которые сейчас крепко обнимают меня, могут заглянуть сквозь нее прямо мне в сердце.

Объятия моих подруг затягиваются, обе похлопывают и поглаживают меня по спине, что кажется удивительно успокоительным. Жалость на их лицах напоминает мне о моей огромной потере, к горлу подкатывает тошнота, и голова снова наливается свинцом. За каким чертом я спрятала голову под папиным крылом? Возвращение в родное гнездо, увы, не обладает теми потрясающими целительными свойствами, на которые я рассчитывала, так как каждый раз, когда я выхожу из дома и встречаю знакомых, мне приходится проходить через все случившееся снова и снова. И не просто повторять свой длинный рассказ — я вынуждена заново все прочувствовать, а это гораздо изнурительнее слов. В объятиях Кейт и Фрэнки я могла бы с легкостью превратиться в ребенка, с которым они нянчатся у себя в мыслях, но я этого не делаю, потому что знаю: если начну сейчас, то не остановлюсь никогда.

Мы сидим на трибунах вдалеке от других родителей, часть которых сбилась в маленькие группы, но большинство используют свободное время, такое драгоценное и редкое, чтобы в одиночестве почитать, подумать или понаблюдать за своими детьми, которые совершают невыразительные боковые кувырки на синих пенополиуретановых матах. Я замечаю детей Кет шестилетнего Эрика и мою пятилетнюю крестит и Джейду, обожающую «Рождественский гимн Маппп шоу», которую я поклялась ни в чем не винить. Они с энтузиазмом подпрыгивают и чирикают как сверчки, натаскивая складки трусов из попы и спотыкаясь на развязавшихся шнурках. Одиннадцатимесячный Сэм спит в коляске рядом с нами, выдувая пузыри пухлыми губками. Я с нежностью смотрю на него, но опять вспоминаю о своем и отвожу взгляд. Ах, воспоминания.

До чего прилипчивая штука!

— Как работа, Фрэнки? — спрашиваю я, желая, чтобы все было, как раньше.

— Беспокойно, как обычно, — отвечает она, и я слышу в ее словах вину и смущение.

Я завидую ей: она живет нормальной, возможно, даже скучной жизнью. Я завидую, что ее сегодня такое же, как и ее вчера.

— Все еще дешево покупаешь, дорого продаешь? — высоким голосом спрашивает Кейт.

Фрэнки вращает глазами:

— Двенадцать лет, Кейт!

— Я знаю, знаю! — Кейт закусывает губу, пытаясь не рассмеяться.

— Двенадцать лет я на этой работе, и двенадцать лет ты это повторяешь. Это уже не смешно. Кстати, не известно, было ли это хоть когда-нибудь смешно, но ты все равно упорно продолжаешь.

Кейт смеется:

— Прости, это потому, что я совершенно не представляю, чем ты занимаешься. Чем-то на фондовой бирже?

— Я заместитель начальника управления инвестиционной корпорации, менеджер отделения по работе инвесторами, — отвечает Фрэнки.

Кейт безучастно смотрит на нее и вздыхает:

— Столько слов, чтобы сказать, что ты руководишь отделением.

— Ой, прости, напомни мне, а чем ты занята весь день? Вытираешь обкаканные попки и делаешь банановое пюре?

— Есть и другие аспекты материнства, Фрэнки, — высокомерно заявляет Кейт. — Это ответственная задача — подготовить трех человек к тому, чтобы они, если, упаси бог, со мной что-то случится или когда они станут взрослыми, смогли жить, работать и преуспевать в мире сами по себе.

— И еще ты готовишь банановое пюре, — добавляет Фрэнки. — Нет-нет, подожди, пюре ты делаешь до или после того, как подготовишь к полноценной жизни трех человек? Да. — Она кивает самой себе. — Да, определенно, делаешь банановое пюре, а потом подготавливаешь трех человек. Поняла.

— Фрэнки, сколько слов требуется, чтобы обозначить твою бюрократическую должность? По-моему, не меньше семи.

— По моим подсчетам, их десять.

— А у меня одно. Одно.

— Разве? «Квочка-несушка» — это одно слово или два? Как ты думаешь, Джойс?

Я не вмешиваюсь.

— Я пытаюсь сказать, что слово «мама», — раздраженно говорит Кейт, — коротенькое, малюсенькое словечко, которым называется каждая женщина с ребенком, не может вместить описание всех ее обязанностей. Если бы я делала то, что делаю каждый день, в твоей корпорации, я бы уже давно руководила этой чертовой конторой.

Фрэнки равнодушно пожимает плечами:

— Прости, но мне так не кажется. Знаешь, я не могу поручиться за своих коллег, но лично я люблю сама делать себе банановое пюре и вытирать свой собственный зад.

— Правда? — Кейт поднимает бровь. — Удивлена, что ты не подцепила какого-нибудь несчастного парня, который делал бы это за тебя.

— Все впереди, я пока ищу этого особенного человека, — любезно улыбается ей Фрэнки.

Они всегда так пикируются, подпуская друг другу шпильки, но не напрямую, а словно следуя некому сложному ритуалу, который, кажется, только сильнее сближает их. Думаю, попробуй что-то подобное сказать человек посторонний, они бы разорвали его в клочки. В наступившей тишине обе вдруг осознают, насколько бестактно было обсуждать эту проблему в моем присутствии. Кейт незаметно пинает Фрэнки. Они в ужасе.

Самое парадоксальное, что если в жизни происходит что-то трагическое, то именно на жертву падает обязанность заботиться о том, чтобы всем остальным было комфортно.

— Как поживает Хвастун? — Заполняя неловкую паузу, я спрашиваю о собаке Фрэнки.

— Ему лучше, ноги отлично заживают. Хотя он все еще воет, когда видит твою фотографию. Прости, но мне пришлось убрать ее с каминной полки.

— Ничего страшного. Я и сама собиралась попросить тебя переставить ее. А ты, Кейт, можешь избавиться от моей свадебной фотографии.

Разговор о разводе. Наконец-то.

— Ах, Джойс! — Кейт качает головой и с грустью смотрит на меня, — Я так хорошо выглядела на твоей свадьбе! На этой фотографии я нравлюсь себе больше всего. Можно я просто вырежу из нее Конора?

— Или пририсуй ему маленькие усики, — предлагает Фрэнки. — А еще лучше, пририсуй ему хоть немного индивидуальности. Интересно, какого цвета она бывает?

Я виновато прикусываю губу, чтобы спрятать улыбку, которая угрожает выползти из уголков моих губ. Я не привыкла к подобного рода разговорам о своем бывшем. Это неуважительно, а может, попросту неприлично. Но как бы то ни было — это смешно. Я нахожу выход из положения, переведя взгляд на детей, копошащихся на площадке.

— Внимание! Слушайте все! — Тренер хлопает в ладоши, пытаясь привлечь внимание, и подпрыгивающие и чирикающие сверчки мгновенно затихают. — Ложитесь на маты. Мы будем делать кувырки назад. Оттолкнитесь ладонями и — кувырок назад! Ноги держим вместе — и выходим в стойку Вот так.

— Посмотрите-ка на нашего маленького гибкого друга, — отмечает Фрэнки.

Один за другим дети делают кувырок назад и встают в идеальную стойку. Пока очередь не доходит до Джейды, которая неуклюже переворачивается через бок, ударяет другого ребенка по ногам, с трудом встает на колени и только потом уж выпрыгивает в стойку Она становится в позу поп-звезды во всей своей розовой сияющей славе, думая, что никто не заметил ее ошибку Инструктор не обращает на нее внимания. Кейт переживает за дочку.

— Подготовить человека для этого мира! — язвительно повторяет Фрэнки. — У тебя отлично получается! Ты бы точно руководила этой чертовой конторой. — Фрэнки поворачивается ко мне, и ее голос смягчается. — Ну как ты, Джойс?

Я долго размышляла, рассказать ли им свою невероятную историю. Стоит ли ее вообще кому-нибудь рассказывать?

Мне-то кажется, что мое место — в психушке, я не представляю, как люди должны реагировать на то, что со мной происходит. Но после сегодняшнего приключения я соглашаюсь с той частью моего мозга, которой очень хочется все рассказать.

— Со мной происходит кое-что странное, поэтому потерпите немного и не падайте в обморок.

— Ни за что! — Кейт хватает меня за руку. — Говори все, что хочешь. Тебе надо освободиться от этого.

Фрэнки закатывает глаза.

— Спасибо. — Я медленно вытягиваю руку из руки Кейт. — Дело вот в чем: я все время вижу одного мужчину Кейт в недоумении. Она-то была уверена, что мой рассказ будет как-то связан с потерей ребенка или грядущим разводом.

— Мне кажется, что я знаю его, но в то же самое время знаю, что это не так. Я видела его всего три раза, последний раз был сегодня, когда он бежал за моим автобусом «Ладья викингов». По-моему, он назвал меня по имени. А может, мне это показалось, потому что каким образом он мог узнать мое имя? Разве что он знает меня… но тогда и я должна его знать, а я уверена в обратном. Что вы об этом думаете?

— Постой, я пока еще не вникла насчет «Ладьи викингов», — перебивает меня Фрэнки. — Ты говоришь, что у тебя есть автобус «Ладья викингов»?

— Да откуда?! Мы с папой ездили в нем по городу Он и по воде может плавать. Пассажиры надевают шлемы с рогами и рычат на всех. — Я наклоняюсь к подругам и трясу перед их лицами кулаками.

Они непонимающе смотрят на меня. Я вздыхаю и откидываюсь на скамейку:

— Автобус — это чепуха. Важно то, что я все время вижу этого человека.

— Вот как, — медленно говорит Кейт, глядя на Фрэнки.

Повисает молчание, на лицах моих подруг страдальческое выражение. Не иначе как они беспокоятся о моем рассудке.

Впрочем, тут я с ними солидарна.

Фрэнки откашливается:

— Итак, этот мужчина, Джойс, он молодой, старый, или он был одним из «викингов» на твоем волшебном автобусе, который ездит даже по воде?

— Ему около сорока. Он американец. Нас вместе стригли. Там, в парикмахерской, я его впервые увидела.

— Кстати, очень хорошо получилось. — Кейт нежно дотрагивается до коротких передних прядей.

— Папа считает, что я похожа на Питера Пэна, — улыбаюсь я.

— Этот американец увидел тебя в парикмахерской и запомнил, что здесь странного? — рассуждает Фрэнки.

— Но уже в парикмахерской у меня возникло какое-то непонятное чувство. Как будто… как будто я его узнала, или знала раньше, или что-то в этом роде.

Фрэнки улыбается:

— Добро пожаловать в мир свободных и независимых женщин! — Она поворачивается к Кейт, у той недовольное лицо.

— Когда Джойс в последний раз позволяла себе немного пофлиртовать? Она слишком долго была замужем.

— Ну конечно, — снисходительно говорит Кейт Фрэнки. — Если ты думаешь, что замужним женщинам начинают являться видения в парикмахерских, то ты сильно ошибаешься. Неудивительно, что ты боишься выходить замуж.

— Да не боюсь, а просто не вижу в этом необходимости. Знаете, как раз сегодня я смотрела передачу про косметику…

— Ну вот, поехали.

— Заткнись и слушай. И специалист по косметике сказал, что, так как кожа вокруг глаз очень нежная, крем нужно наносить безымянным пальцем, потому что в нем меньше всего силы.

— Ничего себе, — сухо говорит Кейт. — Ты и правда разоблачила нас, замужних, показав, какие же мы идиотки.

Я устало потираю глаза:

— Девочки, вы, я знаю, думаете, что у меня съехала крыша. Я перенесла травму, устала и, наверное, навоображала себе чего-то на пустом месте. Мужчина, который должен сейчас занимать все мои мысли, — это Конор, а он их не занимает.

Совсем не занимает. Не знаю, может быть, это замедленная реакция и в следующем месяце я развалюсь на куски, начну пить и каждый лень одеваться в черное…

— Как Фрэнки, — вставляет Кейт.

— Но прямо сейчас я не чувствую ничего, кроме облегчения, — продолжаю я. — Это ведь ужасно, да?

— Ничего, если я тоже буду чувствовать облегчение? — спрашивает Кейт.

— Ты его ненавидела? — грустно спрашиваю я.

— Его — нет. Он нормальный, приятный парень. Но меня ужасно мучило, что ты несчастлива с ним.

— А я его ненавидела, — небрежно бросает Фрэнки.

— Мы с Конором вчера виделись, немного поговорили. Знаете, это было так странно. Он хотел узнать, может ли забрать кофеварку.

— Ублюдок! — шипит Фрэнки.

— Да наплевать мне на кофеварку! Пусть забирает.

— Это все приемы манипуляции, Джойс. Будь осторожна. — Фрэнки хмурится. — Сначала ему нужна кофеварка, потом дом, а потом твоя душа. А потом он начинает утверждать, что ты украла изумрудное кольцо, принадлежавшее его бабушке, хотя ты-то отчетливо помнишь, что, когда впервые обедала у него и доме, он сказал: «Бери, что хочешь», и ты взяла кольцо на его глазах.

Я в недоумении смотрю на Кейт. Та поясняет:

— Фрэнки вспоминает про свой разрыв с Ли.

— А-а. Фрэнки, ну не огорчайся ты так! Может, у нас будет как-то иначе, не будет похоже на твой разрыв с Ли.

Фрэнки ворчит что-то про себя и отводит глаза в сторону.

— Кристиан ходил вчера вечером с Конором выпить, — говорит мне Кейт. — Надеюсь, ты не против?

— Конечно нет. Они же друзья. Кристиан что-нибудь рассказывал? Конор в порядке?

— Да вроде бы. Расстроен из-за, ну, понимаешь…

— Ребенка. Ты можешь произнести это слово. Я не собираюсь тут же забиться в истерике.

— Он расстроен из-за ребенка и разочарован тем, что ваш брак не удался, но, по-моему, он считает, что вы приняли правильное решение. Собирается через несколько дней обратно в Японию. Еще он сказал, что вы выставляете дом на продажу.

— Мне там больше жить не хочется, а покупали мы его вдвоем, так что все справедливо.

— Ты уверена? А где ты будешь жить? Твой папа не сводит тебя с ума?

Будучи несчастной жертвой, да еще находясь на грани развода, будьте готовы к тому, что близкие станут подвергать сомнению самое важное решение в вашей жизни. Создается впечатление, что вас принимают за слабоумную, которая лишена способности ясно мыслить. А вот ваши подруги, задав несколько десятков несвязных вопросов, вздыхая и хмурясь по поводу вашей непрактичности, безусловно смогут обнаружить нечто такое, что вам и в голову не приходило, когда вы обдумывали в сотый раз свое положение. Они уверены, что ваши проблемы мгновенно решатся, коль скоро вы прислушаетесь к их бесценным советам.

— Нет, как это ни смешно. — Вспомнив о папе, я улыбаюсь. — Он мне скорее помогает взять себя в руки. Правда, за всю неделю он только один раз смог назвать меня Джойс. Я поживу с ним, пока дом не будет продан и я не найду себе другое жилье.

— История с этим мужчиной, конечно, странная… — Взмахом руки Кейт отметает моего американца как некую незначительную помеху. — Но ты о себе расскажи. Как ты сейчас? Мы не видели тебя после больницы, и мы так волновались.

— Простите, девочки, мне жаль, что так получилось. — Когда они пришли меня навестить, я попросила папу отправить их по домам, чего он, разумеется, не сделал, так что они несколько минут посидели рядом со мной, пока я смотрела на розовую стену, думая о том, что смотрю на розовую стену, а потом они ушли. — Но и была вам очень благодарна за то, что вы пришли.

— Нет, не была.

— Ну хорошо, не была тогда, но благодарна сейчас.

Я думаю об этом «сейчас». Что ж, они сами попросили рассказать о себе.

— Я теперь ем мясо, пью красное вино, а анчоусы ненавижу. Я разлюбила Кайли Миноуг, зато без ума от Джона Келли — он поет ирландский рок, знаете? Но больше всего мне нравится классическая музыка. Прошлой ночью, перед тем как пойти спать, я слушала арию «Mi restano le lagrime» из третьего акта первой сцены оперы Генделя «Альцина» и не только понимала итальянский, но знала все слова. Мне много чего известно об ирландской архитектуре, но не так много, пак о французской и итальянской. Я читала «Улисса» и могу цитировать оттуда целые пассажи, хотя на самом деле даже не сумела дослушать аудиокнигу. Как раз сегодня я написала письмо в муниципалитет. Я считаю, что их попытка впихнуть еще один уродливый жилой комплекс в район, где стоят старинные, однако не такие уж фешенебельные дома, означает, что им плевать не только на национальное наследие, но и на людей, живущих в этом районе. Письмо очень резкое, а ведь раньше я думала, что мой отец — единственный человек, который позволяет себе ругаться в письменной форме. Вы скажете: подумаешь, написала письмо городским властям! Ничего в этом нет особенного! И будете в общем-то правы, если бы не одно «но»: еще две недели назад я с восторгом предвкушала, как буду показывать клиентам квартиры, расположенные в этом новом комплексе. А сейчас мне совсем не по себе: я очень расстроена разговорами о сносе здания, построенного более ста лет назад в старой части Чикаго, так что я планирую написать еще одно письмо. В чикагскую мэрию. Уверена, вы не понимаете, откуда я узнала о предстоящем сносе здания. Что ж, я прочла об этом в свежем номере «Обзора искусства и архитектуры», в единственном по-настоящему серьезном международном издании. Я недавно на него подписалась. — Я перевожу дух. — Вы можете спросить меня о чем угодно в области искусства, и, вероятно, я буду знать ответ. Только я не понимаю — ну то есть абсолютно не понимаю! — откуда.

Ошеломленные Кейт и Фрэнки смотрят друг на друга.

— Может, это потому, что теперь ты перестала постоянно переживать из-за ваших с Конором отношений? Стрессовая ситуация закончилась, и ты смогла увидеть окружающую тебя действительность, так сказать, новым взглядом, — предполагает Фрэнки.

Я размышляю об этом, но недолго:

— Почти каждую ночь мне снится сон о маленькой девочке со светлыми волосами, и каждую ночь она становится старше. В этом сне всегда звучит музыка — песня, которую я точно никогда не слышала. А если девочка не снится, то я вижу другие сны, и такие яркие! О местах, в которых никогда не бывала, о еде, которую никогда не пробовала. Меня при этом окружают незнакомые люди, которых я, судя по всему, хорошо знаю. Снится пикник в парке — вдвоем с рыжеволосой женщиной. Мужчина с зелеными ступнями. И разбрызгиватели. — Я напряженно пытаюсь восстановить в памяти детали. — Что-то, связанное с разбрызгивателями. Когда я просыпаюсь, мне приходится себя убеждать, что мои сны не реальность, а моя реальность не сон. Я бы ни за что с этим не справилась, если бы не папа с его улыбкой и сосисками на сковородке, гоняющийся по саду за котом по имени Пушистик и по какой-то неизвестной мне причине прячущий мамину фотографию в ящик в прихожей. Я начинаю думать о папе и возвращаюсь в свою собственную жизнь, и все становится не так уж дерьмово. И еще я думаю о мужчине, о котором вам рассказывала. Не о Коноре, как можно было бы предположить, любви всей моей жизни, с которым я только что рассталась. Нет, я продолжаю думать об американце, которого даже не знаю.

В глазах у девочек стоят слезы, на лицах — сочувствие, беспокойство и смущение.

Я не жду от них каких-нибудь членораздельных высказываний: ведь я их здорово огорошила и они, вероятно, думают, что я сошла с ума. Так что я снова перевожу взгляд на детей и смотрю, как Эрик подходит к бревну шириной всего четыре дюйма, обтянутому тонкой кожей, и взбирается на него. На лице Эрика застыло выражение нервной сосредоточенности.

Тренер кричит, чтобы он раскинул руки, как крылья самолета. Мальчик на миг замирает и медленно поднимает руки.

Инструктор говорит ему что-то ободряющее, и на лице Эрика распускается гордая улыбка. Он поднимает глаза, чтобы посмотреть, наблюдает ли за ним мать, и в этот самый момент теряет равновесие и падает. К несчастью, бревно оказывается у него между ног. На его лице застыла гримаса ужаса.

Фрэнки опять фыркает. Эрик начинает рыдать. Кейт бежит к своему ребенку. Сэм продолжает пускать пузыри. Я ухожу.



Глава шестнадцатая


Проезжая на пути к папе мимо своего дома, я стараюсь на него не смотреть. Однако глаза проигрывают битву с мозгом, и я вижу машину Конора, припаркованную рядом. Со времени последнего совместного ужина в ресторане у нас произошло несколько разговоров, причем раз от раза температура привязанности, которую мы друг к другу испытывали, падала, пока не дошла до нижнего уровня шкалы. Первый звонок раздался через сутки после того ужина, поздно ночью. Конор спрашивал — в самый последний раз, разумеется, — правильно ли мы поступаем. Я лежала на кровати в крошечной комнате, где провела свое детство, смотрела в потолок и чувствовала, как его сбивчивые слова и мягкий голос вползают в мое ухо. Ну точно как десять лет назад, когда мы только познакомились. В тридцать три года, вернувшись к отцу после семейной неудачи и слыша в трубке несчастный голос мужа, я, признаться, пережила борьбу с самою собой. Ведь как просто было вспомнить все хорошее, что мы пережили вместе, и изменить решение! Однако простые решения — это обычно неправильные решения, и жизнь порой ставит нас в ситуации, когда отступление смерти подобно.

Следующий звонок Конора был несколько суше и прозаичнее: неловкие извинения и упоминание каких-то юридических моментов. Следующий — раздраженный вопрос о том, почему мой адвокат еще не ответил его адвокату.

Потом он позвонил и сказал, что его недавно забеременевшая сестра заберет кроватку, отчего на меня накатила волна дикой зависти. Я бросила трубку и швырнула телефон в мусорное ведро. В последнем разговоре Конор сообщил мне, что упаковал все свои вещи в коробки и через несколько дней уезжает в Японию. И может ли он забрать кофеварку?

Каждый раз, вешая трубку, я чувствовала, что мое нерешительное прощание не было окончательным, оно больше походило на «еще увидимся». Я понимала, что пока еще есть шанс вернуться назад, что какое-то время Конор будет неподалеку, что я, прощаясь, где-то в глубине души не рассталась с ним по-настоящему.

Я останавливаю машину и смотрю на дом, в котором мы прожили почти десять лет. Разве Конор не заслужил, чтобы я попрощалась с ним по-человечески?

Нажимаю на звонок, но к двери никто не подходит. Через окно я вижу, что вещи упакованы в коробки, стены голые, поверхности пустые, все готово для въезда новой семьи, которая будет тут жить. Я поворачиваю в замке свой ключ и вхожу в дом, стараясь произвести как можно больше шума, чтобы не застать Конора врасплох. Уже готовлюсь окликнуть его, как вдруг слышу доносящийся со второго этажа тихий мелодичный звон. Я поднимаюсь в наполовину выкрашенную детскую и вижу Конора, сидящего на мягком копре. Он смотрит на детскую игрушку — мышку, бегающую за сыром, и из глаз его текут слезы. Я пересекаю комнату и обнимаю его. Сев на пол, я прижимаю его к себе и нежно баюкаю. Закрываю глаза и отключаюсь.

Конор перестает плакать и медленно поднимает на меня глаза:

— Что?

— А? — Я выхожу из транса.

— Ты что-то сказала на латыни.

— Я ничего не говорила.

— Говорила. Только что. — Он вытирает глаза. — С каких это пор ты говоришь на латыни?

— Да не говорю я на ней!

— Ну конечно! — скептически фыркает он. — И что же означает та единственная фраза, которую ты знаешь?

— Понятия не имею.

— Ты должна знать, ты же это только что сказала.

— Конор, я не помню, чтобы что-то говорила. Он пристально смотрит на меня, и в его взгляде я читаю чувство, весьма напоминающее ненависть. Я с трудом сглатываю.

В напряженной тишине на меня смотрит незнакомец.

— Ладно. — Конор встает и идет к двери. Больше никаких вопросов, никаких попыток понять меня. Ему теперь это безразлично. — Патрик возьмет на себя функции моего адвоката.

Отлично, мне придется иметь дело с этим придурком, его братом.

— Хорошо, — шепчу я.

Конор останавливается в дверях, оборачивается и обводит глазами комнату. Лицо каменное, только желваки шевелятся.

Бросив последний взгляд на бывший дом и бывшую жену, он уходит.

Вот оно и случилось, окончательное прощание.


В эту ночь я сплю урывками: новые картинки вспыхивают у меня в голове. Они озаряют мое сознание быстро и резко, как вспышка молнии, а затем отступают назад, в темноту.

Церковь. Звонят колокола. Разбрызгиватели. С приятным журчанием в бокал льется красное вино. Старые здания с витринами магазинов. Витражи.

Через лестничные перила я вижу мужчину с зелеными ступнями, закрывающего за собой дверь. Ребенок у меня на руках. Девочка со светлыми волосами, знакомая песня.

Гроб. Слезы. Родственники в черном.

Качели в парке. Все выше и выше. Мои руки осторожно подталкивают ребенка. Я, сама еще ребенок, на детских качелях. Пухлый маленький мальчик взлетает вверх — я опускаюсь вниз, я поднимаюсь высоко в воздух — мальчик оказывается на земле. Снова разбрызгиватели. Смех. Я и тот же мальчик в купальных костюмах. Пригород. Музыка.

Колокола. Женщина в белом платье. Вымощенные булыжником улочки. Соборы. Конфетти. Крики. Хлопки.

Мужчина с зелеными ступнями закрывает дверь.

Снова разбрызгиватели. Пухлый маленький мальчик бегает за мной и смеется. Напиток в моей руке. Моя голова в унитазе. Лекционные залы. Солнце и зеленая трава. Музыка.

Мужчина с зелеными ступнями держит в руке садовый шланг. Смех. Девочка с белоснежными волосами играет на песке. Девочка смеется на качелях. Снова колокола.

Лестничные перила, за ними — мужчина с зелеными ступнями, закрывающий за собой дверь. В его руке бутылка.

Пиццерия. Мороженое с фруктами и взбитыми сливками.

В его руке еще и таблетки. Глаза мужчины встречаются с моими, перед тем как дверь закрывается. Моя рука на дверной ручке. Дверь открывается. Пустая бутылка на полу. Голые ноги с зелеными подошвами. Гроб.

Разбрызгиватели. Качели летают взад и вперед. Кто-то напевает ту песню. Длинные светлые волосы закрывают мое лицо, их сжимает моя маленькая ладонь. Фраза, сказанная шепотом…

Задыхаясь, я открываю глаза, сердце колотится в груди. Простыня подо мной влажная, все тело покрыто потом. Я на ощупь пытаюсь отыскать в темноте выключатель прикроватной лампы. В глазах у меня стоят слезы, однако я не даю им упасть, дотягиваюсь до мобильного телефона и дрожащими пальцами набираю номер.

— Конор? — Мой голос дрожит.

Он что-то бессвязно бормочет, не в силах сразу проснуться.

— Джойс, сейчас три часа ночи, — ворчит он.

— Я знаю, прости.

— Что случилось? С тобой все в порядке?

— Да, да, со мной все хорошо, просто я… мне приснился сон. Или кошмар привиделся? Множество на мгновение вспыхивающих картинок… разные места, и люди, и вещи, и… — Я заставляю себя замолчать и пытаюсь сосредоточиться. — Prefer et obdura; dolor bic tibi proderit olim?

— Что? — нетвердым голосом спрашивает Конор.

— То, что я сейчас произнесла, это и есть та фраза на латыни?

— Да, звучит похоже, господи, Джойс…

— Будь терпелив и крепок; когда-нибудь эта боль окажется тебе полезной, — выпаливаю я. — Вот что это значит.

Конор, помолчав, вздыхает:

— Хорошо, спасибо.

— Кто-то сказал мне это. Может, это было в детстве? Но кто бы мог такое сказать? Нет, это сегодня ночью мне сказали.

— Джойс, ты вовсе не должна ничего объяснять. — И, после паузы, говорит более решительно: — Извини, но я хотел бы еще поспать.

— Это ты извини. Ложись, конечно.

— Может, тебе нужна помощь, Джойс? Хочешь, и кому-нибудь за тебя позвоню или?..

— Нет, я в порядке. Полном. — Слова застревают у меня в горле. — Спокойной ночи.

Конор кладет трубку.

Одинокая слеза катится по моей щеке, и я смахиваю ее, до того как она достигает подбородка. Не начинай, Джойс. Не смей начинать сейчас.



Глава семнадцатая


Спускаясь на следующее утро по лестнице, я успеваю увидеть, как папа возвращает мамину фотографию обратно на столик в прихожей. Заслышав мои шаги, он достает из кармана носовой платок и делает вид, что вытирает с нее пыль.

— А вот и ты! Наша спящая красавица проснулась.

— Да, хотя спускаемая в туалете каждые пятнадцать минут вода чуть ли не всю ночь не давала мне заснуть. — Я целую его в почти облысевшую макушку и иду на кухню. Опять чувствую запах дыма.

— Мне очень жаль, что моя простата мешает твоему сну. — Папа внимательно изучает мое лицо. — Что с твоими глазами?

— Мой брак приказал долго жить, так что я решила провести ночь в рыданиях, — объясняю я безразличным голосом и, подбоченившись, нюхаю воздух.

Он немного смягчается, но все равно не может удержаться от колкости:

— Я думал, ты сама этого хотела.

— Да, папа, ты абсолютно прав: последние несколько недель у меня были — ну прямо предел мечтаний любой девушки.

Папа раскачивается влево-вправо, влево-вправо на пути к кухонному столу, садится на свой залитый солнечными лучами стул, поправляет очки на переносице и продолжает разгадывать судоку. Я безмолвно смотрю на него, обезоруженная его простодушием. Затем втягиваю ноздрями воздух и спрашиваю:

— Ты сегодня опять сжег тост? — Он делает вид, что не слышит меня, и продолжает что-то быстро писать. Я проверяю тостер. — Настроен на нужную температуру, не понимаю, почему он продолжает сжигать хлеб.

Я заглядывают внутрь. Крошек нет. Проверяю мусорное ведро — никакого выброшенного тоста. Снова нюхаю воздух и тут начинаю прозревать истину. Уголком глаза наблюдаю за папой. Он беспокойно ерзает на стуле.

— Ты похожа на эту Флетчер или на патера Брауна, вынюхиваешь что-то. Никакого трупа ты здесь не найдешь, — говорит он, не поднимая глаз от головоломки.

— Да, но что-нибудь я найду, правда?

Он резко вскидывает голову. Заметно нервничает. Ага. Я прищуриваюсь.

— Что это с тобой такое? — с ненатуральным шипением спрашивает он.

Не обращая на него внимания, начинаю метаться по кухне, открывая шкафчики и обыскивая каждый из них. У папы обеспокоенное лицо.

— Ты сошла с ума? Что ты делаешь?

— Ты принимал свои таблетки? — спрашиваю я, добравшись до аптечки.

— Какие таблетки?

Вот как, он забыл, какие принимает таблетки! Но я выведу его на чистую воду.

— Твои сердечные таблетки, таблетки для улучшения памяти, витамины.

— Ни те, ни другие, ни третьи.

Я приношу таблетки, выкладываю их в одну линию на столе. Папа немного успокаивается. Вновь приступаю к поискам и чувствую, что он напрягается снова. Я тяну на себя ручку шкафа, в котором хранятся крупы…

— Воды! — кричит он, я подпрыгиваю, и дверца со стуком захлопывается.

— Папа, тебе плохо?!

— Нет, — спокойно отвечает он. — Мне нужен стакан воды, чтобы запить таблетки. Стаканы стоят в шкафу, вон там.

— Он показывает на другой конец кухни.

Наполняю стакан водой, отношу ему и возвращаюсь к шкафу с крупами: мои подозрения не утихли.

— Чай! — вскрикивает он. — Сейчас мы выпьем чаю. Садись, я тебе налью. У тебя сейчас такой тяжелый период, и ты так хорошо с этим справляешься. Такая храбрая девочка! Так что ты посиди, а я принесу тебе чашечку чая. И кусочек кекса баттенберг — ты любила его, когда была маленькой. Всегда пыталась слизать сверху весь марципан, пока никто не видел.

Да, на твой аппетит жаловаться не приходилось. — Все это он бормочет, пытаясь оттеснить меня от шкафа.

— Папа! — предостерегающе произношу я. Он перестает суетиться и вздыхает, капитулируя. Открываю дверцу шкафа и заглядываю внутрь.

Ничего странного или неуместного, только овсянка, которую я ем каждый день, и сладкие хлопья, которые я никогда не трогаю. Папа победно откашливается и идет обратно к столу. Подождите-ка! Я снова открываю шкаф и тянусь за сладкими хлопьями. Я их сама не ем и ни разу не видела, чтобы их ел папа. Поднимаю коробку и понимаю, что она пуста. Я заглядываю в нее.

— Папа!

— Э-э… что, дорогая?

— Папа, ты же мне обещал! — Я держу перед его лицом пачку сигарет.

— Я выкурил только одну, дорогая.

— Ты выкурил не только одну. Запах дыма по утрам был не от сгоревшего тоста. Ты меня обманывал!

— Одна в день вряд ли меня убьет.

— Очень даже убьет! Тебе же сделали шунтирование, ты вообще не должен курить! Я закрываю глаза на твою утреннюю яичницу, но это — это недопустимо!

Папа закатывает глаза, поднимает руку и складывает пальцы в подобие рта марионетки. Он передразнивает меня, открывая и закрывая «рот» перед моим лицом.

— Ну все, я звоню твоему врачу.

Папа потрясен, он вскакивает со стула:

— Нет, дорогая, не делай этого!

Шагаю в прихожую, он идет за мной по пятам. Влево-вправо, влево-вправо.

— Э-э, детка, ты же со мной так не поступишь? Кепи сигареты меня не убьют, докторша точно это сделает. Она не женщина, а настоящая ладья викингов!

Я поднимаю трубку телефона, стоящего рядом с маминой фотографией, и набираю номер экстренною вызова, который помню наизусть. Первый номер, который приходит мне в голову, когда я должна помочь самому важному человеку в моей жизни.

— Если бы мама знала, что ты куришь, она пришла бы и ярость… А! — Я замираю. — Так вот почему ты прячешь фотографию?

Папа опускает глаза и грустно кивает.

— Мама заставила меня пообещать, что я брошу. Говорила, если тебе на свое здоровье наплевать, так сделай это для меня. Я не хочу, чтобы она это видела, — добавляет он шепотом, как будто мама может нас услышать.

— Алло? — отвечают на том конце провода. — Алло? Папа, это ты? — спрашивает девушка с американским акцентом.

— Ой! — растерянно лепечу я. Папа жалобно смотрит мне в лицо. — Простите, — говорю я в трубку. — Алло?

— Ой, извините, я увидела код Ирландии и подумала, что это мой папа, — объясняет голос на том конце.

— Ничего страшного, — смущенно говорю я. Папа стоит рядом со мной, молитвенно сложив руки на груди.

— Я бы хотела… — Папа неистово трясет головой, и я замолкаю.

— Билеты на представление? — спрашивает девушка.

Я хмурюсь:

— На какое представление?

— В Королевском оперном театре.

— Простите, кто это? Я что-то запуталась.

Папа закатывает глаза и садится на нижнюю ступеньку лестницы.

— Меня зовут Бэа.

— Бэа. — Я вопросительно смотрю на папу, и он пожимает плечами. — А фамилия?

— Ас кем я говорю? — Голос теперь звучит тверже.

— Меня зовут Джойс. Простите, Бэа, думаю, я набрала не тот номер. Вы сказали, что увидели код Ирландии. Я позвонила в Америку?

— Нет, не волнуйтесь. — Обрадованная тем, что на другом конце провода не какой-нибудь злоумышленник, она снова говорит дружелюбным тоном. — Вы позвонили в Лондон, — объясняет она. — Я увидела ирландский номер и подумала, что это мой папа. Он летит сегодня вечером обратно, чтобы успеть на мое завтрашнее выступление, и я беспокоилась, потому что я пока еще студентка, а это такое важное событие, и я подумала, что он… Простите, я совершенно не понимаю, зачем я вам все это рассказываю, но я так нервничаю! — Она смеется и делает глубокий вдох. — Формально это папин номер, по которому он может экстренно со мной связаться.

— Забавно, я тоже набрала номер экстренного вызова: хотела позвонить доктору своего отца, — еле слышно признаюсь я.

Мы обе смеемся.

— Бывает же такое! — говорит она.

— Бэа, ваш голос мне кажется знакомым. Мы с вами раньше не встречались?

— Не думаю. Я никого не знаю в Ирландии, кроме папы, а он мужчина и американец, так что, если только мы не мой папа, пытающийся пошутить…

— Нет-нет, я не пытаюсь… — Я чувствую слабость в коленях. — Простите за дурацкий вопрос, но мы, случайно, не блондинка?

Папа опускает голову на руки, и я слышу, как он стонет.

— Ага! А что, это даже по голосу можно определить? Наверное, в этом нет ничего хорошего! — смеется она.

У меня перехватывает горло — надо скорее заканчивать разговор.

— Просто глупая догадка, — с трудом выдавливаю я. — Правильная догадка, — с любопытством отмечает она. — Что ж, я надеюсь, что у вас все в порядке. Им сказали, что набирали номер экстренного вызова врача?

— Да, но мы уже справились, спасибо. Папа успокоился и сияет улыбкой. Бэа смеется:

— Что ж, все это странно, но не страшно. Мне пора. Приятно было поболтать, Джойс.

— И мне тоже, Бэа. Удачи на завтрашней балетной премьере.

— Как мило с вашей стороны! Спасибо.

Мы прощаемся, и дрожащей рукой я кладу трубку на место.

— Дурочка, ты что, только что позвонила в Штаты? — Папа надевает очки и нажимает кнопку на телефоне. — Джозеф, который живет дальше по улице, показал мне, как посмотреть список вызовов, когда начались те непонятные звонки. Можно увидеть, кто звонил тебе и кому ты сам звонил — тоже. Выяснилось, что мне звонила Фрэн, она пыталась освоить мобильник, который внуки подарили ей на последнее Рождество. Она так и не научилась по нему разговаривать, только будила несколько раз ночью, прямо напугала! Вот, смотри, этот номер. Первые цифры ноль-ноль-сорок четыре. Где это?

— Это код Лондона.

— Зачем ты вообще стала звонить? Пыталась обмануть меня? Господи, одного этого было достаточно, чтобы у меня случился сердечный приступ.

— Прости, папа. — Чувствуя, что меня начинает трясти, я сажусь на нижнюю ступеньку. — Не знаю, откуда я взяла этот номер.

— Ну, для меня-то это оказалось хорошим уроком, — неискренне говорит он. — Я больше никогда не буду курить. Нет, ваша честь! Дай мне эти сигареты, я их выброшу.

Плохо соображая, что делаю, я протягиваю руку. Папа выхватывает у меня сигареты и засовывает пачку глубоко в карман брюк.

— Надеюсь, ты заплатишь за этот звонок, потому что моей пенсии может не хватить. — Он смотрит на меня, прищурившись. — Что это с тобой?

— Я еду в Лондон.

— Что?! — Его глаза чуть не выпрыгивают из орбит. — Господь всемогущий, Грейси, с тобой не соскучишься!

— Я должна найти ответы на… кое-какие вопросы. Я должна поехать в Лондон. Поехали со мной, — убеждаю я папу, поднимаясь со ступеньки и делая шаг ему навстречу.

Папа начинает отступать назад, одной рукой надежно прикрывая карман с сигаретами.

— Я не могу поехать, — нервно говорит он.

— Почему?

— Потому что я никогда в жизни не уезжал отсюда!

— Вот и еще одна причина поехать сейчас, — изо всех сил уговариваю его я. — Если ты и впредь, собираешься курить, то лучше уж увидеть что-нибудь за пределами Ирландии, перед тем как сигареты отправят тебя на тот свет.

— Знаешь, Джойс, а ведь существуют специальные телефоны, по которым я могу позвонить в какой-нибудь там комитет социальной защиты и рассказать, как па со мной разговариваешь. Думаешь, я не слышал обо всех этих жестокостях, которые проявляют дети по отношению к своим пожилым родителям?

— Не изображай из себя жертву, ты же знаешь, что и о тебе забочусь. Поехали со мной в Лондон, папа. Пожалуйста.

— Но… — Он продолжает отступать, выпучив глаза. — Но я не могу пропустить клуб по понедельникам!

— Мы поедем завтра утром и вернемся до понедельника, обещаю.

— Но у меня нет загранпаспорта.

— Он не нужен. Достаточно удостоверения личности с фотографией.

Теперь мы подходим к кухне.

— Но нам негде остановиться. — Папа пытается проскользнуть в дверной проем и спрятаться от меня.

— Мы закажем места в гостинице.

— Это слишком дорого.

— Возьмем один номер на двоих.

— Но я не знаю, где что в Лондоне находится.

— Я хорошо знаю Лондон, я там много раз бывала.

— Но… — Папа натыкается на кухонный стол и вынужден остановиться. На его лице написан страх. — Но я никогда не летал на самолете.

— В этом нет ничего сложного. Скорее всего, ты прекрасно проведешь время. А я буду рядом, буду разговаривать с тобой во время всего полета.

Выражение неуверенности не покидает его лица.

— Ну, что еще тебя волнует? — ласково спрашиваю я.

— Что мне взять с собой? Что мне там понадобится? Твоя мама обычно собирала меня в дорогу.

— Я помогу тебе собраться. — Я улыбаюсь, входя в азарт. — Это будет так весело — мы с тобой на нашем первом отдыхе за границей!

Папино лицо озаряется энтузиазмом, но он быстро исчезает.

— Нет, я не поеду, — хмуро говорит он. — Я не умею плавать. Если самолет упадет, я не сумею выплыть. Не хочу лететь над морем. Давай полетим куда-нибудь еще, но не над морем.

— Папа, мы живем на острове. Куда бы мы ни решили отправиться, нам придется лететь над морем. А на борту есть спасательные жилеты.

— Правда?

— Да, с тобой все будет в порядке, — уверяю я его. — Стюардессы покажут тебе, что делать в чрезвычайном положении, но, поверь мне, до него дело не дойдет. Я летала много раз и, как видишь, жива-здорова. Ты отлично проведешь время. И только представь себе, сколько всего ты сможешь рассказать друзьям в клубе по понедельникам! Они не поверят своим ушам и захотят весь день слушать только твои истории.

Папины губы медленно раздвигаются в улыбке, и он уступает:

— Болтуну Доналу наконец-то придется замкнуться и послушать историю поинтереснее, чем его байки! Да, думаю, Мэгги сможет найти время в моем расписании.



Глава восемнадцатая


Папа, Фрэн ждет на улице, нам пора! — Подожди, дорогая, мне необходимо убедиться в том, что все в порядке.

— Все отлично, — уверяю я его. — Ты уже пять раз проверял.

— Лишний раз проверить никогда не помешает. То и дело слышишь истории о неисправно работающих телевизорах, взрывающихся тостерах и прочем. Люди возвращаются из отпуска, глянь, а вместо их дома — горстка тлеющих угольков. — Он в который раз проверяет кухонные выключатели и розетки.

Фрэн с улицы снова сигналит.

— Клянусь, я когда-нибудь задушу эту женщину. Себе посигналь! — кричит он, и я не могу удержаться от смеха.

— Папа, — беру я его за руку, — нам правда пора ехать. С домом все будет в порядке. Вокруг живут твои друзья, и они присмотрят за ним. Ты же знаешь: малейший шум на улице, и их носы уже прижимаются к окнам.

Он кивает и смотрит по сторонам, его глаза наполняются слезами.

— Мы отлично проведем время, папа. О чем ты беспокоишься?

— Да о том я беспокоюсь, что этот чертов кот Пушистик заберется в мой сад и нагадит на растения. Я беспокоюсь, что сорняки задушат мои бедные петунии и львиный зев и что некому будет присмотреть за моими хризантемами. Что, если во время нашего отсутствия поднимется ветер и пойдет дождь? Я их еще не укрепил, а цветы, набираясь влаги, становятся тяжелыми и могут сломаться. Ты знаешь, сколько времени нужно магнолии для того, чтобы прижиться? Я посадил ее, когда ты была совсем крошкой. Твоя мама в тот день лежала в саду, ей хотелось, чтобы у нее ноги загорели, и смеялась над мистером Хендерсоном из соседнего дома, царствие ему небесное, который подглядывал за ней через занавески.

Бип-би-и-п — нажимает на гудок Фрэн.

— Папа, мы уезжаем всего на несколько дней. С цветами все будет в порядке, вот увидишь. Ты вернешься и опять начнешь копаться в своем саду.

— Ладно уж. — Он бросает последний взгляд по сторонам и идет к двери.

Я смотрю на его покачивающуюся фигуру. Папа одет в свою лучшую одежду: костюм-тройка, рубашка, галстук, лишний раз начищенные ботинки и, конечно, твидовая кепка, без которой он ни за что не выйдет из дома. Он выглядит так, будто сошел прямо с фотографий, висящих рядом с ним на стене. Остановившись возле столика в прихожей, папа протягивает руку к маминой фотографии.

— Знаешь, твоя мама всегда хотела, чтобы я поехал с ней в Лондон. — Он делает вид, что вытирает грязь о стекла, но на самом деле нежно проводит пальцем но маминому лицу.

— Папа, возьми ее с собой.

— Нет, это было бы глупо, — уверенно говорит он, но при этом с сомнением смотрит на меня. — Думаешь, нужно ее взять?

— Мне кажется, это отличная идея. Мы поедем все втроем и чудесно проведем время.

В его глазах опять появляются слезы, он коротко кивает, кладет рамку в карман пальто и выходит из дома под непрерывное бибиканье Фрэн.

— А вот и ты, Фрэн! — кричит он ей, двигаясь враскачку по садовой дорожке. — Ты опоздала, мы уже целую вечность тебя ждем.

— Я сигналила, Генри, вы меня не слышали?

— Сигналила? — Папа садится в машину. — В следующий раз нажимай на клаксон немного сильнее, в доме вообще ничего не было слышно.

Когда я вставляю ключ в замок, собираясь запереть за нами дверь, телефон, стоящий прямо в прихожей, начинает звонить. Смотрю на часы. Семь утра. Кто может звонить в семь утра в субботу?

Фрэн опять сигналит, я сердито оборачиваюсь и вижу, как папа, перегнувшись через плечо Фрэн, нажимает на гудок.

— Вот как надо, Фрэн. В следующий раз мы тебя услышим. Давай же, дорогая, нам нужно успеть на самолет! — громко хохочет он.

Я решаю не снимать трубку и, подхватив сумки, бегу к машине.

— Никто не отвечает. — Джастин в панике меряет шагами гостиную. Он еще раз набирает номер. — Бэа, почему ты мне не сказала об этом вчера?

Бэа закатывает глаза:

— Потому что я не знала, что это так важно. Люди регулярно ошибаются номером.

— Нет, это вовсе не была ошибка. — Он останавливается и нетерпеливо притоптывает, слушая гудки.

— А что же это было, хотелось бы мне знать?! Автоответчик. Черт побери! Может, оставить сообщение?

Он вешает трубку и тут же снова начинает неистово тыкать пальцем в кнопки.

Уставшая от его странного поведения Бэа сидит и гостиной на садовом кресле и осматривает комнату, всю затянутую защитной пленкой, и стены, покрытые множеством разноцветных мазков.

— Когда Дорис собирается закончить ремонт?

— После того, как начнет, — раздраженно отвечает Джастин, продолжая набирать номер.

— Лицо гори-ит, пылает се-ердце, — поет, появляясь в дверях, Дорис. Лицо ее, как обычно, покрывает толстый слой косметики, она одета в невообразимо пестрый леопардовый комбинезон. — Нашла его вчера, правда, потрясающий? — смеется она, оправляя складки своего экзотического прикида. — Букашка Бэа, дорогая, как приятно тебя видеть! — Она бросается к племяннице, и они обнимаются. — Мы так волнуемся, как у тебя все пройдет сегодня вечером, ты даже не представляешь! Наша маленькая Букашка Бэа теперь совсем взрослая и выступает в Королевском оперном театре! — В конце фразы голос срывается на визг. — О! Мы так гордимся, правда, Эл?

Эл входит в комнату, держа в руке куриную ногу, и бурчит что-то в знак согласия.

Дорис с отвращением оглядывает его с ног до готовы и поворачивается к племяннице:

— Кровать для гостевой комнаты привезли только вчера утром, так что теперь тебе наконец-то будет на чем спать, если ты захочешь остаться ночевать у папы. Здорово, правда? — Она смотрит на Джастина, но продолжает обращаться к Бэа: — Я принесла образцы краски и обивочной ткани, так что мы можем начать разрабатывать дизайн твоей комнаты, но только по методу фэн-шуй. Если девять энергий распределятся неправильно, тебе никогда не достичь гармонии в отношениях с людьми!

Бэа не знает, плакать ей или смеяться, но из вежливости заставляет себя откликнуться:

— Ого, здорово!

— Я уверена, нам будет очень весело! Джастин гневно взирает на свою дочь:

— Это возмездие за сокрытие информации.

— Какой информации? Что происходит? — Дорис завязывает волосы вишнево-розовым шарфом и делает бант на макушке.

— У папы истерический припадок, — объясняет Бэа.

— Я ему говорила, что нужно, в конце концов, сходить к зубному. У него абсцесс, я просто уверена, — как бы между делом замечает Дорис.

— И я ему об этом говорила, — соглашается Бэа.

— При чем тут абсцесс?! Дело в той женщине, — с напором произносит Джастин. — Помните, я вам рассказывал о женщине?

— О Саре? — спрашивает Эл.

— При чем тут Сара?! — Джастина раздражает, что родные упорно не хотят его понимать.

— Да, Сара уж точно ни при чем, — отмахивается от него Эл. — Представляю себе, каково ей было наблюдать, как ты бежишь, роняя тапки, за автобусом, бросив ее на светофоре.

Джастин съеживается:

— Я извинился.

— Перед ее автоответчиком, — хихикает Эл. — Больше она никогда не ответит на твои звонки.

И будет совершенно права.

— Ты имеешь в виду знакомую незнакомку? — вдруг догадывается Дорис, удивленно округлив глаза.

— Да! — Джастин взволнован: наконец-то они помяли, о ком он говорит. — Ее зовут Джойс, и вчера она звонила Бэа.

— Откуда ты знаешь, что это была она? Вчера позвонила какая-то женщина по имени Джойс, — объясняет Бэа Дорис и Элу. — Но разве на свете живет одна-единственная Джойс?

Не обращая внимания на слова племянницы, Дорис требовательно спрашивает у Джастина:

— Как это она могла позвонить? И откуда ты знаешь ее имя?

— Слышал, как кто-то называл ее так в том автобусе. А вчера моей дочери по номеру экстренного вызова, которого нет ни у кого, кроме меня, позвонила какая-то женщина из Ирландии. — Он делает драматическую паузу. — По имени Джойс.

Все замирают.

Джастин кивает со знанием дела:

— Дорис, не трясись так. Хотя история и впрямь жутковатая.

К Дорис постепенно возвращаются силы — и тут же просыпается любопытство.

— Еще бы не жутковатая! Но мне понравилось, как ты рассказывал про тот автобус «Ладья викингов». Надо бы на таком покататься. — Она поворачивается к Бэа. — Тебе восемнадцать лет, и ты дала отцу номер экстренного вызова?

Джастин раздраженно стонет и снова начинает набирать номер.

Щеки Бэа розовеют:

— До того как папа переехал в Лондон, мама не разрешала ему звонить в определенные часы из-за разницы во времени.

Так что я завела еще один номер. Формально это не номер экстренного вызова, но его знает только папа и звонит по нему всякий раз, когда совершает какую-то глупость.

— Неправда! — протестует Джастин.

— Правда-правда, — беззаботно откликается Бэа, листая журнал. — И я не буду жить вместе с Питером.

— Конечно, не будешь. Питер, — выплевывает Джастин это имя, — зарабатывает на жизнь, собирая клубнику.

— Я люблю клубнику, — предлагает свою поддержку Эл. — Значит, я должен хорошо относиться к Питеру.

— Но Питер — консультант по компьютерным технологиям! — Бэа недоуменно всплескивает руками.

Джастин озадачен, он не может сообразить: с чего он взял, что Питер собирает клубнику?

Выбрав именно этот момент для того, чтобы вмешаться в разговор, Дорис поворачивается к Джастину:

— Дорогой, ты знаешь, что я всеми руками за эту историю со знакомой незнакомкой…

— Джойс! Ее зовут Джойс.

— Не важно, но у тебя нет ничего, кроме совпадения. И я всеми руками за совпадения, но это… какое-то совершенно бессмысленное.

— Что значит «у меня нет ничего», Дорис? Во-первых, в твоей фразе такое количество грамматических ошибок, что ты даже не поверишь. А во-вторых, у меня есть имя и теперь еще и номер телефона. — Он опускается на колени перед Дорис, сидящей на пластиковом стуле, и сжимает в руках ее лицо, сдавливая щеки так, что у нее выпячиваются губы: — А это, миссис Дорис Хичкок, означает, что у меня кое-что есть!

— Это также означает, что ты охотишься за привидениями, — вполголоса замечает Бэа.

Вы покидаете Дублин, мы надеемся, что вам здесь понравилось.

Папины уши ползут назад, как резиновые, густые брови поднимаются вверх.

— Скажи всем своим, что я передавал им привет, ладно, Фрэн? — говорит папа, заметно нервничая. — Патрику, и Маргарет, и Шону, и…

— Папа, нам пора, — встреваю я.

— Конечно, передам, Генри. Оттянись там в Лондоне на всю катушку! — Глаза Фрэн понимающе улыбаются мне в зеркало заднего вида.

— Я со всеми встречусь, когда вернусь, — добавляет папа, внимательно глядя на самолет, исчезающий к небе. — Он теперь за облаками, — говорит он, неуверенно взглянув на меня.

— Пассажирам кажется, наверно, что они лежат на пуховой перине, — улыбаюсь я.

Он немного успокаивается.

Фрэн останавливается в зоне высадки пассажиров, здесь полно народу: пассажиры, понимая, что не могут находиться тут дольше минуты, быстро достают свой багаж и обнимаются, водители такси получают деньги, другие водители проезжают вперед. Папа стоит спокойно, напоминая камень, брошенный в поток, и осматривает все вокруг, пока я достаю сумки из багажника. Наконец он выходит из транса и поворачивается к Фрэн, неожиданно преисполнившись теплых чувств к женщине, с которой обычно только и знает, что пререкаться. Он удивляет всех участников этой сцены, горячо обнимая Фрэн, что делает ситуацию еще более неловкой.

Оказавшись внутри одного из самых загруженных европейских аэропортов, папа одной рукой крепко держит меня за руку, а второй тянет чемодан ид колесиках, который я ему одолжила. Целые сутки ушли на то, чтобы убедить папу, что этот чемодан говеем не похож на клетчатые сумки на колесах, с которыми Фрэн и другие старушки ходят за покупками. Теперь он смотрит по сторонам, и я вижу, что он замечает мужчин с похожими чемоданами. Папа выглядит довольным, хотя немного смущенным. Мы идем к автоматическим стойкам регистрации.

— Что ты делаешь? Хочешь получить фунты стерлингов?

— Это не банкомат, папа, это регистрация.

— Мы не будем говорить с живым человеком?

— Нет, за нас все сделает этот автомат.

— Я бы не доверял этой железяке. Она на хомут похожа. Смотри, а вон там билеты проверяют люди. — Он машет рукой куда-то в сторону.

— Папа, там регистрация на рейс в Америку. А мы все быстренько оформим здесь, в автомате.

Папа заглядывает через плечо мужчины, стоящего рядом с нами.

— Простите, как вы думаете, этот Железный Дровосек работает?

— Scuisi?

Папа радуется:

— И вам тоже скузи-вузи. — Он поворачивается ко мне с широкой улыбкой на лице: — Скузи. Отличное слово.

— Mi dispiace tanto, signore, la prego di ignorarlo, e un vecchio sciocco e non sa cosa dice? — Это говорю я — извиняюсь перед итальянцем, которого явно сбили с толку папины комментарии. Представления не имею, что сказала, но он улыбается мне в ответ и продолжает регистрацию.

— Ты говоришь по-итальянски? — Папа удивлен, я лихорадочно соображаю, что бы такое ему сказать, однако тут, к счастью, раздается спасительный голос — передают объявление по громкой связи. — Ш-ш-ш, Грейси, — отвлекается папа от моих лингвистических подвигов. — А вдруг это для нас? Нам лучше поторопиться.

— У нас до вылета еще два часа.

— А почему мы приехали так рано?

— Так нужно. — Я уже начинаю утомляться, и чем более усталой я себя чувствую, тем короче становятся мои ответы.

— Кто сказал?

— Служба безопасности.

— Служба безопасности чего?

— Аэропорта. Вон там, видишь? — Я киваю в сторону металлоискателей.

— Куда мы идем теперь? — спрашивает он, как только я достаю из автомата посадочные талоны.

— Сдать наши чемоданы.

— А мы не можем взять их с собой?

— Нет.

— Здравствуйте. — Девушка за стойкой рядом с металлоискателем улыбается и берет мой паспорт и папино удостоверение.

— Здравствуйте, — весело отвечает папа, умильная улыбка пробивается сквозь морщины его постоянно нахмуренного лица.

Я тяжело вздыхаю. Он всегда был падок на женский пол.

— Сколько мест багажа вы сдаете?

— Два.

— Вы сами собирали свой багаж? — Да.

— Нет. — Папа толкает меня локтем и хмурится. — Ты же собирала мой чемодан за меня, Грейси.

Я терпеливо объясняю:

— Да, но ты был в это время со мной, папа. Мы собирали его вместе.

— Она не это спросила. — Он поворачивается обратно к девушке: — Это не страшно?

— Нет, — отвечает та и продолжает расспросы. — Кто-нибудь просил вас пронести что-нибудь в самолет и вашем багаже?

— Не…

— Да, — опять перебивает меня папа. — Грейси положила пару своих туфель в мой чемодан, потому что в ее они не влезали. Мы едем всего на три дня, а она взяла с собой три пары. Три.

— Есть ли в вашей ручной клади острые, режущие предметы, что-нибудь могущее представлять опасность в полете: ножницы, пинцет, зажигалка или что-то подобное?

— Нет, — говорю я.

Папа поеживается и не отвечает.

— Папа, — толкаю я его локтем. — Скажи ей «нет».

— Нет, — наконец отвечает он.

— Молодец, — саркастически благодарю я его.

— Удачной поездки. — Девушка возвращает наши документы.

— Большое спасибо. У вас очень красивая помада, — успевает добавить папа, перед тем как я оттаскиваю его прочь.

Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, и напоминаю себе, что папа первый раз в аэропорту, он раньше никогда не слышал подобных вопросов — неудивительно, что семидесятипятилетнему старику они могут показаться довольно странными.

— Ты волнуешься?

— Безумно, дорогая.

Не знаю, как развеять его тревогу, и замолкаю.

Беру прозрачный пластиковый пакет и наполняю его своей косметикой и его таблетками, и мы медленно движемся через лабиринт, который представляет собой очередь к металлоискателям.

— Я чувствую себя маленькой мышкой, — замечает папа. — А в конце сыр будет? — Он хрипло смеется.

Господи, надо было заранее рассказать ему о процедуре проверки! Но поздно — буду воодушевлять личным примером.

— Папа, делай все так, как тебе скажут эти люди из службы безопасности, хорошо? — Я расстегиваю ремень и стягиваю куртку. — Тогда все обойдется без неприятностей.

— Неприятностей? Каких неприятностей? Что ты делаешь? Почему ты раздеваешься, Грейси?

Я издаю тихий стон.

— Сэр, не могли бы вы снять ваши ботинки, ремень, пальто и кепку?

— Что? — Папа смеется, не веря своим ушам.

— Снимите ваши ботинки, ремень, пальто и кепку.

— Я не буду этого делать. Вы хотите, чтобы я ходил в одних носках?

— Папа, пожалуйста, сделай это, — говорю я сквозь зубы.

— Если я выну ремень, с меня спадут брюки, — сердито заявляет он.

— Ты можешь придерживать их руками, — огрызаюсь я.

— Господь всемогущий! — громко взывает папа. Молодой офицер оглядывается на своих коллег.

— Папа, просто сделай это, — говорю я уже тверже. За нами собирается чрезвычайно длинная очередь из раздраженных опытных путешественников, которые уже сняли свои ботинки, ремни и пальто.

— Пожалуйста, выньте все из карманов, — вмешивается другой сотрудник службы безопасности — постарше и с сердитым лицом.

Папа выглядит неуверенным.

— О господи, папа, это не шутка. Давай же, ты всех одерживаешь.

— А я могу все вынуть из карманов вон там, вдали от нее?

— Нет, вам придется это сделать прямо здесь.

— Я не смотрю. — И я резко отворачиваюсь.

Слышу звенящие звуки, пока папа опустошает карманы.

— Сэр, вам должны были сказать, что вы не можете взять эти вещи с собой на борт.

Оборачиваюсь и вижу, что сотрудник службы безопасности держит в руках зажигалку и кусачки для ногтей на ногах, пачка сигарет лежит на подносе вместе с маминой фотографией. И бананом.

— Папа! — восклицаю я.

— Пожалуйста, не вмешивайтесь.

— Не говорите так с моей дочерью. Я не знал, что не могу взять это с собой. Она сказала ножницы, пинцет, воду и…

— Хорошо, мы понимаем, но нам придется у вас это забрать.

— Но это моя лучшая зажигалка, вы не можете забрать ее у меня! А что я буду делать без своих кусачек?

— Мы купим новые, — цежу я сквозь зубы. — А теперь, пожалуйста, делай то, что тебе говорят.

— Так и быть! — Он яростно машет на них руками. — Забирайте эти чертовы штуки!

— Сэр, пожалуйста, снимите кепку, пальто, ботинки и ремень.

— Он пожилой человек, — тихо говорю я сотруднику службы безопасности так, чтобы меня не слышала собирающаяся за нами толпа. — Ему нужен стул, чтобы он мог сесть и снять ботинки. И ему вообще-то нельзя их снимать, потому что это ортопедическая обувь. Вы не можете пропустить его без досмотра?

— Тип его правого ботинка обязывает нас его проверить, — начинает объяснять мне мужчина, и папа, услышав это, взрывается.

— Вы думаете, что у меня в ботинке бомба?! Какой идиот положил бы ее туда? Вы думаете, что я спрятал бомбу на голове под кепкой или в ремне? И вы думаете, что мой банан — это на самом деле пистолет?! — Он размахивает бананом, целясь им в сотрудников службы безопасности и издавая звуки, напоминающие выстрелы. — Вы что, с ума тут все посходили?!

Папа тянется к своей кепке:

— Или, может, под кепкой у меня граната…

Поднявшаяся суматоха лишает его возможности договорить. У меня на глазах его быстро уводят, а саму меня препровождают в маленькую комнату, напоминающую камеру, и велят подождать.



Глава девятнадцатая


В крошечной комнате для допросов нет ничего, кроме стола и стула. Минут пятнадцать я провожу в полном одиночестве, а потом слышу, как дверь соседней комнаты открывается и снова закрывается. Слышу скрип ножек стула по полу и папин голос, как всегда более громкий, чем остальные. Я придвигаюсь поближе к стене и прижимаюсь к ней ухом.

— С кем вы путешествуете?

— С Грейси.

— Вы в этом уверены, мистер Конвей?

— Конечно! Она моя дочь, сами у нее спросите!

— В ее паспорте написано, что ее зовут Джойс. Она нас обманывает, мистер Конвей? Или это вы нас обманываете?

— Я не обманываю. Ох, я имел в виду Джойс. Я хотел сказать Джойс.

— Вы, что, меняете свои показания?

— Какие показания? Я перепутал имя, только и всего. Грейси — это моя жена, я перепутал.

— А где ваша жена?

— Ее больше нет с нами. Она лежит в моем кармане. То есть ее фотография лежит в моем кармане. По крайней мере, она там лежала до того, как парни возле той металлической арки вытащили ее и положили на поднос. Как вы думаете, мне вернут обратно мои кусачки для ногтей? Они мне недешево обошлись.

— Мистер Конвей, вам говорили, что острые предметы и зажигалки нельзя проносить с собой в самолет?

— Я знаю, но моя дочь Грейси, то есть Джойс, вчера просто взбесилась, когда обнаружила пачку моих сигарет, спрятанную в сладких хлопьях, и я не хотел доставать из кармана зажигалку, а то она бы снова начала психовать. Я извиняюсь за это. Поверьте, я не собирался взрывать самолет.

— Мистер Конвей, пожалуйста, воздержитесь от подобных выражений. Почему вы отказались снять обувь?

— У меня дырки в носках! Тишина.

— Молодой человек, мне семьдесят пять лет. Какого черта я должен снимать свои ботинки? Вы думаете, я собирался взорвать самолет ортопедическим ботинком? Или, может быть, вы волновались из-за стелек? Возможно, вы и правы, никогда не знаешь, какой ущерб может причинить человек с хорошей стель…

— Мистер Конвей, пожалуйста, не используйте подобную лексику и перестаньте умничать, или вас не пустят в самолет.

По какой причине вы отказались снять ремень?

— У меня бы штаны упали! В отличие от современных молодых людей я ношу ремень не для понтов, как они говорят.

Там, откуда я родом, ремень носят, потому что он не дает штанам упасть. А если бы они упали, то, поверьте мне, вы имели бы гораздо больше причин арестовать меня, чем сейчас.

— Вы не арестованы, мистер Конвей. Нам просто нужно задать нам несколько вопросов. Поведение, подобное вашему, в аэропорту выглядит по меньшей мере странно, потому мы должны убедиться, что безопасности наших пассажиров ничто не угрожает.

— И как вы собираетесь в этом убеждаться? Офицер службы безопасности откашливается:

— Мы должны выяснить, не состоите ли вы в каких-нибудь группировках или террористических организациях, перед тем как мы повторно рассмотрим вопрос о том, пропускать вас в самолет или нет.

Я слышу, как папа начинает громко хохотать.

— Поймите, мистер Конвей, воздушный лайнер — это замкнутое и весьма ограниченное пространство, и на борт могут подняться лишь те, в ком мы уверены. Мы имеем право выбирать, кого пускать на борт наших самолетов.

— Я мог бы представлять угрозу в ограниченном пространстве лайнера только в том случае, если бы предварительно съел карри в нашем пабе. А вот насчет террористических организаций… Да, я член. Я член клуба по понедельникам. Мы встречаемся каждый понедельник, кроме официальных нерабочих дней — в этом случае мы встречаемся во вторник. Несколько парней и девушек примерно моего возраста собираются вместе, чтобы выпить несколько пинт пива и спеть несколько отличных песен. Вот и все. Хотя, если вы ищете что-то погорячее, то у семьи Донала были крепкие связи с ИРА…

Допрашивающий папу человек многозначительно откашливается.

— Кто такой этот Донал?

— Донал Маккарти. Ох, оставьте его в покое, ему девяносто семь, и говорю-то я о тех давних временах, когда за независимость Ирландии боролся его отец. Единственный террористический акт, на который Донал теперь способен, — как следует шваркнуть тростью по шахматной доске. Его, видите ли, очень раздражает то, что сам он не может играть: артрит скрючил обе его руки. Лучше бы его одолел артрит рта, если вас интересует мое мнение. Он только и делает, что болтает. До безумия раздражает этим Питера, но они никогда не ладили, с тех самых пор, как тот ухаживал за дочерью Донала и разбил ей сердце. Ей семьдесят два. Она утверждает, что взгляд у ее папаши блуждающий, а по-моему, так он просто косой. Глаза смотрят в разные стороны, а он даже не догадывается об этом. Бедный Донал! Нельзя его за это винить. А вот его стремление болтать по понедельникам, не давая больше никому и рта раскрыть, частенько выводит из себя. Не могу дождаться, когда он ради разнообразия послушает меня. — Папа усмехается и вздыхает. За стеной воцаряется долгая пауза.

— Как вы думаете, а нельзя тут попросить чашечку чая?

— Нам осталось выяснить всего несколько вопросов, мистер Конвей. Какова цель вашего визита м Лондон?

— Да нет у меня никакой цели! Грейси потащила меня туда. Вчера утром поговорила по телефону, положила трубку и стоит, смотрит на меня, а сама бледная как смерть. Я еду в Лондон, заявляет она, как сказала бы: я иду в библиотеку менять книги. Разве так делается? Может, вы, молодые люди, к этому привыкли, но для меня это был настоящий удар. Понимаете, я никогда раньше не летал в самолете. Ну вот, и она говорит: папа, давай поедем вместе, нам будет так весело! В другой раз я бы отказался, ведь мне столько всего надо сделать в саду. Идет весна, нужно успеть высадить лилии, тюльпаны, нарциссы и гиацинты. Но Джойс говорит: папа, что ты торчишь дома будто замшелый пень, пора тебе пожить как человеку. Честно скажу, я в нее чуть не кинул сковородкой! Что значит «пожить»?

Да я в два раза дольше нее живу! Если б с ней недавно не случилось несчастья, ни за что бы не поехал. А так пришлось согласиться. И в этом же нет ничего преступного, да?

— Какое несчастье вы имеете в виду, мистер Конвей?

— Ах, моя Грейси…

— Джойс.

— Да, спасибо. Моя Джойс… она сейчас переживает тяжелый период. Понимаете, несколько недель назад она потеряла ребенка. Она долгие годы пыталась забеременеть от одного парня, который играет в теннис в коротеньких белых шортах, и все наконец наладилось, но с ней случилось несчастье — понимаете, она упала и потеряла малыша. И саму себя немного потеряла, если говорить правду. И мужа потеряла всего на прошлой неделе, только не стоит ее из-за этого жалеть. Да, она что-то потеряла, но, имейте в виду, она и приобрела что-то такое, чего у нее никогда не было. Не могу толком понять, что же это, однако не думаю, что это что-то плохое. Видите, как-то у нее все в жизни не слишком правильно складывается, и какой бы я был отец, если б отпустил ее одну в таком состоянии? У нее нет ни работы, ни ребенка, ни мужа, ни матери, а скоро не будет и дома. Так что если она хочет поехать в Лондон отдохнуть, пусть даже для меня это как гром среди ясного неба, то она имеет полнейшее право поехать, и никто не должен ей мешать… Нате, возьмите мою чертову кепку. Моя Джойс хочет поехать в Лондон, и вы, ребята, должны ее пустить. Она хорошая девочка, в жизни ничего плохого не сделала. Сейчас, мне сдается, у нее ничего не осталось, кроме меня и этой поездки. Так что возьмите. Если мне придется идти без кепки, ботинок, ремня и пальто, что ж, я согласен, но моя Джойс не поедет в Лондон без своего папы.

— Мистер Конвей, вы же знаете, что, после того как пройдете через металлоискатель, вы получите свою одежду обратно?

— Что?! — слышу я папин возмущенный голос. — Какого же черта она мне об этом не сказала? Столько суеты — и все попусту! Честное слово, иногда кажется, что Джойс сама ищет неприятностей на свою голову. Ладно, парни, вы можете забрать мои вещи. Как вы думаете, мы еще успеем на самолет?

Едва брызнув, слезы мои мгновенно высыхают. И вот дверь моей камеры открывается, молодой офицер коротко мне кивает, и я — свободная женщина.

— Дорис, я не позволю тебе двигать плиту по кухне. Эл, скажи ей.

— Почему это? — возмущается Дорис.

— Дорогая, во-первых, она тяжелая, во-вторых, она газовая. У тебя нет подготовки для того, чтобы перемещать кухонную технику, — объясняет Эл, готовясь откусить от пончика.

Дорис выхватывает у него пончик, и Эл начинает печально слизывать джем с пальцев. Размахивая пончиком, она заявляет:

— Вы оба, похоже, просто не понимаете, что теорией и практикой фэн-шуй доказано: плита не должна располагаться напротив двери. У того, кто будет готовить на этой плите, может возникнуть инстинктивное желание оглянуться на дверь, а это создаст ощущение беспокойства, которое может привести к несчастному случаю.

— Видимо, безопаснее всего для папы будет вообще убрать плиту.

— Господи, не пора ли вам оставить меня в покое! — вздыхает Джастин, садясь на новый стул у нового кухонного стола. — Комнаты нужно было покрасить и поставить в них немного мебели, а ты, Дорис, готова тут все с ног на голову перевернуть в соответствии с какими-то высосанными из пальца теориями!

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое! — бушует Дорис. — Да будет тебе известно, даже Дональд Трамп следует законам фэн-шуй.

— А, тогда ладно, — хором отзываются Эл с Джастином.

— Не вижу ничего смешного! — Дорис переводит дыхание и внезапно набрасывается на Эла: — Тебе, мой котик, никогда не стать миллионером, покуда ты лопаешь столько пончиков, что не можешь подняться по лестнице, не устраивая на полпути обеденного перерыва!

Бэа, напуганная этой бурей эмоций, прячется за Джастина, и тот говорит ей, еле сдерживая смех:

— Пошли, дорогая, давай уйдем отсюда, пока дело не дошло до драки.

— Куда это вы собрались? Можно мне с вами? — спрашивает Эл.

— Я иду к дантисту, а у Бэа репетиция перед сегодняшним выступлением.

— Удачи, блондинка! — Эл треплет племянницу по волосам. — Мы будем тебе хлопать.

— Спасибо. — Бэа с недовольной гримасой поправляет прическу. — О, кстати, это мне кое о чем напомнило. Та женщина, что позвонила из Ирландии, Джойс, да?

Что, что, что?

— Да, ее зовут Джойс. Но о чем ты?

— Она знает, что я блондинка.

— Откуда это? — с удивлением спрашивает Дорис.

— Сказала, что просто угадала. Но это еще не все. Перед тем как повесить трубку, она сказала: «Удачи на вашей балетной премьере».

— Ну и что тут такого? — пожимает плечами Эл.

— Да то, что я потом стала вспоминать наш разговор и уверена: я и слова не сказала о том, что мне предстоит выступление в балете.

Джастин с беспокойством смотрит на Эла: его тревожит, что в эту историю оказалась вовлечена его дочь.

— Что ты об этом думаешь, Эл?

— Думаю, тебе следует быть осторожным, братишка. Может, у этой женщины шариков не хватает. — Он встает и направляется в кухню, потирая живот. — Кстати, там в холодильнике были очень вкусные сырные шарики.

Не встретив понимания у брата, Джастин с надеждой смотрит на дочь:

— Она говорила как человек, у которого шариков не хватает?

— Не знаю, — пожимает плечами Бэа. — А как должны говорить такие люди?

Джастин, Эл и Бэа одновременно переводят взгляд на Дорис.

— Что?! — взвизгивает та.

— Нет. — Бэа смотрит на отца и энергично трясет головой. — Совершенно не похоже.


— Для чего это, Грейси?

— Это гигиенический пакет.

— А это зачем?

— Чтобы повесить твое пальто.

— Почему здесь эта штука?

— Это столик.

— Как его опустить?

— Открыв запор сверху.

— Сэр, пожалуйста, оставьте столик закрытым до взлета.

Пауза.

— Что делают вон те люди, там, снаружи?

— Загружают багаж.

— А это что за агрегат?

— Катапультируемое кресло для людей, задающих три миллиона вопросов.

— Нет, правда, что это?

Механизм, при помощи которого откидывается твое кресло.

— Сэр, не могли бы вы оставить кресло в вертикальном положении, пока мы не взлетим? Пожалуйста.

Пауза.

— Что включает эта кнопка?

— Вентилятор.

— А эта?

— Лампочку.

— А вон та?

— Да, сэр, я могу вам чем-то помочь?

— Э-э нет, спасибо.

— Вы нажали на кнопку вызова стюардессы.

— А, так вот почему на кнопке нарисована эта маленькая женщина, да? Я не знал. Можно мне воды?

— Мы не разносим напитки до взлета, сэр.

— Что ж, я подожду. Мне очень понравилось ваше представление. Когда на вас была та кислородная маска, вы очень напоминали мою подругу Эдну. Понимаете, она курила по три пачки в день.

Стюардесса поджимает губы.

— Сейчас я чувствую себя в безопасности, но что будет, если мы начнем падать над землей? — Папа повышает голос, и пассажиры, сидящие вокруг, поворачиваются в нашу сторону. — Ведь от спасательных жилетов, конечно, мало толку, если только мы не дунем в свисток, пока будем лететь вниз, в надежде на то, что кто-нибудь нас услышит и поймает. У нас нет парашютов?

— Нет причин для беспокойства, сэр, мы не будем падать над землей.

— Хорошо. Это, конечно, очень успокаивает. Но если мы все же будем, скажите пилоту, чтобы он направил самолет в стог сена или что-то в этом роде.

Я сижу как воды в рот набравши и делаю вид, что мы не знакомы. Продолжаю читать книгу «Золотой век голландской живописи: Вермеер, Метсю и Терборх» и убеждаю себя, что хотела-то я — как лучше, но получилось — как всегда.

— Где тут туалет?

— В передней части и слева, но вы не можете пойти туда, пока мы не взлетим.

Папа широко раскрывает глаза:

— А когда это произойдет?

— Всего через несколько минут.

— Всего через несколько минут это… — достает он гигиенический пакет из кармана впереди стоящего кресла, — …будет использовано не по назначению.

— Мы будем в воздухе уже через несколько минут, уверяю вас. — Стюардесса быстро уходит, пока он не успел задать следующий вопрос.

Я вздыхаю.

— Даже не думай вздыхать, пока мы не взлетим, — говорит папа, и мужчина, сидящий рядом со мной, смеется и делает вид, что это он закашлялся.

Папа смотрит в иллюминатор, и я наслаждаюсь минутой тишины.

— Ой-ой-ой, — говорит он нараспев. — Грейси, мы теперь движемся.

Самолет отрывается от земли, шасси со скрежетом убирается внутрь, и мы плавно поднимаемся в небо. Папа неожиданно затихает. Он боком сидит в кресле, прильнув к иллюминатору, и смотрит, как мы достигаем края облаков, — в иллюминаторе мелькают белые рваные клочья. Самолет трясется, входя в облака, и вот белизна окружает нас со всех сторон.

Папино любопытство на пределе, он крутится из стороны в сторону, заглядывая но все доступные иллюминаторы, а потом неожиданно мы оказываемся в спокойной голубизне над пушистым миром облаков. Папа крестится. Он прижимает нос к иллюминатору, его лицо озарено лучами близкого солнца, и я делаю мысленную фотографию для своего собственного зала воспоминаний.

Знак «пристегнуть ремни» гаснет с резким «дзинь», экипаж корабля приветствует нас на борту. Стюардесса объявляет, что теперь можно пользоваться электронными приборами и туалетами, и обещает, что скоро будет предложена еда и прохладительные напитки. Папа опускает столик, засовывает руку в карман и достает мамину фотографию. Он ставит ее на столик лицом к иллюминатору. Откидывает свое кресло, и они оба смотрят, как все ниже под нами исчезает безбрежное море белых облаков, и не произносят ни слова до конца полета.



Глава двадцатая


Что ж, должен сказать, это было совершенно изумительно. В самом деле изумительно. — Папа с энтузиазмом качает руку пилота вверх и вниз.

Мы стоим у только что отдраенного люка, очередь из нескольких сотен раздраженных пассажиров гневно дышит нам в затылок. Пассажиров можно поняты они похожи на борзых — вольер открылся, заяц выпущен, однако их неукротимому бегу поставлена преграда. В виде моего папы. Папа — привычный камень в потоке.

— А еда! — продолжает папа рассказывать экипажу корабля. — Она была прекрасна, просто прекрасна.

Он съел булочку с ветчиной и выпил чашку чая.

— Не могу поверить, что я ел в небе, — смеется он. — Еще раз: все было отлично, просто изумительно. Чудо, поистине чудо, не побоюсь этого слова. Милорд. — И папа снова качает руку пилота с такой почтительностью, как будто перед ним сам Джон Кеннеди.

— Ладно, папа, нам нужно проходить дальше. Мы всех задерживаем.

— Правда? Еще раз спасибо, ребята. До свидания. Может быть, унижу нас на обратном пути! — кричит он через плечо, пока я тяну его прочь.

Мы проходим через тоннель, соединяющий самолет с терминалом, и папа здоровается и приподнимает кепку перед всеми, мимо кого мы проходим.

— Папа, нет никакой необходимости здороваться с каждым встречным.

— Приятно быть важным, Грейси, но еще важнее быть приятным. Особенно в другой стране, — говорит человек, который десять лет не покидал своего дома в пригороде Дублина.

— Пожалуйста, перестань кричать.

— Не могу. У меня странное ощущение в ушах.

— Заложило от высоты. Либо зевни, либо зажми нос и попытайся выдохнуть. Это поможет.

Папа стоит рядом с багажной конвейерной лентой. Лицо побагровело, щеки надуты, пальцы зажимают нос. Он делает глубокий вдох, пытается вытолкнуть воздух — и пукает.

Конвейерная лента резко вздрагивает, приходит в движение, и, подобно мухам, слетающимся к мертвой туше, на багаж неожиданно налетают люди, обступают нас, загораживая обзор, как будто их жизнь зависит от того, сумеют ли они схватить свои сумки в ближайшую секунду.

— Вон твой чемодан. — Я делаю шаг вперед.

— Я возьму его, дорогая.

— Нет, я сама. Ты надорвешь себе спину.

— Отойди, дорогая, я в состоянии это сделать. — Папа переступает через желтую линию, хватает свой чемодан и — какой конфуз! — только тогда обнаруживает, что приподнять его над конвейерной лентой не может. Он семенит рядом с чемоданом, пытаясь его стащить. Надо бы броситься ему помогать, но на меня напал приступ бессмысленного смеха. Я слышу бесконечные папины «извините, извините», адресованные людям, которые стоят за желтой линией, пока он пытается не отстать от движущегося чемодана. Папа делает полный круг вокруг конвейера, и к тому времени, когда он возвращается к месту, где стоит, не в силах справиться с хохотом, его бессердечная дочь, у кого-то хватает ума помочь запыхавшемуся и ворчащему старику.

Он везет чемодан ко мне, покрасневший, тяжело дыша.

— Ты уж свой сними, пожалуйста, сама, — говорит он, смущенно натягивая кепку еще ниже на глаза.

Я жду свой чемодан, а папа бродит вокруг багажной ленты, «знакомясь с Лондоном». После происшествия в аэропорту Дублина голос интуиции постоянно ворчит, призывая меня сделать поворот на 180 градусов прямо сейчас, но голос сердца отдает строгий приказ не сдаваться и продолжать поездку. Забирая багаж с ленты, я отдаю себе отчет в том, что мы мчимся в Лондон практически без цели. Это всего лишь погоня за дикими гусями. Инстинктивный порыв, вызванный странным разговором с девушкой по имени Бэа, заставил меня лететь в другую страну вместе с моим семидесятипятилетним отцом, который никогда в жизни не покидал пределов своей страны. То, что в ту минуту показалось «единственным выходом», теперь видится нелепой эскападой.

Так что же со мной произошло? Почти каждую ночь я видела сны о незнакомой белокурой девочке, а потом вдруг поговорила с ней по телефону. Набрала номер экстренного вызова своего папы, а девочка (теперь уже девушка) ответила, что это номер экстренного вызова ее папы. Что это значит? Какой урок из этой ситуации и должна вынести? Это обыкновенное совпадение, на которое здравомыслящий человек не обратил бы внимания, или я права, считая, что таких совпадений не бывает и во всей этой истории скрыто что-то еще? Я надеюсь на то, что поездка в Лондон даст мне ответы на мои вопросы… Но папа, как быть с ним? Зачем я его-то втянула и спои трудности? Паника поднимается в душе волной, пока я наблюдаю за папой, читающим плакат на дальней стене багажного отделения.

Неожиданно папа резко вскидывает руку к голове, хватается за грудь и бросается ко мне с неестественным блеском в глазах. Я быстро достаю его таблетки.

— Грейси! — Он задыхается.

— Так, быстро, выпей это. — Дрожащей рукой я протягиваю ему таблетки и бутылку с водой.

— Что это ты мне суешь, черт возьми?

— Видел бы ты себя! Ты выглядел…

— Как я выглядел?

— Как будто у тебя сейчас случится сердечный приступ!

— Это потому, что он у меня действительно случится, если мы не уйдем отсюда немедленно! — Папа хватает меня за руку и тащит за собой.

— Что произошло? Куда мы идем?

— Мы едем в Вестминстер.

— Что? Зачем? Нет! Папа, нам сначала нужно поехать в отель, чтобы оставить там чемоданы.

Он останавливается, резко оборачивается и возбужденно дышит мне в лицо. Голос его дрожит.

— Очередную программу «Антиквариат под носом» будут записывать сегодня с девяти тридцати утра до четырех тридцати дня в месте под названием Банкнтинг-хаус[8]. Если мы уедем сейчас, сможем успеть занять очередь. Мне придется пропустить эту программу по телику, но уж здесь, в Лондоне, я непременно посмотрю ее вживую. Представляешь, а вдруг нам даже удастся увидеть Майкла Эспела! Майкла Эспела, Грейси. Господи боже мой! Пошли уже отсюда.

Его зрачки расширены, он мчится через раздвижные двери к таможне, не имея ничего, что он мог бы задекларировать, кроме временного помешательства, и уверенно поворачивает налево.

Я стою в зале прилета, и со всех сторон ко мне то и дело подходят мужчины в костюмах с табличками в руках. Я вздыхаю и жду. Папа на полной скорости появляется оттуда, куда он убежал, покачиваясь и таща за собой свой чемодан.

— Ты могла бы сказать, что нам не туда, — говорит он и направляется мимо меня в противоположную сторону.

Папа проносится по Трафальгарской площади, волоча за собой чемодан и поднимая в воздух стайки голубей. Ему больше неинтересно знакомиться с Лондоном, у него на уме только Майкл Эспел и сокровища седовласых чопорных старушек. Выйдя из метро, мы сделали несколько неправильных поворотов, но Банкетинг-хаус в конце концов все же появляется перед нами. Я уверена, что никогда раньше не была в этом дворце, однако отчего-то он кажется мне знакомым.

Встав в очередь, я рассматриваю ящик в руках пожилого мужчины, стоящего перед нами. За нами женщина, шелестя газетами, разворачивает чайную чашку, чтобы кому-то ее показать. Над очередью светит солнце и висит сдержанный шум разговоров — возбужденных, простодушных и вежливых. Рядом стоят телевизионные фургоны; люди, отвечающие за камеры и звук, постоянно входят и выходят из здания, и камеры снимают длинную очередь, в то время как женщина с микрофоном канала Би-би-си выбирает из толпы людей, чтобы взять у них интервью. Многие принесли с собой шезлонги, корзины с лепешками и маленькими бутербродами, как для пикника, а также термосы с кофе и чаем. Папа осторожно зыркает вокруг, в желудке у него урчит, и я чувствую себя преступной матерью, которая плохо позаботилась о своем ребенке. Кроме того, я беспокоюсь за папу, понимая, что нас не пустят дальше двери.

— Папа, не хочу тебя расстраивать, но мне кажется, что мы должны были что-то с собой принести.

— Что ты имеешь в виду?

— Какой-нибудь предмет. У всех вокруг есть вещи для оценки.

Папа оглядывается и только теперь это замечает. Его лицо вытягивается.

— Может быть, они сделают для нас исключение, — быстро добавляю я, хотя и сомневаюсь в этом.

— Как насчет этих чемоданов? — Он смотрит на наш багаж.

Я пытаюсь не рассмеяться:

— Я купила их в обыкновенном универмаге, не думаю, что кому-то будет интересно их оценивать.

Папа улыбается в ответ:

— Может быть, дать им оценить мое исподнее, Грейси, как ты думаешь? Такие трусы, как у меня, давно уже стали исторической реликвией.

Я корчу рожу, и он отмахивается от меня.

Мы медленно продвигаемся в очереди, и папа отлично проводит время, болтая с соседями о своей жизни и захватывающем путешествии с дочерью в Лондон. Около полутора часов спустя мы получаем два приглашения на послеполуденный чай, и папа внимательно слушает стоящего за нами господина, который рассказывает, как сделать так, чтобы садовая мята не мешала расти розмарину. Пожилую пару, стоявшую перед нами, прямо за дверями разворачивают назад, так как у них с собой ничего нет. Папа тоже это видит и смотрит на меня с тревогой. Сейчас подойдет наша очередь.

Я быстро оглядываюсь по сторонам. Что я рассчитываю найти? Сама не знаю.

Обе входные двери держат открытыми настежь для непрерывно движущейся толпы. Внутри, рядом со входом, за открытой дверью стоит что-то вроде деревянной корзины для мусора, в которой валяется несколько забытых и сломанных зонтов. Пока никто не смотрит, я поворачиваю ее вверх дном, вытряхивая вместе со сломанными зонтами несколько смятых бумажек. Ногой заталкиваю их за дверь и в тот же момент слышу: «Следующий!»

Я несу корзину к столу в приемной, и при виде меня папины глаза чуть не выпрыгивают из орбит.

— Добро пожаловать в Банкетинг-хаус, — приветствует нас молодая женщина.

— Спасибо, — невинно улыбаюсь я.

— Сколько предметов вы принесли с собой сегодня? — спрашивает она.

— О, только один. — Я ставлю корзину на стол.

— О, вот это да! Потрясающе! — Она проводит по стенке корзины пальцами, и папа смотрит на меня грозным родительским взглядом, как бы желая немедленно указать наглому молодому поколению (в моем лице), где его законное место. — Вы раньше уже принимали участие в дне оценки?

— Нет, — вступает в разговор папа, неистово тряся головой. — Но я каждый раз смотрю шоу по телику. Я горячий поклонник «Антиквариата», был им, еще когда его вел Хью Скалли.

— Чудесно, — улыбается женщина. — Войдя в зал, вы увидите множество очередей. Пожалуйста, встаньте и очередь, ведущую к столу, где оцениваются соответствующие предметы.

— И в какую очередь нам нужно встать с этой штукой? — Папа смотрит на корзину так, словно от нее плохо пахнет.

— Зависит от того, что этот предмет собой представляет, — объясняет она.

Папа озадаченно смотрит на меня.

— Мы надеялись, что это вы нам скажете, — вежливо говорю я.

— Тогда я предлагаю очередь к столу «разнообразные предметы». Хотя это самый загруженный стол, мы стараемся, чтобы очередь продвигалась как можно быстрее, и используем четырех экспертов. Как только вы дойдете до эксперта, просто покажите ваш предмет, и он или она все вам о нем расскажет.

— А за каким столом стоит Майкл Эспел?

— К сожалению, Майкл Эспел не является настоящим экспертом, он ведущий шоу, так что у него нет своего собственного стола. Однако остальные двадцать экспертов обязательно ответят на ваши вопросы.

Папа грустнеет на глазах.

— Но есть шанс, что ваш предмет будет выбран для шоу, — быстро добавляет женщина, чувствуя папино разочарование. — Эксперт показывает объект телевизионной команде, и они принимают решение, снимать его или нет, в зависимости от его редкости, качества, того, что о нем может сказать эксперт, и, конечно, в зависимости от его ценности.

Если ваш объект будет выбран, вас проводят в зал ожидания, где с вами поработают гримеры, после чего вам предстоит в течение примерно пяти минут говорить с экспертом о вашем предмете перед камерами. В этом случае вы встретитесь с Майклом Эспелом. И еще потрясающая новость: мы впервые показываем передачу в прямом эфире. Она начнется через… о, сейчас посмотрим, — изучает женщина наручные часики, — через час.

Папа широко раскрывает глаза.

— Всего пять минут? Чтобы поговорить об этой вещи? — взрывается он, и женщина смеется.

— Пожалуйста, не забывайте, что перед передачей нам нужно посмотреть две тысячи принесенных людьми предметов, — говорит она, с сочувствием глядя на меня.

— Мы понимаем, мы здесь только для того, чтобы приятно провести день, правда, папа?

Он не слышит меня, оглядываясь по сторонам в поисках Майкла Эспела.

— Надеюсь, что так и будет, всего хорошего, — заканчивает разговор женщина, вызывая следующего человека из очереди.

Как только мы входим в переполненный главный зал — просторное помещение с галереей, я немедленно поднимаю глаза вверх, уже зная, чего ожидать: надо мной плафон из девяти огромных полотен, заказанных Карлом I, чтобы украсить обшитый панелями потолок.

— Вот, папа, держи. — Я протягиваю ему корзину для мусора. — Хочу осмотреть это прекрасное здание, пока ты будешь осматривать хлам, который приносят и него люди.

— Это не хлам, Грейси. Я как-то видел передачу, и которой коллекция тростей одного человека ушла за шестьдесят тысяч фунтов стерлингов.

— Ничего себе, в таком случае ты должен показать им свой ботинок.

Он пытается сдержать смех:

— Давай иди, осматривайся, встретимся здесь… — И отступает, ища глазами нужную очередь, даже не закончив фразы.

Ему ужасно хочется от меня избавиться.

— Повеселись, — подмигиваю я.

Он широко улыбается и оглядывает зал с таким счастливым выражением лица, что в моем сознании запечатлевается еще один снимок.

Пока я брожу по комнатам единственной сохранившейся после пожара части дворца Уайтхолл, ощущение, что я уже бывала здесь, накрывает меня как гигантская волна, так что я нахожу укромный уголок и незаметно достаю мобильник.

— Заместитель начальника управления инвестиционной корпорации, менеджер отделения по работе с инвесторами Фрэнки у телефона.

— Господи, так ты не врала! В названии твоей должности действительно такое ужасное количество слов.

— Джойс! Привет! — Тихий голос Фрэнки звучит на фоне ровного гула, который в здании Ирландского центра финансовых услуг производят люди, с безумным энтузиазмом торгующие акциями.

— Ты можешь разговаривать?

— Да, недолго. Как ты?

— Хорошо. Я в Лондоне. С папой.

— Что?! Со своим папой? Джойс, я тебе не раз говорила: связывать своего отца и вставлять ему кляп в рот в высшей степени бестактно. Что вы там делаете?

— Взяли и решили поехать в столицу Великобритании. — Не могу же я сейчас начать объяснять подруге, что совершенно не представляю, для чего мы сюда явились. — Не поверишь, но мы на съемках передачи «Антиквариат под носом».

Я оставляю тихие комнаты позади и вхожу на галерею главного зала. Вижу, как папа внизу ходит по переполненному помещению, держа в руках корзину. Улыбаясь, я наблюдаю за ним.

— Мы когда-нибудь вместе бывали в Банкетинг-хаусе?

— Освежи мою память: где это, что это и как оно выглядит?

— Он находится рядом с тем концом улицы Уайтхолл, который выходит на Трафальгарскую площадь.

Это здание семнадцатого века, уцелевшая часть бывшего королевского дворца, спроектированная Иниго Джонсом в тысяча шестьсот девятнадцатом году. Карл Первый был казнен на эшафоте напротив этого здания. Сейчас я нахожусь в зале с плафоном из девяти полотен кисти Рубенса. Как оно выглядит? — Я закрываю глаза, — Говорю по памяти: по линии крыши идет балюстрада. Выходящий на улицу фасад украшен полуколоннами двух разных ордеров — коринфский над ионическим — над отделанным рустом цоколем, соединяющим все в единый гармоничный ансамбль.

— Джойс?

— Прости. — Я прихожу в себя.

— Ты читаешь вслух путеводитель?

— Нет.

— Наша последняя поездка в Лондон состояла из похода в Музей мадам Тюссо и вечеринки в квартире у парня по имени Глория. Джойс, с тобой опять происходит то непонятное, да? То, о чем ты рассказывала?

— Да. — Я падаю в стоящее в углу кресло, чувствую под собой канат, привязанный к ручкам, чтобы отпугнуть желающих дать отдых ногам посетителей, и снова вскакиваю. Ухожу от старинного кресла, оглядываясь по сторонам в поисках камер наблюдения.

— Твое пребывание в Лондоне как-то связано с тем американцем?

— Да, — шепчу я.

— О Джойс…

— Нет, Фрэнки, послушай. Послушай, и ты поймешь. Я надеюсь на это. Вчера я кое-чего испугалась и позвонила папиному доктору по номеру, который буквально выгравирован на моих извилинах, как то и должно быть. Я ведь не могла ошибиться, правда?

— Правда.

— А вот и неправда. В результате я набрала английский номер, и девочка по имени Бэа подошла к телефону. Она увидела, что высветился ирландский номер, и подумала, что звонит ее отец. Из нашего короткого разговора я поняла, что ее отец американец, он находился в Дублине и должен был выехать в Лондон прошлой ночью, чтобы увидеть ее сегодняшнее выступление. И у нее светлые волосы. Я думаю, Бэа — та самая девочка, которую я все время вижу во сне — то на качелях, то в песочнице, и все время в разном возрасте — то малюткой, а то почти девушкой. Фрэнки молчит.

— Я понимаю, что мои слова похожи на бред сумасшедшего, Фрэнки, но именно это со мной происходит. Объяснить я ничего не могу.

— Я верю, верю, — быстро говорит она. — Я знаю тебя почти всю свою жизнь — ты не могла бы такое выдумать. И все-таки, даже несмотря на то, что я вое принимаю твои слова всерьез, пожалуйста, подумай о том, что сейчас ты находишься в посттравматическом периоде. Быть может, то, что ты сейчас переживаешь, вызвано сильным стрессом?

— Я уже думала об этом. — Со стоном я обхватываю голову руками. — Мне нужна помощь.

— Хорошо. Гипотезу о сумасшествии будем рассматривать в самую последнюю очередь. Дай мне секунду подумать. — Фрэнки говорит с деловитостью секретарши, стенографирующей выступление босса. — Итак, ты видела в своих снах эту девочку, Бэа.

— Или не Бэа.

— Хорошо, давай предположим, что ты видела Бэа. В каком возрасте?

— С рождения и до… я не знаю, какого точно. Кажется, видела ее подростком.

— Хорошо, а кто еще был в сценах с Бэа?

— Другая женщина. С камерой.

— Но в них никогда не было твоего американца?

— Нет. Так что он, наверное, вообще никакого отношения к этому не имеет.

— Давай не будем ничего исключать. Итак, когда ты видишь Бэа и ту женщину с камерой, ты являешься частью картины или наблюдаешь за ними со стороны?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить: вижу, как мои руки толкают качели, держат другие руки, фотографируют девочку и ее мать в парке, чувствую, как па них попадает вода из разбрызгивателей и щекочет кожу…

— Нет, я часть этого. Я там, внутри.

— Хорошо. — Она замолкает.

— Что, Фрэнки, что?

— Я пытаюсь понять. Подожди. Хорошо. Итак, ты видишь ребенка, мать, и они обе видят тебя?

— Да.

— Ты могла бы сказать, что в своих снах ты глазами отца видишь, как эта девочка растет?

Кожа у меня покрывается мурашками.

— Боже мой, — шепчу я. — Американец?

— Я расцениваю твой ответ как положительный, — говорит Фрэнки. — Итак, мы что-то нащупываем. Не знаю, что именно, но что-то очень странное. Давай дальше. Что еще ты видишь во сне?

— Даже и не скажу, картинки проносятся так быстро.

— Постарайся вспомнить.

— Разбрызгиватели в саду. Пухлый маленький мальчик. Женщина с длинными рыжими волосами. Я слышу колокола.

Вижу старые здания, витрины магазинов. Церковь. Пляж. Я на похоронах. Потом в колледже. Потом с женщиной и маленькой девочкой. Иногда женщина улыбается и держит меня за руку, иногда она кричит и хлопает дверьми.

— Хм… это, должно быть, твоя жена. Я опускаю голову на руки:

— Фрэнки, это так нелепо звучит!

— Какая разница? Жизнь вообще штука нелепая.

— А другие картинки совсем уж абстрактные. Я не могу понять, что они значат.

— Вот что ты должна сделать: каждый раз, когда тебе привидится что-то или ты обнаружишь у себя неожиданное знание о том, чего не знала раньше, запиши это и расскажи мне. Я помогу тебе разобраться.

— Спасибо.

— Ты мне только что рассказывала про Банкетинг-хаус. А о чем еще ты вот так вдруг стала знать?

— Э-э… В основном об архитектуре. — Я смотрю вокруг, а потом вверх, на потолок. — И о живописи. И еще латынь.

Недавно я заговорила на латыни с Конором.

— О боже!

— Ага. Думаю, он считает, что меня пора сдать в психушку.

— Ну, мы не дадим ему этого сделать. Пока что. Итак, архитектура, искусство, языки. Ничего себе, Джойс, как будто ты прошла ускоренный университетский курс и получила образование, которого у тебя не было. Где та эстетически безграмотная девушка, которую я когда-то знала и любила?

Я улыбаюсь:

— Она все еще здесь.

— Так, еще одна вещь. Мой босс вызывает меня к себе сегодня днем. О чем пойдет речь?

— Фрэнки, я не ясновидящая!

Дверь на галерею открывается, и в нее врывается взволнованная девушка с гарнитурой на голове. Она подходит к каждой женщине на своем пути и что-то спрашивает. Наконец добирается до меня.

— Джойс Конвей? — запыхавшись, выпаливает она.

— Да, — отвечаю я и чувствую, как замирает и падает в груди сердце. Пожалуйста, только бы с папой все было хорошо.

Господи, пожалуйста!

— Вашего отца зовут Генри?

— Да.

— Он хочет, чтобы вы присоединились к нему в артистической уборной.

— В какой уборной?!

— В артистической. Через несколько минут он будет в прямом эфире — с Майклом Эспелом и со своим предметом, и он хочет, чтобы вы присоединились к нему, потому что, по его словам, вы о нем больше знаете. Пожалуйста, пойдемте быстрее, потому что осталось очень мало времени, а вас еще нужно накрасить.

— В прямом эфире с Майклом Эспелом… — Я потрясенно замолкаю. В руке я все еще держу телефон. — Фрэнки, — растерянно говорю я, — быстро включай Би-би-си. Скоро ты увидишь, как я влипаю в крупные неприятности.



Глава двадцать первая


Переходя с шага на рысцу, я поспешаю за девушкой с гарнитурой. Нервничая и задыхаясь, влетаю в артистическую уборную и обнаруживаю там папу, сидящего в кресле гримера лицом к освещенному лампочками зеркалу, за воротник заправлена салфетка, в руке чашка с блюдцем. Его смахивающий на луковицу нос припудривают для крупного плана.

— А вот и ты, дорогая, — торжественно произносит он. — Эй, ребята, это моя дочь, и она расскажет нам все о моем чудесном предмете, который привлек внимание Майкла Эспела. — Папа ухмыляется и делает глоток чая. — Если хочешь есть, вон там пирожные.

Вредный старикашка.

Я обвожу взглядом окружающие нас заинтересованные лица и заставляю себя улыбнуться.


Джастин с опухшей пульсирующей щекой стесненно ерзает в кресле в приемной дантиста, зажатый между двумя пожилыми дамочками, ведущими оживленный разговор о своей приятельнице, некой Ребекке, которой просто необходимо уйти от мужчины по имени Тимоти, однако сделать это ей препятствует Грэхем.

Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь!

Стоящий в углу телевизор, памятник технической мысли далеких семидесятых, на котором лежит кружевная салфетка и в вазе пылятся искусственные цветы, квакающим голосом сообщает, что сейчас начнется шоу «Антиквариат под носом».

Джастин стонет:

— Никто не против, если я переключу канал?

— Я его смотрю, — угрюмо сообщает маленький мальчик, которому не больше семи лет.

— Чудесно, — с ненавистью улыбается ему Джастин, а затем переводит взгляд на его мать в поисках поддержки.

Женщина только пожимает плечами:

— Он смотрит это шоу.

От боли и раздражения Джастин забывает о терпимости и хороших манерах.

— Простите, — перебивает он женщин, сидящих справа и слева от него. — Может быть, одна из вас хочет поменяться со мной местами, чтобы вы могли продолжить этот разговор в более приватной обстановке?

— Да не переживай, дорогой, тут нет ничего приватного, поверь мне. Можешь подслушивать сколько душе угодно.

Запах ее дыхания тихо подкрадывается к его ноздрям, щекочет их, словно метелочка из перьев для смахивания пыли, и уплывает, злобно хихикая.

— Я не подслушивал. Ваши губы были практически в моем ухе, и я не уверен, что Тимоти, Грэхему или Ребекке это бы понравилось. — Он отворачивается от женщины, оберегая обоняние от следующего набега.

— Ох, Этель, — смеется одна из них. — Он думает, что мы говорим о реальных людях!

Как глупо! Вот что значит никогда не смотреть сериалы!

Джастин обреченно поворачивается к телевизору, к которому приклеены взгляды остальных шести присутствующих.

— …И мы рады приветствовать вас на первом специальном выпуске «Антиквариата под носом», идущем в прямом эфире…

Джастин тяжко вздыхает.

Маленький мальчик, прищурившись, смотрит на него и увеличивает громкость с помощью пульта, крепко зажатого в его кулачке.

— …прямо из Банкетинг-хауса в Лондоне.

О, я был там. Чудесный образец коринфского и ионического ордеров, скомпонованных в единый гармоничный ансамбль.

— С половины десятого утра через двери дворца, закрывшиеся всего несколько минут назад, прошло более двух тысяч человек. Лучшие из принесенных предметов мы покажем вам, дорогие телезрители. Наши первые гости приехали из… Этель перегибается через Джастина, облокачиваясь на его бедро:

— В общем, Маргарет…

Ему приходится пялиться в экран, чтобы не поддаться искушению схватить головы подружек и хорошенько стукнуть одну о другую.

— Так что у нас здесь? — спрашивает Майкл Эспел. — По-моему, это выглядит как дизайнерская корзина для мусора, — говорит он, пока камера берет крупный план стоящего на столе предмета.

Сердце Джастина на мгновение замирает и начинает колотиться с неистовой скоростью.

— Мистер, вы хотите, чтобы я сейчас переключил на что-нибудь еще? — Мальчик на огромной скорости переключает каналы.

— Нет! — кричит Джастин, прерывая разговор Маргарет и Этель и театрально вытягивая перед собой руку в тщетной попытке удержать на экране шоу Майкла Эспела. Он падает на колени на ковер перед телевизором. Маргарет и Этель подпрыгивают и замолкают. — Верни назад, верни, верни назад! — кричит он мальчику.

У мальчика начинают дрожать губы, он двигается поближе к матери.

— Не нужно на него кричать. — Женщина прижимает голову сына к груди, словно защищая от опасности.

Джастин выхватывает у мальчика пульт и быстро переключает каналы. Он останавливается, когда видит на экране крупный план лица Джойс, ее глаза неуверенно бегают из стороны в сторону, как будто ее только что втолкнули в клетку с бенгальским тигром, собирающимся подкрепиться.


В Ирландском центре финансовых услуг Фрэнки бегает по кабинетам в поисках телевизора. Она находит один, окруженный толпой людей в строгих деловых костюмах, изучающих бегущие по экрану цифры.

— Простите! Дайте пройти! — кричит она, расчищая себе дорогу. Подбегает к телевизору и начинает нажимать на кнопки под ругань мужчин и женщин.

— Мне только глянуть одним глазком, не беспокойтесь, рынок за это время не обвалится! — Фрэнки щелкает каналы и находит Джойс с Генри в прямом эфире на Би-би-си.

От удивления у нее распахивается рот, и она прикрывает его ладонями. А потом расплывается в улыбке и машет экрану кулаком:

— Давай, Джойс!

Люди в строгих костюмах быстро расходятся, чтобы найти другой экран. Остается только один мужчина, которого, кажется, радует смена канала, и он решает посмотреть шоу.

— О, какая красивая вещь, — комментирует он, прислоняясь к столу и складывая руки на груди.

— Эту корзину, — говорит Джойс, — ну, мы ее нашли… Я имею в виду, мы ее поставили, поставили эту красивую… необычную… э-э… деревянную… корзину снаружи перед нашим домом. Нет, не снаружи, — быстро поправляется Джойс, видя реакцию оценщика. — Внутри. Мы поставили ее внутри, сразу за дверью, так, чтобы она была защищена от непогоды, ну, вы понимаете. Для зонтиков.

— Да, возможно, ее и раньше для этого использовали, — говорит он. — Откуда она у вас?

Несколько секунд Джойс открывает и закрывает рот, и в разговор вступает Генри. Он стоит прямо, руки сложены на животе. Подбородок поднят, глаза блестят, он не обращает внимания на эксперта, отвечая непосредственно Майклу Эспелу, к которому обращается так, будто перед ним папа римский.

— Ну, Майкл, мне она досталась от моего прапрадедушки Джозефа Конвея, который был фермером в графстве Типперэри. Он передал ее моему деду Шею, который тоже был фермером. Мой дед передал ее моему отцу Пэдди-Джо, который тоже был фермером в графстве Каван, и, когда он умер, ее получил я.

— Понимаю, а у вас есть какие-нибудь предположения о том, откуда она взялась у вашего прапрадедушки?

— Наверное, он украл ее у британцев, — шутит Генри, и в одиночестве смеется над своей шуткой.

Джойс толкает отца локтем, Фрэнки фыркает, а на полу перед телевизором в приемной дантиста Джастин запрокидывает голову и громко хохочет.

— Я спрашиваю об этом, поскольку мне хотелось бы знать, как попала в Ирландию эта изумительная вещь. Это редкая вертикальная жардиньерка викторианской эпохи, то есть сделанная в Англии в девятнадцатом веке.

— Я люблю работать в саду, Майкл, — перебивает Генри эксперта. — А вы?

Майкл вежливо ему улыбается, и эксперт продолжает:

— Со всех четырех сторон она покрыта великолепными пластинами из черного дерева с уникальной ручной резьбой.

— Английское кантри или французский декор, как вы думаете? — спрашивает у Фрэнки ее коллега.

Она не обращает на него внимания, сосредоточившись на Джойс.

— Состояние вещи отличное, богатый узор вырезан на панелях цельного дерева. Мы видим на двух сторонах цветочный мотив, а на других двух — фигурный: на одной в центре голова льва, на второй — изображения грифонов.

Прекрасная, потрясающая вещь!

— Стоит пары фунтов, да? — с живым интересом опрашивает Генри.

— Мы еще до этого дойдем, — отвечает эксперт. — Хотя она в хорошем состоянии, но, кажется, изначально стояла на ножках, скорее всего тоже деревянных. На боках нет ни трещин, ни деформаций изображений, а круглые ручки по бокам не повреждены. Итак, держа все это в голове, как вы думаете, сколько она стоит?

— Фрэнки! — Это начальник Фрэнки зовет ее из другого конца комнаты. — Почему мне жалуются, что ты балуешься с каналами?

Фрэнки встает, поворачивается спиной и, загораживая телевизор своим телом, пытается переключить его обратно на канал с бегущими цифрами.

— Эх, — недовольно говорит ее коллега. — Они как раз собирались огласить стоимость. Это самое интересное.

— Отойди, — хмурится начальник.

Фрэнки отодвигается, открывая экран, по которому бегут цифры фондовой биржи. Она широко улыбается, демонстрируя все свои зубы, а потом бежит обратно на свое место.

В приемной дантиста Джастин прилип к телевизору, прилип к лицу Джойс.

— Это твоя знакомая, дорогой? — спрашивает Этель.

Джастин изучает лицо Джойс и улыбается:

— Да. Ее зовут Джойс. Маргарет и Этель охают и ахают.

На экране отец Джойс — или человек, которого Джастин принимает за такового, — поворачивается к Джойс и пожимает плечами:

— Как ты думаешь, дорогая? Сколько это будет деньжат?

Джойс натянуто улыбается:

— Не имею ни малейшего представления о том, сколько это стоит.

— Как вам нравится цена между тысячей пятьсот и тысячей семьсот? — спрашивает эксперт.

— Фунтов стерлингов? — ошеломленно спрашивает старик.

Джастин смеется.

Камера берет крупный план лиц Джойс и ее отца. Они поражены, потрясены настолько, что оба потеряли дар речи.

— Вот это впечатляющая реакция! — смеется Майкл. — Итак, этому столу выпала счастливая карта, а теперь давайте перейдем к столу с фарфором, чтобы увидеть, повезет ли кому-нибудь еще из наших коллекционеров.

— Джастин Хичкок, — вызывает девушка, сидящая за стойкой регистрации.

Комната затихает. Все смотрят друг на друга.

— Джастин! — повторяет она, повышая голос.

— Это, должно быть, вот он, на полу, — говорит Этель. — Ку-ку, — окликает она и пинает его своим ортопедическим ботинком. — Вы Джастин?

— Кто-то влюбился, о-о-о да, о-о-о да! — поет Маргарет, а Этель ритмично чмокает в такт.

— Луиза, — говорит Этель регистраторше. — Почему бы мне не пройти без очереди, пока этот молодой человек сбегает к Банкетинг-хаусу, чтобы увидеть свою девушку? Я устала ждать. — Она вытягивает левую ногу и болезненно морщится.

Джастин встает и отряхивает с брюк ворсинки ковра:

— Я вообще не понимаю, чего вы обе здесь ждете. Что вы собираетесь лечить? В вашем возрасте зубы следует оставлять на некоторое время у дантиста, а через недельку, глядишь, они уже будут готовы.

Он открывает дверь приемной, и тут в его голову летит пущенный меткой рукой прошлогодний номер журнала «Дом и сад».



Глава двадцать вторая


Знаете, Луиза, это не такая уж плохая идея. — Джастин, идущий по коридору за регистраторшей, резко останавливается. Адреналин горячей волной растекается по его телу. — Я именно так и сделаю.

— Собираетесь оставить ваши зубы здесь? — сухо спрашивает она с сильным ливерпульским акцентом.

— Нет, я собираюсь в Банкетинг-хаус, — говорит он, чуть не подпрыгивая от возбуждения.

— Отлично, Дик. Можно, Анна тоже пойдет? Только давайте сначала спросим тетю Фанни. — Девушка сердито смотрит на Джастина, и его энтузиазм улетучивается. — Не знаю, куда это вы собрались, однако в этот раз вам сбежать не удастся. Пойдемте уж! Доктор Монтгомери будет недоволен, если вы опять пропустите прием. — И она подгоняет его дальше по коридору.

— Но постойте, Луиза. Зуб уже совсем прошел. Вообще не болит, поверьте. — Ив подтверждение своих слов он клацает зубами. — Боли не чувствую. Так что же мне тут делать?

— У вас вон слезы на глаза выступили.

— Это не от боли, скорее от чувств. Я человек эмоциональный.

— Больной, у вас бред. Пойдемте. — Она ведет его дальше по коридору.

Доктор Монтгомери приветствует Джастина с бормашиной в руке.

— Здравствуйте, мистер Хичкок, — говорит он и начинает хохотать. — Опять пытались сбежать?

— Нет. Хотя да. То есть не совсем сбежать, но я понял, что должен быть в другом месте и…

Пока Джастин лепечет, крепкому доктору Монтгомери и его не менее сильной ассистентке удается усадить пациента в кресло, и к тому времени, как он заканчивает оправдываться, его уже обмотали защитной пелеринкой, а кресло начинает опускаться.

— Боюсь, что я не вполне усвоил вашу речь, Джастин, — радостно говорит доктор Монтгомери.

Джастин вздыхает.

— Вы сегодня не будете со мной драться? — Доктор Монтгомери с щелчком натягивает на руки хирургические перчатки.

— До тех пор пока вы не попросите меня сплюнуть.

Доктор Монтгомери смеется, и Джастин с неохотой открывает рот.


Красный огонек на камере гаснет, и я хватаю папу за руку.

— Папа, нам нужно идти, — настойчиво говорю я.

— Погоди, — отвечает папа громким шепотом. — Майкл Эспел сейчас вон там. Смотри, он стоит рядом со столом с фарфором, высокий, обаятельный, более привлекательный, чем я думал. Он оглядывается вокруг — наверняка хочет с кем-нибудь поговорить.

— Майкл Эспел очень занят, папа, он ведет телевизионную передачу в прямом эфире. — Я впиваюсь ногтями в папину руку. — Не думаю, что он так уж мечтает поговорить с тобой о нарциссах и гладиолусах.

Папа выглядит слегка задетым, и это не потому, что я поранила его ногтями. Он высоко задирает подбородок, который, как я знаю по опыту прошлых лет, связан невидимой нитью с его гордостью. Он готовится подойти к Майклу Эспелу, который стоит в одиночестве рядом со столом с фарфором, прижав палец к уху.

— Он должен купить новый слуховой аппарат, как тот, что ты купила для меня, — шепчет папа. — Отличная штука.

Оп! Легко вынимается.

— Это наушник, папа. Он слушает, о чем говорят люди в аппаратной.

— Нет, я думаю, у него проблемы со слухом. Пойдем к нему, и помни, что нужно говорить громко и четко произносить каждое слово. У меня есть опыт в этих делах.

Я не даю ему пройти и смотрю на него самым устрашающим взглядом из всех возможных. Папа наступает на левую ногу и тут же поднимается почти на уровень моих глаз.

— Папа, если мы прямо сейчас отсюда не уйдем, мы окажемся в камере. Опять.

Папа смеется:

— Ох, не преувеличивай, Грейси.

— Я чертова Джойс, — шиплю я.

— Хорошо, чертова Джойс, не стоит так чертовски раздражаться.

— Я не думаю, что ты осознаешь серьезность нашего положения. Мы только что украли викторианскую мусорную корзину стоимостью тысяча семьсот фунтов из бывшего королевского дворца и сказали об этом в прямом эфире.

Папа бросает на меня быстрый взгляд, его мохнатые брови взлетают до середины лба. Я вижу в его глазах тревогу. А еще замечаю, что глаза немного слезятся и в уголках появились желтые пятнышки. Мысленно беру на заметку спросить его об этом позже, если нам не придется скрываться от правосудия. Или от Би-би-си.

Девушка с выпуска, за которой я бежала, чтобы найти папу, смотрит на меня с другого конца комнаты, широко раскрыв глаза. Сердце панически сжимается, и я бросаю быстрый взгляд по сторонам. Головы присутствующих поворачиваются, чтобы посмотреть на нас. Они знают.

— Папа, мы должны уйти. Думаю, они знают.

— Ничего страшного. Мы поставим корзинку на место, — храбро обещает он. — Мы даже не вынесли се за пределы здания, в этом нет преступления.

— Ладно, сейчас или никогда. Быстро хватай ее, и выбираемся отсюда.

Я осматриваю толпу и убеждаюсь, что к нам не приближается парочка здоровенных охранников, похрустывая суставами и помахивая бейсбольными битами. Только молодая девушка с гарнитурой, но я уверена, что справлюсь с ней, а если нет — папа может ударить ее по голове своим тяжелым ортопедическим Гютинком.

Папа хватает со стола корзину для мусора и пытается накрыть своим пальто. Пальто не закрывает ее и на треть, я делаю страшные глаза, и он сдергивает пальто с корзины. Мы идем сквозь толпу, не обращая внимания на поздравления и пожелания от людей, которые, похоже, думают, что мы выиграли в лотерее. Я вижу, что молодая Девушка с гарнитурой тоже проталкивается через толпу.

— Быстрее, папа, быстрее.

— Я иду так быстро, как могу.

Мы доходим до двери зала, оставив толпу позади, и направляемся к главному входу. Перед тем как закрыть за собой дверь, я оглядываюсь и вижу, как молодая девушка с гарнитурой настойчиво говорит что-то в микрофон. Она бросается бежать за нами, но путь ей преграждают двое мужчин в коричневых комбинезонах, несущих по этажу шкаф. Я выхватываю корзину для мусора у папы из рук, и мы припускаем вниз по лестнице. Хватаем наши чемоданы в раздевалке и потом — влево-вправо, влево-вправо — бежим по мраморному полу передней.

Папа тянется к огромной позолоченной дверной ручке входной двери, и тут раздается крик: — Стойте! Остановитесь!

Мы резко останавливаемся и медленно поворачиваемся, испуганно глядя друг на друга. Я беззвучно шепчу папе: «Беги!» Он театрально вздыхает, закатывает глаза и опускается на правую ногу, согнув левую, таким образом напоминая мне, что ему мучительно ходить, не то что бежать.

— Куда это вы так торопитесь? — спрашивает, подходя к нам, высокий мужчина.

Я делаю глубокий вдох и готовлюсь защищать нашу честь.

— Это все она, — сразу же говорит папа, показывая на меня большим пальцем.

От неожиданности у меня открывается рот.

— Боюсь, это вы оба, — улыбается мужчина. — Вы не сняли микрофоны и источники питания. А они стоят немало. — Он возится с папиными брюками, отцепляя пристегнутый сзади к ремню портативный источник питания, затем снимает с лацкана беспроводной микрофон. — У вас могли бы быть неприятности, если бы вы ушли отсюда с этим, — смеется он.

На лице у папы написано облегчение, но оно быстро сменяется ужасом, когда я нервно спрашиваю мужчину:

— Микрофон был включен все это время? Высокий мужчина смотрит на источник питания и переводит тумблер в положение «Выкл.».

— Да, был.

— Кто мог нас услышать?

— Не переживайте, звук не идет в эфир, пока показывают другой предмет.

Уф, слава, богу!

— Но по внутренней связи вас мог услышать любой человек в наушниках, — объясняет он. — А, да, и в аппаратной тоже.

Теперь он поворачивается ко мне, и я ужасно смущаюсь, когда он вместе с источником питания на поясе моих брюк тянет заодно и трусики танга, за которые случайно зацепился.

— Ай! — взвизгиваю я, и эхо разносит визг по коридору.

— Простите. — Звукооператор краснеет, пока я привожу себя в порядок. — Рабочая ошибка.

— Да, мой друг, нелегкая у тебя работа, — улыбается папа.

После того как мужчина, забрав микрофоны, уходит обратно, мы возвращаем редкую вертикальную жардиньерку викторианской эпохи на ее законное место около входной двери, пока никто не видит, наполняем ее сломанными зонтами и покидаем место преступления.


— Ну, Джастин, какие новости? — спрашивает доктор Монтгомери.

Джастин, у которого в это время во рту колупаются чем-то железным обе руки дантиста в хирургических перчатках, моргает в ответ — видел какую-то передачу, где человек после операции так общался с врачом. Потом, не вполне уверенный, что его правильно поняли, старательно моргает второй раз — понятнее не становится.

Доктор Монтгомери не замечает его закодированного послания и тихо смеется:

— Что, язык проглотили? Джастин закатывает глаза.

— Я ведь могу обидеться, если вы будете игнорировать мои вопросы. — Он продолжает хихикать и наклоняется к Джастину, открывая ему хороший обзор своих волосатых ноздрей.

— А! — вздрагивает Джастин, когда острие орудия для пыток касается больного места.

— Я вас предупреждал, — продолжает доктор Монтгомери. — В дырку, которую вы не позволили посмотреть во время прошлого визита, попала инфекция, и теперь воспалилась десна.

Он постукивает по больному зубу.

— А! А! А! — Джастин издает булькающие горловые звуки.

— Я скоро напишу книгу о языке дантистов. Пациенты производят самые разнообразные звуки, которые только я могу понять. Что ты об этом думаешь, Рита?

Рите с блестящими губами все равно. Джастин булькает несколько ругательств.

— А вот грубить не надо. — Улыбка доктора Монтгомери на мгновение гаснет.

Удивленный Джастин сосредотачивается на телевизоре, висящем на стене в углу комнаты. В эфире новости «Скай ньюс», и, хотя звук выключен, телевизор приятно отвлекает внимание от мрачных шуток доктора Монтгомери и сдерживает порыв Джастина выпрыгнуть из кресла и рвануть на первом же такси прямо в Банкетинг-хаус.

Телеведущий находится рядом с Вестминстером, но, так как Джастин ничего не слышит, он не знает, с чем это связано.

Он всматривается в лицо мужчины и пытается прочесть по губам, что он сообщает, пока доктор Монтгомери приближается к нему со шприцем. Вдруг глаза Джастина расширяются, зрачки растекаются по радужной оболочке, делая ее черной.

Доктор Монтгомери улыбается, держа шприц перед лицом Джастина:

— Не волнуйтесь, больной. Я знаю, как вы ненавидите иголки, но без обезболивающего не обойтись. Нужно поставить пломбу на другой зуб, пока не образовался еще один абсцесс. Больно не будет, просто немного странное ощущение.

Джастин не отрывает глаз от телевизора и пытается встать. На этот раз ему наплевать на иглу. Он должен попытаться сообщить об этом как можно понятнее, но поскольку рот он закрыть не может, то начинает издавать глубокие горловые звуки.

— Без паники! Потерпите одну минутку. Доктор Монтгомери снова наклоняется над Джастином, загораживая телевизор, и Джастин извивается в кресле, пытаясь увидеть экран.

— Господи, Джастин, прекратите, пожалуйста. Иголка не убьет вас, а вот я могу, если не перестанете вертеться. — Дантист смеется своей шутке.

— Тэд, мне кажется, не стоит продолжать, — говорит ассистентка Рита, и Джастин смотрит на нее с благодарностью.

— У него что, какой-то приступ? — спрашивает се доктор Монтгомери и, повышает голос, обращаясь к Джастину, как будто у того не только больные зубы, но и со слухом беда. — Я говорю, у вас приступ?

Джастин закатывает глаза и издает еще некоторое количество странных звуков.

— Телевизор? — переводит с бульканья на английский доктор Монтгомери. — Что вы имеете в виду? — оборачивается в угол и наконец-то вынимает свои пальцы изо рта Джастина.

Теперь все трое смотрят на экран, врач с медсестрой пытаются понять, о чем сообщается в новостях, а Джастин всматривается в задний план, где Джойс с отцом на фоне Биг-Бена случайно попали в поле зрения телекамер. Очевидно, не подозревая о том, что их снимают, они, похоже, ведут разговор на весьма повышенных тонах, яростно жестикулируя.

— Посмотрите на этих двух идиотов сзади, — смеется доктор Монтгомери.

Неожиданно отец Джойс толкает к ней свой чемодан на колесиках и скрывается из картинки, оставив ее с двумя чемоданами в одиночестве раздраженно разводить руками.


— Спасибо тебе большое, это очень по-взрослому! — кричу я вслед папе, который только что убежал, оставив мне свой чемодан. Он идет не в ту сторону. Опять. Он упрямится с тех пор, как мы вышли из Банкетинг-хауса, но отказывается это признать и не желает взять такси до отеля, так как собирается экономить каждый пенс.

Я его еще вижу, так что сажусь на свой чемодан и жду, пока он поймет, что пошел не туда, и вернется. Уже вечер, и я хочу только одного — добраться до отеля и принять ванну. У меня звонит телефон.

— Привет, Кейт.

Она истерически смеется.

— Что это с тобой? — улыбаюсь я. — Приятно слышать, что кто-то в хорошем настроении.

— Ох, Джойс! — Она переводит дух, и я представляю, как она вытирает выступившие на глаза слезы. — Ты лучше всяких лекарств, ей-богу.

— Что ты имеешь в виду? В трубке раздается детский смех.

— Пожалуйста, сделай мне одолжение, подними правую руку.

— Зачем?

— Просто сделай это. Меня дети научили такой игре, — хихикает она.

— Хорошо, — вздыхаю я и поднимаю руку.

Слышно, как дети заходятся от хохота.

— Скажи, чтобы она покачала правой ногой! — кричит Джейда в трубку.

— Хорошо, — улыбаюсь я. Мое настроение стремительно улучшается. Я покачиваю правой ногой, слушая, как они смеются. Я расслышала даже, как муж Кейт завывает где-то в отдалении, отчего мне снова вдруг становится неловко. — Кейт, зачем тебе все это?

От смеха Кейт не может ответить.

— Скажи ей, чтобы она подпрыгнула на месте! — кричит Эрик.

— Нет. — Я начинаю раздражаться.

— Джейда попросила, она сделала! — И я улавливаю в его голосе приближающиеся слезы.

Я соглашаюсь и подпрыгиваю на месте. Они снова хохочут.

— У тебя там случайно, — хрипит Кейт сквозь смех, — нет кого-нибудь, кто мог бы сказать, который час?

— О чем ты вообще? — Я хмурюсь и оглядываюсь по сторонам. Вижу за собой Биг-Бен, все еще не до конца понимая ее шутку, и тут замечаю вдалеке съемочную группу. Тут же опускаю руку и перестаю подпрыгивать.


— Что, черт возьми, делает эта женщина? — Доктор Монтгомери подходит ближе к телевизору. — Танцует?

— Ыы ее ии иии еее? — спрашивает Джастин, чувствуя онемение во рту.

— Конечно, я ее вижу, — отвечает дантист. — Думаю, она танцует хоки-поки. Видите? Прыг-скок, с пятки на носок, — поет он. — Нет. Вы посмотрите: правая нога вперед-назад, вперед-назад. — Он начинает пританцовывать. Рита закатывает глаза.

Джастин, испытывая облегчение оттого, что Джойс не плод его воображения, начинает нетерпеливо подпрыгивать в кресле. Быстрее! Я должен к ней поехать.

Доктор Монтгомери смотрит на него с любопытством, толкает Джастина обратно в кресло и снова засовывает ему в рот инструменты. Джастин булькает и покряхтывает.

— Не стоит пытаться мне ничего объяснять, Джастин, вы никуда не пойдете, пока я не поставлю пломбу. Вам придется полечиться антибиотиками, и, когда вы придете ко мне еще раз, я либо вскрою абсцесс, либо применю эндодонтологическое лечение. Зависит от моего настроения. — Испугав Джастина страшным словом, он хихикает как девочка. — И кем бы эта Джойс ни была, можете поблагодарить ее за то, что она избавила вас от боязни иголок. Вы даже не почувствовали укола.

— Яя ааа ааа ооо.

— Да вы, дружище, молодец. А я тоже раньше сдавал кровь. Повышает самооценку, правда?

— Яя ооо ууу ааа ууу ааа оооо ааа ооо яяя ооо. Доктор Монтгомери запрокидывает голову и хохочет:

— Не выйдет. Они никогда не скажут, кто получил вашу кровь. Кроме того, ее разделили на составляющие: тромбоциты, эритроциты и так далее.

Джастин булькает снова. Дантист смеется в ответ:

— Проголодались? На кексики потянуло? Какие маффины вы предпочитаете?

— Ааоы.

— Банановый. — Он задумывается. — А я шоколадные. Рита, воздух, пожалуйста.

Ничего не понимающая Рита засовывает трубку Джастину в рот.



Глава двадцать третья


Мне удается остановить такси, и я указываю водителю на проворного старика, которого трудно не заметить: он раскачивается как пьяный моряк на тротуаре, и его кепка то появляется, то исчезает над головами спешащих людей. Как лосось, плывущий вверх по течению, папа раздвигает поток пешеходов, идущих в противоположном направлении. Он поступает так не ради самого действия, не для того чтобы выделиться, просто идет своей дорогой, не замечая, что он мешает, он тут лишний.

Глядя на него, я вспоминаю историю, которую он рассказал мне, когда я была такой маленькой, что папа казался мне огромным, как соседский дуб, возвышавшийся над забором и усыпавший желудями наш газон. Рассказал в тот месяц, когда игры на улице прерывались днями, которые я проводила, глядя из окна на серый мир. Завывающий ветер раскачивал ветки огромного дуба из стороны в сторону, они со свистом рассекали воздух — слева направо — совсем кап мой папа или как кегля, шатающаяся в конце дорожки в боулинге. Но ни одна ветка не сломалась от сильных порывов ветра, только желуди соскакивали с веток, как напуганные парашютисты, которых неожиданно вытолкнули из кабины.

Когда мой папа был таким же крепким, как дуб, и когда меня дразнили в школе за то, что я сосала большой палец, он вспомнил ирландский миф: обычный лосось съел лесные орехи, упавшие в фонтан мудрости, и приобрел все знание мира, превратившись в Лосося мудрости. Тот, кто первым отведал мяса этого лосося, тоже получил бы это знание. Поэт-друид Финегас потратил семь долгих лет, пытаясь его выловить, а когда наконец поймал, поручил своему юному ученику Финну приготовить ему рыбу. На руку Финну брызнул горячий жир готовящегося лосося, он засунул в рот обожженный большой палец, чтобы облегчить боль, и тут же приобрел необыкновенные знания и мудрость. Остаток своей жизни, когда он не знал, что делать, ему нужно было всего лишь пососать большой палец, и необходимое знание приходило к нему.

Он рассказал мне эту историю давным-давно, когда меня дразнили за вредную привычку, а папа был большим, как дуб.

Когда была жива мама. Мы все были вместе, и я подумать не могла, что наступит такое время, когда мы перестанем быть вместе. Когда мы болтали в саду под плакучей ивой, где я часто пряталась и где папа всегда находил меня. Когда не было ничего невозможного и мы, все трое, навсегда были данностью.

Теперь я улыбаюсь, наблюдая за тем, как мой Лосось мудрости плывет вверх по течению, уклоняясь от идущих ему навстречу пешеходов.

Папа поднимает голову, видит меня, поднимает вверх два пальца, обозначающие победу, и продолжает идти дальше.

— Папа! — кричу я в открытое окно. — Садись в машину.

Он не обращает на меня внимания и подносит сигарету ко рту, так сильно затягиваясь, что у него вваливаются щеки.

— Папа, ну перестань дуться. Поедем в отель. Он продолжает идти, глядя прямо перед собой, упрямый, как не знаю кто. Я столько раз видела это выражение лица раньше, когда он ругался с мамой из-за того, что слишком часто допоздна засиживается в пабе, во время споров с компанией из клуба по понедельникам о политической ситуации в стране, в ресторане, когда ему приносят мясо, не напоминающее кусок угля, как он того хочет. Это выражение «я прав, а вы нет», когда его подбородок выступает вперед, как неровная береговая линия графств Корк и Керри выдается в море. Подбородок, бросающий вызов всему миру.

— Слушай, мы даже можем не разговаривать. В машине ты тоже можешь не обращать на меня внимания. И в отеле. Не разговаривай со мной весь вечер, если тебе от этого станет лучше.

— Тебе бы этого хотелось? — раздраженно спрашивает он.

— Честно?

Он смотрит на меня.

— Да.

Он пытается сдержать улыбку. Почесывает уголок рта пальцами с желтыми никотиновыми пятнами, чтобы не показать, что он смягчился. Он щурится от дыма сигареты, и я думаю о его потускневших глазах, вспоминаю, какими пронзительно-голубыми они были, когда я в детстве наблюдала за ним, сидя за кухонным столом, — ноги болтаются, подбородок упирается в сложенные руки, — пока он разбирал радиоприемник, часы или розетку. Яркие голубые глаза, внимательные, пытливые, как томограф при поиске опухоли. Сигарета зажата между зубами в углу рта — похож на моряка Попая[9], дым поднимается к глазам, придавая им желтоватый оттенок, оттенок возраста, цвет старых газет, вымоченных во времени.

Я смотрела на него, не шевелясь, боясь заговорить, даже вздохнуть, страшась разрушить чары, которые он насылал на все, что чинил. Рукава рубашки засучены до локтей, мускулы на руках, загорелых от работы в саду, напрягались и играли, пока пальцы устраняли все неисправности. Под ногтями всегда полоска грязи. Указательный и средний пальцы на правой руке — желтые от никотина. Желтые, но крепкие.

Наконец он останавливается. Бросает сигарету на землю и наступает на нее ботинком с толстой подошвой. Таксист тормозит. Я набрасываю на папу спасательный круг слов, и мы тащим его из потока неповиновения на корабль. Он всегда был немного авантюристом, удачливый, он упал в реку и вышел из нее сухим и с рыбой в карманах. Он молча садится в машину, его одежда, дыхание и пальцы пахнут сигаретным дымом. Я закусываю губу, чтобы не начать укорять, и готовлюсь обжечь себе большой палец.

Он молчит рекордное количество времени: десять, может, пятнадцать минут. Наконец слова начинают вырываться из его рта, будто они нетерпеливо стояли в очереди за сжатыми губами во время такой редкой паузы. Как будто они извергаются из его сердца — не из головы — и катапультируются в рот, чтобы отскочить от стен его сомкнутых губ. Но теперь губы открыты, и слова вылетают без остановки.

— Может, ты и взяла шербет, но, надеюсь, ты знаешь, что у меня нет сосисок. — Папа потирает подбородок, который невидимой нитью связан с его гордостью. Он кажется очень довольным.

— Что?

— Ты меня слышала.

— Да, но не поняла…

— Шербет — это такси. Сосиски с пюре — деньги, — объясняет он, стараясь не рассмеяться. — Ну, как автомобиль — старый добрый «Читти-Читти. Банг-Банг» — что-то вроде «Пиф-паф, ой-ой-ой».

Я пытаюсь осознать все это.

— Это сленг, — ставит он точку. — Он-то точно понимает, о чем я говорю. — Папа кивает в сторону водителя.

— Он тебя не слышит.

— Почему? Он что, глухой?

— Нет. — Я качаю головой, чувствуя себя ошеломленной и усталой. — Когда красная лампочка не горит, он тебя не слышит.

— Как слуховой аппарат Джо, — говорит папа. Он наклоняется вперед и нажимает на кнопку. — Вы меня слышите? — кричит он.

— Да, приятель. — Водитель смотрит на него в зеркало. — Очень хорошо.

Папа улыбается и снова нажимает на кнопку:

— А теперь?

Ответа нет, водитель бросает на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида, озадаченно наморщив лоб и одновременно пытаясь следить за дорогой.

Папа фыркает.

Я прячу лицо в ладонях.

— Мы так с Джо поступаем. — Папа озорно смеется. — Иногда он может проходить целый день, так и не поняв, что мы выключили его слуховой аппарат. Он-то думает, что все молчат. Каждые полчаса он кричит: «Господи! Как же здесь тихо!»

— Папа смеется и снова нажимает на кнопку. — Здорово, папаша, — весело говорит он.

— Привет, Пэдди[10], — отзывается водитель.

Я жду, что папин кулак метнется сквозь щель в разделяющем их стекле. Но этого не происходит. Вместо этого сквозь нее просачивается папин смех.

Молодой водитель изучает в зеркало папино невинное выражение лица, выражение человека с добрыми намерениями, не желающего никого оскорбить, и молча продолжает вести машину.

Я смотрю в сторону, чтобы не смущать папу, но испытываю при этом некоторое самодовольство и ненавижу себя за это. Через некоторое время, на светофоре, папа нажимает на кнопку и, хитро прищурившись, говорит водителю:

— Не обижайся, приятель, просто вот эта особа… — Он кивает на меня. — …ведет себя как веселая старая душка, если вы понимаете, что я имею в виду.

Водитель смеется и останавливается возле нашего отеля. Я рассматриваю его из машины и остаюсь приятно удивленной. Трехзвездочный отель в самом центре города, в десяти минутах пешком от главных театров, Оксфорд-стрит, Пикадилли и Сохо. Достаточно близко, чтобы мы не успели вляпаться в неприятности, возвращаясь в отель. Или, наоборот, слишком близко от них.

Папа вылезает из машины и везет свой чемодан к вертящимся дверям отеля. Я смотрю ему вслед в ожидании сдачи.

Двери вертятся очень быстро, и я вижу, как он топчется, пытаясь рассчитать, когда ему войти. Как собака, боящаяся прыгнуть в холодное море, он делает шажок вперед, замирает, снова резко дергается к двери и останавливается. Наконец он бросается к дверям, и его чемодан застревает снаружи, останавливая двери и блокируя его внутри.

Я не спешу выходить из такси. Слышу, как папа стучит по стеклу двери и вопит: «Помогите!», и, не обращая внимания на крики, спрашиваю у водителя:

— Кстати, как он меня назвал?

— Веселая старая душка? — улыбается он. — Вам вряд ли понравится.

— Все равно скажите, — настаиваю я.

— Это значит задница, — смеется он и уезжает, оставив меня на тротуаре с открытым от удивления ртом.

Я замечаю, что стук прекратился, обернувшись, вижу, что папу наконец освободили, и спешу в отель.

— У меня нет кредитной карты, но я могу дать вам свое слово, — медленно и громко говорит папа женщине за стойкой регистрации. — А мое слово — это моя честь.

— Все в порядке. Вот, пожалуйста. — Я протягиваю карточку.

— Почему в наши дни люди не расплачиваются бумажными деньгами? — вопрошает папа, налегая на стойку. — Современная молодежь вся в долгах, потому что они хотят то, хотят это, но они не хотят работать, и поэтому используют эти пластиковые штучки. Но это не бесплатные деньги, точно вам говорю. — Он решительно кивает. — С такой штукой вы всегда будете должны.

Женщина за стойкой вежливо ему улыбается и продолжает набирать что-то на компьютере.

— Вы будете жить в одном номере? — спрашивает она.

— Да, — с некоторой опаской отвечаю я.

— Два дяди Теда, я надеюсь? — вновь вступает папа. Она непонимающе хмурится.

— Кровати, — тихо говорю я. — Он имеет в виду кровати.

— Да, это односпальные кровати, — подтверждает папа и наклоняется вперед, пытаясь прочитать имя на ее значке. — Бреда, да? Туалет в номере будет? — спрашивает он.

— Да, сэр, во всех наших номерах есть туалеты, — вежливо отвечает она.

— О! — Видно, что на него это произвело впечатление. — Что ж, я надеюсь, у вас работают лифты, потому что я не могу идти по яблокам, у меня Кэдбери барахлит, — продолжает веселиться он.

Я зажмуриваюсь.

— Яблоки и груши — это лестница, а батончик «Кэдбери» — спина, — говорит он тем же голосом, каким рассказывал мне детские стишки, когда я была маленькой девочкой.

— Понимаю, мистер Конвей.

Я беру ключ и направляюсь к лифту, папа ковыляет за мной через фойе. Я нажимаю на кнопку третьего этажа, и двери закрываются.

Номер стандартный, чистый, и меня это устраивает. Наши кровати, на мой взгляд, стоят друг от друга на достаточном расстоянии, есть телевизор и мини-бар, который привлекает внимание папы, пока я наполняю ванну.

— Я бы не отказался от капли штрафа. — Его голова исчезает в мини-баре.

— Ты хочешь сказать вина?

— Нет, бренди.

Наконец я погружаюсь в горячую успокаивающую воду, пена поднимается как взбитые сливки на мороженом.

Мыльные пузыри щекочут нос и покрывают тело, соскальзывают через край и опускаются на пол, где, потрескивая, медленно исчезают. Я ложусь и закрываю глаза… Стук в дверь.

Я не обращаю на него внимания.

Опять стук, на этот раз немного громче.

Я опять не отвечаю.

Бабах! Бабах!

— Что? — кричу я.

— Ой, прости, я думал, что ты там уснула, дорогая.

— Я в ванне.

— Я знаю. Ты там поосторожней. Можешь задремать, сползти под воду и захлебнуться. Так случилось с одной из кузин Амелии. Ты знаешь Амелию? Она иногда навещает Джозефа, живущего дальше по улице. Но теперь она не заходит так часто, как раньше, из-за этого несчастного случая в ванной.

— Папа, я ценю твою заботу, но со мной все в порядке.

— Хорошо. Тишина.

— На самом деле я не это хотел сказать, Грейси. Я хотел узнать, долго ли ты там еще пробудешь.

Я хватаю желтого резинового утенка, стоящего на краю ванной, и душу его.

— Дорогая? — спрашивает он тоненьким голосом. Я держу утенка под водой, пытаясь его утопить.

Потом отпускаю, и он выпрыгивает на поверхность, глядя на меня глупыми глазами. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

— Около двадцати минут, папа, это ничего? Тишина.

Я снова закрываю глаза.

— Э-э, дорогая. Просто ты там уже двадцать минут, а ты знаешь, как моя простата…

Я больше ничего не слышу, потому что вылезаю из панной, тихо рыча от злости. Ноги скользят по полу ванной, с меня течет мыльная вода. Я накидываю на себя полотенце и открываю дверь.

— А, Вилли свободен, — улыбается он.

Я кланяюсь и показываю рукой на унитаз: «Ваша колесница ждет вас, сэр».

Смущенный, он шаркает внутрь и закрывает за собой дверь.

Мокрая и дрожащая, я перебираю бутылочки красного вина в мини-баре. Беру одну и изучаю этикетку.

Тотчас у меня в голове вспыхивает картинка, такая яркая, что я чувствую, как будто переношусь куда-то.

Корзина для пикника, в ней бутылка с такой же этикеткой, красная с белым клетчатая ткань расстелена на траве, светловолосая девочка в розовой пачке кружится в танце. Вино в бокале. Звук ее смеха. Щебет птиц. Детский смех вдалеке, лай собаки. Я лежу на клетчатой ткани, штаны закатаны выше лодыжек. Волосатых лодыжек. Я чувствую, как солнце опаляет мне кожу, под солнцем танцует и кружится маленькая девочка, иногда она заслоняет свет, иногда меня ослепляет сиянием. Передо мной возникает рука с бокалом красного вина. Я смотрю на лицо женщины. Рыжие волосы, немного веснушек, она нежно улыбается. Мне.

— Джастин, — поет она. — Земля вызывает Джастина.

Девочка смеется и вертится, длинные рыжие волосы развеваются от легкого ветерка…

Потом все пропадает. Я снова в номере отеля, стою перед мини-баром, с волос на ковер течет вода. Папа наблюдает за мной, смотрит с любопытством, его рука вытянута вперед, как будто он не знает, прикоснуться ко мне или нет.

— Земля вызывает Джойс, — поет он. Я откашливаюсь:

— Ты все?

Папа кивает и провожает меня взглядом в ванную. По пути туда я останавливаюсь и оборачиваюсь к нему:

— Да, я забронировала билеты на балет сегодня вечером. Если ты хочешь пойти, нам нужно выходить через час.

— Хорошо, дорогая. — Он медленно кивает и смотрит на меня, в его глазах знакомое выражение беспокойства. Я помню это выражение еще с тех пор, когда была ребенком, — как будто я первый раз сняла дополнительные колеса с велосипеда, и он бежит рядом со мной, крепко держит руль и боится отпустить меня.



Глава двадцать четвертая


Папа тяжело дышит рядом со мной и крепко держит меня под руку, пока мы медленно идем к Ковент-Гардену. Второй рукой я обшариваю свои карманы, пытаясь нащупать его сердечные таблетки.

— Папа, обратно в отель мы точно едем на такси, можешь даже не спорить.

Папа останавливается и смотрит вперед, делая несколько глубоких вдохов.

— Тебе плохо? Сердце? Может, сядем? Остановимся и передохнем? Пойдем обратно в отель?

— Замолчи и посмотри, Грейси. Знаешь, сразить меня может не только сердце.

Я поворачиваю голову — и вот он, Королевский оперный театр, его колонны подсвечены в честь вечернего представления, красная ковровая дорожка покрывает тротуар перед дверью, в которую стремятся толпы людей.

— Нужно уметь остановиться и полюбоваться, дорогая, — говорит папа, вбирая в себя представшую перед нами картину.

Так как я заказала билеты очень поздно, нас посадили под самым потолком огромного театра. Места неудобные, но нам повезло, что нам вообще достались билеты. Обзор сцены ограничен, зато прекрасный вид на ложи напротив. Щурясь в бинокль, я рассматриваю заполняющих свои места людей. Моего американца пока не видно. Земля вызывает Джастина? Я слышу женский голос у себя в голове и размышляю, верна ли теории Фрэнки о том, что я вижу мир его глазами.

Папа в восторге от открывающегося нам зрелища.

— У нас лучшие места во всем театре, дорогая, посмотри. — Он перегибается через край балкона, и твидовая кепка чуть не слетает с его головы. Я хватаю его за руку и тяну обратно. Он достает из кармана мамину фотографию и ставит ее на обитый бархатом бортик балкона.

— Конечно, лучшие, — говорит он, и его глаза наполняются слезами.

Наконец какофония оркестра стихает, свет гаснет, и наступает тишина перед началом волшебства. Дирижер стучит палочкой, и оркестр начинает играть первые такты балета Чайковского. Если не считать папиного фырканья, когда на сцене появляется исполнитель главной мужской роли в трико, все проходит гладко, мы оба околдованы сюжетом «Лебединого озера». Я отвожу взгляд от бала, посвященного совершеннолетию принца, и рассматриваю сидящих в ложах. Их лица освещены, глаза следуют за танцорами. Как будто на сцене открылась музыкальная шкатулка, из нее вырвались музыка и свет, и все зачарованы, захвачены ее волшебством. Я продолжаю следить за ними в бинокль, двигаясь слева направо по ряду незнакомых лиц, пока… Мои глаза широко раскрываются, когда я дохожу до знакомого лица. Это он — мужчина из парикмахерской, которого, как я теперь знаю из биографии Бэа в программке, зовут мистер Хичкок.

Джастин Хичкок? Он завороженно, подавшись вперед, смотрит на сцену.

Папа толкает меня локтем:

— Может, ты прекратишь оглядываться по сторонам и будешь смотреть на сцену? Он сейчас ее убьет.

Я поворачиваюсь к сцене и пытаюсь не отводить взгляда от принца, прыгающего со своим арбалетом, но не могу. Как будто магнит тянет глаза к ложе, мне не терпится увидеть, с кем сидит мистер Хичкок. Мое сердце громко колотится, и я только сейчас понимаю, что это не часть партитуры Чайковского. Рядом с ним женщина с длинными рыжими волосами и веснушками на лице, которая в моих снах держит в руках камеру, и симпатичный мужчина, а за ними — молодой человек, неловко оттягивающий галстук, женщина с копной ярко-красных кудрей и крупный мужчина. Я просматриваю свои воспоминания, как фотографии. Пухлый мальчик в сцене с разбрызгивателями и качелями? Может быть. Но остальных я не знаю. Я снова смотрю на Джастина Хичкока и улыбаюсь, его лицо кажется мне более интересным, чем происходящее на сцене.

Неожиданно музыка меняется, свет мигает, и лицо преображается. Я сразу же понимаю, что на сцене появляется Бэа, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть. Нот она — грациозно движется в стае лебедей, одета и белое, тугой корсет и длинная пачка, напоминающая перья. Ее светлые волосы завязаны в узел, покрытый шапочкой из перьев. Я вспоминаю ее маленькой девочкой в парке, танцующей в розовой юбочке, и меня переполняет гордость. Какой длинный путь она прошла. Какая она теперь взрослая. Мои глаза наполняются слезами.

— О Джастин, смотри! — хрипло говорит сидящая рядом с ним Дженнифер.

Он смотрит. Он не может оторвать глаз от своей дочери, видения и белом, танцующей со стаей лебедей. Он выглядит такой взрослой… Как это случилось? Кажется, только вчера она вертелась перед ними с Дженнифер в парке напротив их дома, маленькая девочка в пачке, а теперь… Его глаза наполняются слезами, и он поворачивается к Дженнифер, чтобы разделить с ней это переживание, но в этот момент она тянется к руке Лоуренса. Он быстро отводит глаза и смотрит на сцену, на дочь. Слеза катится по щеке, и он лезет в карман за платком.

Поднесенный к лицу платок ловит мою слезу, пока она не скатилась с подбородка.

— Почему ты плачешь? — громко говорит папа, когда в антракте опускается занавес.

— Просто я так горжусь Бэа.

— Кем?

— А, это я так… Я просто думаю, что это красивая история. Как тебе кажется, маме нравится?

Он улыбается и смотрит на фотографию:

— Наверное, она ни разу не обернулась с тех пор, как открылся занавес. В отличие от тебя, которой не сидится на месте. Если бы я знал, что тебе так нравятся бинокли, давно бы уже взял тебя наблюдать за птицами. — Он вздыхает и смотрит вокруг. — Парни из клуба по понедельникам не поверят всему этому. Берегись, Донал Маккарти, — хихикает он.

— Ты скучаешь по ней?

— Дорогая, уже десять лет прошло.

Его признание причиняет мне боль. Я складываю руки на груди и смотрю в сторону, тихо кипя от злости.

Папа наклоняется ко мне и слегка толкает меня локтем:

— И каждый день я скучаю по ней сильнее, чем накануне.

И мне становится стыдно за свои мысли, как я могла подумать?..

— Это как мой сад, дорогая. Все растет. В том числе и любовь. Поэтому как я могу по ней меньше скучать? Все растет, и наша способность справляться с горем. Так мы продолжаем жить дальше.

Я качаю головой, удивляясь его высказываниям.

— А я-то думала, что ты просто любишь копаться в саду, — улыбаюсь я.

— Ну, это тоже непростое занятие. Знаешь, Томас Берри сказал, что работа в саду — это активное участие в самых глубоких тайнах Вселенной. Копание в саду многому нас учит.

— Чему, например? — Я стараюсь сдержать улыбку.

— Ну, даже в саду растут сорняки, дорогая. Они вырастают в нем естественно, сами по себе. Они разрастаются и душат цветы, растущие в той же самой земле, что и они. У всех нас есть свои демоны, свои кнопки самоликвидации. И в садах тоже. Какими бы красивыми они ни были. Если ты не копаешься в саду, то не замечаешь их.

Он смотрит на меня, и я отвожу взгляд, без нужды прочищая горло.

Иногда мне кажется, пусть уж лучше разговаривает на сленге.


— Джастин, мы идем в бар, ты с нами? — спрашивает Дорис.

— Нет, — обижается он, как ребенок, и складывает руки на груди.

— Почему нет? — Эл проходит к первому ряду кресел, чтобы сесть рядом с ним.

— Я не хочу. — Он берет бинокль и начинает вертеть его в руках.

— Чего тебе одному-то сидеть?

— Ну и что?

— Мистер Хичкок, хотите, я принесу вам что-нибудь выпить? — спрашивает Питер, парень Бэа.

— Мистером Хичкоком был мой отец, ты можешь звать меня Эл. — И шутливо толкает его в плечо, из-за чего Питер отлетает на несколько шагов назад.

— Хорошо, Эл, но на самом деле я имел в виду Джастина.

— Ты можешь называть меня мистером Хичкоком. — Джастин смотрит на него так, как будто в помещении вдруг дурно запахло.

— Я считаю, что мы вовсе не должны сидеть вместе с Лоуренсом и Дженнифер, — заявляет Эл.

Лоуренс. Лоуренс Аравийский, Пахово-грыжевый…

— Нет, должны. Эл, не будь смешным, — перебивает его Дорис.

Эл вздыхает:

— Ну что, попросить Пити принести тебе выпить?

Да. Но он не может заставить себя произнести это вслух и вместо этого мрачно качает головой.

— Хорошо, мы вернемся через пятнадцать минут. Эл по-братски похлопывает его по плечу, перед тем как они все уходят, оставив его одного в ложе переживать из-за Лоуренса, Дженнифер, Бэа, Чикаго, Лондона и Дублина, а теперь еще и из-за Питера и того, как сложилась его, Джастина, жизнь.

Через две минуты ему надоедает жалеть себя, и он наблюдает в бинокль за группками людей, сидящих ниже его, которые остались на своих местах на время антракта. Он видит ругающуюся пару, другая парочка целуется, берет пальто и быстро уходит к выходу. Он смотрит, как мама что-то выговаривает сыну. Несколько женщин, сидящих рядом, дружно смеются. Вот двое, которые молчат, а может, им нечего друг другу сказать. Ничего интересного. Он переводит бинокль к ложам напротив. Они пустые, все решили выпить заранее заказанные напитки в баре неподалеку. Он наклоняется и вытягивает шею.

Вот небольшая группа людей, болтающих, как и все остальные. Он смотрит справа налево. Потом останавливается.

Протирает глаза. Разумеется, ему это привиделось. Он, прищурившись, смотрит в бинокль — это она. Со стариком.

Она тоже смотрит в бинокль, рассматривая толпу, находящуюся ниже их обоих. Потом она поднимает бинокль, двигает его направо, и… они оба замирают, глядя друг на друга через линзы. Он медленно поднимает руку. Машет.

Она повторяет его жест. Старик рядом с ней надевает очки и щурится в его сторону, его губы шевелятся — он что-то говорит.

Джастин поднимает руку вверх — подожди, я иду к тебе, указательным пальцем пытается обозначить — одну минуту подожди, буду через минуту.

Она показывает ему два больших пальца — хорошо, и он улыбается.

Он откладывает бинокль, встает, отмечая, где именно она сидит. Дверь в ложу открывается, и входит Лоуренс.

— Джастин, не могли бы мы поговорить? — вежливо спрашивает он, барабаня пальцами по спинке разделяющего их стула.

— Нет, Лоуренс, не сейчас, прости. — Джастин пытается пройти мимо.

— Я обещаю, что не отниму у тебя много времени. Всего несколько минут, пока мы одни. Чтобы разрядить атмосферу, понимаешь? — Он нервничает, теребит узел галстука.

— Да, я ценю твое намерение, дружище, правда, но сейчас я очень спешу. — Джастин пытается осторожно его обогнуть, но Лоуренс не дает ему пройти.

— Спешишь? — спрашивает он, поднимая брови. — Но антракт сейчас закончится и… А! — Он замолкает, понимая. — Ясно. Что ж, я просто хотел попробовать. Если ты пока не готов к разговору, то конечно…

— Дело не в этом! — Джастин смотрит в бинокль вверх, на Джойс, испытывая панику. Она все еще там. — Я действительно очень спешу, надо кое с кем встретиться. Мне нужно идти, Лоуренс.

В ложу входит Дженнифер, слышит последние слова Джастина, ее лицо каменеет.

— Ну как ты можешь, Джастин? Лоуренс хотел поговорить с тобой, чтобы не было никаких недомолвок, вы бы просто все выяснили как взрослые люди. Но, похоже, ты забыл, что это такое. Хотя не знаю, почему меня это по-прежнему удивляет!

— Да я не отказываюсь, Дженнифер! — Раньше я звал ее Джен. Как все изменилось, как будто целая жизнь прошла с того памятного дня в парке, когда мы все были так счастливы, так любили друг друга. — У меня для этого правда сейчас нет времени. Вы не понимаете, мне нужно идти!

— Куда ты пойдешь? Балет начнется через несколько минут, и твоя дочь будет на сцене. Только не говори мне, что ты и ее бросишь из-за какой-то глупой мужской гордости.

В ложу входят Дорис и Эл, последний полностью занимает оставшееся небольшое пространство, закрывая путь к двери.

Он держит в руке пинту колы и огромную пачку чипсов.

— Скажи ему, Джастин! — Дорис в возмущении скрещивает тонкие руки на груди.

Джастин стонет:

— Что ему сказать?

— Напомни ему, что у вас в семье были случаи сердечных заболеваний, так что ему стоит два раза подумать, прежде чем есть и пить это дерьмо.

— Какие сердечные заболевания? — Джастин хватается руками за голову, в то время как с другой стороны от него Дженнифер продолжает занудно бубнить что-то, напоминая интонациями учителя Чарли Брауна[11].

— Твой отец умер от сердечного приступа, — нетерпеливо говорит она.

Джастин замирает.

— Док не сказал, что это обязательно случится и со мной, — со стоном говорит жене Эл.

— Он сказал, что это вполне возможно. Если в семье есть подобные случаи.

Джастин слышит свой голос как бы со стороны:

— Нет-нет, и мне не кажется, что ты должен из-за этого переживать, Эл.

— Слышишь? — Эл смотрит на Дорис.

— Доктор сказал, что нужно соблюдать осторожность, если у членов семьи предрасположенность…

— Семья тут ни при… — Джастин замолкает. — Слушайте, мне на самом деле нужно отлучиться. — Он пытается пошевелиться в переполненной ложе.

— Ну уж нет! — Дженнифер загораживает ему путь. — Ты никуда не пойдешь, пока не извинишься перед Лоуренсом.

— Да все в порядке, Джен, правда, — неловко говорит тот.

Я зову ее Джен, не ты!

— Нет, не в порядке, любимый! Я ее любимый, не ты!

Все что-то говорят, их голоса сливаются в невнятный гул, Джастин не понимает ни слова. Ему жарко, лоб покрывается испариной, у него начинает кружиться голова.

Неожиданно свет гаснет, раздается музыка, и ему приходится сесть на свое место рядом с раздраженной Дженнифер, оскорбленным Лоуренсом, молчащим Питером, озабоченной Дорис и голодным Элом, который начинает громко чавкать в его левое ухо, поглощая картофельные чипсы.

Он вздыхает и смотрит вверх, на Джойс.

Помогите.


Кажется, что ссора в ложе мистера Хичкока закончилась, но вот уже гаснет свет, а они все еще стоят. Когда освещается сцена, они уже сидят с каменными лицами, только крупный мужчина сзади с видимым удовольствием жует чипсы из большой пачки. Последние несколько минут я, не обращая внимания на папу, пыталась научиться читать по губам, но о чем они разговаривали, так и не поняла.

Сердце колотится, как будто кто-то в моей груди усердно бьет в барабан, его удары я ощущаю всем телом. И все только из-за того, что он увидел меня, захотел прийти ко мне. Мне нужно несколько минут, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь, кроме Джастина, но, когда я немного успокаиваюсь и снова смотрю на сцену, у меня при виде порхающей Бэа перехватывает дыхание, и я хлюпаю носом на протяжении всего ее выступления, как гордая тетушка. Сейчас мне кажется, что единственные люди, посвященные в те чудесные счастливые воспоминания в парке, — это Бэа, ее мать, отец… и я.

— Папа, я могу тебя кое о чем спросить? — шепчу я, наклоняясь к нему.

— Он только что сказал той девушке, что любит ее, но это не та девушка. — Он закатывает глаза. — Идиот. Девушка-лебедь была в белом, а эта в черном. Они совсем не похожи.

— Она могла переодеться для бала. Никто не носит каждый день одно и то же. Понимаешь, дело в том, что я, э-э… кое-что произошло, и, ну…

Он оглядывает меня с головы до ног:

— Господи, да говори уже, пока я не пропустил еще что-нибудь.

Я перестаю шептать ему на ухо и заглядываю ему в лицо:

— Мне кое-что дали… лучше сказать, что со мной разделили кое-что особенное. Это совершенно необъяснимо и вообще не имеет смысла, что-то вроде Девы Марии у нас в Ноке, понимаешь? — Я начинаю нервно смеяться, но быстро останавливаюсь, увиден выражение его лица.

Нет, он не понимает. Папа выглядит сердитым, от того что я использовала явление Богоматери в графстве Мейо в 1870-х годах как пример абсурда.

— Хорошо, возможно, это плохой пример. Я имею в виду, что случившееся нарушает все возможные законы. И я не понимаю почему.

— Грейси. — Папа поднимает подбородок. — Нок, как и вся остальная Ирландия, многие века страдал от набегов, выселений и голода, и Наш Господь послал Свою Мать, Благословенную Деву, навестить Его угнетенных детей.

— Нет. — Я прижимаю ладони к лицу. — Я имела в виду не то, почему явилась Мария, а то, почему это… эта вещь случилась со мной. Та вещь, которую мне дали.

— О! Что ж, тебе от этого хуже? Потому что если ее не было, а потом тебе ее дали, я бы перестал называть это «вещью» и стал бы говорить о ней как о «даре». Смотри, как они танцуют. Он думает, что она девушка-лебедь. Странно, он же видит ее лицо. Или это как с Суперменом: он снимает очки и оказывается другим человеком, хотя совершенно очевидно, что это тот же самый?

Дар. Я никогда об этом так не думала. Я смотрю на родителей Бэа, светящихся от гордости, и думаю о ней, плывущей в стае лебедей. Качаю головой: нет, никому от этого не плохо.

— Но я не понимаю почему, и зачем, и…

— Что же это происходит с людьми в наши дни? — шипит папа, и мужчина рядом со мной поворачивает голову в нашу сторону. Я шепчу извинения.

— В мое время что-то просто было. Никаких курсов в колледже, после которых люди выпускались дипломированными специалистами по Почему, Как и Потому что. Дорогая, иногда нужно забыть все эти слова и записаться на небольшой урок под названием «Спасибо». Посмотри на сцену. Ты заметила, чтобы кто-нибудь удивлялся тому, что женщину превратили в лебедя? Ты когда-нибудь в своей жизни слышала что-нибудь более нелепое?

Я смеюсь и шепчу:

— Нет.

— И тем не менее эта чертова вещь несколько веков знаменита во всем мире. Кого в театре только нет, и верующие, и атеисты, и интеллектуалы, и все они хотят увидеть, как этот парень в трико окажется в итоге вместе с этой девушкой-лебедем, чтобы она могла покинуть озеро. Только любовь того, кто никогда не любил, может разрушить чары. Почему?

Какая разница почему? Ты думаешь, что эта женщина в перьях спросит почему? Нет. Она скажет спасибо, потому что она может жить дальше, носить красивые платья и гулять, вместо того чтобы клевать промокший хлеб в вонючем озере каждый день до конца своей жизни.

Я ошеломленно молчу.

— А теперь тссс, мы пропускаем представление. Смотри, она что, хочет теперь себя убить? — Он облокачивается на край балкона и наклоняется, чтобы лучше разглядеть происходящее на сцене.



Глава двадцать пятая


Во время бурных аплодисментов Джастин видит, как отец Джойс помогает ей надеть красное пальто, то же, что было на ней, когда он столкнулся с ними на Графтон-стрит. Она начинает двигаться к ближайшему выходу с отцом на буксире.

— Джастин. — Дженнифер сердито смотрит на своего бывшего мужа, который занят тем, что рассматривает в бинокль людей, вместо того чтобы обратить внимание на свою дочь, кланяющуюся на сцене.

Он откладывает бинокль и громко хлопает, одобрительно крича.

— Ну что, я пойду в бар и займу хорошие места. — Джастин начинает двигаться в сторону двери.

— Все уже заказано, — повышает голос Дженнифер, перекрикивая аплодисменты.

Он подносит руку к уху и качает головой — «Я тебя не слышу».

Он выходит из ложи и бежит по коридорам, пытаясь найти путь наверх, к Джойс. Должно быть, занавес опустился в последний раз, потому что люди начал выходить из зала, заполняя коридоры и мешая Джастину.

Он решает изменить план: будет ждать ее около выхода. Так он ее точно не пропустит.

— Давай что-нибудь выпьем, дорогая, — говорит папа, пока мы медленно раскачиваемся в толпе, покидающей театр.

— Я видел бар на этом этаже.

Мы останавливаемся, чтобы изучить указатели.

— Есть бар «Амфитеатр» на нашей стороне, — говорю я, Озираясь в поисках Джастина Хичкока.

Женщина-билетер объявляет, что бар открыт только для исполнителей, сотрудников и членов их семей.

— Отлично, значит, там мы сможем спокойно посидеть в тишине, — говорит билетеру папа, когда проходит мимо нее, слегка касаясь своей кепки в знак приветствия. — О, видели бы вы мою внучку на сцене! Это самый счастливый день в моей жизни. — И он прикладывает руку к груди.

Женщина улыбается и позволяет нам пройти.

— Папа, пошли. — После того как мы купили напитки, я тяну его подальше от входа, от собравшихся людей, и мы садимся за столик в дальнем углу.

— Если они попробуют нас отсюда выгнать, Грейси, я не оставлю свое пиво. Я только сел.

Я нервничаю и сижу на краешке стула, оглядываясь в поисках его, Джастина. Мысли о нем не идут из головы.

Люди покидают бар, остаются только исполнители, сотрудники и члены их семей. Никто больше к нам не подходит, возможно, это одно из преимуществ компании пожилого человека. Мать Бэа входит с двумя незнакомыми мне людьми из ложи и толстым мужчиной, которого я узнаю. Но мистера Хичкока нет. Мои глаза обшаривают помещение.

— Вот она, — шепчу я.

— Кто?

— Балерина. Она танцевала одного из лебедей.

— Откуда ты знаешь? Они все выглядели одинаково. Даже этот женственный мальчик в трико их не различал. И ведь не боялся, что признается в любви не той. Чертов идиот!

Джастина не видно, и я начинаю переживать из-за еще одной упущенной возможности. Может быть, он ушел раньше и вообще не придет в бар.

— Папа, — поспешно говорю я. — Мне кое-кого надо найти. Пожалуйста, не двигайся с этого кресла. Я скоро вернусь.

— Единственное движение, которое я буду делать, — вот это. — Он поднимает кружку и подносит ее к губам. Делает глоток «Гиннесса», закрывает глаза и наслаждается вкусом, над губами остаются белые усы из пены.

Я выхожу из бара и мечусь по огромному театру, не зная, где искать. Некоторое время стою в ожидании у ближайшего мужского туалета… Смотрю на ложу, где он сидел, но она пуста.


Джастин перестает сторожить у выхода, когда мимо него просачиваются последние несколько человек. Наверное, он ее пропустил, сглупил, решив, что в здании только один выход. Он раздраженно вздыхает. Ему бы хотелось вернуться в тот день, когда они встретились в парикмахерской, узнать о ней побольше… Его карман начинает вибрировать, возвращая его в реальность.

— Братишка, где тебя черти носят?

— Привет, Эл, я опять видел эту женщину.

— Женщину из новостей?

— Ага!

— Женщину из «Ладьи викингов»?

— Да-да, ее.

— Женщину из «Антиквариата под носом»?

— Да! Господи, чтобы до тебя дошло, нужно все перечислить?

— Эй, а ты никогда не думал, что она может быть телефонным маньяком?

— Если она сумасшедшая, что же это я ее все время преследую?

— Да, интересно. Тогда, может быть, ты псих, просто этого не знаешь.

— Эл! — говорит он сквозь зубы.

— Короче, давай быстрее сюда, пока у Дженнифер не случился истерический припадок. Еще один.

Джастин вздыхает:

— Иду.

Он закрывает телефон и в последний раз выглядывает за дверь. В толпе ему бросается в глаза красное пальто. Волна адреналина заставляет его выбежать на улицу, он расталкивает медленно идущих людей, его сердце колотится в горле, глаза не отрываются от пальто.

— Джойс! — кричит он, и еще громче: — Джойс, подождите!

Она продолжает идти, не слыша его.

Джастин расталкивает людей, в ответ они ругаются, он тоже получает тычки в бок, пока наконец она не оказывается всего в нескольких дюймах от него.

— Джойс, — говорит он, задыхаясь и хватая ее за руку.

Она оборачивается, лицо незнакомки искажено удивлением и испугом. Это не Джойс.

Она ударяет его по голове своей кожаной сумочкой:

— Ой! Эй! Господи!

Извинившись, он медленно идет обратно к театру, пытаясь отдышаться, потирая ноющую голову, ругаясь и раздраженно ворча себе под нос. Он подходит к главному входу. Он закрыт. Джастин пытается открыть дверь, сначала осторожно, потом стучит, через несколько секунд он уже изо всех сил толкает и тянет за ручку, раздраженно пинает дверь.

— Эй, эй! Мы закрыты! Театр закрыт! — сообщает ему работник театра через стекло.


Возвратившись в бар, я с радостью вижу, что папа сидит в том же углу, где я его оставила. Только на этот раз он не один, на краешке стула рядом с ним, склонив голову, как будто она глубоко увлечена разговором, сидит Бэа. Я паникую и кидаюсь к столику.

— Привет! — Я подхожу к ним со страхом: папенька, большой любитель поговорить, мог уже ненароком выдать какие-нибудь мои секреты или наболтать лишнего.

— А, вот и ты, дорогая! Я уж подумал, что ты меня бросила. Эта милая девочка пришла, чтобы узнать, все ли у меня в порядке, потому что меня пытались выгнать.

— Меня зовут Бэа. — Она улыбается, и я не могу не отметить, какой она стала взрослой. Насколько она уверена в себе.

Я почти готова сказать, что последний раз, когда я ее видела, она была «во-от такой», и еле удерживаюсь от восторженных разглагольствований о ее удивительных возрастных изменениях.

— Привет, Бэа.

— Мы знакомы? — На ее фарфоровом лбу появляются морщинки.

— Э-э…

— Это моя дочь, Грейси, — влезает папа, и на этот раз я его не поправляю.

— О, Грейси! — Бэа качает головой. — Мне показалось… Нет. Приятно познакомиться.

Мы пожимаем друг другу руки, и я, наверное, несколько затягиваю рукопожатие, очарованная реальностью ее бархатной кожи, которая была знакома мне только по воспоминаниям. Спохватившись, я отпускаю ее руку.

— Вы сегодня были великолепны, я так вами гордилась, — с внезапной хрипотой говорю я.

— Гордились? Ах да, ваш отец сказал мне, что вы придумали костюмы. — Она улыбается. — Изумительные! Странно, что я вас до этого не видела, все примерки проводила Линда.

У меня открывается рот, папа нервно поводит плечами и отпивает, кажется, уже из второй кружки. Новая ложь для новой кружки. Цена его души.

— О, я их не придумывала… я просто… — Ты просто что, Джойс? — Я просто руководила работой над костюмами, — тихо говорю я. — Что еще он вам рассказал? — Нервничая, я сажусь и оглядываю помещение в поисках ее отца, надеясь, что он не подгадает к этому моменту, чтобы войти и поприветствовать меня, разрушив нелепую ложь.

— Ну, когда вы пришли, он рассказывал мне, как спас жизнь лебедю, — улыбается она.

— Одной рукой! — добавляют они хором и смеются.

— Ха-ха! — выдавливаю я из себя — звучит довольно фальшиво. — Это правда? — с сомнением спрашиваю я папу.

— Эх ты, недоверчивая моя! — Он делает еще один глоток пива. В свои семьдесят пять он уже выпил бренди и пинту пива, так что совсем скоро захмелеет. И кто знает, что он будет говорить тогда! Нам нужно поскорее уйти отсюда.

— Знаете, девочки, как прекрасно спасти кому-то жизнь! — выпендривается папа. — Если вам не довелось, вы даже не можете себе это представить.

— Мой отец — герой, — улыбаюсь я. Бэа смеется над ним:

— Вы так похожи на моего папу! Я настораживаюсь:

— Он здесь?

Она смотрит по сторонам:

— Нет пока. Я не знаю, где он. Наверное, прячется от мамы и ее нового парня, не говоря уже о моем парне, — смеется она. — Но это бог с ним. А похож, потому что считает себя чуть ли не Суперменом…

— Почему? — перебиваю я, пытаясь взять себя в руки.

— Около месяца назад он сдал кровь! — торжественно сообщает она и всплескивает руками. — И все! — Она смеется.

— Но считает себя героем, который спас чью-то жизнь. Может, он кого-то и спас, но теперь он только об этом и говорит.

Он сдал ее в передвижном донорском пункте в колледже, где вел семинар, — вы, наверное, знаете, это в Дублине. Тринити-колледж? Да и сдал-то только потому, что доктор была симпатичной, и еще из-за того китайского обычая… Когда вы спасаете кому-то жизнь, то спасенный навеки у вас в долгу… Или что-то в этом роде…

Папа пожимает плечами:

— Я не говорю по-китайски. И не знаком с китайцами. Хотя вот она все время жует их еду. — Он кивает в мою сторону. — Рис с яйцом, в общем, всякая ерунда. — Он морщит нос.

Бэа продолжает:

— Так вот, он решил, что если спасает чью-то жизнь, то заслуживает того, чтобы каждый день до конца жизни выживший человек его благодарил.

— А как бы он это делал? — наклоняется к ней папа.

— Приносил корзины с маффинами, относил его одежду в химчистку, каждое утро приносил к двери газету и кофе, нанимал машину с шофером, доставал билеты на оперу в первый ряд… — Она закатывает глаза, а потом хмурится. — Не помню, он еще что-то говорил — нелепость какая-то! В общем, я ему сказала, что он с тем же успехом может завести себе раба, если хочет, чтобы с ним так обращались, а не спасать чью-то жизнь, — смеется она, и папа вторит ей.

Я складываю губы в форме буквы «о», но не могу выдавить ни звука.

— Не поймите меня неверно, на самом деле он очень хороший человек, — быстро добавляет она, неверно истолковав мое молчание. — И я очень горжусь, что он сдал кровь, потому что он ужасно боится иголок. У него ужасная фобия, — объясняет она папе, который согласно кивает головой. — Вот он. — Она открывает висящий у нее на шее медальон, и если я и обрела вновь способность говорить, то снова быстро ее теряю.

На одной стороне медальона фотография Бэа с матерью, на другой — ее фотография с отцом — она там маленькая девочка, они в парке в тот летний день, который так крепко врезался мне в память. Я помню, как она возбужденно подпрыгивала, и у нас много времени ушло на то, чтобы заставить ее сидеть спокойно. Я помню запах ее волос, когда она села мне на колени, дотянулась своей головой до моей и закричала «И-з-ю-юм!» так громко, что чуть меня не оглушила.

Конечно, все это произошло не со мной, но я вспоминаю об этом с такой же нежностью, как и о дне, который мы с папой провели на рыбалке, когда я была маленькой, переживаю все впечатления того дня так же ясно, как ощущаю напиток, который сейчас пью: холодок льда, сладость…

— Мне нужно надеть очки, чтобы разглядеть, — говорит папа. — Где это?

— В парке, рядом с тем местом, где мы раньше жили. В Чикаго. Тут, с папой, мне пять лет, я люблю эту фотографию.

Это был особенный день. — Она с любовью смотрит на снимок. — Один из самых лучших в моей жизни.

Я тоже улыбаюсь, вспоминая его.

— Фотографируемся! — кричит кто-то в баре.

— Папа, давай уйдем отсюда, — шепчу я, пока Бэа отвлечена шумом.

— Хорошо, дорогая, после этой кружки…

— Нет! Сейчас! — шиплю я.

— Общая фотография! Пойдемте! — Бэа хватает папу за руку.

— О! — Папа выглядит довольным.

— Нет-нет-нет! — Я пытаюсь улыбаться, чтобы скрыть панику. — Нам пора идти.

— Всего одна фотография, Грейси, — улыбается Бэа. — Нужно же снять женщину, ответственную за все эти красивые костюмы.

— Нет, я не…

— Руководившую работой над костюмами, — исправляется Бэа извиняющимся тоном.

Услышав это, одна из женщин в некотором отдалении смотрит на меня с подозрением. Папа смеется. Я застыла рядом с Бэа, которая одной рукой обнимает меня, второй — свою мать.

— Все скажите «Чайковский»! — кричит папа.

— Чайковский! — кричат все и смеются. Я закатываю глаза.

Щелкает вспышка.

В комнату входит Джастин.

Толпа расступается.

Я хватаю папу за руку и бегу.



Глава двадцать шестая


Свет в нашем номере выключен. Папа забрался в постель в коричневой пижаме в «огурцах», а я улеглась, натянув на себя целую кучу одежды.

В комнате тихо и темно, лишь на часах в нижней части телевизора мигают красные цифры. Неподвижно лежа на спине, я пытаюсь восстановить в памяти события этого дня. Сердце стучит все быстрее и тревожнее, его стук наполняет комнату подобно звукам тамтамов воинственного племени зулусов.

В чем причина этой боевой тревоги? Всему виной те несколько слов, что в разговоре со мной обронила Бэа. Слова выпали из ее рта, словно медная тарелка с ударной установки, которая, звеня, катится на ребре, пока с грохотом не падает на пол. Так, значит, отец Бэа, Джастин, месяц назад в Дублине сдал кровь! Месяц назад, когда я слетела с лестницы, навсегда изменив свою жизнь! Совпадение? Если и так, то совпадение потрясающее.

А может, не совпадение, а нечто большее? Мне необходимо знать ответ на этот вопрос сейчас, когда я потеряна и доведена до отчаяния, скорблю о ребенке, которого никогда не было, и залечиваю раны после неудавшегося брака.

Переливание крови — это тот самый ответ, который я ищу? В нем причина неожиданно нахлынувших чужих воспоминаний, причина такой глубокой связи с Джастином? Его кровь течет по моим венам. Это и есть ответ, которого жаждет мое колотящееся сердце? Я делаю медленный глубокий вдох и выдыхаю, спокойно закрываю глаза и кладу руки на грудь, чувствую внутри неистовое тук-тук, тук-тук. Если мне действительно перелили кровь Джастина, тогда сердце сейчас посылает его кровь по моему телу. Кровь, которая когда-то текла по его венам, поддерживала в нем жизнь, теперь мчится по моим, помогая мне остаться живой. Кровь, проходившая сквозь его сердце, его частица, стала теперь частью меня.

Поначалу мысль об этом заставляет меня трепетать, по коже бегут мурашки, но, подумав еще, я сворачиваюсь калачиком на постели и обхватываю себя руками. Неожиданно я перестаю чувствовать себя одинокой: перейдя из его сосудов в мои, кровь Джастина помогла мне настроиться на его частоту и разделить его личные воспоминания и увлечения.

Я устало вздыхаю. Какой сегодня был длинный день! Происшествие в аэропорту, съемки «Антиквариата под носом», дивный спектакль в Королевской опере. А в конце — слова Бэа. Ураган эмоций сокрушал меня двадцать четыре часа, подмял под себя и подавил. Но теперь я улыбаюсь потолку над собой и посылаю благодарность небесам.

Лежа в темноте, я слышу, как хрипы и короткие скрежетания сотрясают воздух.

— Папа? — шепчу я. — Ты в порядке? Хрипы становятся громче, и я замираю.

— Папа?

Затем раздается фырканье. И приглушенный хохот.

— Майкл Эспел, — лопочет он сквозь смех. — Господи, Грейси.

Я с облегчением улыбаюсь, а папа продолжает смеяться. Вскоре и я начинаю хихикать, мы заряжаемся весельем друг от друга. От смеха сотрясается мое тело, пружины матраца скрипят, отчего мы хохочем еще сильнее. Корзина для мусора, она же подставка для зонтиков, прямой эфир с Майклом Эспелом, дружный крик «Чайковский!» перед камерой — веселье растет с каждой промелькнувшей сценкой.

— О, мой живот! — стонет папа.

Я переворачиваюсь на бок, держась руками за свой.

Папа продолжает хрипеть и ударять рукой по тумбочке, разделяющей наши кровати. Мне кажется, я никогда не слышала, чтобы он так долго и от души смеялся. В слабом свете, проникающем из окна возле папиной кровати, я вижу, как его ноги поднимаются в воздух и весело дергаются.

— О господи. Я. Не. Могу. Остановиться.

Мы хрипим, и ревем, и смеемся, садимся, ложимся, переворачиваемся и пытаемся перевести дыхание. Мы останавливаемся на мгновение, пытаемся взять себя в руки, но это пересиливает нас, и мы смеемся, смеемся, смеемся в темноте ни над чем и надо всем.

Потом мы успокаиваемся, и наступает тишина.

Горячие слезы катятся из глаз по уставшим улыбаться щекам. Мне вдруг приходит мысль, насколько близки радость и грусть, как тесно они спаяны. Переход от одного чувства к другому, прямо противоположному, незаметен, как тонкая нить паутины, дрожащая под каплей дождя. Слезы грусти хлынули по моим щекам, пока живот продолжал сотрясаться от смеха.

Я думаю о нас с Конором, о том, как быстро любовь сменилась ненавистью — хватило всего нескольких слов. О том, что в самые тяжелые моменты жизни, когда я оказывалась лицом к лицу со своими страхами, неизвестно откуда приходила отчаянная смелость, а слабость сменялась силой. Они все граничат друг с другом, эти противоположности, и изменяют нас и нашу жизнь в мгновение ока. Отчаяние отступает благодаря случайной улыбке незнакомца, уверенность превращается в страх в присутствии человека, вызывающего неловкость. Мне вспоминается сын Кейт, когда он шел, балансируя, по бревну, и в один миг его радость сменилась болью.

Папа перестает смеяться так внезапно, что это тревожит меня, и я зажигаю свет.

Кромешная темнота так быстро становится светом.

Папа смотрит на меня виновато, будто сделал что-то дурное, но боится признаться. Он откидывает одеяло и шаркает в ванную, схватив свою сумку и натыкаясь на мебель, не глядя мне в глаза. Я отворачиваюсь.

Папа возвращается в других пижамных штанах, зажав под мышкой полотенце. Я выключаю свет, мы оба теперь лежим молча. Свет так быстро снова стал темнотой. Продолжаю смотреть в потолок, чувствую себя потерянной, а ведь всего несколько минут назад я, казалось, обрела себя. Недавние ответы снова стали вопросами.

— Папа, я не могу заснуть, — жалуюсь я по-детски.

— Закрой глаза и посмотри в темноту, дорогая, — сонно отвечает папа, и голос его звучит как тридцать лет назад.

Спустя минуту раздается его тихий храп. Он проснулся — и вот уже снова спит.

Между двумя противоположностями висит пелена, всего лишь прозрачная ткань, которая предупреждает или утешает нас. Ты ненавидишь, но посмотри сквозь эту пелену, и ты увидишь возможность полюбить; сейчас тебе грустно, но посмотри сквозь нее, и ты увидишь радость. От абсолютного спокойствия — к полной неразберихе. Все меняется так быстро, не успеваешь и глазом моргнуть.



Глава двадцать седьмая


Девочки, я попросила вас сегодня собраться, потому что…

— Кто-то умер.

— Нет, Кейт, — вздыхаю я.

— Прости, но твой голос звучал так мрачно… Ой! — вскрикивает она — видимо, Фрэнки ее как следует ущипнула за бестактность.

— Ну что, вы уже покатались на красном автобусе? — спрашивает Фрэнки.

Я сижу за столом в нашем номере, говорю по телефону с подругами. Они собрались в доме Кейт и слушают меня, включив громкую связь. Все утро мы с папой осматривали Лондон, я фотографировала его на фоне всего «английского»: красных автобусов, статуи Эрота, конной полиции, Букингемского дворца и совершенно не подозревавшего о выпавшей ему чести трансвестита.

Пока я звоню, папа лежит на кровати, смотрит телевизор, пьет бренди и хрустит чипсами «Принглз».

— Отлично! — кричит он в экран, услышав очередную шутку Брюса Форсайта.

Я устроила телефонную конференцию, чтобы поделиться с подругами последними новостями, а скорее надеясь на помощь и прося укрепить мой рассудок. Может быть, я слишком замечталась, но ведь девушке позволено мечтать!

— Одного из твоих детей только что стошнило на меня, — говорит Фрэнки. — Твоего ребенка только что стошнило на меня.

— О, это не рвота, просто немного слюней.

— Вот это слюни?! Пауза.

— Фрэнки, ты омерзительна.

— Девочки, девочки, пожалуйста, не могли бы вы хотя бы в этот раз не пререкаться?

— Прости, Джойс, но я не могу продолжать этот разговор, пока оно не покинет помещение. Оно ползает вокруг, кусает вещи, забирается на вещи, пускает слюни на вещи. Это очень отвлекает. Кристиан не может за ним последить?

Я пытаюсь не рассмеяться.

— Не называй моего ребенка «оно»!.. Кристиан не может, он занят.

— Он смотрит футбол.

— Он не любит, когда его отвлекают, особенно ты.

— Что ж, ты тоже занята. Как мне сделать так, чтобы оно пошло ко мне на руки?

Пауза.

— Мальчик, иди сюда, — с опаской говорит Фрэнки.

— Его зовут Сэм. Ты его крестная мать, на тот случай, если ты и это забыла.

— Нет, это я не забыла. Только его имя. — Голос Фрэнки напрягается, как будто она поднимает что-то тяжелое. — Ничего себе! Чем ты его кормишь?

Сэм визжит как поросенок. Фрэнки фыркает в ответ.

— Фрэнки, дай его мне. Я отнесу его к Кристиану.

— Итак, Джойс, — начинает Фрэнки, пока Кейт нет рядом, — я провела небольшое исследование по той информации, которую ты мне вчера дала, даже взяла с собой некоторые бумаги, подожди. — Раздается шелест бумаги.

— О чем речь? — спрашивает вернувшаяся Кейт.

— О том, что Джойс умудрилась попасть в голову американца и приобрела его воспоминания, навыки и знания, — отвечает Фрэнки.

— Что? — визжит Кейт.

— Я выяснила, что его зовут Джастин Хичкок, — радостно говорю я.

— Как? — спрашивает Кейт.

— Его фамилию я прочитала в программке вчерашнего балета, где танцевала его дочь, а имя… ну, я услышала его во сне.

Пауза. Я пытаюсь представить, какими взглядами они сейчас обмениваются.

— Что, черт возьми, происходит? — в замешательстве спрашивает Кейт.

— Поищи его в Интернете, Кейт, — командует Фрэнки. — Посмотрим, существует ли он.

— Поверьте мне, он существует, — уверяю я.

— Нет, дорогая, понимаешь, нам бы не хотелось думать, что ты спятила. Так что давай мы его поищем, а потом продолжим.

Я опираюсь подбородком на руки и жду.

— Пока Кейт там возится, я расскажу: я изучила проблему восприятия чужих воспоминаний…

— Что?! — пронзительно вскрикивает Кейт. — Восприятие чужих воспоминаний? Вы обе сошли с ума?

— Нет, только я, — устало говорю я, кладя голову на стол.

— Как это ни удивительно, оказалось, что тебя нельзя считать клинической сумасшедшей. По крайней мере не из-за этого. Я пошарила в Интернете и выяснила: не у тебя одной это бывает.

Насторожившись, я резко выпрямляюсь.

— Я нашла сайты, на которых есть интервью с людьми, признавшимися, что они видят воспоминания других людей, и приобретшими их способности или вкусы.

— Ох, вы обе меня просто обманываете, вы сговорились меня дурачить! Так я и знала, что просто так ты бы ни за что ко мне не заехала, Фрэнки.

— Мы ни о чем не сговаривались, — уверяю я Кейт.

— То есть ты на полном серьезе пытаешься меня убедить, что неким волшебным образом получила способности другого человека?

— Она говорит на латыни, французском и итальянском, — объясняет Фрэнки. — Но при чем тут волшебство? Думать так — действительно безумие.

— У Джойс что, и вкусы изменились? — Кейт еще не убеждена.

— Она теперь ест мясо, — как бы между делом говорит Фрэнки.

— Но почему вы считаете, что ей передались чьи-то способности? Почему она не могла сама выучить латынь, французский и итальянский и решить, что ей правится мясо, как любому нормальному человеку? Если я неожиданно начну любить оливки и испытывать отвращение к сыру, это что, будет означать, что моим телом завладело оливковое дерево?

— Кейт, по-моему, ты не врубаешься. Почему ты считаешь, что оливковые деревья не любят сыр?

Пауза.

— Слушай, Кейт, я согласна, что смена вкусовых пристрастий — это совершенно естественная вещь, но пойми же наконец: Джойс за ночь овладела тремя языками и при этом никогда их не учила!

— О!

— И мне снятся сны о личных детских переживаниях Джастина Хичкока.

— А где, черт возьми, была я, когда все это происходило?

— Заставляла меня танцевать хоки-поки в прямом эфире «Скай ньюс», — огрызаюсь я.

Я включаю громкую связь и несколько следующих минут терпеливо хожу по комнате, глядя на часы внизу телевизора, пока на другом конце Фрэнки и Кейт от всей души смеются.

Папа замирает с очередным чипсом во рту, а его глаза следят за моими перемещениями.

— Что это за шум? — спрашивает он.

— Кейт и Фрэнки веселятся, — отвечаю я.

Он закатывает глаза и продолжает жевать чипсы, снова повернувшись к экрану, на котором среднего возраста телеведущий зажигательно исполняет румбу.

Минуты через три смех прекращается, и я выключаю громкую связь.

— Короче говоря, — продолжает Фрэнки, как будто и не прерывалась, — то, что с тобой происходит, совершенно нормально, то есть не совсем нормально, но есть и другие э-э…

— Ненормальные? — предлагает Кейт.

— …случаи, когда с людьми бывало то же самое. Только все это люди, которые перенесли пересадку сердца. Поскольку это не твой случай, то моя теория, видимо, не годится.

Тук-тук, тук-тук. Сердце выскакивает из груди.

— Подожди, — вмешивается Кейт, — здесь написано, что одна женщина утверждает, будто приобрела необычные способности после того, как ее похитили инопланетяне.

— Кейт, перестань читать мои записи, — шипит Фрэнки. — Я не собиралась ее упоминать.

— Девочки, — прерываю я их. — Он сдал кровь в тот же самый месяц, когда я попала в больницу.

— И что? — спрашивает Кейт.

— Ей делали переливание крови, — объясняет Фрэнки. — А это не сильно отличается от теории про пересадку сердца, о которой я только что говорила.

Мы все умолкаем. Тишину нарушает Кейт:

— Ну и что? Я все равно не понимаю. Кто-нибудь объясните мне.

— Переливание крови и пересадка сердца — в этом есть что-то общее, правда? — говорю я. — Кровь идет от сердца.

Кейт ахает.

— Кровь пришла прямо от его сердца, — мечтательно говорит она.

— Да, Кейт, что может быть романтичнее переливания крови? — комментирует Фрэнки. — Давайте я расскажу о том, что нашла в Сети, хорошо? Четвертый канал снял документальный фильм о людях, которым пересадили сердце, заявлявших о неожиданных побочных эффектах после операции. Речь в фильме идет Вот о чем: возможно ли, что вместе с трансплантированным органом пациент может получить также часть воспоминаний, вкусов, желаний и привычек до-мора? Там, в фильме, показано, как эти люди связываются с семьями доноров, пытаясь понять, что за новая жизнь появилась в них.

Фильм подвергает сомнению научное понимание того, как работает память, представив мнения ученых, которые первыми начали исследовать интеллект сердца и биохимическую основу памяти на клеточном уровне.

— Ага! То есть, если в сердце больше интеллекта, чем мы привыкли считать, значит, кровь, которая течет от чьего-то сердца, может быть носителем этого интеллекта. Таким образом, переливая Джойс кровь, они перелили и воспоминания этого парня? — спрашивает Кейт.

Никто не хочет ответить на этот вопрос «да». Все хотят сказать «нет». Кроме меня, уже свыкшейся за ночь с этой идеей.

— Но это же можно запросто узнать! — осеняет Кейт. — Нужно только выяснить, кто был твоим донором, Джойс.

— Не получится. — Фрэнки, как обычно, сбрасывает Кейт с небес на землю. — Такого рода информация конфиденциальна. Кроме того, не забывайте: за один раз Джастин мог сдать не больше пинты крови, да еще потом ее разделили на лейкоциты, эритроциты, плазму и тромбоциты. Так что Джойс досталась совсем небольшая часть его крови, вероятно смешанной с чьей-нибудь еще.

— Его кровь все еще течет в моем теле, — не соглашаюсь я. — Не важно, сколько ее там. И я помню, что чувствовала себя весьма необычно, когда пришла в себя в больнице.

Подруги молчат: они уверены, что мои «весьма необычные» ощущения не имели ничего общего с переливанием крови, а были связаны только с трагедией, о которой у нас не принято упоминать, — потерей ребенка.

— Гугл нашел одного Джастина Хичкока! — Кейт победно смотрит на Фрэнки.

Я стискиваю руки. Пожалуйста, скажите мне, что я не выдумала все это, что он существует, что он не порождение моего воспаленного сознания!

— Итак, Джастин Хичкок был шляпником в Массачусетсе. Хм. Ну он хотя бы американец. Джойс, ты что-нибудь знаешь про шляпы?

— Про шляпы? Береты, панамы, фетровые шляпы, рыбацкие шляпы, бейсбольные кепки, твидовые кепки.

Папа снова отводит недоуменный взгляд от телевизора и бормочет:

— Твидовые кепки?..

— Канотье и тюбетейки, — добавляет Кейт.

— Цилиндры, — говорит Фрэнки и тут приходит в себя. — Подождите, при чем здесь шляпы?! Не только Джойс, кто угодно может назвать кучу шляп!

— Ты права, это как-то неправильно. Читай дальше, — подгоняю я Кейт.

— Джастин Хичкок переехал в Дирфилд в тысяча семьсот семьдесят четвертом году, участвовал в революции… По-моему, не то. Больше двухсот лет — это слишком много для мужчины твоей мечты.

— Стой, — прерывает ее Фрэнки, не желая, чтобы я потеряла надежду. — Под ним есть еще один Джастин Хичкок.

Санитарное управление Нью-Йорка…

— Нет, — раздраженно говорю я. — Я уже знаю, что он существует. Это просто смешно. Добавьте в поиск Тринити-колледж, он вел там семинар.

Тук-тук-тук.

— Нет. Ничего про Тринити-колледж.

— Ты уверена, что говорила с его дочерью? — спрашивает Кейт.

— Да, — отвечаю я сквозь зубы.

— А кто-нибудь еще видел, как ты говорила с этой девочкой? — ласково осведомляется она.

Я не обращаю на нее внимания.

— Добавляю в поиск слова «искусство», «архитектура», «французский», «латынь», «итальянский», — говорит Фрэнки под стук клавиш.

— Ага! Попался Джастин Хичкок! Приглашенный лектор в Тринити-колледже в Дублине. Факультет искусств и гуманитарных наук. Отделение искусства и архитектуры. Степень бакалавра, Чикаго, степень магистра, Чикаго, докторская степень, Сорбонна. Специализации — история итальянского Возрождения и барочной скульптуры, европейская живопись семнадцатого — девятнадцатого веков. Основатель и редактор «Обзора искусства и архитектуры». Соавтор книги «Золотой век голландской живописи: Вермеер, Метсю и Терборх», автор книги «Медь как холст». А также автор более пятидесяти работ в книгах, журналах, словарях и сборниках статей.

— Итак, он существует! — В голосе Кейт такой восторг, как будто бы она только что нашла Святой Грааль.

Чувствуя себя теперь более уверенной, я говорю:

— Попробуйте набрать его имя и слова «Национальная галерея, Лондон».

— Зачем?

— У меня предчувствие.

— Ты и твои предчувствия! — Кейт после паузы продолжает читать: — Куратор выставки европейского искусства в Национальной галерее в Лондоне. О господи, Джойс, он работает в Лондоне! Ты должна с ним встретиться.

— Придержи коней, Кейт. Может быть, он даже не донор, — возражает Фрэнки. — А если даже и донор, это ничего не объясняет.

— Это он, — с уверенностью заявляю я. — И если он был моим донором, тогда это что-то для меня значит.

— Необходимо придумать, как это узнать, — настаивает Кейт.

— Это он, — повторяю я.

— Так что же ты теперь собираешься делать? — спрашивает Кейт.

Я улыбаюсь и смотрю на часы:

— А почему вы думаете, что я еще ничего не сделала?


Джастин прижимает трубку к уху и меряет шагами маленький кабинет в Национальной галерее. Три с половиной шага в одну сторону, пять шагов в другую — дальше телефонный провод не пускает.

— Нет, Саймон, нет, не «малые голландцы», а, я бы сказал, великие, — смеется он. — «Век Рембрандта и Франца Хальса». Я написал книгу на эту тему, так что материал мне отлично знаком. — Полунаписанная книга, которую ты забросил два года назад, лжец. — На выставке будут представлены шестьдесят работ, все созданы между тысяча шестисотым и тысяча шестьсот восьмидесятым годами.

Стук в дверь.

— Одну минуту! — кричит он.

Но дверь все равно открывается, и входит его коллега Роберта. Ей всего тридцать с небольшим, однако плечи ее всегда опущены, подбородок почти касается груди, а глаза потуплены, прибавляя Роберте несколько десятков лет. Она словно извиняется и свое присутствие в мире, пытаясь идти по жизни тихо и незаметно, и Джастин считал бы ее скромность достойной восхищения, если бы это не было так грустно.

В руках Роберта держит маленькую корзинку.

— Простите, Джастин, — шепчет она, — я не знала, что вы говорите по телефону. Это оставили для вас в приемной.

Можно я положу ее сюда? Извините. — И она пятится назад, почти не производя шума, на цыпочках выходит из комнаты и беззвучно закрывает за собой дверь.

Джастин, успевший только кивнуть Роберте, пытается сосредоточиться на разговоре, продолжая с того места, где остановился.

— Портреты будут варьироваться от маленьких, одиночных, предназначенных для частных домов, до масштабных групповых портретов членов благотворительных учреждений и Национальной гвардии.

Он перестает расхаживать и с подозрением разглядывает корзинку. У него такое чувство, как будто из нее сейчас что-то выпрыгнет — прямо на него.

— Да, Саймон, в восточном крыле. Если тебе понадобится еще какая-нибудь информация, пожалуйста, позвони мне сюда, в кабинет.

Джастин поспешно прощается с коллегой, кладет трубку и не сразу снимает с нее руку. Может, позвонить в службу охраны?.. Маленькая корзинка выглядит в его затхлом кабинете инородно и сиротливо, как новорожденный младенец в люльке, оставленный на грязных ступенях приюта. Содержимое под плетеной ручкой накрыто клетчатой салфеткой.

Джастин медленно поднимает салфетку, готовясь отпрыгнуть назад в любую секунду.

Около дюжины маффинов смотрят на него из корзинки.

Джастин быстро обводит взглядом кабинет, прекрасно зная, что он один, но неожиданный подарок создает ощущение чьего-то сверхъестественного присутствия. С сильно бьющимся сердцем он поворачивает корзинку: с обратной стороны к ней приклеен маленький белый конверт. Дрожащими руками Джастин довольно неуклюже отрывает его от корзины. Конверт не запечатан, и он быстро вытаскивает карточку. В центре картонного квадратика аккуратным почерком написано одно слово:


Спасибо.



Глава двадцать восьмая


Джастин спешит по залам Национальной галереи то трусцой, то шагом, раздираемый волнением и чувством долга: чувство долга напоминает о правиле «бегать по залам запрещено», волнение гонит вперед. В душе Джастина ведут борьбу разные стороны его натуры — паинька и сорвиголова.

Наконец он настигает Роберту, идущую на цыпочках в библиотеку галереи. В библиотеке она работает вот уже пятый год.

— Роберта! — Сорвиголова спущен с привязи, Джастин нарушает правило «не кричать в залах», и его голос, достаточно громкий, чтобы от него завяли подсолнухи Ван Гога и треснуло зеркало на портрете четы Арнольфини, отдается эхом и отражается от стен и высоких потолков.

Услышав этот неприличный крик, Роберта замерла и медленно обернулась. Ее глаза широко распахнуты и полны ужаса, как у оленя, высвеченного фарами на дороге. Она краснеет будто маков цвет, поскольку полдюжины посетителей поворачиваются и смотрят на нее. Джастин немедленно начинает сожалеть о том, что нарушил кодекс ее правил, привлек к ней внимание, повел себя как отвратительный тюремщик на сторожевой башне, который направил на нее прожектор как раз в тот момент, когда она перелезала через забор. Он старается умерить свой шаг и пробует плавно скользить по полу, раскаиваясь в содеянном. Роберта прильнула к стене, подобно изящному вьющемуся растению, цепляющемуся за каменную кладку ограды, предпочитающему тень и не замечающему собственной красоты. Интересно, раздумывает Джастин, это работа в библиотеке так повлияла на ее поведение или же место библиотекаря в Национальной галерее казалось ей привлекательным в силу ее привычек?

— Да, — испуганно шепчет Роберта, широко раскрыв глаза.

— Простите, что окликнул вас так громко, — говорит он почти шепотом.

Ее лицо смягчается, а плечи немного расслабляются.

— Где вы взяли эту корзинку? — спрашивает Джастин.

— В приемной. Я возвращалась с перерыва, и Чарли попросил меня передать ее вам. Что-то не так?

— Чарли! Это тот парень, что стоит у входа в крыло сэра Пола Гетти?

Она кивает.

— Спасибо, Роберта! — Джастин машет ей и бросается к крылу Гетти, его сорвиголова и паинька снова столкнулись в высшей степени сбивчивой комбинации из бега и шага, корзинка покачивается в его руке.

— Закончила на сегодня, Красная Шапочка? — слышит он хриплый смешок.

Джастин, бегущий вприпрыжку с корзиной в руке, резко останавливается и, повернувшись, оказывается лицом к лицу с охранником Чарли, высоким, крупным парнем в форменном берете.

— Господи, Бабушка, какая у тебя некрасивая шляпка!

Чарли делает страшные глаза и скрючивает пальцы как когти.

— Чарли, я хотел спросить, кто дал тебе эту корзинку.

— Посыльный из… — Чарли подходит к своему столику, перебирает какие-то бумаги и достает карточку с зажимом. — Из торгового центра «Хэрродс». По имени Чжан Вэй, — читает он. — А что? Маффины не понравились?

Джастин прищуривается:

— А откуда ты узнал, что там кексы? Чарли отводит глаза:

— Я же должен был проверить, мистер Хичкок, правда? Это Национальная галерея. Я не имею права принять посылку, не зная, что в ней.

Джастин внимательно смотрит на заливающееся краской лицо Чарли, замечает крошки, застрявшие в уголках рта и просыпавшиеся на грудь. Сняв клетчатую салфетку, он считает кексы. Их одиннадцать.

— Ты не думаешь, что посылать человеку одиннадцать кексов — это как-то странно?

— Не знаю, мистер Хичкок. — Глаза бегают, плечи беспокойно подергиваются. — Никогда в жизни не посылал никому кексы.

— Разве не логичнее послать дюжину маффинов? Чарли пожимает плечами и начинает пристально изучать всех входящих в галерею — гораздо внимательнее, чем обычно. Джастину ничего не остается, как уйти восвояси.

На Трафальгарской площади Джастин выхватывает из кармана мобильник.

— Алло?

— Бэа, это папа.

— Я с тобой не разговариваю.

— Почему?

— Питер рассказал мне, что ты наговорил ему вчера на балете! — Бэа по-настоящему гневается. — Ты весь вечер допрашивал его относительно его намерений.

— Я твой отец, я должен был так поступить.

— Ты поступил как какой-нибудь гестаповец! Клянусь, я не буду с тобой разговаривать, пока ты перед ним не извинишься.

— Извинюсь? — Джастин смеется. — За что? Я просто задал ему несколько вопросов. Бэа, он недостаточно хорош для тебя.

— Нет, он недостаточно хорош для тебя. Что ж, мне все равно, что ты о нем думаешь, это моя жизнь!

— Он зарабатывает на жизнь, собирая клубнику.

— Он консультант по компьютерным технологиям!

— Тогда кто собирает клубнику? — Кто-то точно собирает клубнику. — Что ж, дорогая, ты знаешь, как я отношусь к консультантам. Чем консультировать других, как сделать то-то и то-то, взяли бы да и сделали это сами.

— А ты? Ты лектор, куратор, обозреватель и консультант по искусству. Почему бы тебе не спроектировать здание или не нарисовать чертову картину самому! — кричит она. — А то только хвастаешься, как много ты об этом знаешь!

Хм. В этом есть доля истины.

— Дорогая, давай не будем сейчас ссориться.

— Я и не собираюсь. Но ты извинишься перед Питером, или я не буду отвечать на твои звонки! Жалуйся на свои маленькие трагедии кому-нибудь другому!

— Стой-стой! Только один вопрос.

— Папа, я…

— Ты-послала-мне-корзинку-с-дюжиной-маффинов? — выпаливает он.

— Что?! Нет!

— Нет?

— Никаких маффинов! Никаких разговоров, никакого ничего…

— Ну-ну, дорогая, нет необходимости в двойном отрицании.

— Я не буду больше с тобой общаться, пока ты не извинишься, — заканчивает она.

— Хорошо, — вздыхает Джастин. — Прости.

— Не передо мной. Перед Питером.

— Ты хочешь сказать, что завтра по пути ко мне не станешь забирать мою одежду из химчистки? Ты знаешь, где это, рядом со станцией метро…

В трубке раздается щелчок. Он в замешательстве смотрит на телефон. Моя родная дочь повесила трубку, не дослушав меня? Я знал, что от этого Питера одни неприятности.

Он набирает еще один номер. Откашливается.

— Алло.

— Дженнифер, это Джастин.

— Привет, Джастин. — Ее голос холоден. Раньше он был теплым. Как мед. Нет, как горячая карамель. Когда Дженнифер слышала его имя, голос перепрыгивал на октаву выше, как в фортепьянных пьесах, которые она играла в зимнем саду, — он просыпался под них по воскресеньям.

И вот теперь он слушает царящую в трубке ледяную тишину.

— Прости, но я звоню узнать, не ты ли послала мне корзинку с кексами. — Не успели слова прозвучать, как он тут же понимает, насколько нелеп этот звонок. Конечно, она ничего ему не посылала. С чего бы ей это делать?

— Повтори, что ты сказал?

— Мне на работу прислали корзинку маффинов с благодарственной запиской, но из записки не было понятно, кто отправитель. Я подумал, может быть, ты их прислала?

— Джастин, за что бы я могла тебя благодарить? — Теперь ее голос звучит удивленно. Нет, скорее насмешливо.

Она задала простой вопрос, но он хорошо знает бывшую жену: подтекст этого вопроса выходит далеко за пределы слов.

И Джастин подпрыгивает и заглатывает наживку. Крючок разрезает ему губу, и возвращается язвительный Джастин, тот человек, который столько времени наблюдал за гибелью их… да просто — за их гибелью!

— О, ну не знаю, например, за двадцать лет брака. За дочь. Хорошую жизнь. Крышу над головой. — Боже, что он несет! И до него, и после него у нее была — и никогда никуда бы не делась — крыша над головой, но сейчас слова бьют из него струей, он не может и не хочет останавливаться, так как он прав, а она нет, и гнев подстегивает каждое слово, как жокей, приближаясь к линии финиша, нахлестывает лошадь. — За путешествия по всему миру. — Хлыст щелкает! — За одежду, одежду и еще одежду. — Хлыст щелкает! — За новую кухню, когда она нам была не нужна, за зимний сад, черт побери… — И он продолжает, будто бы забыв, что она сама хорошо зарабатывала, играя в оркестре, который ездил по всему миру…

В начале их семейной жизни им пришлось жить с матерью Джастина. Они были молоды, им нужно было растить ребенка — причину их поспешного брака, и, поскольку Джастин днем ходил в колледж, ночью подрабатывал барменом, а по выходным работал в музее, Дженнифер зарабатывала деньги, играя на фортепьяно в фешенебельном ресторане Чикаго. По выходным она возвращалась домой под утро, у нее болела спина, начали опухать пальцы. Ему все это было хорошо известно, но сейчас вылетело из головы, стоило ей забросить удочку, задав такой, казалось бы, невинный вопрос. Она знала, что последует эта тирада, и Джастин будет пожирать, пожирать, пожирать, с трудом жуя, эту наживку, заполняющую его рот. Наконец, перечислив все, что они сделали вместе за последние двадцать лет, и выбившись из сил, он останавливается.

Дженнифер молчит.

— Дженнифер?

— Да, Джастин? — Лед. Джастин утомленно вздыхает:

— Ты не присылала кексы?

— Должно быть, их прислала какая-то другая из твоих многочисленных женщин, потому что это точно была не я.

Щелк — и она пропала.

В нем бурлит ярость. Другие женщины. Другие женщины! Один роман, когда ему было двадцать лет, и неловкая возня в темноте с Мэри-Бет Дюрсоа в колледже, до того как они с Дженнифер поженились, — вот и весь его донжуанский список.

Джастин чувствует, как его окатывает волна гнева и напрасных сожалений. Заставляя себя дышать ровнее, он направляется к ступеням Северной террасы, садится у одного из фонтанов, ставит корзинку у ног и вгрызается в кекс, поглощая его так быстро, что почти не чувствует вкуса. К его ногам падают крошки, привлекая стайку голубей. В их черных, похожих на бусинки глазах горит решимость. Джастин собирается взять еще один маффин, но его окружают исступленные голуби, жадно пытающиеся расклевать содержимое корзинки. А вот и еще несколько дюжин голубей подлетают к нему, опускаясь на землю подобно истребителям. Джастин испытывает что-то вроде мистического ужаса. Он поднимает корзинку и разгоняет птиц, свистя и топая, как одиннадцатилетний мальчишка.

Он влетает в дверь своего дома, оставив ее открытой, и натыкается на Дорис с образцами красок.

— Итак, я остановилась на нескольких. — Она размахивает перед его лицом десятками разноцветных лоскутов.

Каждый из ее длинных леопардовых ногтей украшен маленьким блестящим камешком. На ней обтягивающий комбинезон змеиной расцветки, а ноги опасно покачиваются на шпильках лакированных сапог на шнуровке. Волосы Дорис горят костром ярко-красного цвета, на губах помада, сочетающаяся с волосами. В сильном раздражении Джастин смотрит, как открываются и закрываются ее губы.

— «Крыжовенный кисель», «кельтский лес», «английский туман», «лесная жемчужина» — все это спокойные тона, они будут так хорошо смотреться в этой комнате. А еще «дикий гриб», «кочующий свет» и «султанша специй». Оттенок «конфета капучино» — один из моих самых любимых, но не думаю, что он будет сочетаться с этой шторой. Как тебе кажется? — Дорис машет у него перед лицом куском ткани, и он щекочет ему нос, который начинает чесаться так сильно, как будто чувствует приближающуюся схватку.

Джастин не отвечает, делает несколько глубоких вдохов и считает про себя до десяти. А когда это не помогает, продолжает считать до двадцати.

— Эй? Джастин? — Она щелкает пальцами перед его лицом. — Джастин?

— Может, ты дашь Джастину передохнуть, Дорис. Он выглядит уставшим. — Эл нервно поглядывает на брата.

— Но…

— Неси сюда свой зад султанши специй, — дразнит Эл.

Она показывает ему язык:

— Хорошо, но вы все-таки дослушайте. Бэа понравится, если ее комната будет покрашена в «кружево цвета слоновой кости». И Пити тоже. Только представь, как это будет романтично для…

— Хватит! — Джастин кричит во весь голос, не в силах вынести, что имя его дочери и слово «романтично»

употребляются в одном предложении.

Дорис подпрыгивает от неожиданности и немедленно замолкает. Ее рука стремительно взлетает к груди. Эл перестает пить, бутылка замирает у его губ, тяжелое дыхание у ее горлышка создает звуки, напоминающие игру на волынке.

— Дорис. — Джастин делает глубокий вдох и пытается говорить как можно спокойнее. — Пожалуйста, хватит об этом.

Хватит этих «ночей капучино»…

— «Конфета капучино», — перебивает она и замолкает снова.

— Все равно. Это дом викторианской эпохи девятнадцатого века, Дорис, а не просто какая-то лачуга из стекла и бетона.

— Он пытается сдержать эмоции, чувствуя себя оскорбленным от имени здания. — Если бы в то время ты в разговоре упомянула «шоколад капучино»…

— «Конфету», — шепчет она.

— Не важно! Тебя бы тут же сожгли заживо! Оскорбленная, она взвизгивает.

— Дом нужно сначала изучить. Ему нужна изысканность, нужна мебель того периода, цвета того времени, а ты хочешь заляпать комнаты красками, перечень которых звучит, как список блюд Элу на ужин.

— Эй! — возражает Эл.

— Поверь, я ценю твою помощь. Но мне кажется, этому дому нужно… — Он делает глубокий вдох и тихо произносит:

— Чтобы им занимался кто-нибудь другой. Пожалуйста, скажи, что ты меня поняла.

Она медленно кивает, и он выдыхает с облегчением.

Неожиданно образцы краски летят по всей комнате. Без всякого перехода Дорис впадает в бешенство:

— Ты просто надменный ублю-ю-ю-док!

— Дорис! — Эл вскакивает с кресла, вернее, пытается это сделать.

Джастин отступает назад, а она приближается, выставив вперед как оружие свой длиннющий блестящий ноготь.

— Слушай сюда, дурачок! Я провела последние две недели в таких библиотеках и местах, о существовании которых ты даже не подозреваешь. В темных грязных подземельях, где пахнет даже не стариной, а… дряхлостью! — Ноздри Дорис трепещут, а голос становится угрожающе низким. Я купила все исторические брошюры, посвященные краскам того периода, которые только смогла найти, и использовала цвета в соответствии с эстетическими представлениями конца девятнадцатого века. Я жала руки людям, о которых ты даже знать не хочешь, я видела районы Лондона, о которых я даже знать не хочу.

Книги, которые я просматривала, были такие старые, что в них ползали громадные пылевые клещи, вполне способные сами снять их с полок. Я подобрала краски «Дьюлакс» настолько близко к твоему историческому периоду, насколько могла, и я была в магазинах, торгующих подержанными товарами, очень подержанными товарами, и даже в антикварных лавках видела мебель в таком отвратительно запущенном состоянии, что чуть не вызвала санитарную инспекцию. Я видела, как что-то ползало вокруг обеденных столов, и рассматривала такие разваливающиеся стулья, что чувствовала запах чумы, убившей последних людей, которые на них сидели. Так что… — Она тыкает ему в грудь своим похожим на кинжал ногтем и заканчивает, делая ударение на каждом слове: — Не говори. Мне. Что. Этим. Должен. Заниматься. Кто-то. Другой. — Дорис откашливается и выпрямляется. — Что бы ты ни говорил, я закончу этот проект. Если не для тебя, то для твоего брата, который может скоро умереть, а тебе на это наплевать! — Она разворачивается на шпильках и исчезает.

— Умереть? — кричит ей вслед Джастин, но не помучает ответа.


Я нервно переминаюсь с ноги на ногу перед открытой дверью дома Джастина. Должна ли я нажать на звонок? Позвать его по имени? Может, он вызовет полицию, и меня арестуют за незаконное вторжение в чужие владения? Нет, Фрэнки и Кейт были не правы. Они убедили меня прийти сюда и представиться ему. Они так накрутили меня, что я прыгнула в первое такси и примчалась к Трафальгарской площади, чтобы застать его в Национальной галерее. И на площади увидела его. Я была так близко от него, когда он говорил по телефону, слышала, как он звонил людям, спрашивая их о корзинке. Я испытывала странное спокойствие, просто наблюдая за ним, хотя он этого не знал, не в силах оторвать от него глаз, наслаждаясь тайным трепетом оттого, что могу видеть его таким, какой он есть, вместо того чтобы просматривать его жизнь через его же собственные воспоминания.

Его очень рассердил телефонный разговор — скорее всего, он говорил с бывшей женой, женщиной с: рыжими волосами и веснушками. Я сообразила, что выбрала неподходящее время, подходить сейчас нельзя, и пошла за ним следом. Пошла следом, а не преследовала. Выжидала, пытаясь собрать все свое мужество, чтобы заговорить с ним. Должна я упоминать о переливании крови или нет? Подумает ли он, что я спятила, или согласится выслушать, или, что еще лучше, согласится поверить?

Потом мы спустились в метро, где сотни людей толкались и пихались, не давая сказать и слова, не то что заводить беседы об интеллекте крови. Так что, походив туда-сюда по улице, на которой он живет, чувствуя себя одновременно влюбленной школьницей и сексуальной маньячкой, я теперь стою перед дверью с дурацким планом позвонить и сказать: «А вот и я!»

К счастью, этот план опять подвергается угрозе срыва, потому что Джастин и его брат Эл заговаривают о том, чего мне не положено слышать, — о семейной тайне, которую я и так уже хорошо знаю.

Убираю палец с кнопки звонка, продолжаю прятаться ото всех окон и жду удобного момента.



Глава двадцать девятая


Джастин испуганно смотрит на брата и торопливо ищет, на что бы присесть. Подтягивает к себе огромное ведро с краской и опускается на него, не замечая влажного белого крута на крышке.

— Эл, о чем она говорила? Ну, что ты скоро умрешь?

— Нет-нет, — смеется Эл. — Она сказала, что я йогу умереть. Это большая разница. Эй, ты легко отделался, братишка.

Тебе повезло. Думаю, этот валиум правда ей помогает. Твое здоровье. — Он поднимает бутылку и допивает остатки пива.

— Погоди, погоди, Эл, ты это о чем? Ты мне чего-то не говорил? Так что сказал доктор?

— Доктор сказал мне ровно то, что я толкую тебе уже две недели. Риск возникновения ишемической болезни сердца возрастает, если у кого-то из ближайших родственников она развилась рано — для мужчины это значит до пятидесяти пяти лет.

— У тебя повышенное давление?

— Слегка.

— Высокий уровень холестерина?

— Очень.

— То есть тебе нужно только изменить образ жизни, Эл. Это еще не значит, что тебя скосит, как… как…

— Папу?

— Нет. — Джастин морщится и качает головой.

— В Америке ишемия — самая распространенная причина смерти. Каждые тридцать три секунды у одного американца начинается какое-нибудь коронарное заболевание, и почти каждую минуту кто-то от него умирает. — Эл смотрит на покрытые пылью часы, принадлежавшие еще их прадеду по матери. Минутная стрелка движется. Он хватается за сердце и начинает стонать. Его стоны скоро переходят в смех.

Джастин закатывает глаза:

— Кто тебе наболтал эту чушь?

— Так написано в брошюрах в приемной у доктора.

— Эл, у тебя не будет сердечного приступа.

— На следующей неделе мне стукнет сорок.

— Да знаю я. — Джастин шутливо хлопает его по колену. — Вот это настрой! Отпразднуем на всю катушку.

— Столько было папе, когда он умер. — Эл опускает глаза и отклеивает этикетку с пивной бутылки.

— Так вот оно что. — Голос Джастина смягчается. — Черт возьми, Эл, в этом все дело? Что ж ты раньше не говорил?

— Я просто подумал, что побуду с тобой, перед тем как, ну, понимаешь, на всякий случай… — Его глаза наполняются слезами, и он отводит взгляд.

Скажи ему правду.

— Эл, послушай, ты должен кое-что знать. — Голос у него дрожит, и Джастин откашливается, пытаясь с ним совладать.

Ты никогда никому этого не рассказывал. — На папу страшно давила его работа. У него было полно проблем, и не только финансовых, которыми он ни с кем не делился. Даже с мамой.

— Я знаю, Джастин. Знаю.

— Знаешь?

— Ну да, я все понимаю. Папа не свалился замертво просто так, без причины. Он испытывал дикий стресс. А я нет, знаю. Но с тех пор как с ним это случилось, с самого детства, я живу с мыслью, что меня ждет та же участь. Эта мысль вертелась у меня в голове, сколько я себя помню, и теперь, когда до дня рождения осталось совсем немного, а я в неважной форме… Закрутился на работе, вот и не следил за собой. Никогда у меня не получалось делать, как ты, понимаешь?

— Эй, тебе незачем мне объяснять…

— Помнишь тот день, который мы провели с ним на лужайке перед домом? Всего за несколько часов до того, как мама нашла его… Ну, помнишь, как мы веселились всей семьей?

— Хорошее было времечко. — Джастин улыбается, сдерживая слезы.

— Ты помнишь? — смеется Эл.

— Как будто это было вчера, — продолжает улыбаться Джастин.

— Папа держал шланг и поливал нас обоих. Казалось, он в отличном настроении. — Эл озадаченно хмурится, ненадолго задумывается, потом снова расплывается в улыбке. — Он принес маме здоровый букет, помнишь, как она воткнула тот крупный цветок себе в волосы?

— Подсолнух. — Джастин слушает его и кивает.

— И было очень жарко. Помнишь, как тогда припекало?

— Ага.

— Папа закатал штаны до колен и снял ботинки с носками. Трава намокла и липла к его ногам, а он все бегал и бегал за нами… — Эл улыбается далекому воспоминанию. — Тогда я видел его в последний раз.

А я не в последний.

В памяти Джастина тут же всплыла картина, как отец закрывает за собой дверь гостиной. Джастин забежал в дом, чтобы сходить в туалет, от возни с водой он едва не лопался. Насколько он знал, все его домашние еще играли на улице. Он слышал, как мама бегает и смеется над Элом, а пятилетний Эл просто визжит от смеха. Но, спускаясь по лестнице, он увидел, как папа выходит из кухни и идет через холл. Джастин спрятался за перилами, чтобы выпрыгнуть и застать отца врасплох.

Тут он заметил, что у папы в руках. Бутылка, которую хранили взаперти в кухонном шкафчике и доставали только по особым случаям — когда из Ирландии приезжали в гости папины родственники. Они пили из этой бутылки и пели песни, которых Джастин раньше никогда не слышал, но его папа знал все слова наизусть, смеялись, рассказывали истории, а иногда плакали. Он не знал, почему эта бутылка сейчас в руках отца. Может, сегодня он хотел петь, смеяться и рассказывать истории? Или плакать?

Потом Джастин увидел у него еще и баночку с таблетками. Он знал, что это таблетки, потому что они были в такой же баночке, что и лекарства, которые принимали мама с папой, когда болели. Джастин так надеялся, что папа не заболеет и что он не будет плакать. Он смотрел, как отец закрывает за собой дверь, держа в руках таблетки и бутылку. Ему бы знать тогда, что собирается сделать папа, но он не знал. Он снова и снова думает об этой минуте и пытается заставить себя тогдашнего крикнуть и остановить отца. Но девятилетний Джастин его не слышит. Он так и стоит, пригнувшись, на лестнице, ждет, пока папа выйдет, чтобы выпрыгнуть и напутать его. Проходит время, и он уже чувствует: что-то не так, но он не очень понимает, откуда взялось это чувство, и не хочет проверять, как там папа, чтобы не испортить задуманный сюрприз.

Он подождал еще несколько минут, которые показались ему часами, но из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука. Сглотнув комок в горле, Джастин встал. Он слышал, как на улице хохочет Эл. Хохот звучал и когда он вошел в комнату и увидел зеленые от травы ступни. Он так ясно помнит эти ступни, папу, распростертого на полу. Помнит, как провел взглядом по ногам, по телу и разглядел папины глаза, безжизненно уставившиеся в потолок.

Он ничего не сказал. Не закричал, не дотронулся до него, не поцеловал, не попытался ему помочь: он хоть и мало что понимал тогда, знал, что помогать уже поздно. Он просто медленно попятился прочь из комнаты, закрыл за собой дверь и выбежал обратно на лужайку перед домом, к маме и братику.

У них оставалось пять минут. Еще пять минут, пока все шло, как раньше. Ему было девять лет, он проводил этот солнечный день с мамой, папой и братом, и он был счастлив, и мама счастлива, и соседи улыбались ему нормально, как и всем другим детям, все, что они ели на ужин, было приготовлено его мамой, и, когда он плохо вел себя в школе, учителя кричали на него, как им и положено. Еще пять минут все продолжалось, как всегда, пока мама не вошла в дом, и тогда ничего уже не было таким, как прежде, тогда все изменилось. Пять минут спустя он перестал быть девятилетним мальчиком с мамой, папой и братом. Он не был счастлив, и мама тоже, и соседи улыбались ему так печально, что ему хотелось, чтобы они вообще этого не делали. Все, что они ели, приносили в контейнерах женщины, жившие на той же улице, и они тоже глядели на них печально, и, когда он плохо вел себя в школе, учителя просто смотрели на него с тем же выражением на лице.

У всех было одно и то же выражение. Пять лишних минут — это совсем немного.

Мама сказала им, что у папы случился сердечный приступ. Она сказала это родственникам и всем, кто заходил к ним с домашней едой или пирогом.

Джастин так и не заставил себя признаться, что он знает правду: отчасти потому, что хотел верить лжи, а еще он думал, что мать в конце концов и сама в нее поверила. Так что он держал все в секрете. Он не раскрыл его даже Дженнифер, потому что произнесенные вслух слова сделали бы его тайну правдой, а ему не хотелось подтверждать такую правду. И вот теперь, когда их матери уже нет в живых, он — единственный, кто знает правду об отце. История смерти их отца, придуманная, чтобы им помочь, в итоге грозовой тучей нависла над головой Эла и тяжелой ношей легла на плечи Джастина.

Он хотел прямо сейчас рассказать все Элу, действительно хотел. Но чем знание правды могло бы ему помочь? Вышло бы еще хуже, и ему бы пришлось объяснять, почему он все эти годы скрывал правду от брата… Зато тогда он освободился бы от невыносимой тяжести на душе. Наверное, ему все же стало бы легче. А еще он избавил бы Эла от страха перед сердечным приступом, и они могли бы справиться со всем этим вместе.

— Эл, я должен тебе кое-что сказать, — начинает он.

Неожиданно звонят в дверь. Пронзительный звук мгновенно прерывает их размышления, раскалывая тишину, как тяжелый молоток стекло. Все их мысли, разбившись вдребезги, падают на землю.

— Кто-нибудь откроет? — кричит Дорис, нарушая их молчание.

Джастин с белым кругом, отпечатавшимся на штанах, идет к двери. Дверь не заперта, и он распахивает ее настежь.

Перед ним на перилах висят его вещи из химчистки. Костюмы, рубашки и свитера упакованы в полиэтилен. Рядом никого нет. Он бежит вверх по подвальным ступенькам, чтобы узнать, кто оставил его вещи за дверью, но лужайка перед домом пуста — только контейнер для мусора.

— Кто это? — спрашивает Дорис.

— Никто, — отвечает озадаченный Джастин. Он снимает свои вещи с перил и заносит в дом.

— Ты хочешь сказать, что этот дешевый костюм сам позвонил в дверь? — иронизирует она, все еще сердясь на него из-за того, что произошло раньше.

— Не знаю. Странно. Бэа собиралась забрать их завтра. Я не договаривался с химчисткой о доставке.

— Может, это дополнительная услуга для лучших клиентов, ведь они, похоже, почистили весь твой гардероб. — Она с отвращением смотрит на его одежду.

— Ага, и я уверен, что дополнительная услуга обернется дополнительным счетом, — ворчит он. — У нас с Бэа сегодня вышла небольшая размолвка, может, она решила так извиниться?

— Ах ты упрямец! — Дорис закатывает глаза. — А тебе не случалось хоть на секунду задуматься, что это тебе следует извиниться?

Джастин бросает на нее подозрительный взгляд:

— Ты разговаривала с Бэа?

— Эй, смотрите, с этой стороны прикреплен конверт, — показывает Эл, пресекая новую ссору в зародыше.

При виде знакомого конверта сердце Джастина немедленно подпрыгивает. Он бросает груду одежды на пол.

— Осторожно! Их только что погладили. — Дорис поднимает одежду и вешает на дверь.

Он вскрывает конверт и, задыхаясь, читает записку.

— Что там написано? — спрашивает Эл.

— Наверное, кто-то угрожает его убить, ты только посмотри на него, — взволнованно говорит Дорис. — Или о чем-то просит. Иногда попадаются такие забавные письма с просьбами. Что у них не так и сколько они хотят? — хихикает она.

Джастин достает карточку, которую получил вместе с корзинкой маффинов, и соединяет карточки так, чтобы они составили целое предложение, — его охватывает озноб.



Глава тридцатая


Я задыхаюсь в этом контейнере, сердце бьется, как крылья у синегорлого колибри. Словно у ребенка, играющего в прятки, от нервного возбуждения у меня перехватило живот. Я похожа на собаку, которая валяется на спине, пытаясь прогнать блох. Пожалуйста, Джастин, не найди меня такой, лежащей на спине в контейнере у тебя в саду, среди обрывков полиэтилена, пустых банок и прочего мусора. Я слышу, как шаги удаляются вниз по ступенькам, ведущим к его подвальной квартире, и дверь закрывается.

Во что же я все-таки превратилась? В трусиху. Струсила и позвонила в дверь, чтобы не дать Джастину рассказать Элу об их отце, а потом, испугавшись, что играю в бога с двумя незнакомцами, бросилась наутек, прыгнула и приземлилась на дне контейнера. Какая метафора. Я не уверена, что вообще когда-нибудь осмелюсь с ним заговорить. Не представляю, как я найду слова, чтобы объяснить то, что чувствую. Наш мир не слишком спокойное место, и истории вроде этой часто печатаются на страницах таблоида «Enquirer» или в женских журналах. Помимо самой истории, там красовалась бы я на кухне у папы, одиноко глядящая в камеру. Без косметики. Нет, расскажи я ему все, Джастин ни за что бы мне не поверил, — но поступки красноречивее, чем слова.

Лежа на спине, я смотрю вверх на небо. Лежа на животе, облака смотрят вниз прямо на меня. Они удивленно проплывают над женщиной, лежащей в контейнере, и созывают отставших, чтобы и те насладились этим зрелищем.

Собирается все больше облаков, спешащих поглазеть, о чем ворчат остальные. Потом и они проплывают мимо, оставляя меня любоваться синим небом с редкими белыми клочками. Я едва ли не слышу, как громко смеется моя мама, предлагая друзьям взглянуть на ее дочь. Представляю, как она заглядывает за край облака, свесившись слишком далеко, как папа на балконе в Королевской опере. И сама улыбаюсь своим мыслям.

Теперь, выбираясь из контейнера и стряхивая с одежды пыль и мусор, я пытаюсь припомнить, какие еще из тех дел, которые, по желанию ее отца, должен выполнить тот, кого он спас, называла Бэа.


— Ради бога, Джастин, успокойся. Ты меня нервируешь. — Дорис сидит на ступеньке, наблюдая, как Джастин расхаживает по комнате.

— Не могу я успокоиться. Разве ты не понимаешь, что это значит? — Он протягивает ей две карточки.

Она широко распахивает глаза:

— Ты спас кому-то жизнь?

— Ну да. — Он пожимает плечами и перестает метаться по комнате. — В этом нет ничего особенного. Просто иногда ты должен сделать то, что от тебя требуется.

— Он сдал кровь. — Эл кладет конец неудачной попытке брата прикинуться скромным.

— Ты сдал кровь?

— Он же так познакомился с Вампирой, помнишь? — напоминает жене Эл. — В Ирландии, когда они говорят: «Давай по пинте?», нужно быть осторожным.

— Ее зовут Сара, а не Вампира.

— Значит, ты сдал кровь, чтобы попасть на свидание. — Дорис складывает руки на груди. — Ты хоть что-нибудь делаешь на благо человечества, или это все только для самого себя?

— Эй, у меня есть сердце.

— Хоть оно и на пинту легче, чем раньше, — добавляет Эл.

— Я потратил достаточно личного времени, помогая разным организациям — колледжам, университетам и галереям, — которые нуждались в моих знаниях. И я не был обязан это делать, но согласился ради них.

— Ага, и ты наверняка заставлял их платить за каждое слово. Вот почему он, когда запинается, вместо «черт» говорит «да что же это такое».

Эл и Дорис покатываются со смеху, толкая и пихая друг друга локтями, как безумные. Джастин делает глубокий вдох:

— Давайте вернемся к насущным вопросам. Кто посылает мне записки и выполняет поручения?

Он снова начинает мерить шагами комнату, кусая ногти:

— Может быть, это Бэа решила так пошутить? Она единственный человек, с которым я говорил о том, что заслуживаю благодарности за спасенную жизнь.

Пожалуйста, только бы это была не Бэа.

— Ну, парень, ты и эгоист! — смеется Эл.

— Нет. — Дорис качает головой, так что кольца в ушах бьют ее по щекам. Зачесанные назад и закрепленные лаком волосы при этом не сдвинулись даже на миллиметр. — Бэа не желает иметь с тобой ничего общего, пока ты не извинишься.

Нет слов, чтобы объяснить, как ты ей противен.

— Что ж, спасибо Господу и на том. — Он мечется по комнате, не находя себе места. — Но она наверняка рассказала кому-то, другого объяснения я не нахожу. Дорис, узнай у Бэа, с кем она об этом говорила.

— Хм! — Дорис задирает подбородок и отворачивается. — Ты мне недавно наговорил гадостей. Не знаю, смогу ли я тебе помочь.

Джастин падает на колени и подползает к ней:

— Дорис, пожалуйста, я тебя умоляю. Я ужасно, ужасно извиняюсь. Ведь я не представлял, сколько времени и усилий ты вложила в эту квартиру. Я тебя недооценивал. Без тебя я бы до сих пор пил из стаканчика для зубных щеток и ел из кошачьей миски.

— Да, кстати, давно хотел тебя об этом спросить, — говорит Эл, прерывая его мольбы, — ведь у тебя даже кошки нет.

— Значит, я хороший дизайнер по интерьерам? — Дорис поднимает подбородок еще выше.

— Прекрасный дизайнер.

— Насколько прекрасный?

— Прекраснее, чем… — Он на секунду задумывается. — …Андреа Палладио.

Она оглядывается по сторонам. Эл пожимает плечами.

— Итальянский мастер шестнадцатого века, которого считают самым влиятельным архитектором в истории западной цивилизации, — объясняет Джастин.

— О-о! Хорошо. Ты прощен. — Она протягивает руку. — Дай мне свой телефон, и я позвоню Бэа.

И вот уже они все сидят вокруг нового кухонного стола, слушая ту половину телефонного разговора, которую озвучивает Дорис.

— В общем, Бэа рассказала Пити и главной костюмерше «Лебединого озера». И ее отцу.

— Главной костюмерше? Ребята, у вас осталась программка?

Дорис исчезает в своей спальне и возвращается с балетной программкой. Она пролистывает страницы.

— Нет. — Джастин качает головой, пробегая глазами краткую биографию костюмерши. — В тот вечер я познакомился с этой женщиной, и это не она. Значит, там был и ее отец? Его я точно не видел.

Эл пожимает плечами.

— Что ж, эти люди тут ни при чем, — говорит Джастин, — ни ее, ни ее отца я точно не спасал. Спасенный — ирландец, или ему оказывали помощь в ирландской больнице.

— А вдруг ее отец ирландец или был в Ирландии?

— Дай-ка мне программку, я позвоню в театр.

— Джастин, ты же не можешь позвонить ей просто так, ни с того ни с сего. — Дорис тянется, чтобы выхватить у него программку, но он увертывается.

— Мне только и нужно узнать, не ирландец ли ее отец и не ездил ли он недавно в Ирландию. Все остальное я придумаю по ходу дела.

Когда он выходит из кухни, чтобы позвонить, Эл и Дорис озабоченно переглядываются.

— Твоя работа? — тихо спрашивает Дорис у Эла.

— Ни сном ни духом. — Эл трясет головой, двойной подбородок тоже трясется.

Через пять минут возвращается Джастин.

— Она помнит меня по прошлому вечеру, и они с отцом тут действительно ни при чем… Так что либо Бэа рассказала кому-то еще, либо… это шуточки Питера. Вот доберусь я до этого сопляка и…

— Джастин, тебе пора повзрослеть. Это не он, — строго говорит Дорис. — Возьмись за поиски с другого конца.

Позвони в химчистку, позвони парню, который развозит эти кексы.

— Я это уже сделал. За все заплатили кредиткой, а информация о ее владельце конфиденциальная.

— Твоя жизнь — одна сплошная загадка. Чтобы разобраться с этой Джойс и таинственными посылками, неплохо бы тебе нанять частного детектива, — говорит Дорис. — Ой! Только что вспомнила! — Она достает из кармана листок бумаги и протягивает ему. — Кстати, о частных детективах. Тут для тебя кое-что есть. Я узнала несколько дней назад, но тебе ничего не сказала, чтобы ты не гонялся за призраками и не ставил себя в дурацкое положение. Но раз ты все равно собираешься это сделать, вот, держи. — Она протягивает ему листок бумаги с адресом Джойс.

— Я обратилась в Международную телефонную справочную и назвала им номер этой Джойс, которая на прошлой неделе звонила Бэа. Они дали мне адрес, по которому зарегистрирован ее телефон. По-моему, тебе стоит найти эту Джойс, Джастин, и выбросить из головы того человека. Он ведет себя очень странно. Как знать, кто присылает тебе эти записки?

Займись лучше женщиной, нормальные здоровые отношения — как раз то, чего тебе не хватает.

Думая о чем-то другом, он равнодушно пробегает глазами листок, прежде чем небрежно сунуть его в карман.

— Ты просто мечешься от одной женщины к другой, ведь так? — Дорис внимательно смотрит на него.

— Эй, а что, если сообщения посылает тебе Джойс? — начинает Эл.

Джастин и Дорис закатывают глаза.

— Не пори чепухи, Эл, — перебивает его Джастин. — Я встретил ее в парикмахерской. И вообще, с чего ты взял, что все это — дело рук женщины?

— Ну, тут и спорить не о чем, — отвечает Эл. — Потому что она прислала тебе корзину маффинов. — Он морщит нос.

— Прислать корзину кексов — на такое способна только женщина. Или гомосексуалист. И кто бы это ни был, он или она, или, может, оно, — почерк у него каллиграфический, что только подтверждает мою теорию. Женщина, гомосексуалист или транссексуал.

— Мысль о корзине с маффинами пришла в голову мне, — возражает Джастин. — И у меня каллиграфический почерк.

— Вот и я о том же. Женщина, гомосексуалист или транссексуал, — улыбается Эл.

Джастин раздраженно отмахивается и откидывается на спинку стула:

— От вас обоих толку — чуть.

— Эй, я знаю, кто тебе поможет, — говорит Эл, выпрямляясь на стуле.

— Кто? — Джастин скучающе подпирает голову рукой.

— Вампира, — страшным голосом произносит Эл.

— Я уже просил ее помочь. В базе данных я нашел только информацию о своей крови. Ничего о том, кто ее получил.

Она не скажет мне, куда отправили мою кровь, и никогда больше не будет со мной разговаривать.

— Из-за того, что ты убежал от нее, когда погнался за автобусом «Ладья викингов»?

— Да, тут есть какая-то связь.

— Нечего сказать, Джастин, здорово ты умеешь обращаться с женщинами.

— Ну, хотя бы кто-то думает, что я что-то делаю правильно. — Он смотрит на карточки, которые положил на середину стола.

Кто ты?

— Не надо было спрашивать Сару напрямик. Ты бы лучше порылся у нее в кабинете, — загорается Эл.

— Нет, так нельзя, — неуверенно возражает Джастин. — Я рискую нарваться на неприятности. Или причинить неприятности ей, не говоря уж о том, ч я и так плохо с ней обошелся.

— В таком случае самое правильное, что ты мо бы сделать, — подсказывает коварная Дорис, — это заехать к ней в офис и извиниться. По-дружески.

Их лица медленно расплываются в улыбке.

— А тебе на следующей неделе дадут отгул, чтобы поехать в Дублин? — спрашивает Дорис, положив конец их перемигиваниям.

— Я уже принял приглашение Национальной галереи в Дублине сделать доклад о «Женщине, пишущей письмо» Терборха, — радостно отвечает Джастин.

— А что изображено на этой картине? — интересуется Эл.

— Женщина, пишущая письмо, Шерлок, — фыркает Дорис.

— Какая скучная история. — Эл морщится. Затем они с Дорис усаживаются поудобнее и следят, как Джастин снова и снова перечитывает карточки в надежде расшифровать тайный код.

— Мужчина, читающий записку, — напыщенно произносит Эл. — Обсудим?

Они с Дорис снова прыскают, но тут Джастин выходит из комнаты.

— Эй, ты куда?

— Мужчина, бронирующий билет, — подмигивает он.



Глава тридцать первая


На следующее утро в четверть восьмого, перед тем как уйти на работу, Джастин замирает у входной двери, держась за ручку.

— Джастин, где Эл? Его не было в постели, когда я проснулась, — волоча ноги, Дорис выходит из спальни в халате и тапочках. — Что это ты там делаешь, чудак-человек?

Джастин прикладывает палец к губам, чтобы она замолчала, и кивает на дверь.

— Там кровавый убийца? — возбужденно шепчет она, сбросив тапочки и ступая на цыпочках, как персонаж мультика, чтобы тоже встать у двери.

Он радостно кивает.

Прижав уши к двери, они прислушиваются, и глаза Дорис внезапно расширяются. «Я слышу его!» — говорит она одними губами.

— Давай на счет три, — шепчет он, и они беззвучно считают: один, два. Он со всей силы распахивает дверь. — Ага!

Попался! — кричит он, приняв бойцовскую стойку и гневно тыча пальцем.

— А-а-а! — вопит перепуганный почтальон, роняя конверты Джастину под ноги. Одной посылкой он бросает в Джастина, а другой пытается защитить голову.

— А-а-а! — вторит ему Дорис.

Посылка угодила Джастину пониже живота, так что он согнулся от боли. Побагровев, он падает на колени и хватает ртом воздух.

Все они, задыхаясь, держатся за грудь.

Почтальон, съежившись, стоит на полусогнутых, прикрыв голову посылкой.

— Джастин! — Дорис поднимает один конверт и бьет Джастина по руке. — Ты идиот! Это почтальон.

— Да, — говорит он сдавленным голосом. — Теперь я сам вижу. — Он делает паузу, чтобы взять себя в руки. — Все в порядке, сэр, вы уже можете опустить посылку. Простите, что напугал вас.

Почтальон медленно опускает посылку, в его глазах — страх и смятение.

— Что это было? — спрашивает он.

— Я принял вас за другого человека. Простите меня. Я ожидал… чего-то другого. — Он смотрит на конверты на земле, счета. — А больше для меня ничего нет?

Его опять мучает левая рука. Она зудит, как от комариного укуса. Он начинает чесаться. От этого зуд лишь усиливается, и он вонзает в кожу ногти, еще сильнее расчесывая больное место. На лбу у него проступают капельки пота.

Почтальон мотает головой и пятится назад.

— Вас никто не просил что-нибудь мне доставить? — Джастин выпрямляется и с угрожающим видом приближается к нему.

— Нет, я же сказал, нет. — Почтальон бросается вверх по лестнице.

Джастин озадаченно смотрит ему вслед.

— Оставь человека в покое, ты чуть не довел его до сердечного приступа. — Дорис продолжает собирать конверты. — Если ты так набросишься на того, кто нам нужен, ты и его перепутаешь. Советую подкорректировать номер с «Ага! Попался!», когда ты его встретишь.

Джастин закатывает рукав и изучает руку, ожидая увидеть там покраснение или сыпь, но на коже нет ничего, кроме следов от его ногтей.

— Ты что, колешься? — Дорис смотрит на него с подозрением.

— Нет!

Она возвращается на кухню, прочищая горло.

— Эл? — Ее голос эхом разносится по кухне. — Ты где?

— На помощь! Помогите мне! Кто-нибудь! Голос Эла доносится издалека, приглушенный, как будто рот у него забит носками. Дорис ахает:

— Милый?

Джастин слышит, как открывается дверца холодильника.

— Эл? — Она засовывает голову внутрь. Вернувшись в гостиную, отрицательно мотает головой, давая понять Джастину, что в холодильнике мужа нет.

Джастин закатывает глаза:

— Дорис, он на улице.

— Тогда, ради бога, прекрати стоять тут и смотреть на меня, лучше помоги ему!

Открыв дверь, он видит Эла, сгорбившегося под лестницей. Его потная голова повязана в стиле Рэмбо оранжевой лентой Дорис, футболка промокла от пота, по лицу катятся капли, ноги в обтягивающих трениках подогнуты, как в тот момент, когда он свалился на пол.

Дорис резко отталкивает Джастина, бросается к Элу и падает перед ним на колени:

— Малыш? Ты в порядке? Ты упал с лестницы?

— Нет, — слабым голосом отвечает он, уткнувшись подбородком в грудь.

— Ты не в порядке или ты не упал с лестницы? — уточняет она.

— Первое, — в изнеможении говорит он. — Нет, второе. Подожди, а что было первое?

Теперь она кричит, будто он оглох:

— Первое было — ты в порядке? А второе — ты упал с лестницы?

— Нет, — отвечает он, опираясь затылком о стену.

— Что нет? Мне вызвать скорую? Тебе нужен врач?

— Нет.

— Да что нет, малыш? Только не засыпай, пока я с тобой разговариваю. Не смей спать! — Она дает ему пощечину. — Ты должен оставаться в сознании.

Джастин прислоняется к косяку и складывает руки на груди, наблюдая за ними. Он знает, что с братом все в порядке, его единственная беда — плохая физическая форма. Он идет на кухню, чтобы принести Элу воды.

— Сердце! — паникует тот, когда Джастин возвращается. Он скребет руками грудь и хватает ртом воздух, запрокидывая голову, словно золотая рыбка, плывущая к поверхности аквариума за кормом.

— У тебя плохо с сердцем? — кричит Дорис. Джастин вздыхает:

— С ним все…

— Эл, прекрати! — визжит Дорис, не давая Джастину договорить. — Никаких сердечных приступов, ты меня слышишь? — Она подбирает с пола газету и бьет Эла по руке, приговаривая: — Не. Смей. Даже. Думать. О. Том. Чтобы.

Умереть. Раньше. Меня. Эл. Хичкок.

— Ой! — Эл потирает руку. — Больно.

— Эй! — вмешивается Джастин. — Дорис, отдай мне газету.

— Нет!

— Где ты ее взяла? — Он пытается выхватить газету у нее из рук, но она каждый раз увертывается.

— Валялась тут рядом с Элом, — пожимает она плечами. — Ее принес разносчик газет.

— Здесь нет разносчиков газет, — объясняет он.

— Тогда, наверное, это газета Эла.

— Там еще есть кофе, — отдышавшись, Эл наконец заговорил нормально.

— Какой еще кофе? — Дорис так вопит, что этажом выше с громким стуком захлопывается окно соседей. Это ее не останавливает. — Ты купил кофе? — Она снова начинает бить мужа газетой. — Тогда понятно, почему ты умираешь!

— Прекрати! — Он пытается закрыться от нее руками. — Это не мой. Я нашел его у двери вместе с газетой.

— Это мое. — Джастин хватает газету и стоящий на земле рядом с Элом кофе.

— Там нет записки. — Прищурившись, она переводит взгляд с одного брата на другого. — Твои попытки защитить брата его доконают.

— Тогда, наверное, мне стоит делать это чаще, — ворчит Джастин, тряся газету в надежде, что из нее выпадет записка.

Он проверяет, не написано ли что-нибудь на стаканчике с кофе. Ничего. Но он все равно уверен, что это для него и кто бы ни оставил кофе и газету, он не мог далеко уйти. Он смотрит на первую полосу. В углу над шапкой он находит инструкцию — с. 42.

Быстро развернуть газету не получается, и он борется со слишком большими страницами, пытаясь найти нужную. Это оказывается страница с объявлениями. Просмотрев рекламу и поздравления с днем рождения, он уже готов свернуть газету и присоединиться к Дорис, обвиняющей Эла в пристрастии к кофе, когда находит то, что искал.

Бесконечно признательный получатель благодарит Джастина Хичкока, донора и героя, спасшего ему жизнь.

Спасибо.

Он запрокидывает голову и хохочет. Дорис и Эл с удивлением на него смотрят.

— Эл! — Джастин опускается на колени рядом с братом. — Мне нужна твоя помощь. — Он говорит настойчиво, срывающимся от возбуждения голосом. — Ты кого-нибудь видел, когда бежал к дому?

— Нет. — От усталости Эл не может держать голову прямо. — Я не в силах собраться с мыслями.

— Постарайся. — Дорис несильно бьет его по лицу.

— В этом нет нужды, Дорис.

— Так делают в кино, когда хотят добиться признания. Ну же, скажи ему, малыш. — И она бьет его еще слабее.

— Я не знаю, — хнычет Эл.

— Меня от тебя тошнит, — шипит ему в ухо Дорис.

— Хватит, Дорис, все это без толку.

— Ладно. — Она скрещивает руки на груди.

— Когда я добежал до дома, то не мог дышать, не то что видеть. Никого не помню. Прости, братишка. Господи, я так испугался! Перед глазами плясали черные точки, я словно ослеп, голова закружилась, и…

— Понятно. — Джастин вскакивает и несется вверх по ступеням к лужайке перед домом. Он бежит к подъездной аллее и окидывает улицу взглядом. В половине восьмого утра уличное движение оживляется, люди спешат на работу, становится шумно.

— Спасибо! — вопит Джастин что есть мочи. Несколько человек оглядываются на него, но большинство втягивают голову в плечи под моросящим осенним дождем, не обращая внимания на еще ОДНОГО лондонского сумасшедшего.

— Мне не терпится это прочитать! — Он размахивает газетой, крича на всю улицу.

Что сказать тому, чью жизнь ты спас? Скажи что-нибудь многозначительное. Скажи что-нибудь смешное. Скажи что-нибудь философское.

— Я рад, что вы живы! — кричит он.

— Хм, спасибо. — Опустив голову, мимо него пробегает женщина.

— Эй! Завтра меня здесь не будет! — Пауза. — На тот случай, если вы собирались сделать это снова! — Он поднимает стаканчик и машет им, горячие кофейные капли обжигают ему ладонь. Еще не остыл. Кто бы это ни сделал, он приходил совсем недавно.

— Я завтра первым рейсом лечу в Дублин! Вы оттуда?! — кричит он ветру.

С веток слетает еще несколько хрустящих осенних листьев, и они медленно опускаются на землю, слегка подпрыгивая, пока не находят для себя тихую заводь.

— Как бы то ни было, еще раз спасибо! — Он машет газетой над головой и поворачивает обратно.

Дорис с Элом стоят у лестницы, руки сложены на груди, на лицах написано беспокойство. Эл отдышался, но все еще опирается на железные перила.

Джастин убирает газету под мышку, оправляет на себе одежду, стараясь выглядеть респектабельно. Засовывает руку в карман и не торопясь направляется к дому. Нащупав листок бумаги, он достает его и быстро читает, потом комкает и бросает в мусорный контейнер. Он действительно спас чью-то жизнь, а теперь пора сосредоточиться на других делах. Он идет домой, пытаясь выглядеть как можно более величественно.


В глубине контейнера, под рулонами старых, истертых, вонючих ковров, обломками черепицы, банками из-под краски и листами гипсокартона, в старой ванне лежу я и слушаю, как стихают голоса и наконец закрывается дверь в квартиру.

Рядом со мной приземляется бумажный комок, я тянусь за ним и плечом сбиваю двуногую табуретку, которая свалилась на меня, когда я нырнула в контейнер. Я нашариваю комок бумаги и разворачиваю его, разглаживаю края. Мое сердце снова заходится в ритме румбы, когда я вижу свое имя, папин адрес и телефон, нацарапанные на бумажке.



Глава тридцать вторая


Где ты пропадала? Что с тобой стряслось, Грейси? — Джойс, — только и говорю я, влетая в гостиничный номер, запыхавшаяся, перепачканная краской и пылью. — Некогда рассказывать. — Я ношусь по комнате, кидаю вещи в сумку, достаю сменную одежду и пробегаю мимо сидящего на кровати папы, чтобы попасть в ванную.

— Я звонил тебе на мобильник! — кричит папа.

— Да? Я не слышала звонка, — прыгая на одной ноге, я пытаюсь влезть в джинсы и одновременно чищу зубы.

Я слышу, как он что-то бормочет, но не понимаю ни слова.

— Ничего не слышу, я чищу зубы!

Наступает тишина, пока я не возвращаюсь в комнату, где он продолжает с того места, на котором замолчал пять минут назад:

— Потому что, когда я набрал номер, мобильный зазвонил здесь, в комнате. Он лежал на твоей подушке. Как шоколадка, которые оставляют здесь эти милые женщины.

— А, понятно. — Я перепрыгиваю через его ноги, чтобы добраться до туалетного столика и подкраситься.

— Я волновался за тебя, — тихо говорит он.

— Не стоило, — прыгая в одном ботинке, я ищу второй по всему номеру.

— Тогда я позвонил администратору, чтобы спросить, не знают ли они, где ты.

— Да? — отчаявшись найти ботинок, я пытаюсь надеть сережки.

Из-за истории с Джастином я так разволновалась, что пальцы меня не слушаются. Замочек от одной из сережек падает на пол. Я опускаюсь на колени, чтобы его отыскать.

— Так что я прошелся по улице, проверил все магазины, куда ты обычно заходишь, расспрашивал людей, не видели ли они тебя.

— Правда? — рассеянно откликаюсь я, ползая по полу и чувствуя, как сквозь джинсы колется ковер.

— Да, — тихо отвечает он.

— Ага! Нашла! — Замочек отыскался у туалетного столика, рядом с корзинкой для мусора. — Где же, черт побери, мой ботинок?

— И по дороге, — продолжает он, и я сдерживаю раздражение, — я встретил полицейского и рассказал ему, что очень волнуюсь за тебя, а он проводил меня до отеля и велел ждать тебя здесь и позвонить ему по этому номеру, если ты не вернешься в течение двадцати четырех часов.

— О, как мило с его стороны. — Продолжая поиски ботинка, я открываю шкаф и вижу, что в нем еще полно папиной одежды. — Папа! — вскрикиваю я. — Ты забыл свой второй костюм. И свой хороший свитер!

Я смотрю на него в первый раз с тех пор, как вошла в номер, и только сейчас замечаю, какой он бледный.

Каким старым он кажется в этом новом бездушном гостиничном номере. В костюме-тройке он сидит на краешке своей односпальной кровати, рядом лежит кепка, а на полу стоит собранный — или наполовину собранный — чемодан. В одной руке фотография мамы, в другой — карточка, которую дал ему полицейский. Пальцы дрожат, покрасневшие глаза слезятся.

— Папа, — спрашиваю я, начиная паниковать, — ты в порядке?

— Я волновался, — повторяет он тонким голосом, которого я не замечала с той минуты, как вошла в номер. Он с трудом сглатывает. — Я не знал, где ты.

— Я навещала друга, — мягко говорю я, присаживаясь рядом с ним.

— Пока здесь твой друг волновался. — Он смотрит на меня со слабой улыбкой, и я поражаюсь, до чего он хрупкий. Он выглядит совсем старым. От его привычного веселья не осталось и следа. Улыбка быстро тает, а дрожащие руки, обычно такие твердые, прячут фотографию мамы и карточку полицейского обратно и карман.

Я смотрю на чемодан:

— Ты сам его собрал?

— Попытался. Думал, что взял все. — Он в смущении отворачивается от открытого шкафа.

— Ладно, давай посмотрим, что у нас там. — И слышу собственный голос и пугаюсь, оттого что говорю с ним, как с ребенком.

— Мы не опаздываем? — спрашивает он. Так тихо, что я стараюсь понизить голос, чтобы не сделать ему больно.

— Нет. — К глазам подступают слезы, и голос звучит резче, чем мне хотелось. — У нас полно времени, папа.

Я кладу его чемодан на кровать и отворачиваюсь, чтобы не дать этим слезам пролиться. Обыденность, повседневность — вот что помогает нам продолжать жить. Насколько же на самом деле необычна обыденность, которую все мы, здравомыслящие люди, используем, чтобы брести вперед.

Открыв чемодан, я окончательно теряю самообладание. Но продолжаю говорить, словно нелепая мамаша из пригорода в телешоу шестидесятых, повторяющая, как заведенная, что все просто чудесно и шикарно. Я говорю «о господи» и «черт побери», роясь в чемодане, где царит полный хаос, хотя чему тут удивляться — папа в жизни не собирался сам. Наверное, меня сбивает с толку, что и в семьдесят пять лет, через десять лет после смерти жены, он так этому и не научился. А может, моя отлучка на несколько часов выбила его из колеи. Мой большой и крепкий как скала отец не может справиться с таким простым делом. Вместо этого он сидит на краешке кровати и вертит кепку в узловатых руках, старческие пятна на коже напоминают шкуру жирафа, пальцы трясутся, будто он играет на невидимой клавиатуре, вызывая у меня в голове вибрато.

Видно, что вещи пытались сложить, но из этого ничего не вышло, и они валяются в беспорядке, скомканные, словно их собирал ребенок. Я нахожу свой ботинок, он завернут в полотенце из ванной. Молча достаю и надеваю его, как ни в чем не бывало. Полотенце отправляется на свое место. Я складываю все сначала. Папино грязное белье, носки, пижаму, майки, туалетные принадлежности. Отворачиваюсь, чтобы достать его одежду из шкафа, и глубоко вздыхаю:

— У нас полно времени, папа, — повторяю я. Хотя на этот раз успокаиваю саму себя.


В метро по дороге в аэропорт папа то и дело смотрит на часы и ерзает на сиденье. Каждый раз, когда поезд останавливается, он нетерпеливо толкает переднее сиденье, будто хочет сдвинуть поезд с места.

— Ты куда-то опаздываешь? — улыбаюсь я.

— Сегодня же понедельник. — Он смотрит на меня с тревогой. Папа никогда не пропускал встреч в клубе по понедельникам, даже когда я была в больнице. Он продолжает нервничать. — Я просто боюсь опоздать на самолет. Вдруг мы здесь застрянем.

— Думаю, мы успеем. — Я силюсь спрятать улыбку. — И потом, ты же знаешь, что этот рейс не единственный.

— Хорошо. — Он успокаивается и даже немного конфузится. — Может, я успею. Ох, они мне просто не поверят, — радостно говорит он. — Донал лопнет от зависти, когда в кои-то веки все будут слушать меня, а не его.

Он откидывается на спинку и смотрит на проносящуюся мимо окна черноту подземки. Всматривается и нее, не различая собственного отражения, зато он видит там что-то другое, происходившее много лет назад. Пока он пребывает в другом мире или в том же мире, но в другое время, я достаю мобильник и продумываю свой следующий шаг.

— Фрэнки, это я. Джастин Хичкок собирается завтра в Дублин первым утренним рейсом, и мне срочно нужно узнать, что он там делает.

— Как мне это выяснить, доктор Конвей?

— Я думала, у тебя есть свои способы.

— Ты права, есть. Но я думала, что экстрасенс у нас ты.

— Никакой я не экстрасенс и понятия не имею о том, какие у него планы.

— Твои способности угасают?

— У меня их никогда не было.

— Не важно. Дай мне час, я тебе перезвоню. Через два часа, как раз когда мы с папой стоим в очереди на посадку, звонит Фрэнки.

— Завтра в десять тридцать утра его ждут в Национальной галерее. Он там делает доклад о картине «Женщина, читающая письмо». Звучит заманчиво.

— Так и есть, по-моему, это одна из лучших работ Терборха.

Тишина.

— А, так это был сарказм? — понимаю я. — Ну ладно, лучше скажи, твой дядя Томас все еще руководит той компанией? — Я злорадно улыбаюсь, и папа смотрит на меня с любопытством.

— Что ты задумала? — спрашивает он подозрительно, едва я отключаюсь.

— Хочу немного развлечься.

— А разве тебе не пора на работу? Прошло уже несколько недель. Сегодня, когда ты пропала, Конор звонил тебе на мобильник, я забыл передать. Он в Японии, но я его очень хорошо слышал, — говорит папа, впечатленный то ли Конором, то ли телефонной связью — не знаю, чем именно. — Хотел узнать, почему в саду перед вашим домом до сих пор нет таблички «Продается». Сказал, что тебе следовало об этом позаботиться.

Он так обеспокоен, злюсь я, как будто я нарушила старинный обычай и без таблички «Продается» дом взлетит на воздух.

— Я не забыла. — Звонок Конора меня взбудоражил. — Я сама занимаюсь продажей. Завтра придут первые потенциальные покупатели.

Кажется, я его не убедила, и неудивительно, потому что я бесстыдно лгу, но мне стоит только просмотреть записи и позвонить клиентам, которые ищут подобную недвижимость. Я готова назвать несколько человек.

— А твоя компания в курсе? — Он подозрительно прищуривается.

— Да. — Я натянуто улыбаюсь. — Они сделают фотографии и установят табличку всего за пару часов.

Он закатывает глаза.

Мы отворачиваемся друг от друга и медленно продвигаемся в очереди на посадку. Пытаясь заглушить стыд за свою ложь, я отправляю эсэмэски кое-кому из клиентов, с которыми встречалась до больницы, чтобы узнать, не захотят ли они посмотреть дом. Затем прошу своего верного фотографа сделать снимки. Когда мы занимаем свои места в самолете, я уже договорилась о фотографиях и установке таблички «Продается» на вторую половину дня и условилась с возможными покупателями. Супружеская пара, оба преподают в местной школе, посмотрят дом завтра во время обеденного перерыва. В конце сообщения неизбежное: «Слышала, что произошло. Мне очень жаль. Думаю о тебе. До завтра, целую, Линда».

Я сразу же удаляю сообщение.

Папа смотрит, как я быстро жму на кнопки.

— Ты пишешь книгу?

Я пропускаю его вопрос мимо ушей.

— Ты заработаешь артрит большого пальца, а это, доложу я тебе, жуткая гадость.

Я нажимаю «Отправить» и выключаю телефон.

— Так ты не врала насчет дома? — спрашивает он.

— Нет, — на этот раз уверенно отвечаю я.

— Но мне-то откуда было знать? Я не нашелся, что ему сказать.

Один-ноль в мою пользу.

— Все в порядке, папа, тебе не стоит так пережинать.

— Но я переживаю. Один-один.

— Не переживал бы, если бы не подошел к моему телефону.

Два-один.

— Ты пропадала все утро — разве я мог не подойти?

Два-два.

— Знаешь, он за тебя беспокоился. Говорил, что тебе нужно обратиться к кому-нибудь. К специалисту.

Только этого не хватало.

— Так и сказал? — Я крепко сжимаю руки, чтобы не позвонить ему прямо сейчас и не высказать все, что я о нем думаю. Перечислить все его ненавистные привычки, которые всегда меня бесили. Как он прямо в постели стриг ногти на ногах, по утрам сморкался так, что весь дом ходил ходуном, как никогда не давал людям договорить, на каждой вечеринке показывал один и тот же идиотский фокус с монеткой, над которым я всегда смеялась через силу, начиная с первого раза, как отказывался сесть и серьезно поговорить о наших проблемах, постоянно уходил во время ссор… Папин голос отрывает меня от сладких грез о расправе над Конором.

— Он сказал, что ты звонила ему посреди ночи и тараторила на латыни.

— Правда? — Во мне поднимается волна гнева. — И что ты ответил?

Он смотрит в иллюминатор, пока самолет набирает скорость на взлетной полосе.

— Я сказал ему, что еще из тебя вышел отличный викинг, бегло говорящий по-итальянски.

Я вижу, как дрожат его щеки, запрокидываю голову и смеюсь.

Счет равный.

Неожиданно он хватает меня за руку:

— Спасибо за все, дорогая, я отлично провел время. — Он сжимает мне руку и снова поворачивается к иллюминатору, глядя, как мимо проносятся зеленые поля, окружающие взлетную полосу.

Он так и не отпускает мою руку, я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.



Глава тридцать третья


Утром во вторник Джастин идет по залу прилета дублинского аэропорта и, прижав к уху мобильник, снова слушает автоответчик Бэа. Перед сигналом он вздыхает и закатывает глаза: его уже порядком достало ее ребячество.

— Привет, милая, это я. Папа. Опять. Слушай, я знаю, что ты очень сердишься и что в твоем возрасте все воспринимается очень болезненно, но если бы ты меня просто выслушала, то, возможно, согласилась бы со мной и когда-нибудь в старости даже поблагодарила. Я желаю тебе только добра, и я не повешу трубку, пока не сумею тебя убедить… — Тут он опускает телефон.

За заграждением в зале прилета мужчина в темном костюме держит большую белую табличку с фамилией Джастина, написанной большими печатными буквами. Под которой стоит то самое волшебное слово — СПАСИБО.

Это слово постоянно привлекало его внимание на вывесках, в газетах, в объявлениях по радио и телевизору с того самого дня, как пришла первая записка.

Услышав его от прохожего, он шел за ним следом, как загипнотизированный, будто в этом слове заключался ключ к шифру, предназначенный ему одному. Это слово, как запах свежескошенной травы в летний день, плыло в воздухе. И не просто запах: с ним было связано особое ощущение, место, время года, радость перемен, жизни, которая продолжается. Оно подхватывало его, как случайно услышанная песня, знакомая с юности, как Ностальгия, которая волной накрывает тебя на берегу и тянет за собой в воду, когда ты меньше всего этого ждешь, особенно когда ты меньше всего этого хочешь.

Это слово постоянно крутилось у него в голове, спасибо, спасибо, спасибо. Чем чаще он его слышал и перечитывал короткие записки, тем более незнакомым оно казалось, точно он первый раз в жизни видел эту особенную последовательность букв — так музыкальные ноты, знакомые, простые, но записанные в другой последовательности, становятся подлинным шедевром.

Превращение обыденных вещей во что-то волшебное, новое понимание того, что он раньше воспринимал совсем иначе, напомнили ему детство, когда он подолгу разглядывал себя в зеркале. Чтобы поглядеться в него, он вставал на скамеечку, и чем дольше он смотрел, тем меньше себя узнавал. Сознание упрямо твердило, что это его лицо, но он видел в зеркале себя настоящего: глаза расставлены шире, чем ему казалось, одно веко ниже, чем другое, одна ноздря сдвинута вниз, один уголок рта опущен, словно через его лицо прошла линия, как от ножа, который разрезает липкий шоколадный торт и тянет за собой глазурь. Поверхность, прежде гладкая, нависала и оползала. Один миг — и все исчезало. Внимательное изучение своего отражения перед чисткой зубов на ночь открыло ему, что он носит чужое лицо.

И сейчас он на шаг отступает от этого слова, несколько раз обходит вокруг и смотрит на него под разными углами.

Будто картины в галерее, слова сами подсказывают, на какой высоте их нужно развешивать, под каким углом к ним приближаться и с какого места их лучше всего рассматривать. Сейчас он нашел правильный угол. Отсюда был виден вес, который заключало в себе это слово, подобно голубю, несущему послание, устрице с ее жемчужиной, пчеле, колючим жалом охраняющей свою королеву и мед. Теперь оно звучало как вызов, было исполнено красоты и опасности. В отличие от вежливого штампа, который мы слышим тысячу раз на дню, спасибо отныне обрело смысл и значение.

Забыв о Бэа, он закрывает телефон и идет к мужчине с табличкой:

— Здравствуйте.

— Мистер Хичкок? — В мужчине под два метра росту, а брови у него такие густые и темные, что глаз почти не видно.

— Да, — говорит он с подозрением. — А это машина для Джастина Хичкока?

Мужчина сверяется с листком бумаги, который достает из кармана:

— Да, сэр. Так это вы и есть, или имя вам не подходит?

— Да, — отвечает он медленно, погруженный в раздумья. — Это я.

— Кажется, вы в этом не уверены, — говорит водитель, опуская табличку. — Куда вы едете?

— А вы разве не знаете?

— Знаю. Но в последний раз, когда я посадил в свою машину такого же неуверенного пассажира, я доставил защитника прав животных на собрание ИАХФ.

Джастин, которому эта аббревиатура не известна, интересуется:

— Это плохо?

— Президент Ирландской ассоциации хозяев фоксхаундов был именно такого мнения. Он застрял в аэропорту без машины, пока лунатик, которого я привез, разбрызгивал красную краску по конференц-залу. Так что в переводе на чаевые день оказался «без добычи», как сказали бы гончие.

— Ну, я не думаю, что гончие вообще бы что-то сказали, — шутит Джастин. — Разве что «у-у-у». — Он задирает голову и весело подвывает.

Водитель глядит на него безучастно. Джастин краснеет:

— Что ж, я еду в Национальную галерею. — Пауза. — Я за Национальную галерею. Я намерен сделать доклад о живописи, а не использовать людей вместо холстов, чтобы дать выход своему раздражению. Хотя, окажись среди публики моя бывшая жена, по ней бы я прошелся кистью, — смеется он, и водитель снова пристально на него смотрит.

— Я не ждал, что меня будут встречать, — болтает Джастин, вслед за шофером выходя из здания аэропорта в серый октябрьский день. — В галерее меня не предупредили, что вы за мной приедете.

Они торопливо идут по пешеходной дорожке, а тем временем капли дождя, словно парашютисты, дергающие за аварийный шнур, стремительно опускаются на голову и плечи Джастина.

— Я и сам этого не знал до позднего вечера, когда мне позвонили. Сегодня я собирался на похороны тети моей жены.

— Шофер роется в карманах в поисках талона на парковку и засовывает его в автомат, чтобы пробить.

— Ох, мне так жаль. — Джастин перестает смахивать дождевых парашютистов, которые звучно приземляются на его коричневую вельветовую куртку, и придает себе мрачный вид.

— И мне тоже. Ненавижу похороны. Забавный ответ.

— Что ж, вы в этом не одиноки.

Водитель поворачивается к Джастину с выражением глубочайшей серьезности на лице.

— Меня на похоронах разбирает смех, — говорит он. — С вами такое когда-нибудь случалось?

Джастин не знает, шутит ли он, но на лице водителя нет и следа улыбки. Джастин вспоминает похороны отца, возвращается в то время, когда ему было девять. Две семьи, все с ног до головы в черном, как навозные жуки, столпились на кладбище вокруг грязной ямы, куда опустили гроб. Родственники отца прилетели из Ирландии, принеся с собой дождь, необычный для жаркого чикагского лета. Они стояли под зонтиками, он с тетей Эмельдой, которая одной рукой держала зонт, другой крепко вцепившись в его плечо, а под другим зонтом рядом с ним — Эл с мамой. Эл принес с собой пожарную машину и играл с ней, пока священник говорил о жизни их отца. Это раздражало Джастина. На самом деле в тот день все раздражало Джастина.

Его выводила из себя рука тети Эмельды у него на плече, хотя Джастин знал, что она просто пытается помочь. Рука казалась тяжелой и крепкой, как будто тетя удерживала его, боясь, что он убежит от нее и бросится в глубокую дыру в земле, куда положили его отца.

Утром он, одетый в лучший костюм, поздоровался с ней, как попросила мама своим новым тихим голосом. Чтобы услышать ее, Джастину приходилось приближать ухо к ее губам. Тетя Эмельда притворилась телепаткой, как всегда, когда они встречались после долгой разлуки.

— А я знаю, чего ты хочешь, — игрушечного солдатика, — изрекла она с сильным акцентом графства Корк, из-за которого Джастин понимал ее с трудом и никогда не был уверен, поет она или говорит с ним.

Она порылась в огромной сумке, достала отдающего честь солдатика с пластмассовой улыбкой и перед тем как вручить его Джастину быстро оторвала ценник, а вместе с ним и имя солдата.

Джастин посмотрел на Безымянного Полковника, одной рукой отдающего ему честь, а другой держащего пластмассовое ружье, и немедленно проникся к нему недоверием. Стреляющее холостыми патронами пластмассовое ружье потерялось у входной двери, в тяжелой груде черных пальто из Корка, едва он снял упаковку. Телепатические способности тети Эмельды, как всегда, не сработали, она угадала желание какого-то другого девятилетнего мальчика. В тот день Джастину совсем не хотелось пластмассового солдатика, и он представлял себе, как на другом конце города мальчик ждет этого солдатика на день рождения, а ему вручают отца Джастина, держа его за угольно-черные волосы. Тем не менее он принял ее заботливый дар с улыбкой, такой же широкой и искренней, как у Безымянного Полковника. Позже, когда он стоял рядом с могилой, тете Эмельде, похоже, удалось прочитать его мысли, и она еще крепче вцепилась в его худенькое плечо, словно хотела удержать Джастина. Потому что тогда он и правда думал о том, чтобы прыгнуть в эту сырую и темную яму.

Он думал, на что похож мир там, внизу. Сумей он вырваться из железной хватки своей тети из Корка и прыгнуть в яму, земля укрыла бы их, как рулонный газон, и они были бы вместе. Он воображал себе их собственный уютный подземный мир, которым ему не пришлось бы делиться с мамой или Элом, и там, в темноте, они бы вместе играли и смеялись.

Наверное, папа просто не любил солнечный свет, от которого глаза у него щурились, а светлая кожа обгорала, покрывалась веснушками и чесалась, и хотел от него укрыться. Палящее солнце всегда раздражало папу, и он прятался в тени, пока они с мамой и Элом играли во дворе. Мама загорала все сильнее, а папа только бледнел и еще больше ругал жару. Может быть, он просто хотел отдохнуть от лета, избавиться от зуда и раздражения.

Когда гроб опустили в яму, мать издала такой вопль, что Эл тоже заплакал. Джастин знал, Эл плакал не потому, что скучал по папе, его просто напугали мамины крики. Она зарыдала, когда всхлипывания бабушки, матери отца, переросли в громкие причитания, а тут захныкал Эл, и вид плачущего ребенка растрогал всех собравшихся. Даже у Шеймуса, брата отца, всегда готового рассмеяться, задрожали губы, а на шее выступила вена, как у тяжелоатлета, и Джастину пришло в голову, что внутри дяди Шеймуса сидит другой человек и пытается вырваться наружу, но дядя Шеймус его не пускает.

Люди никогда не должны плакать. Ведь стоит им только начать… Джастину хотелось крикнуть, чтобы они перестали валять дурака, Эл плачет вовсе не из-за папы, он вообще плохо понимает, что происходит. Весь день он занимался своей пожарной машинкой и лишь изредка вопросительно смотрел на Джастина, так что тому приходилось отводить глаза.

Еще там были мужчины в костюмах, которые несли гроб. Они не приходились отцу родственниками или друзьями и не плакали, как все остальные. Впрочем, они и не улыбались. Они не выглядели ни скучающими, ни заинтересованными.

Казалось, они уже сто раз присутствовали на похоронах отца, и их не очень волновало, что он опять умер, хотя они ничего не имели против того, чтобы вырыть новую яму и снова его похоронить. Джастин смотрел, как мужчины пригоршнями кидали на гроб землю, и она со стуком падала на крышку. Ему было интересно, пробудит ли стук папу от его летнего забытья. И он не плакал, как все остальные, потому что был уверен, что его папа все-таки укрылся от света. Больше ему не придется одному сидеть в тени.

Джастин чувствует на себе пристальный взгляд водителя. Он наклонился к нему так близко, как будто ждет ответа на очень личный вопрос, например, хочет узнать, не было ли когда-нибудь у Джастина такой же сыпи, как у него.

— Нет, — тихо говорит Джастин, прочищая горло и с трудом возвращаясь к реальности. Прошлое затягивает, и вырваться из его власти непросто.

— А вот и машина. — Водитель нажимает на брелок, и загораются фары шикарного «мерседеса».

У Джастина от удивления отвисает челюсть:

— Вы знаете, кто все это устроил?

— Понятия не имею. — Водитель распахивает перед ним дверцу. — Я получаю задания от своего босса. Хотя мне показалось странным писать на табличке «Спасибо». Для вас это что-то значит?

— Да, значит, но… все так запутанно. Вы не могли бы узнать у хозяина имя заказчика? — Джастин устраивается на заднем сиденье и ставит портфель на пол.

— Попробую.

— Было бы здорово. — Вот тут я тебя и поймаю! Джастин откидывается в удобном кожаном кресле, вытягивает ноги и закрывает глаза, с трудом сдерживая улыбку.

— Кстати, я Томас, — представляется водитель. — Я с вами на весь день, так что скажите, куда бы вы хотели поехать потом.

— На весь день? — Джастин чуть не давится холодной водой из бутылки, вставленной в подлокотник. Он спас жизнь богачу. Ему бы назвать Бэа что-нибудь подороже, чем кексы и газеты. Виллу на юге Франции. Каким же он был идиотом, что не подумал об этом раньше.

— Разве не ваша фирма обо всем позаботилась? — спрашивает Томас.

— Нет. — Джастин качает головой. — Точно нет.

— Может быть, у вас есть фея-крестная, о которой вы не знаете, — бесстрастно замечает Томас.

— Что ж, давайте посмотрим, из какой тыквы сделана эта карета, — смеется Джастин.

— При таком движении у нас вряд ли что получится, — говорит Томас, тормозя, едва они застревают в дублинских пробках, особенно частых в это серое дождливое утро.

Джастин включает подогрев и откидывается на спинку, чувствуя, как согревается сиденье. Сбрасывает ботинки, опускает спинку кресла и расслабляется в комфортном салоне, наблюдая за несчастными пассажирами автобусов, сонно глядящими в запотевшие окна.

— После галереи отвезите меня, пожалуйста, на Д'Олье-стрит. Мне нужно заглянуть в Центр переливания крови.

— Конечно, босс.


Порывами налетает октябрьский ветер, пытаясь сорвать с деревьев последние листья. Они держатся крепко, подобно няням из «Мэри Поппинс», отчаянно цеплявшимся за фонарные столбы на Вишневой улице, чтобы их летучая соперница не сдула их подальше от дома Бэнксов. Листья, как и люди, еще не готовы сдаться. Они крепко держатся за прошлое, и пусть не в их силах остаться зелеными, клянусь, они до последнего сражаются за место, которое так долго служило им домом. Я вижу, как один из них прекращает борьбу и недолго кружится в воздухе, прежде чем упасть на землю. Я подбираю его и медленно верчу за черенок. Я не люблю осень. Не люблю смотреть, как вянут полные жизни листья, проиграв битву с природой, высшей силой, которую им не одолеть.

— А вот и машина, — сообщаю я Кейт.

Мы стоим через дорогу от Национальной галереи, за припаркованными машинами, в тени деревьев, нависших над воротами площади Меррион.

— И ты за это заплатила? — возмущается Кейт. — Ты и впрямь сумасшедшая.

— А то я сама не знаю. Вообще-то я заплатила половину. Фрэнки — племянница водителя, а он — хозяин фирмы.

Сделай вид, что ты его не знаешь, если он посмотрит в нашу сторону.

— А я и не знаю.

— Отлично, очень убедительно.

— Джойс, я в жизни его не видела.

— Просто здорово.

— Сколько ты еще намерена играть в эти игры, Джойс? То, что ты вытворяла там, в Лондоне, казалось веселой шуткой, но ведь мы знаем только то, что он сдал кровь.

— Для меня.

— Этого мы не знаем.

— Я знаю.

— Откуда тебе знать?

— Знаю. Как ни странно.

Она смотрит на меня с таким сомнением и жалостью, что я выхожу из себя.

— Кейт, вчера на ужин я ела карпаччо и фенхель, а вечером подпевала чуть ли не всем ариям из полного собрания записей Паваротти.

— Все равно не понимаю, с чего ты взяла, что всем этим ты обязана мужчине по имени Джастин Хичкок. Помнишь тот фильм — «Феномен»? Там Джон Траволта за одну ночь становится гением.

— У него была опухоль мозга, которая увеличила его способности к обучению, — огрызаюсь я.

«Мерседес» останавливается у ворот галереи. Водитель открывает Джастину дверь, и вот он выходит из машины, широко улыбаясь, а я радуюсь, что не зря потратила деньги, предназначенные для выплаты по закладной на следующий месяц. Об этом, как и обо всем остальном, я позабочусь позже, когда придет время.

У него все та же аура, которую я заметила в первый же день, увидев его в парикмахерской, — то обаяние, от которого мое сердце взлетает вверх, на десятиметровую вышку для прыжков в воду в финале Олимпийских игр. Он окидывает взглядом здание галереи и парк, и его улыбка еще больше подчеркивает четкую линию подбородка, заставляя мое сердце несколько раз подпрыгнуть, прежде чем попытаться исполнить сальто высшей сложности, чтобы потом неловко плюхнуться в воду. Неуклюжий прыжок доказывает, что я еще не вполне оправилась от нервного срыва. Ощущение пугающее, но приятное, и я готова пережить его снова.

Ветерок снова шуршит листьями, я не уверена, но кажется, он доносит до меня запах его лосьона после бритья, тот самый, что я ощутила в первую встречу, в парикмахерской. У меня перед глазами тут же возникает картина: он берет сверток из изумрудно-зеленой бумаги, в которой отражаются елочные огоньки и горящие свечи. На свертке большой красный бант, и, когда он медленно развязывает его, аккуратно, чтобы не порвать, отклеивает от бумаги скотч, мои руки словно становятся его руками. Я поражена его бережным отношением к бумаге, пока не понимаю, что в эту бумагу завернут подарок. Этот лосьон — рождественский подарок от Бэа.

— А он симпатичный, — шепчет Кейт. — Я понимаю, почему ты его преследуешь, Джойс.

— Я его не преследую, — протестую я. — И я бы поступила так же, будь он уродом.

— Можно мне пойти послушать его доклад? — спрашивает Кейт.

— Нет!

— Почему? Он никогда меня не видел, а значит, и не узнает. Пожалуйста, Джойс. Моя лучшая подруга верит, что она как-то связана с совершенно незнакомым человеком. Могу я хотя бы послушать его, чтобы понять, что он из себя представляет?

— А как же Сэм?

— Ты за ним не присмотришь? Я замираю.

— Ой, забудь об этом, — быстро говорит она. — Я возьму его с собой. Встану сзади и уйду, если он будет мешать.

— Нет-нет, все в порядке. Я за ним присмотрю, — сглотнув, я выдавливаю из себя улыбку.

— Ты уверена? — переспрашивает она. — Я не стану слушать весь доклад. Просто хочу посмотреть, что он из себя представляет.

— Со мной все в порядке. Ступай. — Я нежно подталкиваю ее. — Иди и получи удовольствие. Мы справимся, правда?

В ответ Сэм засовывает в рот большой палец в носке.

— Обещаю, я недолго. — Кейт наклоняется к коляске, целует сына и бежит через дорогу в галерею.

— Итак… — Я нервно оглядываюсь по сторонам. — Вот мы и остались вдвоем, Шон.

Он смотрит на меня большими голубыми глазами, и мне тут же хочется заплакать.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что меня никто не слышал. Я хотела сказать: «Сэм».


Джастин поднимается на трибуну лекционного зала в подвальном этаже Национальной галереи. К нему обращены все лица, и он чувствует себя в своей стихии. Входит опоздавшая молодая женщина, извиняется и быстро садится на свободное место.

— Доброе утро, дамы и господа, благодарю за то, что пришли сюда, несмотря на дождь. Сегодня я расскажу вам о картине «Женщина, пишущая письмо». Терборх, голландский художник семнадцатого века, работавший в стиле барокко, сделал модным этот жанр — картины с письмами. «Женщина, пишущая письмо», как, впрочем, и другие картины на эту тему, особенно нравится мне еще и потому, что в наше время личные письма, кажется, почти забытый жанр. — Он замолкает.

Почти, но не совсем, ведь мне кто-то посылает записки.

Он сходит с трибуны, делает шаг к аудитории и подозрительно вглядывается в толпу. Прищурившись, он изучает лица сидящих перед ним людей. Внимательно осматривает ряды, зная, что где-то здесь может находиться таинственный автор записок.

Чей-то кашель выводит его из оцепенения, и он возвращается к реальности. Он волнуется, но продолжает с того места, на котором остановился.

— Сейчас, когда личные письма — почти забытый жанр, эта картина напоминает нам о том, как великие мастера золотого века умели изображать едва различимые переливы человеческих чувств, связанных с этим, казалось бы, обыденным занятием. Терборх не единственный художник, разрабатывавший эту тему. Я не могу не упомянуть имена Вермеера, Метсю и де Хоха — все они написали прекрасные картины, изобразив людей читающими, пишущими, получающими и отправляющими письма, о чем я рассказал в книге «Золотой век голландской живописи: Вермеер, Метсю и Терборх». У Терборха написание письма служит центром, вокруг которого разворачиваются сложные психологические коллизии. Его работы — одни из первых, где влюбленных связывает тема письма.

Во время первой части этой тирады он рассматривает опоздавшую молодую женщину, во время второй — ее соседку, пытаясь понять, не улавливают ли они в его словах скрытый смысл. Он едва не смеется над своим предположением, что спасенный им человек находится в этом зале и что это непременно молодая привлекательная женщина. И спрашивает себя, как же ему выпутаться из создавшейся ситуации.


Я толкаю коляску Сэма на площадь Меррион, и мы немедленно переносимся из георгианского центра города в другой мир, затененный вековыми деревьями и очерченный многоцветной листвой. Осенние листья, оранжевые, красные и желтые, застилают землю и с каждым легким дуновением ветра подпрыгивают, как стайка любопытных малиновок. Я выбираю скамейку на пустынной тропинке и поворачиваю коляску Сэма так, чтобы он смотрел на меня. Слышу, как трещат ветки в кронах деревьев, как будто там строят дома и готовят обед.

Я наблюдаю за тем, как Сэм тянет шейку, чтобы разглядеть листья, которые все еще цепляются за свою ветку, расположенную высоко над ним. Он указывает крошечным пальчиком на небо и что-то лопочет.

— Дерево, — говорю я ему, и он улыбается мне в ответ, становясь невероятно похожим на свою мать.

Меня словно пнули ногой в живот. Чтобы отдышаться, мне требуется время.

— Сэм, пока мы тут, нам нужно кое-что обсудить, — говорю я.

Его улыбка становится шире.

— Мне нужно перед тобой извиниться, — я прочищаю горло. — В последнее время я не уделяла тебе много внимания, правда? Дело в том, что… — Я замолкаю и жду, пока мимо нас пройдет какой-то мужчина, прежде чем продолжить: — Дело в том… — Я понижаю голос. — Я не могла найти в себе силы посмотреть на тебя. — Его улыбка становится еще шире, и я умолкаю.

— Давай, иди ко мне. — Я наклоняюсь, откидываю одеяльце и нажимаю на кнопку, чтобы расстегнуть предохранительные ремни. Вынимаю его из коляски и сажаю на колени. Он теплый, и я крепко прижимаю его к себе.

Утыкаюсь носом в макушку и вдыхаю сладкий запах его тонких шелковистых волос. Тельце такое пухлое и теплое, что мне хочется сжать его еще крепче. — Дело в том, — шепчу я ему в макушку, — что мое сердце разбилось, если бы я смотрела на тебя, обнималась с тобой, как раньше, потому что каждый раз, видя тебя, я вспоминала о том, что потеряла. — Он смотрит на меня и что-то лепечет в ответ. — Хотя как я вообще могла бояться на тебя смотреть? — Я целую его в нос. — Нельзя было вымещать это на тебе, но ты не мой, и это так тяжело. — Мои глаза наполняются слезами, и я позволяю им пролиться.

— Мне хотелось, чтобы у меня был маленький мальчик или девочка и чтобы при виде его улыбки люди тоже говорили:

«Смотри, вылитая мама», чтобы у ребенка был мой нос или мои глаза, потому что разные люди часто говорят, что я похожа на свою маму. И мне так приятно это слышать, Сэм, очень приятно, ведь я скучаю по маме, и мне всегда хочется быть живым напоминанием о ней. Но смотреть на тебя — это совсем другое. Я не хотела каждый день вспоминать о том, что потеряла своего ребенка.

— Ба-ба, — говорит он. Я хлюпаю носом:

— Ба-бы больше нет, Сэм. Шон, если бы родился мальчик, Грейс, если девочка. — Я вытираю нос.

Сэму не интересны мои слезы, он отворачивается и смотрит на птичку. Снова вытягивает пухлый пальчик.

— Птичка, — говорю я сквозь слезы.

— Ба-ба, — отвечает он.

Я улыбаюсь и вытираю слезы, хотя от этого они текут еще сильнее.

— Но теперь нет ни Шона, ни Грейс. — Я обнимаю его покрепче и даю волю слезам, зная, что Сэм никому не расскажет о моей слабости.

Попрыгав, птичка взлетает и исчезает в небе.

— Нет ба-бы, — говорит Сэм, вытягивая руки ладошками вверх.

Я смотрю, как она улетает вдаль, — пылинка на фоне бледно-голубого неба. Мои слезы высохли.

— Нет ба-бы, — повторяю я.


— Что же изображено на этой картине? — спрашивает Джастин.

Все молча рассматривают слайд.

— Начнем с очевидного. Молодая женщина сидит за столом и мирно пишет письмо. Мы видим, как перо двигается по бумаге. Мы не знаем, кому она пишет, но по ее мягкой улыбке можем предположить, что любимому, а возможно, и любовнику. Голова склонилась над письмом, открывая изящный изгиб шеи…

Сэм снова сидит в коляске и рисует синим карандашом круги или скорее с силой ставит на бумаге точки, так что кусочки грифеля разлетаются во все стороны. Я тоже достаю из сумки ручку и бумагу. Беру в руку перьевую ручку и представляю, что слова Джастина доносятся до меня из здания на той стороне улицы. Мне не нужно видеть «Женщину, пишущую письмо»: после нескольких лет напряженных занятий Джастина в колледже и его работы над книгой она навеки отпечаталась у меня в мозгу. Я начинаю писать.

Когда мне было семнадцать лет и я переживала готическую фазу с волосами, выкрашенными в черный цвет, мертвенно-белым лицом и красными губами, павшими жертвой пирсинга, мама, стараясь наладить со мной отношения, записала нас обеих на занятия по каллиграфии в местной начальной школе. В семь часов вечера по средам.

Мама вычитала в книге, которую с некоторой натяжкой можно было отнести к направлению нью-эйдж и с которой папа не соглашался, что, если родители участвуют в занятиях своих детей, те легче и охотнее идут на контакт и рассказывают о своей жизни, чем когда их принуждают к формальным, напоминающим допрос разговорам, более привычным для папы.

Но это сработало, и хотя, услышав об этих некрутых уроках, я стонала и жаловалась, контакт был налажен, и я ей все выложила. Ну почти все. У нее хватило интуиции, чтобы догадаться об остальном. После этих занятий я еще больше полюбила маму и стала лучше понимать ее как человека и женщину. К тому же я овладела навыками каллиграфии.

Водя ручкой по бумаге и попадая в ритм быстрых взмахов, которым нас учили, я переношусь на те уроки, где я сидела рядом с мамой.

Снова слышу ее голос, вдыхаю ее запах и переживаю наши разговоры, иногда неловкие — ведь мне было семнадцать, — когда мы касались личного, но нам всегда удавалось найти нужные слова, чтобы понять друг друга. Тогда она не могла подобрать для меня лучшего занятия. В нем был ритм, готические корни, оно отвечало духу времени и обладало характером.

Стиль письма единообразный, но уникальный. Эти уроки научили меня, что подчинение нормам — не всегда то, что я тогда думала, потому что есть много способов выразить себя в мире с ограничениями, не нарушая их.

Вдруг я отрываю глаза от бумаги и улыбаюсь.

— Тромплёй, — произношу я вслух.

Сэм прекращает стучать карандашом и смотрит на меня с любопытством.

— Что это значит? — спрашивает Кейт.

— Тромплёй — это художественный прием, изображение, создающее у зрителя иллюзию реальности. Этот термин происходит от французского «trompel'.il»: «trompe» означает «обманывает», а «l'.il» — «глаз», — поясняет Джастин. — Обман зрения, — говорит он, обводя глазами все лица в зале.

Где же ты?



Глава тридцать четвертая


И как все прошло? — спрашивает Томас, когда Джастин возвращается в машину после доклада.

— Я видел вас в дальней части зала. Вот вы мне и скажите.

— Ну, я мало разбираюсь в искусстве, а вы здорово сумели рассказать о «Женщине, пишущей письмо».

Джастин улыбается и тянется за очередной бутылкой воды. Он не хочет пить, но вода-то под рукой, и к тому же бесплатная. — Там впереди сидела одна заноза. — Томас внимательно взглянул на него в зеркало.

— О! Это была вовсе не заноза, а милая пожилая дама. — Джастин улыбнулся, но складка на лбу не разгладилась. — Хотя она мне кого-то напомнила, я даже хотел спросить, нет ли у нее дочери.

— Дочь сидела рядом с ней, разве нет?

— Да, но вспомнилась мне не она. — Он с силой потер лоб. — Все это было так давно… Я не уверен, что узнал бы ее в уличной толпе.

Томас смотрит на него в зеркало внимательно, но с какой-то неловкостью.

Джастин улыбается и качает головой:

— Неважно. Если бы я вам об этом рассказал, вы бы решили, что я сумасшедший.

— Ну и что ты думаешь? — спрашиваю я Кейт — мы гуляем по площади Меррион, и она рассказывает мне о лекции Джастина.

— Что я думаю? — повторяет она, медленно шагая рядом со мной за коляской, где спит Сэм. — Я думаю, что не имеет значения, ел он вчера карпаччо и фенхель или нет, потому что он кажется прекрасным человеком. Я думаю, что вне зависимости от того, по каким причинам ты чувствуешь связь с ним или влечение к нему — это не имеет значения, — ты должна перестать ходить вокруг да около и просто представиться.

Я качаю головой:

— Я не могу этого сделать.

— Почему? Он ведь казался весьма заинтересованным, когда бежал за твоим автобусом или когда увидел тебя на балете. Что изменилось-то?

— Ему теперь не до меня.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Откуда? И не ссылайся на гадания по чаинкам на дне твоей чашки.

— Я теперь пью кофе.

— Ты же ненавидишь кофе!

— А он, очевидно, нет.

Она изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать резкость, даже в сторону отворачивается.

— Он слишком занят поисками женщины, чью жизнь он спас, я его больше не интересую. У него был записан мой телефон, Кейт, а он так и не позвонил. Ни разу. Ему до такой степени нет до меня дела, что он выбросил листок с моим номером в мусорный контейнер. И не спрашивай, как я об этом узнала!

— Зная тебя, могу предположить, что ты затаилась на дне мусоросборника.

Я молчу. Кейт вздыхает:

— Долго ты еще собираешься дурью мучиться? Я пожимаю плечами:

— Не очень.

— А что с работой? Что с Конором?

— Между мной и Конором все кончено. Больше не о чем говорить. Четыре года раздельного проживания, после чего нас разведут. Что до работы, то я уже сообщила, что выйду на следующей неделе, мой ежедневник заполнен встречами, а насчет нашего дома… Черт! — Я поднимаю руку и смотрю на часы. — Мне нужно возвращаться. Через час я показываю дом.

— Чмокаю ее в щеку и бегу к ближайшей автобусной остановке.


— Остановите здесь, пожалуйста. — Джастин смотрит из окна машины вверх, на второй этаж, который занимает Центр переливания крови.

— Вы собираетесь сдать кровь? — спрашивает Томас.

— Ни в коем случае! Просто хочу кое-кого навестить. Я недолго. Если вы увидите, что подъезжают полицейские машины, заводите мотор. — Джастин улыбается, но улыбка выглядит довольно жалкой.

В приемной он нервно спрашивает о Саре, и его просят подождать. Вокруг него сидят мужчины и женщины в деловых костюмах, отлучившиеся с работы на обеденный перерыв, читают газеты, ожидая, когда их позовут сдавать кровь.

Джастин придвигается ближе к женщине, листающей журнал рядом с ним, наклоняется, и, когда задает шепотом вопрос, она подпрыгивает от неожиданности.

— Вы уверены, что хотите это сделать?

Все присутствующие опускают газеты и журналы, чтобы взглянуть на него. Он кашляет и смотрит в сторону, делая вид, что говорил не он. На стенах висят плакаты, убеждающие сдавать кровь, фотографии маленьких детей, выживших после лейкемии и других заболеваний.

Он уже прождал полчаса и каждую минуту, нервничая, смотрит на часы: ему нужно успеть на самолет. Когда уходит последний человек, в дверях появляется Сара:

— Джастин!

Она не холодна и не рассержена. Молчалива. Обижена. Это хуже. Он бы предпочел, чтобы она сердилась.

— Сара. — Он встает ей навстречу, неловко приобнимает, целует в одну щеку, в другую, затем почти касается ее губ.

Она отстраняется, обрывая этот фарс.

— Я ненадолго, мне нужно успеть на самолет, но я хотел зайти повидаться с тобой. Мы можем поговорить несколько минут?

— Да, конечно. — Она выходит в приемную, садится, руки скрещены на груди.

Он озирается по сторонам:

— А у тебя нет кабинета или чего-то в этом роде?

— Здесь приятно и тихо.

— Где твой кабинет?

Она прищуривается, и он прекращает расспросы и быстро садится рядом с ней.

— Я здесь, чтобы извиниться за свое поведение во время нашей последней встречи и за все, что произошло после. Мне правда очень жаль.

Она кивает, ожидая продолжения.

Черт! Это все, что я заготовил! Думай, думай! Тебе очень жаль и…

— Я не хотел тебя обидеть. В тот день мои мысли были заняты всеми этими сумасшедшими викингами. На самом деле можно сказать, что мои мысли были заняты ими почти каждый день в течение последнего месяца или двух, и м-м… — Думай! — Можно мне сходить в туалет? Если ты не против. Пожалуйста.

Она выглядит немного сбитой с толку, но говорит:

— Конечно. Прямо по коридору в самом конце.


Стоя рядом с домом, перед которым совсем недавно установили табличку «Продастся», Линда и ее муж Джо прижимаются носами к окну и заглядывают в гостиную. Меня внезапно охватывает желание защитить дом. И так же внезапно исчезает.

— Джойс? Это ты? — Линда медленно снимает темные очки.

Я широко улыбаюсь им дрожащими губами и лезу в карман за связкой ключей.

— Твои волосы… Ты выглядишь другим человеком!

— Привет, Линда, привет Джо. — Я протягиваю руку, чтобы поздороваться с ними.

Но у Линды другие намерения, она желает обнять меня, крепко обнять. Очень мило, конечно, но все наше знакомство ограничивается тем, что более месяца назад я показала ей три дома, и уже тогда она меня удивила: потрогала мой практически плоский живот, узнав, что я беременна. Это было неприятно — мое тело перестало принадлежать только мне, стало собственностью чужого человека. Меня это ужасно раздражало весь месяц.

Я поворачиваю ключ в замке, пропускаю их вперед.

— О! — радостно выдыхает она, а ее муж улыбается и берет ее за руку.

Я вспоминаю, как мы с Конором десять лет назад приехали посмотреть этот дом, который только что освободила пожилая женщина, обитавшая здесь в одиночестве двадцать лет. Я все вспоминаю, и неожиданно прошлое будто становится настоящим, а я сама — привидением.

В доме тогда стоял ужасный запах старых ковров. Полы скрипели. Мы увидели гниющие оконные рамы и такие старые обои, что они успели не один раз выйти из моды, снова войти в нее и опять выйти. Было понятно, что на ремонт уйдет прорва денег, но мы полюбили этот дом, как только очутились там, где сейчас стоят Линда и ее муж.

Тогда у нас все было впереди, Конор был Конором, которого я любила, а я была прежней — идеальная пара. Потом Конор превратился в того, кем он является сейчас, а я стала той Джойс, которую он больше не любит. По мере того как дом делался все комфортабельнее и красивее, наши отношения становились все хуже и хуже. Первую ночь в нашем доме мы провели на ковре, покрытом кошачьей шерстью, и были совершенно счастливы. Позже каждый изъян нашего брака мы пытались исправить, покупая новый диван, заменяя двери и щелястые рамы. Если бы мы потратили столько же времени и сил на поддержание наших отношений, вместо того чтобы украшать дом! Никто из нас не подумал о том, как избавиться от холодных ветров, разрушающих наш брак. Они свистели сквозь расширяющиеся щели, но мы не обращали на это внимания, пока однажды утром оба не проснулись в ледяном холоде.

— Я покажу вам первый этаж, но… э-э… — Я смотрю на дверь детской, больше не пульсирующей как в тот день, когда я вернулась домой. Теперь это просто дверь, безмолвная и неподвижная. Выполняющая свою функцию. И все. — А второй этаж вы осмотрите сами.

— Хозяева все еще живут здесь? — спрашивает Линда.

Я смотрю по сторонам:

— Нет. Нет, они давно уехали.


Пока Джастин идет по коридору в туалет, он читает таблички на каждой двери в поисках кабинета Сары. Он не знает, с чего начать, но, может быть, если он найдет папку, в которой находятся документы, касающиеся сдачи крови в Тринити-колледже в начале осени, он будет ближе к разгадке.

Он видит ее имя на двери и осторожно стучит. Не получив ответа, он входит и тихо закрывает ее за собой. Быстро оглядывается по сторонам: на полках лежат стопки папок. Он бросается к ним и лихорадочно перебирает, пытаясь найти нужную. Через несколько секунд ручка двери поворачивается. Он бросает папку и замирает. На него смотрит изумленная Сара:

— Джастин? Что ты делаешь в моем кабинете?

Ты умный человек, придумай что-нибудь!

— Я заблудился.

Она скрещивает руки на груди:

— Почему бы тебе не сказать мне правду?

— Я шел обратно, увидел твое имя на двери и подумал: дай-ка зайду и посмотрю, как выглядит ее кабинет. Понимаешь, у меня есть такой пунктик — я верю, что кабинет отражает личность своего хозяина. И я подумал, что, если у нас есть будущ…

— У нас нет будущего.

— О, понимаю. Но если бы мы были вмест…

— Нет.

Он рассматривает ее стол и замечает фотографию, на которой Сара обнимает маленькую светловолосую девочку и мужчину. Они радостно позируют все вместе на пляже.

Она следует за его взглядом:

— Это моя дочь Молли. — И сжимает губы, злясь на себя: зачем сказала?

— У тебя есть дочь? — Джастин тянется к рамке, замирает перед тем, как дотронуться до нее, и взглядом спрашивает у Сары разрешения.

Она кивает, и он берет рамку в руки:

— Красивая девочка.

— Да.

— Сколько ей лет?

— Шесть.

— Не знал, что у тебя есть дочь.

— Ты многого обо мне не знаешь. На свиданиях тебе никогда не хватало времени поговорить о чем-нибудь, кроме себя самого.

Джастин внутренне сжимается:

— Сара, мне так жаль.

— Ты это уже сказал, и очень искренне, прямо перед тем, как пришел в мой кабинет и начал что-то вынюхивать.

— Я не вынюх…

Взглядом она пресекает его вранье, осторожно берет фотографию у него из рук. Ее переполняет разочарование, но это не первый раз, когда ее ожидания обманывает идиот вроде Джастина.

— А мужчина на фотографии?

Она выглядит печальной, когда рассматривает снимок, потом ставит его на стол и тихо говорит:

— Раньше я была бы рада рассказать тебе о нем. По крайней мере два раза я пыталась это сделать.

— Мне очень жаль, — в который уже раз повторяет он, чувствуя себя полным ничтожеством. — Теперь я слушаю.

— Кажется, ты говорил, что тебе нужно успеть на самолет, — бросает она.

— Верно. — Он кивает и идет к двери. — Мне очень, очень жаль и ужасно стыдно, я сам себе противен. — И Джастин вдруг понимает, что говорит это от чистого сердца. — Со мной сейчас происходят очень странные вещи.

— А ты знаешь хоть одного человека без проблем? Мы все время от времени вынуждены окунаться в дерьмо, Джастин.

Только, пожалуйста, не надо погружать меня в свое.

— Все правильно. — Он снова кивает и еще раз смотрит на нее с извиняющейся и смущенной улыбкой, затем выходит из ее кабинета и бежит вниз по лестнице к машине, продолжая ощущать собственное ничтожество.



Глава тридцать пятая


Что это? — Не знаю. — Просто протри его.

— Нет, сам протри.

— Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

— Да, возможно.

— Что значит «возможно»? Либо видела, либо нет.

— Не умничай!

— Я не умничаю, просто пытаюсь понять, что это. Думаешь, это можно отчистить?

— Не знаю, давай спросим Джойс.

Я слышу, как Линда и Джо тихо переговариваются в холле. Я предоставила их самим себе и стою на небольшой кухне, пью черный кофе, смотрю на мамин розовый куст в конце сада и вижу Джойс и Конора, жарким летом принимающих солнечные ванны на траве под грохот радио.

— Джойс, можно тебе кое-что показать?

— Конечно.

Я ставлю на стол чашку, прохожу мимо призрачного Конора, делающего свою знаменитую лазанью, мимо призрачной Джойс в пижаме, сидящей в любимом кресле с батончиком «Марс» в руке, и выхожу в холл. Они стоят на коленях, рассматривая пятно у лестницы. Мое пятно.

— Может, это вино, — говорит Джо, глядя вверх на меня. — Хозяева что-нибудь говорили о пятне?

— Э-э… — Ноги у меня мелко трясутся, и на секунду мне кажется, что сейчас у меня подогнутся колени. Я протягиваю руку, чтобы ухватиться за перила, и делаю вид, что наклоняюсь и внимательно его рассматриваю. Закрываю глаза:

— Насколько я знаю, его уже несколько раз чистили. Вы хотите оставить ковровое покрытие?

Линда задумывается, с гримаской осматривает лестницу и все вокруг, оценивая мои декораторские решения, морщит нос:

— Нет, полагаю, нет. Думаю, деревянный пол будет прекрасно смотреться. Ты согласен? — обращается она к Джо.

— Ага, — кивает он. — Например светлый дуб.

— Вот именно, — соглашается она. — Нет, не думаю, что мы оставим ковровое покрытие.

Я не собиралась сознательно скрывать от них информацию о владельцах, в этом нет никакого смысла, потому что они все равно увидят фамилию в контракте. Думала, они знают, что это мой дом, но, оказывается, они этого не поняли, а мне не хотелось ставить их в неловкое положение, сообщая об этом сейчас, когда они отмечают недостатки в убранстве, планировке комнат, странные запахи и звуки, к которым они не привыкли, а я даже не замечала.

— Похоже, вам тут нравится. — Я улыбаюсь, глядя на их радостные лица, раскрасневшиеся оттого, что они наконец нашли место, где чувствуют себя как дома.

— Так и есть, — улыбается Линда. — Вы же знаете, у нас были нелегкие времена. Теперь все наладилось, нам нужно выбраться из старой квартиры, найти что-то побольше. И как можно скорее, принимая во внимание, что семья увеличивается, вернее, пока только я увеличиваюсь, — нервно шутит она, и я замечаю маленькую выпуклость под ее рубашкой.

— О, здорово… — Комок в горле, снова дрожь в коленях, слезы в глазах.

Пожалуйста, пусть все поскорее закончится, пожалуйста, пусть они отведут от меня глаза. Они тактичные люди и именно так и поступают. — Отлично, поздравляю! — бодро произносит мой голос, и даже я слышу, насколько неискренне он звучит.

— Так что та комната наверху будет как раз кстати. — Джо кивает в сторону детской.

— О, конечно, это просто чудесно! — Я восторгаюсь и лицемерю до самого конца нашего разговора.

— Не могу поверить, что они не захотели забрать ничего из мебели, — говорит Линда, оглядываясь вокруг.

— Ну, они оба переезжают в меньшие помещения, так что их вещи просто туда не поместятся.

— Они вообще ничего не берут?

— Ничего, кроме розового куста из сада за домом. — Я улыбаюсь.

И чемодана воспоминаний.


Джастин с тяжким вздохом вваливается в машину.

— Что с вами случилось?

— Ничего. Не могли бы вы теперь отвезти меня прямо в аэропорт? Я немного опаздываю. — Джастин прикрывает ладонью лицо, ненавидя себя, эгоистичного жалкого человека, в которого он превратился. Да, они с Сарой не подходили друг другу, но какое право он имел использовать ее таким образом, тянуть за собой в бездну отчаяния и эгоизма?

— У меня есть кое-что, что поднимет вам настроение, — говорит Томас, протягивая руку к бардачку.

— Нет, я сейчас не… — Он замолкает, увидев, что Томас достает из бардачка знакомый конверт и протягивает ему, на заднее сиденье.

— Откуда это у вас?

— Мне позвонил босс, велел передать вам, прежде чем вы доедете до аэропорта.

— Ваш босс. — Джастин подозрительно щурится. — Как его зовут?

Томас какое-то время молчит.

— Джон, — наконец отвечает он.

— Джон Смит? — спрашивает Джастин с плохо скрываемым сарказмом.

— Вот именно.

Понимая, что он не получит от Томаса никакой информации, он снова смотрит на конверт. Он вертит его в руке, пытаясь решить, открывать или нет. Он может оставить его нераспечатанным и не длить эту странную историю, вернуть свою жизнь в прежнее русло, больше не обманывать людей, не использовать их. Встретить милую женщину, наладить с ней отношения…

— Ну? Вы не собираетесь его открывать? — спрашивает Томас.

Джастин продолжает рассматривать конверт.

— Может быть, — задумчиво отвечает он.


Папа открывает мне дверь, он в наушниках, в руке плеер. Оглядывает меня с головы до ног.

— О, ты сегодня чудесно выглядишь, Грей-си!!! — кричит он во весь голос. Мужчина, выгуливающий собаку на другой стороне улицы, оборачивается на нас. — Где ты была?!!

Я улыбаюсь, испытывая наконец-то слабое облегчение. Прижимаю палец к губам и вынимаю наушники у него из ушей.

— Я показывала дом клиентам.

— Он им понравился?

— Они собираются вернуться через несколько дней, чтобы сделать замеры. Это хороший знак. Но там я поняла, что осталось много чего, с чем мне нужно разобраться.

— А ты еще не со всем разобралась? Тебе ведь уже не нужно неделями рыдать по этому поводу?

Я улыбаюсь:

— Я имею в виду, что мне нужно разобраться с имуществом. Вещами, которые я оставила. Многое из мебели им наверняка не понадобится. Можно я поставлю кое-что у тебя в гараже?

— В моей столярной мастерской?

— Ты туда уже лет десять не заходил.

— Я там был, — оправдывается он. — Ой, да ладно, складывай свои вещи. Интересно, я хоть когда-нибудь смогу от тебя избавиться? — говорит он с легкой улыбкой.

Я сажусь за стол, и папа немедленно начинает возиться, наполняя чайник, как он делает всегда, когда кто-то входит в кухню.

— Как прошла вчерашняя встреча по понедельникам? Уверена, Донал Маккарти поверить не мог твоей истории. Какое у него было лицо? — Я наклоняюсь вперед, с нетерпением ожидая подробностей.

— Его не было, — говорит папа, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы взять чашку с блюдцем для себя и кружку для меня.

— Что? Почему? А ты так хотел рассказать ему о своих приключениях! Вот нахал! Ну, значит, на следующей неделе?

Папа медленно поворачивается:

— Он умер. Завтра похороны. Так что мы весь вечер говорили о нем и вспоминали истории, которые он рассказывал сотни раз.

— Ох, папа, мне так жаль.

— Ну ладно. Если бы он не скончался в выходные, он бы точно умер, услышав, что я встречался с Майклом Эспелом.

Может быть, это и к лучшему. — Он печально улыбается. — Эх, он был не таким уж плохим человеком. Мы от души веселились, хотя нам нравилось выводить друг друга из себя.

Я сочувствую папе. Он так любил словесные баталии со своим вечным соперником. Мы сидим в молчании.