Юрий Степанович Зверев - Размышления о жизни и счастье

Размышления о жизни и счастье   (скачать) - Юрий Степанович Зверев

Юрий Зверев
Размышления о жизни и счастье


Книга первая

Посвящается жене и другу

Неле Борисовне Зверевой.


Часть первая
Размышления о жизни


Письмо любимой учительнице

Дорогая Лидия Трофимовна!

Получил письмо из родной Перми, и пробудилась уснувшая совесть моя. Как же так? Целая жизнь пролетела, полмира объехал, на разных людей насмотрелся, а ту, с которой всё началось, милую, добрую Лидию Трофимовну, не навестил!

Скажите, чем я могу оправдаться? Разве что чистосердечным признанием в грехах жизни моей, покаянным рассказом о том, на какие стези приводила Судьба вашего ученика, осмелюсь даже сказать — любимчика, тянутого за уши на медаль.

Нет, не зря я любил литературу и был тайно влюблён в свою учительницу. То и другое украсило мою жизнь и помогло стать дилетантом широкого профиля, а затем и литератором.

Как же я попал в нашу славную ШРМ — то есть в Школу рабочей молодёжи? По собственному разгильдяйству. Учёба моя началась в сорок третьем году в школе № 9, известной в Перми под именем «Муравейник». Ограничение свободы пришлось мне не по вкусу, но, не блистая талантами, я благополучно переваливался из класса в класс. Школу я не любил, но почему-то полюбил читать. Свободное время проводил, гоняя с ребятами на лыжах, или в читальном зале детского отдела городской библиотеки.

За несколько лет прочно запустил, а потому и возненавидел все виды математики. К старшим классам попытки матери вмешаться в процесс учёбы уже не давали результата. Как с моими знаниями точных наук я добрался до десятого класса, мне самому непонятно. К этому времени я проводил свободное время не только в «публичке», но и в оперном театре. Увлёкся классической музыкой. Оперу я полюбил сам, а к балету меня приобщил приятель. Он имел «блат» в театре и приглашал меня «смотреть ножки» в литерный ряд. Вы, дорогая Лидия Трофимовна, как известно, сами в прошлом балерина, а потому поймёте, что для шестнадцатилетнего парня это — неотразимое зрелище.

Итак, мою распрекрасную жизнь омрачала только школа. В десятом классе я понял, что экзамен по математике поднимается неприступной крепостью, взять которую мне не удастся. Опережая события и не взирая на протесты мамы, я бросил школу и устроился на работу в бригаду бурильщиков. Ежедневное общение с алкоголиками очень скоро убедило меня, что школа всё-таки человеку нужна. Осенью я поступил в десятый класс нашей Ш. Р. М. Тут мы с вами, дорогая Лидия Трофимовна, и познакомились.

Оказавшись среди тех, для кого аттестат зрелости был подлинной путёвкой в жизнь, я устыдился прежнего разгильдяйства. Рабочие ребята и девушки иногда засыпали от усталости на уроках, во мне же кипела нерастраченная энергия. К тому же ещё не забылись кое-какие школьные знания. В этом и был секрет моей приличной учёбы в Школе рабочей молодёжи. Взявшись впервые в жизни за уроки, я вдруг обнаружил, что и в математике есть какой-то смысл. Другие предметы для меня трудности не представляли.

Поскольку литература в вашем исполнении, милая Лидия Трофимовна, была для меня радостным спектаклем, вы заметили мой восторг, и я стал вхож в ваш дом.

Счастливое время летит быстро, и выпускной вечер не заставил себя ждать. На торжественную церемонию я пригласил маму, которая после того, как я бросил «нормальную» школу, потеряла всякую веру в то, что из меня выйдет толк.

Аттестаты выдавали по алфавиту. Директор поздравлял выпускников. Выдали Зернову, Захаровой и перешли к букве «И».

— Ты что, позорить меня сюда привёл? — услышал я грозный шёпот матери. — Где твой аттестат?

Я сам ничего не понимал. Вы, Лидия Трофимовна, сидели в президиуме и улыбались с чувством исполненного долга. Сияющий директор пожал руку последнему выпускнику и обратился к залу:

— Дорогие товарищи! С удовольствием сообщаю вам, что один аттестат сегодня мы выдать не можем. Поприветствуем того, кто претендует на медаль! Его фамилия…

Это было для меня полной неожиданностью. Ни на что я не претендовал, а потому готов был провалиться сквозь землю. Мама была ошарашена.

Медаль я, как известно, не получил, в гороно по всем математикам выставили четвёрки. Но для меня это уже не имело значения. В институт я не рвался. Мне хотелось поскорее стать взрослым, и я рвался в армию.

Угодил служить на Соловки.

Соловками раньше людей пугали. До революции преступников отправляли туда возводить монастырь, а после революции — невинных в тюрьму, устроенную в этом монастыре.

Я о Соловках прежде не слышал. Поэтому плыл на остров в Белом море без всякой боязни. Год жизни в сырой монашеской келье, жестокой муштры и старшинского беспредела проветрил мои мозги и заставил думать о будущей профессии.

Самой приемлемой мне казалась журналистика. Дабы не свихнуться от армейской тоски, я стал писать заметки во флотские газеты. Писал обычно к юбилеям деятелей культуры и искусства. Заметки стали печатать, чему я поначалу радовался. Но вскоре перестал узнавать написанное. Мои невинные опусы в напечатанном виде приобретали такой ура-патриотический окрас, что я диву давался. Оказалось, что о Пушкине или Чайковском можно говорить только в связи с великими достижениями нашей партии и правительства. Редакторы лихо правили мою политическую неграмотность и намекали, что если я хочу писать, придётся принять общие правила игры. Повеяло незнакомым мне раньше зловонием «второй древнейшей профессии». «Выходит, за удовлетворение самолюбия и жалкие газетные гонорары я должен буду продаваться всю жизнь?» — подумал я и отказался от журналистики.

На Соловках меня учили радиотехнике. За год в Школе связи вбили профессию флотского радиста. Четыре года службы я отстукивал морзянку, но постигнуть суть колебательного контура так и не смог.

Поэтому после демобилизации поступил в медицинский институт, чем снова приятно удивил маму. Она сама была врачом, но прежде не замечала, чтобы её сын проявлял интерес к медицине. Она не знала, что мне просто некуда было податься: в технике я был дремуч, а журналистику уже понюхал. Вообще к литературе тянуло, но таланта Льва Толстого я в себе не ощущал. Так или иначе, решение было принято, и, не задумываясь о будущем, я взялся за изучение костей и связок.

После четырёхлетнего «заключения» на севере я жаждал деятельности. Учился успешно, занимался общественной работой. После первого курса сел на велосипед и отправился смотреть родную страну. Покатил из Перми я почему-то в Ригу. До Ленинграда ехал около месяца. Полный волшебной романтики город покорил мою душу. Не надеясь на успех, я подал заявление о переводе в столичный вуз и неожиданно получил разрешение. Вернувшись домой, с боем вырвал документы из пермского института и сбежал в Ленинград.

Как известно, стипендия вместе с документами не переводится, а потому о дальнейших моих злоключениях можно было бы написать отдельную книгу. Тут были и нескончаемые академические «хвосты», и голодные недели, и ночные бдения на разгрузке вагонов. К тому же мне долго не давали общежитие, и приходилось скитаться у земляков-художников, студентов Художественно-промышленного училища — «Мухи». Однако на старших курсах я уже работал участковым терапевтом и пытался глубже вникнуть в будущую профессию.

К окончанию института я уже твёрдо знал, что так называемая «медицинская наука» во многом состоит из вольного или невольного обмана больного и самообмана врача. Реальным делом в медицине занимаются лишь хирурги, акушеры и стоматологи.

К столь неутешительным выводам меня привела терапевтическая практика и беседы с нашим профессором физиологии. С ним вместе мы иногда ходили в баню. Сидя на полке с вениками в руках, мы вели долгие беседы о работе хитрого механизма, называемого человеком.

Из этих бесед я убедился, что мои таблетки и пилюли этому механизму могут только навредить, так как лекарств, действующих избирательно на больной орган, в природе не существует. Любыми средствами больные не только лечатся, но и травятся, так как не только повреждённые ткани, но и все здоровые вынуждены мучительно бороться с поступающей в них инородной химией. Врачи обычно забывают об этом. Впрочем, у них и выхода другого нет. С умным видом они продолжают строчить рецепты на российскую и заморскую отраву. Понятно, они же не ходили в баню с профессором физиологии.

Разочаровавшись в терапии, я перевёлся с лечебного факультета на стоматологический.

В институте я первый раз женился. Жена моя была красавицей. Она носила русую косу и обладала тысячью достоинств, главным из которых считала своё происхождение — из Раевских. Имелись и недостатки: она тоже была врачом, но постигнуть двусмысленности нашей профессии не могла. Она свято верила в силу лекарств и принимала таблетки пригоршнями. Её честолюбивые претензии на родство со знаменитыми предками мне пришлось разрушить. Я выяснил у Ираклия Андронникова, что Раевские, на которых она так уповала, к Пушкину никакого отношения не имеют. Плодом нашего неразумного брака явилась дочка, но и она не могла спасти семью. Промучившись восемь лет, мы разошлись.

Одной из причин развода была моя врождённая независимость. (Обратите внимание, дорогая Лидия Трофимовна, как изящно я назвал собственный эгоизм. Чувствуете журналистскую практику?) До серьёзного отношения к семье я не дорос, а потому, женившись, не оставил ни одного из своих увлечений. Нет, я говорю не о женщинах. Просто разным интересным занятиям я уделял больше внимания, чем семье. Любил, например, болтаться по мастерским художников и посещать выставки. Об увлечении гипнозом стоит, пожалуй, рассказать подробнее.

Таинства человеческой психики интересовали меня всегда. Лет в шестнадцать я пробрался в номер гостиницы к гастролировавшему тогда в Перми знаменитому «телепату» и гипнотизёру Вольфу Мессингу. Очень уж он поразил меня своим выступлением.

— Вольф Григорьевич, — с трепетом обратился я к нему, — скажите, а я так когда-нибудь смогу?

— Никогда, мальчик, — безапелляционно заявил чародей, — для этого ты слишком ленив.

Он был, конечно, прав, но в тоскливой для меня медицине я невольно искал интересную нишу. Ею казалась мне психотерапия. Однажды я попал на сеанс гипноза, который проводила женщина. Взыграло мужское самолюбие: «Женщина может, а я нет?» — и я засел за учебники по изучению теории и техники гипноза.

Первой больной, которую я попробовал лечить, была выраженная неврастеничка, художник по профессии.

— Уснёт или не уснёт? — мучился я сомнениями.

И что вы думаете, дорогая Лидия Трофимовна, — уснула!

Я был поражён. «Неужели, чтобы стать гипнотизером, нужен только чугунный зад? Неужели Мессинг ошибся?»

Я почувствовал себя начинающим магом и приступил к лечению. Вскоре со всего города ко мне повалили больные. От чего я их только ни лечил?! И поначалу всё шло прекрасно. У людей улучшался сон, аппетит, появлялась вера в выздоровление от терзавшего недуга. Я, как положено по науке, отбирал для сеансов неврастеников, функциональных импотентов, отчаявшихся от неразделённой любви девушек. Словом, всех тех, кому моё лечение явно помогало. Но через некоторое время ко мне потянулись толпы тяжёлых хроников, помочь которым я был не в состоянии. Я стал отказывать, мне стали совать деньги. Это заставило задуматься.

«Опять выходит надуваловка да ещё почище терапии. Что я знаю о работе мозга? Ну, спят, ну, верят… Но о том, что при этом происходит в их „чёрном ящике“ никто ничего не знает. А отдалённые результаты моего шаманства? Больные после нескольких сеансов привязываются, как собачки, только в мою чушь и начинают верить… Э, с этим надо либо кончать либо, наоборот, врать напропалую…»

Я ушёл из психотерапии, но по просьбе общества «Знание» стал читать публичные лекции по гипнозу. Иначе говоря, с его помощью показывать эстрадные фокусы. Почему люди спят и совершают на сцене все те глупости, которые я им внушаю, я не знал, но, как и другие гипнотизёры, выкручивался, ссылаясь на теорию Павлова о возбуждении и торможении некоторых зон головного мозга. Снова в моей жизни получилось, как с колебательным контуром.

Однажды на лекции мне рассказали о женщине, которая может «взглядом» передвигать предметы. Я этому, конечно, не поверил, но адрес записал. Так для меня начались исследования известной Нинель Сергеевны Кулагиной, продолжавшиеся более десяти лет. Этой необыкновенной женщиной занималась группа ленинградских учёных, куда я входил как врач.

Пришлось убедиться, дорогая Лидия Трофимовна, что невероятный феномен, действительно, существует. Нинель Сергеевна засвечивала взглядом плёнку в чёрном конверте, могла читать затылком, передвигала всевозможные предметы по столу силой напряжённого взгляда.

Сейчас развелось множество экстрасенсов (а ещё больше лже…), и рассказы о парапсихологических исследованиях уже не кажутся одиозными, но двадцать лет назад нас принимали за сумасшедших и поносили в печати. Однако очень уж хотелось понять физический механизм странных явлений, и мы упорно продолжали работу.

Сейчас я могу сказать, что ни Кашпировский, ни Уро Геллер, ни один институт, занимающийся этой проблемой, не знают, что же происходит в «черном ящике» нашего мозга. Не знаю и я, чему очень рад. Да, я этому радуюсь. Пусть природа подольше хранит свои тайны. Если бы человек узнал язык птиц или зверей, мы бы их давно съели.

В медицине я всё-таки чему-то научился, по крайней мере профессионально лечить зубы. Эта профессия позволила мне не только кормить семью, но и путешествовать.

Через год после развода я снова женился. На этот раз Бог дал мне разумную жену. Она с искренним интересом относилась к моим занятиям, во всём старалась помочь и свято мне верила. К тому же хвалила меня за любой пустяк, к чему я не привык. Никаких ограничений своей свободы на этот раз я не чувствовал, а потому пользовался ею всё меньше и меньше. От такой женщины никуда не хотелось бежать. В знании жизни, её реальных трудностей она разбиралась куда лучше меня, но эта мудрость была ненавязчивой, и я учился семейной жизни без шумных эксцессов.

Моя молодая жена работала на заводе, но мечтала о музыке. Летом я повёз её показать родную Пермь, где она неожиданно поступила учиться в музыкальное училище. Я был этому рад, устроился на работу и два года мы прожили в Перми, упиваясь молодостью, любовью и красавицей Камой.

Должен сказать, что всю жизнь я с увлечением читал книги по искусству. По возвращении в Ленинград, я решил упорядочить свои знания в области искусствоведения. Ещё в студенческие годы я пытался пролезть во второй вуз, в Академию художеств. Сдавал экзамены, даже прошёл по конкурсу, но нелепые наши законы тогда запрещали учиться сразу в двух институтах. Поэтому теперь после работы вместе с женой мы стали бегать по вечерам на трёхгодичные курсы при Эрмитаже. Затем год изучали древнерусское искусство, а позже я стал экскурсоводом по паркам и фонтанам Петергофа.

Я водил группы, показывал приезжим Эрмитаж, а сам думал о том, как бы пораньше смыться из медицины. И придумал-таки!

Резать курицу, несущую золотые яйца, я не решился, а, напротив, решил завести в курятнике дополнительного петуха, то есть освоить ещё одну медицинскую специальность. Ею стала рентгенология, дающая право выйти на пенсию на десять лет раньше. С немалым трудом я прорвался на специализацию, сдал экзамены, получил ещё один диплом и на десять лет засел в рентгеновский кабинет. Из страха перед облучением начальство в этот кабинет лишний раз не суётся.

Свою работу я освоил довольно быстро, и у меня стало оставаться свободное время. Тут-то мне и пригодилась любовь к литературе — я начал писать.

Поначалу я не задавал себе серьёзных задач. Вспоминал послевоенное детство, школу, первую любовь, нашу школу и друзей по соловецкому заточению. Потом в моих опусах стала вырисовываться композиция, появилось нечто похожее на приличные рассказы.

Придумывать «из головы» я не умел, но прошедшее стало связываться в единую цепочку, личное сцепляться с социальным. Я понял, что в жизни всё оптимально и закономерно, всё совершается вовремя и все наши ошибки неслучайны. Стала складываться более или менее понятная картина мира, которую мне хотелось зафиксировать. Я уже неплохо расписался, но тут подвела старая привязанность — живопись.

Болтать на эту тему я научился давно, а за кисть браться не решался. Всё мне казалось, что боги горшки обжигают. Даже повальное пьянство приятелей художников не могло меня разубедить, что они — Боги. Я смотрел на них с тем мистическим пиететом, с каким наивные больные смотрят на медицинский халат.

Однажды в отпуске, где-то в горах, я увидел женщину, писавшую этюд. Долго с трепетом смотрел на это таинство и, наконец, решился:

— Можно мне попробовать?

— Пожалуйста, можете даже писать с моей палитры.

Так родилась моя первая картинка. Было мне уже тогда сорок четыре года. Когда мы вернулись домой, я пошёл в студию живописи, и пошло, поехало… На несколько лет меня всё перестало интересовать, кроме моей мазни. Я бегал на этюды, писал пейзажи и натюрморты, копировал старых мастеров. Квартира наша пропахла красками и лаком. Из-под шкафов и кроватей торчали недописанные холсты. Бедная жена безропотно сносила весь этот творческий бедлам.

Как-то в Литве, в гостях у знакомой художницы, я увидел прекрасный вид Венеции. Этот удивительный город с детства будоражил моё воображение. Закипело желание скопировать картину.

— Да вы успеете ли? — спросила хозяйка. — Вы же только на неделю приехали.

— Успею! — И я помчался сколачивать подрамник.

За два дня работы я успел сделать рисунок и чуть-чуть прописать небо. К вечеру, в отчаянии стоя перед холстом, я понял свою беспомощность. Подошла жена. И тут меня осенило:

— Помогай, не успеваю!

— Но как? Я же никогда кисть в руках не держала…

— Главное, не трусь! У тебя получится.

Я притащил кусок стекла, выдавил из тюбиков краски и вручил ей кисть. В ужасе жена сделала первый мазок, затем другой… Три дня мы трудились с восхода до заката и — успели! Привезли готовую работу домой и с гордостью повесили на стену, где она и пребывает и поныне.

Жить нам, милая Лидия Трофимовна, стало совсем интересно. На работе я пишу рассказы, дома до ночи стою у мольберта. К художникам уж не бегаю, по выставкам ходим вместе. Зимой с женой в проруби купаемся, летом отправляемся с рюкзаками то в горы, то на лодках, а то и на лошадях. Стали за границу выезжать, к европейской культуре приобщаться.

Между тем годы летели. Свой вредный стаж я отработал. У двух моих лаборанток обнаружили опухоли, и я решил, что с этой профессией пора завязывать. К тому же мне постоянно не хватало времени: я ещё работал по совместительству в Духовной Академии. Как я, атеист, там оказался? Из любопытства. Хотелось разобраться в православии и посмотреть, что за люди наши духовные пастыри. В идейных-то мы давно разобрались.

С преподавателями священниками у меня сложились дружеские отношения, и скоро я понял, что они тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Высокой духовности я у них не обнаружил, а потому верующим не стал. Напротив, увидел я, что многие прихожане куда более порядочны и духовны, чем те, к кому они приходят под благословение. Бог же, в зависимости от интеллектуального уровня у всех оказался разным: от примитивного деда с бородой до всевидящего духа. К тому же как врач я видел, что в церкви толчётся психически больных людей ничуть не меньше, чем среди художников.

Словом, отдав родине все долги, я, наконец, ушёл в отставку, то есть на пенсию.

Радость обретённой свободы была так велика, что я сел на велосипед и покатил, куда глаза глядят, точнее — из Петербурга на Байкал. Ехал я всё лето (кстати, проезжал через Пермь), ночевал в лесах и нищих деревнях, говорил со старухами, с проститутками на дорогах, с ворами и бродягами. Насмотрелся на всеобщее наше разорение, и захотелось мне рассказать об увиденном. Понимал, конечно, что для осмысления нашей государственной глупости большой талант нужен, но хотя бы как могу, по-своему. Вернулся и снова засел за машинку, оставив на время живопись.

Сведения о чудаке, ползущем на велосипеде через Сибирь, каким-то образом просочились в западные газеты, и один француз, пенсионер и фанатик велоспорта, пригласил меня на следующий год прокатиться с ним из Москвы до Парижа. Мы собрали группу «молодых пенсионеров» и оправились через всю Европу во Францию. О, это было незабываемое турне! Мы катили два месяца через Финляндию, Швецию, Данию, Германию, Голландию и Бельгию. Я побывал во всех известных художественных музеях, наснимал сотни интереснейших слайдов.

Француз организовал поход прекрасно. Нас встречали в мэриях всех городов по пути следования, кормили и устраивали на ночлег. В ответ мы произносили пламенные речи о мире и дружбе между народами. Утренние газеты выходили с нашими физиономиями.

Хитрый французик подгадал так, что в Париж мы въехали в национальный праздник — День взятия Бастилии. Прямо на знаменитой площади, где некогда народ развалил ненавистную тюрьму, нам вручили приглашения в Елисейский дворец, в гости к Президенту Миттерану. Президент нас, голодных с дороги, интересовал куда меньше, чем его роскошный обед. Не берусь перечислять изысканные блюда, которыми потчевали именитых гостей, явившихся во дворец прямо с трибун Елисейских полей, где проходил парад. Перепробовать их все было невозможно, но поверьте, дорогая Лидия Трофимовна, мы в тот день отомстили проклятой буржуазии за наше полуголодное население. К тому же я с восторгом фотографировал увешанных драгоценностями красавиц, с которыми дипломаты и генералы явились на приём. Ведь молодая любовница у французов — бонтон.

В тот же день приехала в Париж моя жена. Мы провели чудесный месяц среди русских клошаров — художников, сбежавших на запад. Денег у нас не было, и я предложил свои рассказы в эмигрантскую газету «Русская мысль». Рассказы редакции понравились, их купили и напечатали. У нас появились франки на Лувр, музей Родена и недорогие арабские магазины.

Счастливый месяц в Париже пролетел, как один миг. Жене надо было возвращаться домой, а я, ранний пенсионер, мог побродяжничать ещё некоторое время.

Знакомые художники как-то привели меня в русский ресторан, где их изредка подкармливали. Как уж получилось, не знаю, но хозяин ресторана проникся ко мне и заказал написать ему копию репинских «Запорожцев, пишущих письмо турецкому султану». Удивляясь собственному нахальству, я согласился, хотя прежде лица никогда не писал. Чтобы вам, дорогая Лидия Трофимовна, была понятна степень моего авантюризма, скажу, что размер репинского полотна два с половиной на три метра! Ничего подобного прежде я не писал. С утра до вечера я в ужасе лазил по полотну, размазывая на пузе краски. Казалось, даже многострадальный велосипед смеётся надо мной. Удивительно, но посетители ресторана «Анастасия», где я слизывал с репродукции репинский шедевр, не замечали моего дилетантизма. Испытание моё длилось почти три месяца. Как ни странно, хозяин работой остался доволен, а обо мне и говорить нечего. На заработанные деньги купил видеокамеру, но поснимать Париж в этот раз не пришлось — виза закончилась.

На следующий год мы с женой поехали в Париж уже цивилизованно — по приглашению потомков секунданта Пушкина Данзасов. С Петром Яковлевичем Данзасом, человеком удивительной судьбы, отсидевшим в сталинских лагерях десять лет, я познакомился через его дочку Машу, которая впоследствии приезжала в Петербург. В литературном кафе «Вольф и Беранже» на Невском проспекте в честь предка ей устроили овацию, чем она была изрядно смущена. Среди потомков русских дворян в Париже она ничем не выделялась.

После отъезда жены я снова работал, но такого заказа мне уже не предлагали. Рисовал виды Парижа и продавал их туристам. Вечерами бродил по Монмартру, куда тоже мечтал попасть с детства. Ничего интереснее площади, где сто лет подряд на глазах у публики работают художники, нет на белом свете. Я уж не говорю о ночной жизни Монмартра. В этот раз я снял любительский фильм о Париже.

Любовь к путешествиям — болезнь заразная. С тех пор мы стали все деньги тратить на поездки. Побывали в Риме и Мадриде, Лиссабоне и Лондоне, Амстердаме и Копенгагене. Мы облазили все европейские музеи, побывали в сказочной Венеции, которую когда-то с таким упоением копировали. Словом, будет, что вспомнить на старости лет.

Ну, а что теперь?

Сижу дома, царапаю помаленьку. Пишу рассказы, записываю соображения о жизни. Вот сегодня мне исполнилось, чёрт возьми, пятьдесят семь лет. Это, пожалуй, немало. Но, с другой стороны, я пишу моей дорогой учительнице, которой можно только позавидовать — я слышал, что недавно вы, Лидия Трофимовна, отметили своё девяностолетие! Поздравляю, здоровья вам и светлого ума, которым вы всегда отличались!

Есть у меня рассказ о том времени, когда мы, ваши ученики, собирались в вашем гостеприимном доме, пили чай с докторской колбасой, травили анекдоты, читали Блока и Есенина и не ведали, что в нашей весёлой компании был «стукач». Знали ли вы об этом? Не узнал бы и я, да вызвали меня после армейского отпуска, который я наполовину провёл у вас, в секретный отдел части и предложили рассказать, как это я, комсомолец, угодил в компанию антисоветчиков, почти «врагов народа». Всех, кто бывал у вас, перечислили по фамилиям и пригрозили мне изгнанием из комсомола и дорогой, подальше Соловков. Было это, помнится, в пятьдесят шестом году уже после смерти Сталина.

Дело замяли, так как частью командовал Герой Советского Союза, и у него из-за «паршивой овцы в стаде» могла полететь звезда Героя.

Такая была со мной армейская история. Но она, слава Богу, на дальнейшей жизни не отразилась.

Вот примерный рассказ о жизни и приключениях вашего ученика, бродяги и дилетанта Юрия Зверева. Долгие годы я занимаюсь тем, к чему меня склонил прирождённый авантюризм. Это славное качеств заставило меня исписать кучу бумаги и увешать своими живописными опусами квартиру. Если сюда прибавить многолетнее дворничество, фотографию и переплётное дело, то, согласитесь, получается довольно широкий профиль. А представьте себе, что было бы, если бы я получил медаль, без экзаменов поступил в институт и всю жизнь проходил по одной дорожке?!

Бр-р-р… Страшно подумать! Всю жизнь я благодарен вам, дорогая Лидия Трофимовна, что не дотянули меня до медали.

Привет милой сердцу Перми, нашим общим знакомым и вашим родным. Я горжусь, что у меня есть учительница, приобщившая меня к литературе и сделавшая мою жизнь счастливой. Правда, этому способствовала моя замечательная жена, которая шлёт вам свои поздравления и тихую благодарность. Здоровья вам и счастья!

Ваш Ю.Зверев.

2 июля 1992 г.


Создавая острые ситуации для своего героя, писатель должен помнить, что подобное может произойти и с любым смертным, что реальная жизнь всегда драматична. А это значит, что для каждого человека надо отыскивать такую сферу, в которой он потенциально беспределен. Человек редко похож на то, что мы способны в нём видеть, ибо несёт в себе перспективу общечеловеческого бессмертия.

Из письма С.К.

20 сентября 1987 г.


Окно

В детстве у меня была тайная страсть. Я часами смотрел на калейдоскоп намерзших на стекле снежинок, и в мозгу возникали живые картинки. Персонажи из библиотеки «Жизнь замечательных людей» тоже оживали: то я был Руалом Амундсеном, то Васко да Гамой, то Пастером, то страдал, сжигаемый на костре, как Джорждано Бруно, мучился угрызениями Галилео Галилея. Проходил путь Линкольна и Спартака, освобождая рабов. Плакал, сочувствуя судьбе дяди Тома, и совершал радостное путешествие с Дарвиным на корабле «Бигль». Став маленьким, как Гулливер, я проникал вглубь человека. Многокрасочный альбом по анатомии моей матери-врача помогал мне ориентироваться в сложнейшем храме человеческого тела.

Я не знал, кем я хочу быть: журналистом или врачом, искусствоведом или переплетчиком книг. Лет в пятнадцать я дал себе слово никогда не врать. Это роковое решение не раз доводило меня до нервного стресса из-за легкомыслия взрослых, привыкших всегда врать по пустякам, не придавая этому никакого значения.

Именно в этот период я почувствовал вздорность, условность и фальшь человеческих взаимоотношений, в основном построенных на лжи и умолчании.

Я готовился к своему взрослому будущему, оно постоянно занимало мое воображение. В моем мальчишеском кино будущее виделось ярким, грозным и значительным. В реальной жизни, став настоящим, оно превратилось в пошлую карикатуру.

Сейчас я стою у окна, и мой нос расплющен о стекло. С другой стороны стекла, расплющив свой носик, выглядывает маленький человечек. Его зовут Юрка. Юрка с сожалением смотрит на Юрия, а Юрий на мальчишку — с уважением и грустью. Все, что он может сказать Юрке, это: «Поверь мне, я остался таким же, каким был. Я люблю все то же, что и ты: те же книги, тех же героев. Но жизнь, как оказалось, не соответствует нашему юношескому представлению о ней. В ней, нет места героическому. Я не изменил тебе, Юрка, хотя во мне ты можешь не узнать себя. Я и сам, когда смотрю в зеркало, не узнаю себя. И дело не в том, что моя шея высохла и стала короче. Самое худшее, что я поглупел, поглупел до неузнаваемости, и это наложило печать на мое лицо.

Да, ты, мальчик, был гораздо умнее меня. Что такое наш взрослый опыт? Это целенаправленное поглупение, это измена реальности, когда несущественное, неинтересное, но нужное для того, чтобы выжить в стаде таких же, как ты, взрослых кретинов, знание заслоняет мудрость юности, которая нам, взрослым придуркам, кажется наивной и смешной.

Поверь мне, я делаю все, чтобы не превратиться в скучного, взрослого, „умного“ дядю. Я бежал от повседневности, я бежал от взрослой осторожности через дом, школу, службу в армии, через тоскливую однообразную работу, через города и страны. Я бегу и сейчас, бегу к себе, то есть к тебе, Юрка. Но кухня жизни, которая дышит своими наставлениями, еще не догнала, но огрубила, опростила меня. Видишь, какая надета на меня морда? В наше с тобою кино врывается хамство. Давай посмотрим его с двух сторон одного окна. Пусть одновременно две пленки крутит полупьяный механик — время, и не важно, что многое не всем будет понятно и интересно, а кому-то покажется плоско и пошло. Мы же с тобой, Юрка и Юрий, разберемся, что к чему в этом, только нашем, фильме».

Эти искренние размышления не мои. Давно можно вообще ничего не писать, о жизни умными людьми сказано до нас все.

Эти мысли принадлежат талантливейшему нашему современнику, скульптору и философу, Эрнсту Неизвестному. Но они настолько отражают мое мироощущение, мои отношения с тем юношей, который с горящими глазами бегал в библиотеку и на симфонические концерты, что я позволил себе заменить имена.

Все, действительно, так: Юрка был умнее, романтичнее и честнее меня. Но понял я это только под старость. Понял и потянулся к нему. И он ответил мне тем, что стал раскрывать себя. Он показал мне мальчишку, которого я прежде не знал, всколыхнул мою память, напоил из чистого родника юности.

Теперь я знаю: все лучшее во мне от него, все плохое — от взрослой жизни. Он да еще жена каждодневно помогают мне окончательно не потонуть в болоте пошлости и глупости. Я встречал немало людей, потерявших в жизненной гонке собственную юность. Они живут, как слепые котята, им нечего сказать детям и внукам. Они вечно суетятся в сиюминутном и поэтому влетают в неожиданные тупики, из которых не видят выхода. И тогда раздается скрежет зубовный, брызжут слезы, и на головы окружающих обрушиваются обвинения.

Будем же верны романтическим идеалам юности. Право же, в них больше чести и честности, чем во всей нашей последующей жизни.

7 октября 1994 г.


Что такое любовь?

Слово «любовь» в нашем доме не произносилось. Долгое время я даже считал его стыдным, нехорошим, как и слова «водка» и «пиво». Мама особой сентиментальностью не отличалась, а к любви относилась вообще без всякого почтения. Должно быть, работа наложила на нее свою печать. Она была врачом и в больнице помогала женщинам избавляться от последствий этой самой любви.

Но я с детства много читал, а это слово встречалось в книгах на каждом шагу. Оно как-то по-особому будоражило воображение.

Вообще, такие понятия, как «доброта», «дружба», «сердечность», недостаточно только знать, их надо чувствовать. Слово «дружба», например, я чувствовал всем существом. С детского сада мы были «не разлей вода» с мальчишкой по имени Глеб. Если мы не виделись хотя бы день, я начинал тосковать.

Мы жили рядом, но учились в разных школах. После занятий, забыв об уроках, я мчался к нему. Если его мамы не было дома, мы с увлечением мастерили воздушных змеев, рогатки или сооружали самокат. Вместе нам всегда было интересно.

Разговаривать о любви нам не приходило в голову. Мы учились в мужских школах, девочек рядом не видели, а потому долгое время они нас вообще не интересовали.

Однако мы росли, природа брала своё. У одного «ломался» голос, другой вдруг замечал нежные волоски в самом неожиданном месте. В то время мне и приснился удивительный сон, который я запомнил на всю жизнь.

Случилось это, как я понимаю, под утро. Были каникулы, стояла теплая летняя ночь. Я спал у открытого окна. Ночная прохлада и неясные шумы города успокаивали мою разгоряченную дневными играми голову. Набегавшись за день, ночью я спал, как убитый, но первые солнечные лучи, касаясь лица, видимо, будоражили нервы. В одно такое утро я и увидел этот сон.

Мне снилось, что я лежу на теплой земле. Надо мной качаются колосья спелой ржи, сквозь которые проглядывает голубое небо. Мне необыкновенно хорошо. Я чувствую, что тело мое совсем легкое, невесомое, готовое подняться над рожью и улететь в синеву. Я вижу, как колосья раздвигаются и на голубом фоне появляются два розовых облака. Это даже не облака, это два сгустка розового тумана, сквозь которые пробиваются солнечные лучи. По краям туман клубится, и розовые нити тянутся из одного сгустка к другому. И сам я, действительно, отрываюсь от земли и плыву к розовым клубам тумана, которые медленно сближаются. Я почему-то знаю, что когда они сольются, произойдет нечто необыкновенно прекрасное. Два облака приближаются друг к другу, я плыву к ним, и во мне нарастает ожидание чуда. Внизу качаются золотые волны, с неба льется теплый поток света, и скоро я сольюсь с этим розовым туманом, таящим в себе недоступную мне тайну.

И вот розовые облака сливаются воедино, окутывают меня, тело растворяется в их сияющем тумане; душа замирает, и я чувствую ни с чем не сравнимое наслаждение.

Оно выше всех радостей, которые я знал до сих пор: слаще американского сгущенного молока, радостнее победы в драке, приятнее неожиданно полученной пятерки и даже выше счастья свободы, которую испытываешь, валяясь с приятелем на горячем песке у Камы. Это наслаждение — пик моей тринадцатилетней жизни, выше которого уже не может быть ничего на свете.

И в этот момент я проснулся. Прислушался к наполнившей душу тихой радости, открыл глаза и сказал: «Теперь я знаю, что такое любовь».

28 сентября 1996 г.


«Судьба стучится в дверь…»

Хитрая колдунья стучится негромко и проникает в дом незаметно. Сначала она обольщает нас, потом обманывает и ввергает в бездну скорбей, одиночества и болезней.

Очарованный песнями юности, человек не слышит ее вкрадчивого стука. В образе розовощекого Амура судьба завладевает человеком и делает с ним все, что захочет.

Радостно и слепо спешат влюблённые в ярко расцвеченную эмоциями клетку для спаривания, поставленную на их пути природой.

— Продолжи свой род, — незримо кричит колдунья, — а затем катись ко всем чертям!

И, не научив ничему, вышвыривает человека в жизнь. Вдруг оказывается, что в житейском море помощи ждать не от кого. В слезах и скорби от бед и разочарований человек начинает кувыркаться сам.

Понять раньше времени эту жестокую закономерность нельзя. Природа позаботилась об этом — она не позволяет заглядывать в будущее. Иначе не рождались бы дети. Даже самые пытливые умы не могут разглядеть туманный лик грядущего.

Жизнь коварно крадёт романтические надежды юности, превращая нас в противных злых и больных стариков.

Однако человек, отстрадав отпущенное судьбой, не может смириться с наглым обманом. Он протестует против происков судьбы тем, что хочет предупредить молодых о расставленных ею силках.

Всеми средствами человек пытается сорвать с судьбы ее обольстительные наряды. Но голые истины безобразны, как сама старость, и потому нам не верят.

Жизнь идет своим чередом, заставляя каждое новое поколение совершать все те же ошибки с неизбежностью чередования времен года.

Снова «судьба стучится в дверь», и все начинается сначала.


О разуме и наследственности

Судьба человечка определяется его наследственностью. А устойчива ли сама наследственность? Что об этом толкует современная наука?

Человек склонен к антропоцентризму. Он подчас представляет свой разум основополагающим началом во Вселенной.

Но если представить себе всю историю развития земли за сутки, то сине-зеленые водоросли появились в 14 часов 45 мин. Появление первичных позвоночных можно представить себе в 21 час 30 мин. Зарождение, «золотой век» и вымирание динозавров и птеродактилей произошло в 23 часа 30 мин. Ответвление человекоподобных существ от «обезьяньего» дерева произошло в 23 часа 55 мин. А на разум приходится 0,06 мин.!

Наглядно? Мне кажется, да.

Разум в эволюции — структура до обидного молодая. А белковая молекула? А дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК), носитель наследственности?

Для синтеза белка во всей его сложности необходима рибосома — своеобразная вспомогательная, но необходимая «машинка», инструмент создания белковых структур.

Как работает рибосома в клетке, мы не знаем. Известно, что состоит она из двух неравномерных по величине и форме частей. Химически рибосома состоит из четырех аминокислот и около шестидесяти различных белковых структур. Обе части рибосомы неразделимы и действуют вместе.

Самое интересное то, что химическая структура рибосомы неизменна на протяжении всей эволюции! Рибосома в своем теперешнем виде обнаруживается в самых древних биологических образованиях — в ископаемых сине-зеленых водорослях, а им 300 миллионов лет!

Жизнь от ее изначальных форм активно эволюционировала, но рибосома оставалась неизменной. Она всегда была тем оптимальным инструментом, без которого невозможно было бы развитие жизни во всех ее видах. Встает вопрос, откуда она взялась и почему не изменилась за миллионы лет?

Этого ученые не знают.

Представить себе, что рибосома образовалась случайно из элементарных белковых и аминокислотных начал невозможно ввиду ее сложности. Автомобиль не может возникнуть сам по себе путем эволюционирования телеги. Для этого необходимо введение разумного начала.

Итак, мы не знаем главного: откуда взялась рибосома и почему не подвластна эволюции. Сказать, что мне страшно по этому поводу? Пожалуй, нет. Я просто не думаю, не хочу думать, откуда она возникла, так как знаю, что этот вопрос неразрешим. Рибосома есть, она делает свое дело, и мне этого достаточно.

26 июня 1982 г.


Выживем ли?

Природа одарила человека понятиями о справедливости и несправедливости, добре и зле. Эти понятия расплывчаты, субъективны, но все же существуют, и на них основаны все начала человеческого общения. В основе большинства законодательств тоже заложены понятия о справедливости или хотя бы их имитации.

Казалось бы, что и политика должна руководствоваться теми же принципами. Увы! Люди постоянно убеждаются, что политика — грязная кухня. Политиканы обманывают друг друга, совершают перевороты, затевают войны и всегда обманывают народ. Они с упоением играют в игру честолюбий, отчего страдают и гибнут тысячи людей.

Простым людям политика кажется немыслимо сложной областью. Они не пытаются понять подлинные причины событий, да и не умеют. Или просто не хотят об этом думать.

Люди, правящие нами, конечно же, умнее или хитрее нас. А о том, честнее ли, благороднее, как-то не принято и говорить. Более того, все знают, что чувство порядочности политику мешает. Если он отстаивает цели своей страны, тем более, если это «наша» страна, имеют ли значение его методы? Основа, данная нам природой — справедливость — как-то начинает растворяться, становиться неуловимой в деятельности политика. Почему же мы, не утратившие этой основы, не можем схватить его за руку?

Мы, маленькие люди, словно стадо баранов, бредем по указанному вождями пути. Кто-то там, наверху, наращивает количество пушек и ракет, кто-то решает, следует ли сбросить бомбу на головы людей, а мы только наблюдаем и, если бьют не нас, одобряем деятельность наших лидеров. В любом обществе живы шовинистические начала. Социализм и империализм уперлись идеологическими рогами, но разве это имеет в наши дни значение?

Над человечеством нависла кошмарная угроза ядерного уничтожения, но нас уже приучили «спокойно» говорить о том, что дико по своей природе.

Однажды передавали интервью с американским ученым, создавшим нейтронную бомбу. Дома, на уютной кухне, где жена ученого готовила кофе корреспонденту, он мило рассуждал:

— На высоте одного километра я взрываю свою бомбу. Взрывная волна не разрушает здания и другие материальные ценности, а все живое гибнет от воздействия нейтронного потока. Многие не согласны с моим утверждением о гуманности такого ведения войны. Но я всегда отвечаю на это: «ведь гибнут наши враги».

«Враги» — для людоеда этого достаточно. Но кто и кому враг? Какой народ считает врагом людей соседней страны? Разве это понятие не внушают нам политики?

Чувство стыда тоже дается нам от рождения, но оно атрофируется у тех, кто внушает людям необходимость гонки вооружений. Уже не имеет значения, прибавится ли ракет на планете. Давно возможно уничтожить все человечество, и новый Герострат может появиться в любой момент. И, тем не менее, в вождях не просыпается чувство стыда за дикость своих поступков. Как в каменном веке они оттачивают камень, чтобы ударить понадежнее. Кого и за что? Мирный народ другой страны, желающий жить в мире и спокойствии.

Но если даже в современном побоище будет одержана победа, разве она принесет славу победителю? Скорее, вечное презрение, как в случае с бомбежками Хиросимы и Нагасаки. К черному списку людоедов — Тамерлану и Чингиз-Хану, Македонскому и Цезарю, Наполеону и Гитлеру — прибавится еще чье-то имя. Ситуация, в которой мир сидит на пороховой бочке, легко может породить его. Он уже не будет свободен, не сможет поступить, как разумный человек. Он обязательно нажмет кнопку.

Каким же будет это двуногое существо? Этот придаток научно-технического прогресса? Его имя возьмет на себя миллионы жертв, море слез, руины городов, невозвратимые потери великих произведений искусства, испорченную наследственность оставшихся в живых… Ад, по сравнению с тем, что произойдет по вине этого негодяя, — детская сказочка. Если человечество сумеет выбраться из сегодняшнего тупика, это будет первый и самый разумный в истории шаг. Подобного пока не случалось. Если накапливали оружие, оно, в конце концов, выстреливало. Но это будет уже не ружейный выстрел… Это все понимают, но цивилизация несется в этот страшный тупик.

Где тормозной рычаг? Или тормоза сорваны?

Сотни мирных конференций, миллионы разумных слов, тысячи манифестаций — и все за мир! Но какие-то неведомые силы, на которые никак не удается набросить удила, несут нас к гибели.

Кто виноват? Военно-промышленный комплекс? Американский конгресс? Президиум Верховного Совета? Генералы? Дипломаты?

Любой ответ оказывается недостаточным. Все вместе и еще что-то.

А может, пронесет? Как-нибудь рассосется? Может быть, у последней черты люди поумнеют?

11 августа 1983 г.


Размышления перед Новым Годом

«Если бы мы были молодыми и веселыми, вокруг нас шумела бы молодежь», — с грустью говорит жена. Увы, время делает свое дело.

Стареть интересно потому, что можно наблюдать за процессом старения, то есть узнавать то, что недоступно молодым. Но шуметь и безумно резвиться уже не хочется, не получается как-то. Почему? Молодым, чтобы понимать друг друга, достаточно говорить о любви. У взрослых же тысяча проблем. Проблемы эти в каждой семье свои. Никто никому в их решении по-настоящему помочь не может, каждый сражается в одиночку. Поэтому часто дружеские отношения соскальзывают на приятельские. Так легче. Если взрослому удается сохранить к кому-то из прежних друзей привязанность — это великое счастье. Поэтому встречи превращаются в застолья, беседы — в болтовню. Всем больше хочется рассказать о себе, чем услышать.

Помнится, мне в детстве было стыдно слушать застольные разговоры взрослых. Уже тогда они казались мне никчемными, а смачное чавканье — стыдным. Водка была для меня всегда чем-то позорным, недостойным человека. Я никак не мог понять, почему люди, считающиеся умными, курят и пьют. Даже само слово «водка» представлялось вульгарным. Мне казалось, что кто-то испортил и опошлил прекрасное слово «вода», вставив в него лишнюю букву. Собственно, это чувство сохранилось и по сей день. Хочется, чтобы люди собирались не для пресловутого «расслабления» и пустого веселья, а для обмена самым важным, для внимания и помощи друг другу душевным советом.

Я понимаю, что это невозможно, особенно, если собирается много людей. Напротив, их объединяет лишь желание отвлечься от проблем, всколыхнуть сексуальные начала, взбодриться хоть на миг, поплясать. Как тут без водки?

А потом пусто и противно на душе. «О чем говорили? Чему радовались? Не помню…»

Завтра Новый Год. И хочется, и не хочется встречать его в компании. Хочется потому, что давно не был среди людей, а не хочется потому, что все наперед известно: никто не удивит, не раскроется, не обнаружит тоски по прекрасному. Будет только шашлык и телевизор, банальные поздравления и нелепая надежда на «новое счастье», словно это возможно. Люди будут охотно обманываться — самозабвенно и радостно. И придется участвовать в этой комедии, где все насквозь — детская сказка, которую в этот день рассказывают друг другу взрослые.

Мрачно пишу. Надо бы повеселей, но тогда это будет фальшиво.

Радуюсь тому, когда вижу раскрытые на мир глаза, поиск, заинтересованность. Жена говорит: «Надо быть снисходительным, все люди разные».

Я понимаю. Не всем по силам напряженность души. Не всем нужна твоя правда, особенно, если пишешь о себе. Мы живем среди людей, нужно уметь принимать всех. Если этого не делать, превратишься в отшельника.

В одиночестве люди становятся мнительными, перестают понимать ход общественных связей. Значит, делать реверансы в жизни необходимо. Но как же это бывает трудно…

И все-таки впереди Новый год. Впереди жизнь, разные события. «Надо жить», — говорят старушки. «Надо жить с радостью», — добавляет жена. Я с нею согласен, но почти не умею. Однако надо учиться. Без этого жизнь с каждым годом становится все труднее, а дела — менее интересными. Пахнет духовной смертью.

Рановато. И просто глупо, наконец.

Итак, будем жить! Всех — с Новым Годом!

31 декабря 1982 г.


О переменах грядущих

Перемены накапливаются незаметно. За год как будто ничего не изменилось, а через десять лет вдруг видишь, что все вокруг иное.

А перемены нас ждут великие, в этом нет сомнения. Во всех сферах жизни царит огромное напряжение. Политическая ситуация, экономическая сфера, общественное мнение — это натянутые струны великого инструмента — времени. Струны дрожат от напряжения, они готовы лопнуть. Даже фига в кармане советского интеллигента напружинилась.

Мы выросли, балансируя на канате. Мир или война, жизнь или всеобщее уничтожение — вот символ нашего времени. Надежды и разочарования не личного порядка, а общие для всех воспитали не одно поколение.

Жить или не жить? Рожать или не рожать? Что впереди?

От страшных вопросов люди прячутся, отмахиваются, затыкают уши и души. Радио и газеты жужжат не безобидной мухой. Гул бомбардировщиков нет-нет да и достигает наших отупевших чувств. А что если завтра не во Вьетнаме, не в Палестине, а у нас? На головы наших детей обрушится напрягшееся кровью небо… Как выжить? Мне, моему народу… А другим народам?

И оказывается, что лично я сделать ничего не могу, что я пешка, пушечное мясо. Я не желаю войны, не хочу вооружаться, и никто не желает, но чья-то злая воля заставляет меня штамповать детали для смертоносной машины. И это воля уже не отдельного человека. Это какой-то гигантский маховик, набравший скорость и несущийся на нас, чтобы раздавить. И нет от него спасения нашим детям и внукам… Как жить с такой перспективой?

Человек не выдерживает таких напряжений. Он прячется в бездумье, в бесчувствие, в развлечения, наркотики и пьянство. Пока еще молодые любят друг друга, и дети родятся, и музыка гремит на дискотеках, и рестораны полны. Но все уже несется по инерции. Муравейник продолжает шевелиться, выполняя заведенный цикл, но матки в нем давно нет. Эта матка — Надежда. Нет главного — перспективы, надежды на покой, на жизнь, защищенную от посягательств извне.

Или всегда так было?

История человечества — это цепь людских страданий, взлетов и падений духовного начала, цепь войн, разрух и новых надежд. Последняя война принесла неисчислимые беды, но сейчас появилось нечто новое и более страшное — угроза всеобщего Апокалипсиса.

Люди стали Богами, но — увы! — злыми и неразумными Богами…

1981 г.


Стареем

Человек стареет. Этот процесс протекает не менее интересно, чем рост и развитие ребенка. В молодости индивидуальное приспосабливается к общественному, в старости, напротив, человек все более отходит от коллективного начала и проявляет индивидуальность, накопленную за жизнь. При этом он понимает, как много навязанного извне он тащил на себе всю жизнь.

Один мой друг говорил: «В скобках весь фарш, за скобками — индивидуальность».

Индивидуальность с годами выпирает из нас все отчетливее. Она делает нас чудаками. Молодость идет под смех и песни, увядание — под грустную мелодию сожалений о несбывшемся, несделанном, невостребованном. «Если бы начать жить сначала, — не раз слышал я, — только теперь знаю, как надо жить».

Но прожитого не вернешь. Остается одно: спешить, успеть втиснуть в оставшееся время побольше мыслей и дел. Мы постоянно испытываем дефицит времени. Суета начитает раздражать. Однако невозможно всё обдумать и свести концы с концами. Но и не думать о будущем, не подводить итоги тоже невозможно.

Есть у меня племянница и дочь от первой жены. И с той, и с другой впереди все неясно. За обеих душа болит. Некоторые черты характера племянницы могут испортить ей жизнь. А дочь — мой вечный укор… Она растет вдали от меня и уж, несомненно, вырастет чужим человеком. Моя боль, письма, мысли — чем они ей помогут?

А я старею. Стали нечеткими движения, небыстрой реакция, зрение ухудшилось, и труднее стало держать себя в руках. Все это было бы не страшно, если бы последнее не отражалось на близких. Жене становится все труднее со мной.

Наблюдать признаки инволюции интересно: это то новое, что еще не испытывал. Но ведь разрушаюсь я сам, не что-либо иное. Сознавать такие вещи занятно, но это уже не веселит.

А еще так много не сделано! Так много вещей не понято, так многим людям не помог…

27 марта 1978 года.


О жизни

Мой молодой приятель, когда ему было семнадцать лет, запальчиво заявил: «У нас жизнь впереди. Мы мир поймем и преобразуем! Не сомневайтесь, дядя Юра!»

А дядя сомневается. Пришло время сомнений. В свои семнадцать я тоже не сомневался, что для устранения нелепостей, которые стал уже замечать, достаточно объяснить людям истину, как я ее понимаю, и все перестанут делать глупости.

До сих пор я не могу целиком отделаться от мысли, что мои усилия могут в мире что-то изменить. Наивная глупость.

Я страстно искал истину, копаясь в искусстве, заглядывая в рот художникам и артистам, долго надеялся, что они эту истину знают, если занимаются просвещением народа. Увы, этой всеобщей облагораживающей истины в среде людей искусства я не обнаружил. Позже я понял, что ее нет нигде, даже в религии. Есть лишь люди, работающие в сфере искусства, и люди, украшающие им свою жизнь. Ни те, ни другие вечных вопросов решить не могут.

Жизнь не стоит на месте. В сфере потребностей человека она быстро развивается. Рычат тысячи машин, светятся экраны телевизоров, летят космические корабли. Все расплодилось в немыслимо короткий срок, за двадцать пять — тридцать лет. Есть даже соблазн этим гордиться. Но разве о таких преобразованиях вечно мечтает человек? Цивилизация лишь углубляет суету, а человеку нужна гармония отношений. Только тогда жизнь станет воплощением идеалов искусства.

Если представить на миг, что такое возможно, нарисуется прекрасная картинка: прекратились войны, правительства перестали подозревать друг друга в вероломстве, прекратились пьянство и преступления, наступила благодать в семьях, и кругом растут гармонично развитые личности.

Идиллия просто устрашающая. Такая жизнь не только не достижима, но, пожалуй, и не нужна, ибо противоречия и являются двигателем развития. Все будет идти, как шло веками. Вечны на свете прагматики, как вечны и идеалисты. Значит, нам остается примириться с ходом событий и находить в нем лишь маленькие радости, способные хоть как-то украсить нашу жизнь. Безрадостная перспектива.

В поте лица вкалывает наш народ. Люди снашиваются, как детали механизма, выплевываются на старости лет государством, так и не изведав радости. Не первое поколение наших людей умирает со страхом за будущее своих детей. Это просто какое-то издевательство. За что бы мы ни принимались, какие бы благие планы ни строили, все у нас кончается крахом.

Создавали поселки городского типа и развалили крестьянский уклад. Отбирали коров в общественное стадо, и коровы передохли. Не допускали иностранного капитала и отстали навечно от побежденных нами стран. На всех перекрестках трубили социалистическую идею и пришли к полному неверию в нее. Строили светлые идеалы, а оказалось, что они замешаны на крови тысяч невинных людей. Проповедовали, что историю пишет народ, а отдельная личность превратила его в стадо баранов. В людях поселился страх, собрания превратились в демонстрацию фальши и безразличия. Вот мои выводы о жизни к сорока семи годам. Какой уж тут оптимизм…

Что же остается маленькому человеку? Только он сам. Его душа, его мысли и чувства. Они бесценны, хотя и никому не нужны. Под старость человек приходит к одиночеству. И если рядом есть тот, кому дорог его внутренний мир, это уже счастье. Но у многих ли есть рядом родная душа?

Вот тебе и идеалы молодости, вот тебе «поймем и преобразуем». Из краха надежд рождаются пьянство и ложь. А причины краха социальны. В жизни нет гармонии искусства и жизни. Легче разве что тем, кто способен спрятаться от себя — в веру, в беспамятство, в алкоголь. Но бездна развертывается перед человеком, когда он остается наедине с собой. Правда, природа устроила очень гуманно: с возрастом многое теряет остроту. Но что-то, напротив, обостряется и не дает спать по ночам.

Я отношу себя к счастливым людям: имею семью, нахожу утешение в бумагах и живописи, до сих пор интересуют люди. Но сколько уже образовалось прорех в этом счастье! Работа не доставляет радости, в медицину не верю. Понимаю, что мои бумаги и картинки никому не нужны. Зачем жил — не знаю. Что-то делал, страдал, учился и учил, а к чему — как горьковский Барон — не знаю. Говорят, все не напрасно, но это слабое утешение. Смерть не пугает — процесс естественный. Но вот подведение итогов… Вот почему люди не любят этим заниматься. И верно: чужим опытом умен не станешь. Правда, глупо, что и ошибки из поколения в поколение одни и те же. В отношениях с тещами, например, нет прогресса.

Но, так или иначе, надо жить. Надо желать, надо стремиться. Даже если наши поступки кажутся окружающим странными. Это наше самовыражение. Без этого внутренний крах неизбежен. А потому мне хочется проехать на велосипеде от Ленинграда до Владивостока.

24 декабря 1982 г.

Добавление через двадцать шесть лет: мой молодой приятель, который хотел «мир понять и преобразовать» живёт в Германии, преподаёт философию. Он успешен и самодоволен. Ему ничего не хочется преобразовывать.

Мечту о поездке на велосипеде я частично реализовал. Став пенсионером, доехал до Байкала, а на следующий год тоже на велосипеде съездил в Париж. Кроме того, написал несколько книг. Значит, всё же пока не бездельничаю.

30 января 2008 г.


Грустные мысли

Становится как-то грустно жить. Словно появились первые признаки старческого одиночества, которого не избежать никому.

Появляются признаки усталости от жизни. Это даже интересно. Мы привыкаем к мысли, что любим жить, желаем увидеть что-то еще, на что-то надеемся, верим, что кому-то нужны, но вдруг обнаруживаем, что шестеренки крутятся вхолостую.

Я знаю немало людей, которые, по крайней мере, внешне не терзают себя подведением итогов. Они до глубокой старости копошатся, тешат самолюбие, как и я что-то пишут, собирают… Или так только кажется со стороны?

Для кого дорожил своими книгами наш знакомый старый архитектор? Все ушло с молотка.

Не та же судьба ждет мои картины? У каждого поколения свои ценности, преемственности почти никакой. Чуть остановился, призадумался, а вокруг уже новые вкусы, другая эстетика, иные люди. Всеобщая гонка и спешка. Оглянуться некогда и, кажется, незачем. К тому же на это нужны дополнительные усилия.

Все мы страшно нервные. В нервотрепке воспитываем детей. Они растут болезненными, аллергичными слабаками. Они спешат развлекаться, словно чувствуют свои малые силы. Они не растут на природе, не переплывают свою Каму. Вокруг них — помойки, в семьях ссоры, в школах — фальшь. До предков ли им?

Сознаю, что рановато запел старческие песни, мне всего сорок семь. Но уже сорок семь. Еще хочется поспорить, кому-то помочь, чего-то добиться. Но ходить на работу, то есть заниматься тем, что всегда было легко, становится труднее. Свободного времени нет, и все чаще мысли о пенсии. Уходит из жизни радость. На пенсии времени будет больше, но радости может не прибавится, хотя бы потому, что сил будет меньше.

В чем душе искать успокоение?

В мире с близкими. В чистой совести. В достижении малых целей. Нужно учиться радоваться. Но сколько препятствий на этом пути! Неудачи, придирки к близким, дурное настроение, болезни, наконец. Как все это уравновесить?

Вот и пришла снова зима. Снег, тусклое солнце, небольшой мороз. Казалось бы, бери лыжи и дуй кататься. Так нет — хочется рисовать. А рисуешь, дышишь скипидаром, жалеешь, что не катаешься на лыжах. Сидишь дома без дела — переживаешь, гуляешь — тоже мучаешься, что уходит время. Что-нибудь мастеришь, пишешь, одолевают сомнения — кому это надо? Или я осужден на вечную тоску и сомнения?

В театр пойдешь, жалеешь, что спектакль «не по твоей теме», а если «по теме», все равно ничего нового не узнаешь.

Люди? Начинаешь понимать скрытные пружины их поведения, а глубже лезть, анализировать, ума не хватает. Скука томит, не знаешь, за что взяться.

На книги смотрю с тоской, не хочется читать. Разве что Толстого заново, но читать его нужно, не суетясь. А я все в электричке читаю. И книги вроде бы нужные, но моментально забываю их содержание. Новых мыслей не прибавляют.

На выставку вчера с женой сходили — скука. Мастерство художников высокое, а темы — мелкота.

Чем жить? И как? Или все оттого, что «все» достигнуто?

Что-то надо менять. Может быть, отношения с людьми? Так ведь и на них есть шаблон. Не поймут, если придешь не с теми речами, которых от тебя ждут. Остаются поверхностные отношения, связи по касательной, от которых тоска в душе еще злее: формальное поздравление к празднику, подарочек. Без души, без внутренней связи. Противно, хотя многим именно это и требуется. У каждого свои проблемы. А у меня их все меньше.

Странно получается. Я, как и все другие, стремился к семейному благополучию и даже достиг его. Почему же на душе так муторно?

«Спаси меня моя работа…», — пишет Юрий Левитанский. А где же моя, в которую — без оглядки, как в омут?

20 декабря 1982 г.


Тоска

Можно ли написать что-то путное, когда хочется спать? Я пытаюсь, но ничего не выходит. В голове туманная дремота. Сижу в своем крохотном кабинетике — полтора на три шага — и мучаюсь. Работу свою — описание рентгеновских снимков — давно сделал, но домой идти нельзя — рано. В мышцах кисель, голова клонится, веки смыкаются. Странное состояние, ведь за окном весна. Солнце заливает крыши перед окном. Уже два года я вижу эти крыши, чердачный лаз напротив и голубей. Чердак — голубиное пристанище. Второй год они воркуют, дерутся, целуются перед моими глазами. На днях ворона — клювастая и сухопарая — рвала голубенка. Пушистые голубята вылезают с чердака на крышу, машут крыльями, подпрыгивают и отчаянно шарят в клювах у родителей.

Ворона схватила такого героя и расклевала на глазах у взрослых птиц. Те сидели на трубе и равнодушно наблюдали. Почему? Естественный отбор? Ничего мы о них не знаем. Вороны как будто не считаются кровожадными, но надо было видеть, как летел нежный пух и как железный клюв впивался в голубиные глаза. Противное зрелище…

Небо белесо-голубое, без единой тучки. В черном проеме чердака кружится на месте голубь, воркует. Слышу писк воробьев, они всегда где-то рядом. Безветрие. Пробуждающая прохлада льется на меня сверху — фрамуга окна открыта. Еще одна весна.

В мае поликлиника празднует двадцатипятилетие открытия, я же скоро свои сорок восемь. Сколько еще людей будут сидеть в моём кабинетике, видеть эти крыши, эти трубы, чердаки… Я сел сюда первым, кабинет перевели в это крыло после выселения жильцов. С прошлого века здесь жили люди. Растили детей, пили и пели, смеялись и плакали и видели эти крыши и этих голубей. Унылое однообразие.

На моем подоконнике какой-то дурной цветок — «ванька мокрый». Разросся за год в треть окна, требует ежедневно бутылку воды и цветет пошлыми малиновыми цветами. Не пахнет, слава Богу.

В кабинете стол, два стула, тумбочка с моими общественными бумагами: профсоюзной спортивной папкой, папкой ОСВОДа (я — председатель, но кого мне спасать «на водах»?) и допотопным учебником рентгенологии (его кто-то принес из добрых побуждений). Снимки смотрю под лупой флюороскопа. На приборе болтается бирка — инвентарный номер. Есть еще настольная лампа сталинских времен и портрет Рентгена. Лампу за все семь лет, что здесь тружусь, я ни разу не включал, а физиономию первооткрывателя нарисовал сам, дабы размочить скуку голой стены. Окраска кабинета неопределенная, безлико-светлая. Настроение у меня на работе, как этот кабинет — никакое. Благо, обычно есть, над чем подумать, а если бы только одна работа?! С ума сойти можно… Тени зубов, тени людей. Тень увлеченности работой. Тень интереса к самой лживой профессии на свете — к медицине.

Я понимаю, что хирурги, рентгенологи, да и мы, зубодеры, хотя и топорно, но помогаем человеку. А чем занимается терапия, главная медицинская «наука», то бишь, ремесло? Вечным внушением ложных надежд. Добиванием ослабленного болезнью организма лекарственной дубинкой, пулеметными очередями таблеток, морем микстур…

Самое смешное, что медики тупеют настолько, что начинают верить в силу своих лекарств.

Ох, уж эти «ученые» физиономии в белых халатах! Эти утверждения с апломбом!

«А что делать? — скажет кто-то. — Других-то методов нет».

Есть другие методы, но смелости заявить, что мы невежды, у нас не хватает. Если бы медицина отказалась от химии и перешла к физиологическим методам лечения, нечего стало бы делать врачам. Остались бы одни массажисты.

Медицина нужна, но другая, поставленная с головы на ноги. Характерно: чем опытнее врач, тем осторожнее он в своих рекомендациях, тем отчетливее он понимает свое бессилие в сражении с природой.

Здоровье человека в руках природы и самого человека. Если бы была налажена система раннего развития физической культуры, этических и глубоких гигиенических знаний, во многом отпала бы нужда в нашей профессии. Но всё, что нас окружает, вынужденная социальная необходимость. Наша трусость — тоже социальна, никуда от нее не денешься.

Не скоро еще исчезнут мученики своей профессии: официальные лжелекари, унылые ремесленники. Я — один из них.

Ржавые крыши домов, безликие стены кабинета, невеселые мысли, мое отношение к медицине — все это звенья одной цепи.

Работа кормит нас, но пожирает наши души. И сколько нас, таких…

19 июня 1983 г.


О женской правде
(Советы друга)

К дамам, совесть которых является сплошной болячкой, надо подходить с тылу. Прямая атака здесь бессмысленна. Художник должен знать это. Наша женщина идет к правде через ложь, иначе ее ждет беда — распад личности. Нам следует понимать справедливость женской позиции.

Что есть для женщины правда? Мужчинам нередко правда представляется в строгом, но красивом наряде, вроде фрака. Для женщины же это широко открытая звериная пасть, куда гонит ее жизнь. Добровольно идти в эту пасть желающих не находится.

Перед судьбой женщины художник нередко оказывается в роли ученика, пытающегося читать мораль учителю.

Для российской женщины, прошедшей школу надругательства пьяных мужей, кровь абортов и равнодушия государства, правда — лишь дополнительная соль на рану. Зачем она ей?

Брошенная и оскорбленная мать еще вчера получала на ребенка пять рублей, старушка за убитого на фронте сына — семь. А что изменилось сейчас?

Для нашей женщины театральное представление заканчивается, едва начавшись. Она уже не зрительница на шекспировском спектакле, события прямо со сцены входят в ее жизнь. И каждая начинает играть свою трагическую роль, написанную Судьбой.

Как тут не кутаться в латаное покрывало самообмана? Ложь оказывается ближе, привычнее, домашнее. Она, словно толстый живот давно надоевшего мужа, от которого уже никуда не денешься. В обнимку с ложью спать еще можно, правда уснуть не дает.

Наша женщина, поломавшись немного, вранье мужу простит, но правду — никогда!

Впрочем, легко ли отличить правду от лжи? Женщина охотно путает одно с другим. Пошлым комплиментам верит, а зеркалу верить не хочет. Астрологам — верит, экстрасенсам — верит, мужу — никогда!

И это нормально. Это из разряда фундаментальных законов природы.

А ты лезешь к женщине с какими-то душеспасительными письмами… Уж лучше бы — под юбку.

28 декабря 1996 г.


О вечном

Я с юности подозревал, что жизнь, состоящая только из работы и отдыха, не может быть полноценной. «Неужели ежедневно ходить на работу, а в отпуске валяться под южным солнцем или ходить в горы — это и есть счастье?» — думал я.

В первые годы моей врачебной работы я ждал отпуска, как манны небесной. Так же жили и мои коллеги. Но если отдыхом они обычно были удовлетворены и безропотно запрягались на следующий год, то я с тоской думал: «Неужели так будет до седин?».

Неотчётливая тревога заставляла метаться, хвататься за разные дела: переплетать книги, дворничать, фотографировать, искать смысл жизни в умных книгах и даже в религии. Я видел, что для некоторых работа была действительно любимым делом. «Но что же будет, когда человек уже не сможет работать — заболеет, состариться? Ведь его заменят, как сносившийся винтик. С чем же он останется на старости лет? С воспоминаниями? Но они будут обязательно отравлены разочарованием — ведь всё устаревает и отмирает, как и сам человек. Что же в итоге?»

Лишь сегодня утром у меня сформулировалось некое определение: «Работа и отдых — дела конечные. Их вектор — смерть, исчезновение. А человек инстинктивно стремится к бессмертию. На этом основана любая религия. Что же на земле бессмертно, что может стать основой подлинного, реального счастья? Есть ли такие ценности? Да, есть. Это семья и творчество. И то, и другое бессмертно, и то и другое оставляет след на земле. Эти вещи тоже могут принести разочарование, но если в семье царят дружба и любовь, есть взаимопонимание, то дети вырастут гармоничными людьми, а их творчество будет полноценным. Оно будет питаться реальной жизнью, а не надуманной идеей и может в конечном итоге стать бессмертным».

Может быть, это и не слишком оригинальная мысль, но я считаю, что мне повезло, если на старости лет я до этого додумался.


Гулливеры и лилипуты

Что важнее для человека — жизнь или литература? Для кого как.

Однако для меня на верхнем этаже прочно восседает реальная жизнь, а на нижнем обитает её отражение — литература. Всё дело в восприятии жизни.

Каждый способен полюбить Пушкина. Но много ли пишущих людей, способных полюбить соседа по коммунальной квартире?

Классики сохранили для нас образы современников. Мы же считаем живущих рядом простых смертных недостойными такой чести. Русская классическая литература следовала пушкинской традиции — прочтению героя СВОЕГО времени. Наши литераторы, читая Толстого и Достоевского, не желают осмотреться вокруг. Разве не Катерины Масловы, Сонечки Мармеладовы или Анны Каренины живут на наших лестничных клетках?

Литераторы конца двадцатого века отказались от пушкинской традиции. Под блестящими корочками детективных и эротических романов поселились не живые люди, а монстры, способные вывихнуть мозги всякому нормальному школьнику.

Так мы обошлись с национальными гениями, так обошлись с традициями в искусстве и литературе. К нашим гениям мы относимся по-русски, как к иконе: «годится молиться, годится и горшки накрывать».

Наши гулливеры оказались в стране лилипутов.

24 ноября 1985 г. — 14 марта 1996 г.


Любознательность

С грустью приходится признать, что любознательных людей не так уж много. Хорошо, если в человеке живет интерес к маркам, к шахматам, к работе… Он всегда может спрятаться от серых будней в мир своего увлечения.

Но где те люди, которым интересен сам процесс жизни? Животные оставляют после себя лишь потомство. Человеку же дана живая душа. Она требует, должна требовать для себя пищи: новых сведений, красоты, умственной работы, творческого созидания. Почему же пенсионеры убивают время у телевизора или за костяшками домино? Разве им нечего рассказать о своей жизни? Или они просто не умеют, не решаются? А может быть, никогда и не задумывались о ней? Работали, цапались с женами, растили детей и вот — доживают.

Уныло доживание без осмысливания пройденного пути, но люди не любят этим заниматься. Не только старые, но и молодые боятся и ненавидят тех, кто побуждает их к этому занятию. К середине жизни большинство людей успевают «понять все», то есть свить себе психологическое гнездо, в котором им уютно и тепло. В этом гнезде они не допускают уколов совести, в нем нет места памяти о плохом: «Что прошло, того не было. И не лезьте ко мне с вашим анализом». Не так ли рассуждает большинство?

Этими мыслями я поделился с другом и верным моим Учителем жизни, старым работягой, Степаном.

— Почему тебя в шестьдесят девять лет колотит интерес к жизни? Разве тебе не наскучило наблюдать людей? Видеть повторение все тех же ошибок, которые совершаются из поколения в поколение.

— Все дело, Юра, в декорациях. Декорации каждый раз новые. Те, кто их пишет — политики, полководцы — создают историю, а история весьма любопытная наука, хотя творят ее обычно отъявленные негодяи.

— Как же ты до этого додумался? Может быть, у тебя дар Божий?

— Дождешься от него! Любопытство зародила во мне бабушка Поля. Мальчишкой я любил пропадать в лесу: грибы, ягоды, охота… Из рогатки птиц налету бил, червяка на крючок с младенчества насаживал. Лес мне домом родным был. Но вот когда приходили мы в бор с бабушкой Полей, получалось, что я в лесу ничего не знаю. Ни названий деревьев, ни трав, ни даже тех птиц, что жарю на костре. Брала бабушка в руки какую-нибудь травинку и рассказывала о ней столько, что в школе за долгие годы я бы не узнал. И какой зверь ею лечится, и какая от нее человеку польза, и когда ее собирать можно. Обо всем она знала, а мне интересно это было, вопросы задавал. Оживал для меня лес, еще больше родным становился.

Только не успел я оглянуться — война. Кровь, плен…

А после войны другая жизнь началась. И оказалось, что в ней, в жизни этой, я, как в лесу, ничего не знаю, червяка на крючок насадить не могу. А без охоты и тут не обойдешься, есть-то надо. Грузчиком работать стал, приворовывать помаленьку. На краже «рыжиков» — лома медного — попался. И устроили мне на заводе открытый суд. Стою и слушаю о себе разные речи. Парторг свое гневное слово вещает, главный инженер, первый на заводе ворюга, ему вторит. Ребята слушают, похохатывают; знают, какова этим речам цена. Вижу я — врет парторг. Не душой за народное добро болеет, по должности меня клеймит. Не хуже других знает, кто на заводе по-крупному ворует, да только их не укусишь. Для отчета в райкоме открытый спектакль устроил, козла отпущения нашел — работягу в рваных галошах.

Слушаю я начальство и понимаю, что не идея, а что-то другое управляет их жизнью: страх, что ли, или порука круговая. А я-то уж ничего не боюсь, в плену да на фронте всего нагляделся. И стало мне любопытно: чем же они, вожди наши партийные, всерьёз живут? Что ими движет? Почему взяли на себя право голодными людьми управлять? Может, они не такие, как мы, может, из железа? Или партбилет дает им право эти спектакли устраивать? Захотелось мне тогда понять, откуда наевшие в тылу толстые ряшки строители коммунизма взялись?

Не было уже рядом бабушки, которая помогла бы в этом лесу разобраться. Пришлось справляться самому. С тех пор любопытством и заболел. Про человека узнать хочется, про его нутро. Оно ведь, как космос, неизведанное. Приступали к нему и классики, и наши «инженеры человеческих душ», да немногого добились. Человек — загадка, и не скоро ее люди разгадают. Вот и изучаем декорации, историю то есть. Она помогает в душу современнику заглянуть, а глубины там неисчерпаемые. Теперь вот ты, Юра, этой болезнью заболел. Как и я, немногое сумеешь понять, не многим помочь, да ведь отступать некуда. Или вперед, или назад, во мрак.

Выслушал я речь Учителя, подумал и спросил:

— Степан, а ты сапоги себе новые купил?

— Все как-то денег не хватало: то на заём подписывался, то на толстые журналы. На тетрадки тоже немало ухлопал, кое-что и записать хотелось. Вот ты теперь в моих бумагах и разбирайся. А галоши я все же на ботинки сменил. Помнишь, когда мы познакомились, ты мне свои старые пожертвовал? Впору пришлись, до сих пор ношу. Не жалуюсь.

28 января 1994 г.


Истоки познания

Из чего зарождается процесс познания? Из полового влечения. Не верите? Скажите, оно, это влечение, дело личное или общественное? На первый взгляд, личное и частное.

Но удовлетворить его человеку не просто. Оно превращается в задачу, вырастает в проблему, обрастает вопросами морали и нравственности и, в конце концов, поднимается до идейных высот.

Иначе говоря, примитивная эмоция, движимая инстинктом, превращается в идею. Но тут начинается обратный процесс. Идея, в свою очередь, порождает эмоцию. Эмоция увлекает воображение и способствует познанию.

Жизнь вычерчивает нам познавательную сферу, объем которой трудно представить. Из этой сферы и обыденное, и научное мышление вытягивает массу различных направлений.

Начинается творческий процесс, который ведет человека по пути прогресса.

Личное незаметно превратилось в общественно значимое.

Задача покорения противоположного пола есть пусковой механизм всеобщего познания. Если человек справляется с этой задачей, независимо оттого, кто он — женщина или мужчина — ему, в принципе, доступно все.

2 декабря 1995 г.


Туманности

С них все и начинается — с вечного пребывания человека в себе, как в неизвестной галактике бесконечно малых величин, которые не поддаются измерению. Эта галактика состоит из мыслей, чувств, тревог, желаний, столь же необходимых, как и мимолетных. В таком положении человек пребывает всю жизнь, независимо от возраста и опыта.

Где искать меру своему внутреннему миру? Все, что существует на земле, слишком приблизительно. Сравнить внутренний мир не с чем — получается разница, вылезают остатки. Куда их деть?

Они не имеют меры, не имеют названия, но являют собой основную ценность человека.

Что делать с нашей неповторимостью, если обществом принята единая мера, стирающая людское своеобразие?

«Делай, как все» — основной закон существования. Он же — основа морали. Одни подчиняются ему добровольно, другие — обманом, третьи — силой. Поистине, на земле нашей выживает только посредственность. И если человек сохранил в себе капельку своеобразия, я у его ног. Если в кои-то веки появляется поэтический гений, мы узнаем в нем частичку себя и приносим цветы на его могильную плиту, как на место погибели собственного сердца.

Не зря история время от времени потрясает устои общепринятых норм. Тогда обнаруживается великий обман, великое надувательство по отношению к личности. Но человек уже не в силах что-либо поправить. И рвется на груди рубаха, по лицу его текут слезы сожаления и ярость, уже бесполезная, обрушивается на головы окружающих.

Это в последний раз перед тем, как навсегда исчезнуть, вспыхивают невостребованные звездочки наших творческих галактик.


Осенний мотив

Осень. Утро. Деревья в золотом уборе. Свежий, прохладный воздух и голубое небо. В парке тишина.

С неба доносятся гортанные, ни на что не похожие звуки: «Курл, гырл, гырл…» Девушка поднимает голову, долго смотрит на плывущий гусиный клин и тихо говорит:

— Хорошо-то как… Господи…

Странные, потусторонние звуки и ее голос не нарушают тишину, даже наоборот, добавляют гармонии в этот прозрачный осенний мир.

Стая гусей еще не успела превратиться в светлые точки у горизонта, как раздается новое гоготанье. И вот уже два клина, а за ним еще цепочка птиц скользит по голубому шелку неба. Гуси перестраиваются на лету, меняют места в строю, образуют малые клинья и снова сходятся в один большой.

— Курл, гырл, курл…

И туда, все дальше, наискосок от солнца — к югу.

— Хорошо, ах, как удивительно…

Девушка ничего не замечает вокруг, она вся там, в небе, с легкими птицами.

Потом мы долго молча идем по дорожкам парка. Я знаю, она еще летит. Ни мой голос, ни отдаленный визг тормозов машины, ни даже хлопки выстрелов, доносящиеся со стрельбища, пока не разрушили гармонию в ее душе. Еще звучит песня природы, та песня, которую мы слышим только в юности. Она раздается всегда неожиданно от случайного взгляда, от дуновения ветра, белого ствола березы или тихого шелеста камыша на озере. И, услышав эту песню, человек замирает, сам становится частицей природы, сливается с этим шелестом.

Я знаю: ощущение гармонии длится не долго. Реальная жизнь требует лязга тормозов или окурка на лесной тропинке. Но пока длится песня природы, я иду рядом и молчу. Я уже не слышу этой песни — опыт жизни давно заглушил ее. Я просто знаю, что в мире она есть. И поэтому берегу это мимолетное счастье. Иду рядом и грустно молчу.

28 октября 1991 г.


«Дурная» бесконечность

На вопрос «Что такое любовь?» мы получим тысячи разных ответов. Подлинное значение понятия скрыто под словом, будто под крышей. Но если любовь «огромна, как небо», то как спрятать ее под крышу? Небо не охватить взглядом, да на самом деле его и не существует.

Неба нет, есть только слово.

Что такое стакан? Горсть переплавленного песка.

А что такое береза? Ее не было и не будет.

За что ни возьмись, за каждым словом — бесконечность. Вечные превращения жизни, которые есть вовсе не то, чем нам кажутся.

Оттого мы и блуждаем в ней, как слепые котята, которых нет.

Ничего нет, а все существует. Бесконечная тайна.


Снаряд

Каждый снаряд при взрыве имеет определенную убойную силу. Я пробил какую-то толщу, но не взорвался, а оказался на излете. Я упал, свалился на землю. Я еще горяч, до меня пока нельзя дотронуться рукой. Буду шипеть, если на меня плюнуть. Но я уже лежу, и скоро остыну.

И тогда на меня можно будет спокойно плевать. Но поднимать и катить меня, куда вам хочется, придётся осторожно: я ведь могу ещё взорваться.


Чёрная дыра

Теоретики астрономии обнаружили, что Вселенная не может обойтись без странных космических провалов, которые назвали «черными дырами». В эти дыры устремляется окружающее пространство вместе со всеми его параметрами: массами галактик, пульсирующими частотами и временем. Все это проваливается в неизвестность, и неясно, где и в каких формах, возникает вновь. А разве женщина не является таинственной Вселенной с неизведанными характеристиками, с глубинами и высотами, о которых и сама не подозревает?

Эту Вселенную изучают вдоль и поперек. Одни считают, что знают ее насквозь, другие уверяют, что она вообще не поддается исследованию ввиду ее нестабильности. Она изменяется от самых разных причин: от ласкового слова и косого взгляда, от запросов честолюбия и от вида модной шляпки, от погоды и чужого настроения… Сегодняшние характеристики не соответствуют вчерашним, проносящееся мимо светило может зажечь в ней огонь или засыпать пеплом. Приблизившийся может быть резко отринут или притянут с неудержимой силой. Никто заранее не знает, как поведет себя это таинственное существо.

Но эта «черная дыра» влечет вторую половину человечества, и никакая наука не может предсказать, что получится из слияния двух начал.

Июль 1982 г.


О судьбе

Я глубоко убежден, что судьбу изменить нельзя. Бороться с ней можно, даже необходимо для испытания собственных возможностей, но наша судьба сильнее нас самих.

Но что такое — судьба? Я понимаю под этим словом предопределенный наследственностью код нашего поведения, проявляющий себя в любых условиях. В какой бы новой ситуации ни оказался человек, код диктуют заложенные природой наследственные данные. Мы можем поменять место работы, город, жену, род занятий, начать «новую» жизнь, но неподвластные сознанию внутренние наши рычаги, составляющие биолого-социальную суть человека, будут вести нас надежнее всякого сознания. Такой консерватизм природы естественен и необходим. Так же, как и попытки человека внести в него поправки, расшевелить его. Человек необыкновенно прочен, но и бесконечно хрупок. Его жизнь бесценна и не стоит ни гроша. Он Бог в познании Вселенной, но он и раб природы.

Человек — сосуд противоречий. В нем смыкаются начала и концы, в нем смерть и бессмертие слиты воедино.

«Широк человек, — сказал Достоевский, — надо бы сузить». Действительно, в повседневности человеку не нужна эта широта. Она мешает ему, и он ее боится. Он сознательно или бессознательно прячется за забор всяческих догм: морали, религии, долга. Ему необходимо обозримое поле, на котором он мог бы приложить свои силы. Ему нужны видимые цели, по преимуществу — благие. Он не желает думать, что эти цели могут обратиться в свою противоположность. Если бы он постоянно думал о законах диалектики, он перестал бы что-либо делать. Вот почему человек создает себе ограничения, в частности, религию. Считать себя Богом он не может, потому, что ему реально ничего не подвластно. Поэтому легче считать себя рабом, пылинкой в чьих-то неведомых руках. Тогда, по крайней мере, можно на кого-то свалить моральную ответственность за неудачи и злые дела: «Желал добра, да Бог рассудил иначе».

Можно сказать, что в поведении человека все одновременно и истинно, и ложно. Ему и свобода духа нужна и ограничения необходимы. Становится ясным, что если человек осознает в себе столь противоречивые начала и попытается строить на них свою практическую деятельность, он вообще ничего не совершит. Он даже не познает счастья ошибки, ибо ему не на чем будет ошибаться.

Вот почему нам необходимы пусть малые, но реальные задачи и огромная ответственность за них.

В жизни ничего не проходит бесследно, даже мысль. Что уж говорить о таких поворотных поступках, как женитьба, рождение ребенка… Последствия этих событий определяются уровнем нашей ответственности. Осознать, что твоя жизнь уже не принадлежит тебе, принять это с чувством радости — на это не всякий способен.

«Как же так? Я сам еще как следует не жил! — вопит в человеке эгоизм. — Обманули! Обделили! Кто это сделал? С кем сражаться?»

Это сделал Бог или, точнее, природа. Иначе говоря, ты сам, ибо ты ее малая часть. Но ни себе, ни природе физиономию не набьешь. Поэтому мы начинаем нескончаемый бой с ближними. Бой этот ведется в самых разнообразных формах: во встречах с другими женщинами, в тоске, в ссорах и взаимных обвинениях супругов. Ситуация древняя, как мир. Возможно ли разрешить ее без ущерба для окружающих? Только беспощадный самоанализ помогает сделать это. Но многим ли он по силам?

Найти свою стезю и стать кому-то нужным — вот и весь смысл жизни человека. Он в земных делах. Философия не может разрешить вечных вопросов, ее назначение ставить их. Эти вопросы решает сама жизнь, часто без всякой философии.

И в этом наше счастье.

26 ноября 1982 г.


О предсказании судьбы

Считается, что предсказывать судьбу неэтично. Этим занимаются цыганки, шарлатаны и святые. Однако в жизни бывает всякое.

В студенческие годы я знал одного художника. Собственно говоря, он тогда еще учился, но его работы убеждали окружающих, что он давно законченный художник, а его учеба — досадное недоразумение. Даже в учебных этюдах педагоги видели печать яркой индивидуальности, а потому стеснялись докучать ему излишними наставлениями. Был он тих и немногословен. Лицо его с кротким взглядом и жидкой бородкой наводило на мысль о Христе. Суждения его были всегда неожиданны и оригинальны, хотя он не заботился об этом. Все у него выходило как бы само собой. К его словам прислушивались не только студенты. Под благовидным предлогом приходили побеседовать с ним немолодые, тертые жизнью люди.

Виталий, так звали художника, был женат. Они с женой снимали маленькую комнатку на Петроградской стороне. Их семья была как-то изначально гармонична. Казалось, они растворились друг в друге, слова для общения им были просто не нужны. Я видел, что они чутьем понимают друг друга, и эта таинственная связь была для меня загадкой. Мне казалось, что они ведают тайну тихого счастья и берегут эту тайну от посторонних. Я, не знавший с детства душевного покоя, старался в нее проникнуть и в наивном нетерпении задавал Виталию путаные вопросы о том, что нужно знать, чтобы так жить с женой.

Христоподобный художник, знающий, казалось бы, о жизни все, смотрел на меня с тихой улыбкой и ничего не отвечал.

Это было в те времена, когда «в железном занавесе» появились первые щели и к нам стали проникать сведения о современных западных художниках. Мы листали журналы с работами Мондреана, Брака, Миро, бегали на третий этаж Эрмитажа, где появились, наконец, вынутые из подвалов постмодернисты, спорили, как надо произносить — Пик^ассо или Пикасс^о?

Знакомство с Сальвадором Дали многих повергло в шок, потом пришло потрясение от Филонова. Молодые художники дружно ударились в левачество и запрезирали всю классику, исключая разве что Босха. Пришла мода и на абстракционизм.

Я, признаться, был растерян. Взращенный на любви к Сурикову и Репину, в новом искусстве я ничего не понимал. В разговорах мне приходилось либо молчать, либо фальшиво поддакивать тем, кто с упоением доказывал, что пикассовские уродины, мешанина цвета и линий у Кандинского и есть высшие достижения искусства. Мои знакомые студенты-мухинцы замалевывали холсты самым невероятным абсурдом. Я не мог признаться друзьям, что ничего не смыслю в их опусах, и корил себя за глупость, пытаясь понять скрытый смысл в их работах. Я задавал вопросы, но художники, народ, как правило, косноязычный, а потому я не мог ничего толком от них добиться. Я решил признаться Виталию в своем невежестве.

— Как в этом хаосе отличить халтуру от серьезной работы? — спросил я его.

Виталий посмотрел на жену, словно искал у нее поддержки, и задумчиво сказал:

— Странно, я почему-то это всегда вижу. Холст говорит о себе все. Когда я смотрю на работу художника, кажется, что я знаю, какой он человек, как жил и как живет. Мне иногда думается, что я даже знаю, как он умрет…

Я, конечно, ничего не понял, но расспрашивать мудреца постеснялся.

Прошло много лет. Я стал врачом и подружился с одним шофером. Он являл собою странный тип, который на Руси нет-нет, да и попадается. Степан был природным шутом, безудержным фантазером и потенциальным пьяницей. Он неплохо знал литературу, читал журнал «Вопросы философии». Главным своим делом он считал эксперимент над окружающими. Суть эксперимента заключалась в том, что он засевал головы людей собственными идеями, а потом прослеживал, что из этого получится. Для таких наблюдений требовалось неослабное внимание, прекрасная память и проникновение в природу людских поступков. Свои выводы он записывал на случайных листочках, которые валялись повсюду, как у полусумасшедшего Велимира Хлебникова. Считалось, что он пишет книгу о советском социуме. Работал он на заводе, был добрым человеком, женщины доверяли ему тайны своих израненных жизнью душ. Психологом он был, надо думать, тонким. Однажды мы с ним рассуждали о первом впечатлении о человеке:

— В интонациях, в выражении глаз, — говорил он, — так много можно прочитать, что ничего больше и не надо. Мне кажется, что даже после мимолетной встречи с человеком я уже знаю, что его ждет через год, два, десять…

Я вспомнил Виталия и саркастически спросил:

— Может, ты знаешь и то, как он умрет?

Но Степан не заметил моего сарказма:

— Бывает, что знаю…

— Ну, милый, каркать и вороны умеют, — буркнул я, однако был несколько смущен таким ответом. «Неужели он и обо мне больше меня знает?» Эта мысль показалась мне полным абсурдом. Я успокоился и вскоре забыл об этом разговоре.

Прошло еще лет пять. Жизнь моя вошла в ту полосу, когда юношеское самолюбие иногда превращается в махровый эгоизм и беспросветную тупость. Такой процесс нередок. Иногда он приводит человека к конфликту не только с окружающим миром, но и с собственной совестью. Найти выход из тупика очень трудно. Кто-то обвиняет в своих бедах других, кто-то ищет утешение в водке. В подобный тупик влетел и я. Моей потерей, как чаще всего и случается, оказалась семья.

Уход жены для самовлюбленного мужчины подобен удару в промежность, некоторые не могут оправиться всю жизнь. Я страдал мучительно. Обвинить жену в распутстве я не мог — не было повода, считать себя неудачником не привык, а водка всегда вызывала во мне отвращение. Соскользнуть было некуда и пришлось искать причины краха в собственном характере. Тоска и самокопание почти год не давали мне уснуть на чердаке, где я тогда скитался. Я раскручивал свою жизнь, как киноленту, в обратную сторону, и мне постепенно стали открываться истоки моего теперешнего положения. Мозаика прошлых событий выстраивалась в логическую цепочку. Эта цепь тянулась в прошлое: в бездумную юность, в самодурное отрочество, в капризное детство.

Не в мертвой теории, а на собственном примере с зубовным скрежетом я увидел, что судьба наша зарождается в интонациях матери, в первых детских капризах, в «хочу» или «не хочу». В ранние детские годы формируется наша душа и выстраивается линия поведения. Все последующие поступки лишь следствие этого процесса. В детской лжи, в школьной лени, в юношеском поиске удовольствий уже живут наши взрослые беды, наши безвыходные тупики.

Человек, которого в детстве унижали невниманием, редко бывает счастливым. Он не способен «остановиться, оглянуться» при первых признаках надвигающейся беды, если даже его об этом предупреждают. Он несется по инерции и со светлого старта надежд и любви влетает в черный тупик семейного краха. И тогда капают слезы, заламываются руки, и трудно понять, откуда свалилось то, что отнимает у человека желание жить.

Постепенно эта простая схема созрела во мне, и вместе с пониманием личного краха пришло отвращение к эгоизму в себе и в других.

Более года жил я в состоянии изнуряющего самоанализа и приступов острой тоски. Я был поглощен внутренними борениями. Это был период осмысливания бездумной юности, иначе говоря, моих не прожитых, но возможных судеб. Я вдруг увидел, что мое теперешнее положение закономерно, оно не могло быть иным. Эта мысль приводила в отчаяние, но она же и пробуждала надежду. Начинало казаться, что, начни я жизнь сначала, я смог бы построить ее иначе.

Незаметно пришел интерес к окружающим людям. Я научился слушать и слышать чужие беды и обнаружил, что в ошибках посторонних людей много сходного с моими ошибками.

«Ах, если бы было, кому вовремя мне подсказать, подправить, — думал я». Но мудрого советчика всегда нет под рукой, а если бы и нашелся, кто из молодых будет его слушать?! Все мы в те годы «сами с усами». Чтобы понять пользу мудрых советов, нужно либо набить шишек, либо прожить жизнь.

И то сказать, хороши были бы люди, если бы поворотные моменты судьбы решались по подсказке.

Так или иначе, в работе, переживаниях и размышлениях шло время.

Однажды товарищ по работе пригласил меня на свадьбу. Настроение было совсем не праздничное, но отказаться было неудобно. Усадили меня напротив молодых. Свадьба была шумной и многолюдной, но мне было не до веселья. Я сидел и тупо ковырял что-то в тарелке. Когда гости выпили и перестали обращать внимание на молодых, я поднял голову и стал наблюдать. Дородная сонная девица и щуплый мой приятель были совсем не парой. Но главное было не в комплекции. Я вдруг ощутил их внутреннюю несогласованность. Она проявлялась в выражении лиц, в напряжении родителей, которые уже начали что-то выяснять между собой.

Хотелось встать и остановить эту нелепую комедию, способную принести несчастье двум молодым людям. Но так как сделать этого я, конечно, не мог, а видеть, как люди добровольно лезут в петлю, было невыносимо стыдно, я тихо ушел с этого спектакля.

Около полуночи добрался до своего чердака. Спать не хотелось. Я взял тетрадь и решил записать впечатления вечера. Я ясно представил себе, как родители подсчитывают истраченные на свадьбу деньги, как обескуражено сидят на постели уставшие от гвалта молодые, как совестно им смотреть друг на друга утром.

Все их будущие неприятности, споры, а потом и ссоры, ясно предстали перед моим воображением. В их будущих разногласиях я увидел отражение собственной семейной жизни. Казалось, что я уже знаю, о чем они будут говорить через месяц, через год, как бездарно будут воспитывать ребенка, как будут обвинять друг друга в обманутых жизнью надеждах. У меня было ощущение, что я вижу насквозь их безрадостное и пошлое будущее. Они будут жить «как все» и только в этом находить оправдание своему сожительству. Глаза их детей не будут светиться удивлением и радостью. Дети рано научатся лавировать между родителями, скоро привыкнут к мелким подлостям и тоже станут «как все».

Я записывал эти горькие мысли, пока не уснул. Утром, сунув куда-то тетрадку, ушел на работу.

Прошло несколько лет. Я встретил милую и разумную женщину и женился. Мои ночные бдения, видимо, не прошли бесследно. В новой жизни я старался не повторять прежних ошибок. Я вытравливал эгоизм, как мог. В семье появилось и стало укореняться уважение, без которого подлинного счастья не бывает.

Не скоро, лет через пять, мне в руки попалась забытая тетрадь. Я стал читать ее, и к удивлению своему, обнаружил, что мой невольный прогноз семейной жизни приятеля почти полностью оправдался. Я ошибся только в сроках. Все, что я предполагал, происходило раньше. То, на что я давал год, случалось куда быстрее: через месяц они уже крепко скандалили, через год ненавидели друг друга, но ребенок уже связывал их, и супруги приспосабливались самым подлым образом.

Сначала мне захотелось показать записи приятелю, но совпадение реальности с предсказанным были так поразительны, что он не поверил бы мне. Казалось, записки были сделаны не до, а после событий.

В волнении я побежал к старому другу Степе.

— Ты помнишь наш разговор о том, что можно предсказать будущее человека по его интонациям, выражению глаз?

— Помню.

— Скажи, ты часто ошибаешься в прогнозах?

Степан посмотрел на меня с грустью.

— Если бы я ошибался, я был бы самым счастливым человеком. Увы, Юра, ошибок не бывает.

Я был сражен. Как же так? Значит, действительно возможно проникнуть в грядущее, предсказать судьбу. Но как? На чем это основано?

Мое материалистическое сознание вставало на дыбы, но факт был налицо — я сам угодил в десятку. Может быть, я нечаянно проник в тайну, которую Виталий и Степан давно знали?

— Как это возможно, Степа?

— Все просто, Юра. Ответ в социальной психологии. Ученые давно подсчитали, что наше поведение на 85–90 % зависит от социальных, то есть для человека внешних, условий. На долю индивидуальных проявлений остается ничтожно мало. Нам только кажется, что мы независимые индивидуальности. На самом деле человеком управляет общество, мы просто не можем противиться его диктату. Разве ты можешь вдруг не пойти на работу? Не сесть в автобус, если у тебя нет машины? Не пойти в магазин? На эту жесткую социальную сетку и накладывается наша индивидуальность, то есть наш характер. А он сквозит в интонациях, выражении лица, во взгляде и походке. Только наблюдай, и все станет ясно. Как будет вести себя человек в общих для всех обстоятельствах, разглядеть не трудно. Вот и вся тайна предсказаний.

— А случай? Разве не он определяет наши судьбы? Болезнь, встреча с тем или иным человеком, кирпич на голову, наконец?

— Да, случайность кое-что значит. Но линию поведения, даже искривленную случаем, корректируют все те же условия жизни.

В задумчивости вышел я от Степана. Значит, для внимательного человека все мы, как на ладони? Дома я рассказал обо всех этих странностях жене. Она ничуть не удивилась.

— Что же тут особенного? Я тоже в ребенке вижу всю его будущую жизнь. Мне понятно, кто будет добрым, а кто злым, кто начальником, а кто подчиненным, кто рыцарем, а кто хамом. В детях уже заложена вся его будущая жизнь. И чтобы увидеть ее, мне не нужна социальная психология.

— А что нужно?

— Не знаю. Вижу — и все. Я же женщина.

«Как же тебе трудно жить с таким даром», — подумал я.

Вскоре я и сам стал замечать, что кое-что в поведении людей могу предвидеть. Прежде я видел только поступки и не задумывался над их последствиями. Теперь меня стали интересовать именно последствия. Грубое слово, сказанное ребенку, зазвучало для меня камнем, которым вооружают родители малыша против себя же. Сигарета в крашеных губах говорила мне о несчастных и больных детях, рюмка водки в руках парня — о загубленной жизни и подзаборной смерти. Наверное, в моих опасениях было немало утрирования, доведения идеи до абсурда, но слишком часто я стал замечать, что беды людские начинаются с мелочей. Я загорелся желанием предостеречь хоть кого-то от грядущих несчастий, но вскоре заметил, что мои добрые советы часто принимаются в штыки. Люди не желали видеть страшное в сигарете или рюмке вина, не верили, что именно с каждым из них может случиться плохое. С кем-то — да, но не с ними. Собственная дочь сказала мне:

— Отец, ты не имеешь права говорить мне о будущем. Я хочу иметь право на свои ошибки.

— Но разве жизнь станет менее интересной, если этих ошибок будет меньше?

— Не знаю, но я не хочу слышать ни о чём плохом, что меня, возможно, ожидает.

Мало нашлось охотников вести разговор о жизни. Пока дело касалось других, люди соглашались, кивали, поддакивали. Но как только беседа касалась лично собеседника, между нами вставала стена. Одни сердились, другие мои слова не принимали всерьез. Кто-то защищал свою неповторимость, у кого-то в глазах вставал суеверный страх. Находились и те, что соглашались со мной, но требовали конкретных рецептов, способных защитить их от будущих бед. Словом, разговора не получалось. Особенно нетерпимыми оказывались те, кто боялся касаться своего прошлого. За них было особенно горько. Я понимал, что жизнь заставляет людей хитрить, лгать, пресмыкаться. Человек не виноват, часто он вынужден на это идти ради ребенка, но еще чаще — ради дешевых удовольствий или ничтожной выгоды. А совесть протестует, скребет. Тогда человек прячет ее как можно глубже и грузит сверху все новые и новые подлости. Попробуй, тронь за живое подобную личность! Тут же в лютые враги попадешь.

Общий язык я находил лишь с теми, кому нечего было прятать: со Степаном, с женой или со случайным спутником в поезде.

Постепенно охота читать мораль отпала, но наблюдательность осталась.

Однажды в поликлинику, где я работал, пришел молодой парень. В то время я занимался пародонтозом, заболеванием, которым чаще страдают пожилые. Саша попал в мое кресло. Во время лечения я говорил не столько о его зубах, сколько о жизни. Это его удивило, и он через несколько дней встретил меня после работы, чтобы задать некоторые вопросы. Потом он стал приходить чаще, и я видел, что он ценит мое мнение. Но осенью его взяли в армию, и два года я его не видел. Писем он почему-то не писал, но в день возвращения пришел ко мне в поликлинику. Это меня тронуло. Саша, как и прежде, стал приходить с волнующими его вопросами, а я, как мог, отвечал ему. Однажды он попросил меня «предсказать» его будущую жизнь. К тому времени я уже как-то представлял его характер и, чтобы защитить его от возможных ошибок, нарисовал ему совсем нерадостные перспективы. Я сказал, что он, вероятно, женится на женщине намного старше себя, возможно, с ребенком и уж точно с квартирой, что жить они будут без любви, что жена будет его содержать, и эта волынка будет тянуться годами. Саша, конечно, возмутился, сказал, что никогда с ним такого не случится. Я был только рад его протесту.

Прошло около двух лет, Саша женился. И что же?

Женился на кассирше универмага, женщине на двенадцать лет старше себя, с ребенком. О любви там не было и речи, но Саше надо было одеться, в чем она ему активно помогала. Опытная кассирша была неплохим психологом, чувствовала, кто из покупателей не станет пересчитывать сдачу. Помогали и торговые связи. Вскоре Саша имел три костюма, несколько пар обуви и полный «джентльменский» набор мелочей.

К тому времени в доме были уже постоянные скандалы. Ни уважения к жене, ни любви к ребенку Саша не испытывал. Гаденькая задача Саши была выполнена, и в ссорах супруги не раз кричали об этом. Кричали, но не разводились. Эта тоскливая семья скрипит уже двадцать лет.

Саша старается не вспоминать мой прогноз, а я не знаю, как мне удалось угадать его жизнь столь точно.

Подобные примеры стали повторяться. Я уже не рисковал предупреждать людей, прогнозировал про себя и наблюдал. Постепенно это вошло в привычку.

Особенно отчетливо природа записывает судьбу на лицах молодых и стариков. От этого ощущения бывает даже тоскливо и стыдно, словно я являюсь невольным свидетелем чужих интимностей.

Жить мне стало совсем не просто. Понимаю, что все счастливыми быть не могут — ни бытовые противоречия, ни кровавые драки на земле никогда не кончатся. Но как же жалко маленького, слепого человека! Как хочется ему помочь обрести счастье. Что же в этом неэтичного? Разве только одно — кажущаяся нескромность подобного желания.

Но разве мы не желаем счастья своим близким? Разве мировая литература не занимается тем же самым? Разве не пытается она объяснить человеку причины его несчастий?

Правда, от этого мало толку. Ни Шекспир, ни Толстой не сделали ни одного человека счастливым. Поманивший пальцем парень или улыбнувшаяся девушка посильнее любого Шекспира. Тут начинается свой театр — трагикомедия реальной жизни. В нем смех и слезы, ревность и примирения, боль и кровь — все смешано воедино. В безумной мешанине жизни советы со стороны — лишь помеха, от них отмахиваются. В постели читать Шекспира неинтересно, там лучше испытывать его страсти. А разбираться будем потом, когда придет старость. Если, конечно, хватит сил и ума. А если и не разберемся — ну что ж? Пошумели, покуролесили. Работали, делали детей, растили внуков… Были ли счастливы? Кому как повезло.

Увы, предсказание судьбы другим не избавляет от ошибок в собственной жизни. Главное, как к ним относиться. Именно в отношении заключено все: интерес к жизни или его отсутствие, радость или горе, счастье или несчастье.

И мне кажется, что предсказывать судьбу ничуть не безнравственнее, чем варить обед, пилить дрова или лечить людей.

А вдруг это все же кому-нибудь поможет?

4 мая 1992 г.


О медицине

В жизни моей было немало дел, которыми я занимался с увлечением. Это и гипноз, и живопись, и переплетное дело, и муки литературного творчества…

Но по профессии я врач. Иначе говоря, работа врача должна была стать главным делом моей жизни. И не стала им.

Почему? Об этом хочется рассказать.

На своем веку я видел немало врачей, любящих свое дело. Они отдавались ему целиком. Один изобретал новый медицинский аппарат, другой сутками не вылезал из операционной, третий с упоением писал научную работу. Но общий взгляд на медицину выработался у меня очень рано и, может быть, это помешало мне полюбить профессию.

В институте мы изучали все, что возможно о больном органе и о реакции организма на болезнь. Но когда я узнавал о лечении, оно всегда мне казалось неадекватным состоянию больного человека. Хорошо, если требовалось хирургическое вмешательство. Тут все решала операция. Но терапевтическими способами лечить больное сердце, печень, почки бесполезно, хотя бы потому, что любое лекарство доходит до больного органа в таком разведении, что практически не оказывает на него воздействия. При этом здоровые, но ослабленные заболеванием клетки всего организма вынуждены бороться с ударом ненужных химических веществ. Специфических лекарств, действующих целенаправленно, как хирургический нож, не существует. Да их и не может быть. А ведь основной контингент — терапевтические больные.

Есть немало быстродействующих лекарств, способных на время поддержать организм (нитроглицерин), но о них нельзя сказать, что они лечат. Их действие можно сравнить с садовником, замазывающим асфальтом дупло гнилого дерева.

Должен сказать, что период слепой веры в эту гуманнейшую из профессий в моей жизни был. Мать моя была врач, и я видел уважение окружающих к ее делу. Я сам выбрал медицинский институт.

Студентом мне пришлось подрабатывать участковым терапевтом. К больным я шел вооруженный верой в почти магическую силу моих рецептов. Не только острые, но и хронические болезни должны были уступить мощи моих лекарств. Я, как и другие медики, пичкал больных всем необходимым по лечебным схемам.

Они иногда выздоравливали. Но, увы, я вскоре начал убеждаться, что не благодаря, а вопреки моим стараниям.

В возрасте десяти месяцев моя дочка заболела тяжелой пневмонией. Ее отправили в больницу и насыщали всеми антибиотиками подряд. Я заметил, что лечение идет методом проб и ошибок. Состояние ребенка ухудшалось. Головка ее была вся в ссадинах и кровоподтеках от уколов — детям до года лекарства вводили в вены головы. Я снял со стены листок назначений — ей проводилось восемнадцать различных процедур. Наступил момент, когда дочь оказалась на грани смерти. Мне не забыть глаза жены, полные немого ужаса. Только тогда отвезли кровь на исследование. Оказалось, что она не чувствительна ко всем антибиотикам, кроме одного, которого, кстати, в больнице не было. Из добрых намерений ее кололи вслепую шестью разными антибиотиками.

Чудом вылезла девочка с того света. Роковая ошибка врачей? Нет. Впоследствии я убедился, что это повсеместное явление. Медики, конечно, ошибаются, они тоже люди. Но главное в том, что медицина как наука не знает того, чем занимается — человеческого организма. А потому она — не наука. Все нарушения происходят на уровне клетки, а она бесконечно сложна. Разве можно починить механизм, не зная его устройства?

Да, медицина постепенно совершенствует методы лечения. Но когда мы пичкаем кое-как проверенной химией людей, мы убиваем здоровые ткани организма. Имеем ли мы на это право? Ведь первым принципом древней медицины было «не вреди!».

Методики изучения воздействия нового препарата на организм примитивны. Возможны, например, такие парадоксы: доктор наук из института экспериментальной медицины рассказывал мне, как они создавали лекарство от язвы желудка. Пробовали дать его мышам и увидели, что у тех ускорились сроки течки. Тогда испытали новое средство на мужчинах в больнице. Утром опросили — есть эффект! Доктора удивились и оформили свое изобретение как половой стимулятор. О язве желудка было забыто, о воздействии на здоровую ткань вообще никто и не вспомнил. Главное — действует!

Частный пример халтуры? Нет, система. Система, в которой возможно «лечение» человека в отрыве от требований природы. Покой и лекарства — главное оружие медицины — сокращают срок жизни. Смею это утверждать в свои сорок три года.

Опыт Никитиных доказывает, что ребенок, выросший в пеленках, обязательно отстает от детей, которых не пеленали, так как движения в возрасте до года и есть главное условие развития мозга. Здоровье надо в любом возрасте искать на стадионе, а не в аптеке.

Я убедился, что в своих взглядах на медицину не одинок. Немало медицинских светил, если не все, к старости начинают утверждать, что медицина является всего лишь умозрительным ремеслом, а не наукой. Их мнение нельзя игнорировать.

Выявление в человеке активного начала в согласии с требованиями природы — вот верное направление будущей медицинской науки. А пока этого нет, начинающий врач вместе с дипломом взваливает на себя огромный груз лжи. Он лжет больному человеку, смотрящему на него с надеждой. Лжет потому, что у него нет другого выхода. Ни его знания, ни лекарства не обновят ни сердце, ни суставы, ни печень больного.

«Помоги себе сам, а я научу тебя, как это сделать», — должен бы сказать больному врач. Но, увы, врачи не могут научить. О необходимости гармонического развития человека как частички природы им в институте ничего не говорят. Чаще всего медики подрывают основы здоровья, запрограммированного в нас природой. Доверчивые люди перекладывают заботу о своем здоровье на плечи врачей, неспособных обеспечить их здоровье. Медицина мечется: то отвергает химию и внедряет травы, то возносит на щит физиотерапию, то возводит анафему на яйца или сахар, то их реабилитирует. Врачи не виноваты в своих заблуждениях, они слишком мало знают. Но человек, собирающийся стать врачом, должен помнить о тяжком грузе вольной или невольной лжи, которая будет сопровождать его на протяжении всей жизни. А так как об этом грузе нам ни слова не говорят в институте, мы видим вокруг столько безликих и бездарных обманщиков в белых халатах.

Медицинское ремесло не выше повара, цирюльника или пастуха. Но им не требуется лгать. А неизбежная каждодневная ложь делает будни врача невыносимыми, если он вообще способен что-то понять, а не слепой догматик.

3 октября 1978 г.


Сейчас, когда мне пятьдесят шесть лет, я перечитал эту запись и подумал, что она слишком субъективна. Если её прочтет молодой человек, желающий стать врачом, пусть отнесется к ней с юмором и слушает свое сердце.

В чем-то с профессией мне не повезло, но я благодарен ей. Она подарила мне огромную радость — радость общения с людьми. Это общение стало главным в моей литературной работе, потому что в жизни нет ничего интереснее, души человека.


Еще о медицине

Один семинарист поразил меня утверждением, прежде не приходившим мне в голову: «Врач и священник должны делать свое дело так, чтобы окружающие ощущали тайну в их священнодействиях».

Я с институтских лет не вижу тайны в медицине и всю жизнь убеждаю людей не засорять голову напрасной верой во врача-кудесника. Но я не раз замечал, что людям мои советы не нравятся. Им не нужна логика в объяснении того, что таблетки не излечивают. Их не устраивает правда, они не хотят заботиться о своем здоровье сами. Врач для многих — что-то вроде сантехника: придет, поколдует и протечку устранит. А если не может, значит, неквалифицированный попался, будем искать другого. И ищут, деньги платят, гоняются за «светилом» за тридевять земель, но истину о своем заболевании знать не желают. Или наоборот, лезут во все книжки, пытаясь найти строчку, в которой зарыта тайна их страданий. Мечутся, всех расспрашивают, а тайна остается за семью печатями. И тогда и те, и другие отправляются к последней надежде — к знахарям. И что вы думаете? Многие у них находят утешение. Почему? Это именно та инстанция, которая всем своим видом выражает, что тайна-то в их руках. Частичку этой тайны колдун продает страждущему, напуская туману и делая вид, что главное-то осталось при нем.

Сколько я видел врачей, ищущих помощи у знахарей — ведунов! А ведь им медицина, как могла, что-то пыталась объяснить. И что же? В институте они научились одному — выписывать рецепты, веря в их чудодейственную силу. Они и сами по малейшему поводу принимают массу лекарств, словно им не объясняли, что от их употребления организм подрывается ничуть не меньше, чем от заболевания. Воздействовать прицельно на поврежденный участок невозможно (разве, что хирургическим скальпелем), а здоровые клетки от лекарств теряют сопротивляемость.

Методы медицинского воздействия на организм в двадцатом веке так же топорны, как и в тринадцатом. Развитие науки и техники несопоставимо со сложностью и единством элементов, из которых состоит живая ткань.

Так что тайна есть, но она в принципе не может быть разгадана, ибо это тайна живой жизни. Сложность взаимосвязей в живой клетке сравнима лишь со сложностью Вселенной.

И это прекрасно, потому что оставляет нам надежду на нескончаемость жизни. Уподобить организм сломавшемуся механизму нельзя. Нет местных болезней, есть заболевания всего организма. Любое вмешательство извне является инородным. Поэтому лечиться можно только физиологическими методами, способными помочь расстроившемуся органу вернуться к норме. Ну а если это уже невозможно, значит, исполняется закон природы: отмирает то, что уже не способно к жизни. Здесь может помочь лишь хирургия, но тоже далеко не всегда. Смерть есть продолжение жизненного цикла, его новая форма, и помешать ей невозможно.

Вера в чудо только лишь на время отдаляет наши беды, но приходит время, и реальность обрушивается в еще более ужасном виде. И тогда рушатся последние оплоты, несутся проклятия и жалобы на несправедливость природы, безразличие врачей и подлость близких.

Сколько же ума и душевных сил нужно иметь человеку, чтобы понимать единство величия и ничтожности своего бытия! Сколько терпения и доброты, чтобы не разочароваться, чтобы исполнять свой долг до конца. Долг перед жизнью, перед природой за то, что мы смогли появиться на свет.

В этом появлении и чудо, и тайна, в которую медицина не в силах проникнуть.

27 ноября 1984 г.


Обыватель — это кто?

Говорят, что дураков на свете нет, ибо никто себя таковым не считает. Выходит, нет и обывателей. Из кого же состоит орущая на митинге толпа?

Мы с презрением относимся к тому, кого нарекаем обывателем, но в каждом из нас есть что-то от этого великого войска. Так кто же он такой? Тот, кто вешает коврик с лебедями над кроватью? Тот, кто читает детективы? Или просто тот, кто живет не так, как я? Вопрос-то, оказывается, не без закавыки.

Может быть, обыватель — это самовлюбленный человек? Но такое определение явно недостаточно. Монтень даже проповедовал любовь к своей персоне, но на обывателя явно не похож. Он исследовал мир, изучая себя, а напряженно всматриваться в свои мысли и ощущения он умел с блеском.

Может быть, обыватель — человек без увлечений? Но и это неверно. Один пишет стихи, другой увлечен телевизором. Каждый считает свое увлечение важным и интересным.

Пожалуй, обыватель — это своеобразный эгоист. Его не интересуют вопросы, стоящие шире его личных интересов. Он не желает верить на слово, любит все пощупать и, если можно, извлечь пользу. Иначе любой разговор для него теряет интерес. Человечество с его проблемами его не интересует. Ему важен человек, а именно он сам. Искусство для него — предмет развлечения. Он глубоко убежден, что существует оно для умасливания его персоны и должно ласкать глаз и слух. Трагических концовок он не любит.

Но главное то, что в обывателе все усреднено. Ему нужна любовь, но без жертв, дружба, но без испытаний, благополучие без лишних затрат, удовольствие без разочарований. Обыватель отмахивается от тревожащих мыслей, не воспитывает в себе совесть. Он ответственен только из страха или выгоды. Он не любит новых идей, всегда желая сохранить то, что имеет. Мир для него — кормушка, люди — обслуживающий персонал. Обыватель многолик, он главное действующее лицо в жизни. Он — толпа. Он незаметный винтик в общественной машине, и его устраивает его место. Если же он честолюбив, то изворотлив и хитер в достижении даже малой выгоды.

Обыватель — лицо интереснейшее. Он то, к чему скатывается ленивый талант и то, чего достигает бездарность.

Его позиция в жизни — самая прочная, ибо он органически не способен рисковать. И правильно делает. Рискуют только фаталисты, но они долго и не живут. А в глубине каждого из нас сидит желание жить долго и спокойно.

Так, может быть, обыватель — это именно я?

1982 г.


О жизни

Жизнь бесконечно щедра, наш выбор огромен, и это озадачивает.

В морском шторме, в шуме леса слышится гармония. Но разве она не заключена и в хаосе наших ощущений?

Жизнь одаривает нас ежедневно. В ней не зачеркнешь ни одного мгновения, в ней нет ничего лишнего, нет ошибочного, нет того, что не стоило бы внимания.

Всякий миг жизни от начала до конца является нашим ЗВЕЗДНЫМ ЧАСОМ.

Март, 1996 г.


Об исторической памяти

Думаю, что «исторической памяти» не существует. Сталинская эпоха дорого обошлась народу, но ностальгия по «железной руке» не умирает.

Любой шаг в неизвестность обходится человечеству недешево. Оно всегда платит цену, которая должна убедить нас в неизбежном драматизме исторического процесса. К сожалению, человек всеми силами стремится поскорее забыть прошедшую драму, чтобы вляпаться в новую.

Увы, у нас короткая память.

Март, 1996 г.


О разуме

Если не грешить против разума,

нельзя вообще ни к чему придти.

Альберт Эйнштейн.

Часто, если не всегда, разум становится рабом им же рожденной идеи. Идея целиком подчиняет его, низводя до роли покорного слуги. Разум способен работать на любую идею и по любой логике.

Логика принципиальна лишь потому, что разум беспринципен, а потому способен опрокинуть любую логику. Совесть никогда не была принадлежностью разума. За оплату в любом выражении разум способен работать и на Бога, и на черта.

Поле деятельности разума — шахматная доска. Он пытается выиграть партию у жизни, пользуясь превосходством в логике, однако это ему редко удается.

Гитлер и Сталин были гениальные игроки, но победа осталась за жизнью.

Короче говоря, разум — одно из самых безнравственных орудий человека. Именно разум создал кошмарные условия нашего существования.


Душа спит

«Земную жизнь пройдя до половины,

я заблудился в девственном лесу…»

Данте.

Грустно, что все в мире повторяется. Поколения приходят и уходят, совершая одни и те же ошибки. Но что толку говорить о поколениях… Человек, уже набивший шишки, спотыкается все о те же камни. Вот что горько сознавать! В таком положении оказываюсь я в свои сорок пять лет.

Похоже, что мои красивые слова о задачах и семейной ответственности давно превратились в мертвую схему.

«В чем ошибка? — спрашиваешь ты. — Может быть, я недостаточно боролась с твоим детством? Не знаю, где и когда я совершила ошибку».

Нередко я срываюсь, грублю, а ты ищешь причины моей грубости в себе. В этом, наверное, лучшее твое качество — за зло и несправедливость других брать ответственность на себя. Если бы все мы так могли…

Я хотел бы ответить на твои тревожные вопросы, но вряд ли смогу это сделать, потому, что душа моя сейчас спит. И я не знаю причину этого. Может быть, творческая неудовлетворенность, лень, излишние заботы двух женщин…

Твои вопросы поставлены жизнью, и отвечать на них надо не на бумаге. Они должны пронзить сердце, не давать дремать. Головой я понимаю, к чему ведет жизнь, в которой возникают такие вопросы.

Но душа продолжает спать. Почему? Откуда прорастает тина, с которой я сражаюсь в других? Ты говоришь: «Из детства. Заложенное воспитанием в ребенка зло не исчезает. В подходящих условиях оно растет вместе с ним, приобретая самые разные формы. Я не знала, когда выходила замуж, как трудно бороться с детством. Сколько на это уходит здоровья!» Уходит, пожалуй, вся жизнь.

Но эта та самая жизнь, которая «дана человеку для счастья». Какая злая ирония! Вопрос о счастье большинству пожилых людей кажется просто странным: «Жили, мучились, растили детей. Некогда было об этом думать». Иначе говоря, некогда было думать о таких пустяках.

Но эти «пустяки» — главная надежда молодости. Кто же и когда обманывает нас так жестоко? Ответ, казалось бы, на поверхности: сама жизнь.

Ее реальные трудности разрушают романтические надежды. Но разве не мы сами делаем свою жизнь? Чтобы что-то получилось хорошо, надо уметь это делать. Кто же нас учил? Ребенок ещё не способен анализировать. Он живет, как травка, принимающая теплый дождик. Если родители балуют его, закладывается эгоизм. Увидеть зло в зачатии родителям не дано, их отношение к ребенку всегда пристрастно. Их никто не учил воспитывать детей. Да и можно ли этому научить?! Учит только опыт, а его пока нет. Детей воспитывают по своему образу и подобию, не слишком задумываясь о личных недостатках.

И вот зло, заложенное бездумной любовью или, напротив, родительским бездушием, начинает показывать зубы. Родителям это не нравится, они начинают требовать послушания, но, оказывается, уже поздно! Ребенок сопротивляется! Беда заключается еще и в том, что он сопротивляется не только родителям, но и собственному развитию, заглушая в себе ростки будущего критичного отношения к своим поступкам. Сопротивляясь родителям, ребенок культивирует в себе зло.

Но ребенку этих сложностей не объяснишь! Родители в борьбе за послушание тоже не задумываются над этим.

В противоборстве закаляется ребячий эгоизм.

Чем можно разрушить порочный процесс? Только разумной добротой.

Но где ее взять родителям? Это качество требует высокой душевной культуры. Что же вынесет ребенок из детства, если его родители сами не были самокритичными? Но разве в юности мы анализируем свои поступки? Нет! Мы радуемся жизни, молодости, надеждам. Дурное в других нас возмущает, в себе же кажется малозначимым, легко победимым. О своих недостатках нечего и задумываться, любовь очистит нас! Мы жаждем ее очистительного огня. А если и возникают неудачи, мы обычно находим им внешние причины.

Так уж устроена молодость. Природа избегает анализа ради продолжения рода.

Но вот пришла любовь (или что-то похожее на нее), пара найдена, род продолжен. И что же? Порочный круг замкнулся, и все начинается сначала.

Возможно ли разорвать его? Очень трудно. Если родители не заложили в ребенка добрую душу, багаж внутренней культуры может не накопиться за всю жизнь. Только горячее желание идти навстречу требованиям близких и уважаемых людей может помочь делу. Но в том-то и беда, что человек оказывается не подготовленным к этому. Его не научили, не разбудили душу. А подчас напротив — ожесточили. Порочный процесс стал реальным, естественным течением жизни.

Как грибы, плодятся несчастные семьи. Люди мучаются, ссорятся, обвиняя друг друга. А глубокие, подлинные причины их драм так и остаются для них загадкой.


Философия на бегу

Если ты заболел, измени образ жизни,

если не помогает, измени питание,

если и это не помогает — иди к врачу.

Гален.

Я по утрам бегаю в парке и о чем-то думаю. Мне любопытно знать, о чем думают другие бегающие. Поэтому я задаю им вопросы.

— Для чего вы бегаете? — спрашиваю я.

— Для здоровья, — отвечают мне обычно.

— А здоровье для чего?

Этот вопрос ставит многих в тупик.

— Ну как, для чего? Вообще… Чтобы не болеть…

— А разве бег гарантирует здоровье?

Один седеющий интеллигент ответил иначе:

— Это сложный вопрос. Пожалуй, для саморегуляции.

А сегодня один крепкий, спортивного вида, молодой человек ответил так:

— Я занимаюсь хатха — йогой. Бег мне в этом помогает.

— Знал я одного йога. Он мог по полчаса стоять на голове и ел две тарелки супа в день — одну утром, другую вечером.

— Я тоже ем мало. А вот вы явно переедаете.

— Это верно. Никак не могу бросить сладкое.

— Переедание — это компенсация за неудовлетворенные эротические желания.

— В самом деле? Это интересно. Выходит, вас от этого йога спасает?

— Ну почему же? С женщинами у меня и без йоги порядок.

— Тогда для чего же вам хатха — йога?

— Для знаний.

— А знания для чего?

Парень посмотрел на меня, как на темную бутылку.

— Однажды я на сорок девять дней выходил из собственного тела.

— Как это?

— Вот так — тело было отдельно, а мое «я» отдельно. Это состояние почти клинической смерти.

— Но зачем вам испытывать такое?

— Затем, что это очень приятно.

— И теперь, занимаясь йогой, вы стремитесь испытать это ощущение еще раз?

— Именно так.

— А для чего?

— Для знаний.

— Получается заколдованный круг, а это уже не интересно.

— Каждый, кто испытал нечто лучшее, стремится это состояние повторить.

— Так живет любой наркоман.

— Верно, ну и что же?

— То, что цель такой жизни ничтожна. Неужели вы живете ради кайфа нирваны?

— А вы знаете большие цели?

— Знаю.

— Какие же?

— Воспитание ребенка и творчество.

— А что такое творчество?

— Своеобразные роды. Привнесение в жизнь чего-то нового, прежде не существовавшего. Как и рождение ребенка женщиной. Дальше идет воспитание.

— Но разве воспитание — не передача знаний?

— Вы говорите об учебе. А воспитание — это передача личностных начал воспитателя. Это развитие эмоций, развитие души.

— А зачем развивать душу?

— Затем, чтобы человек мог достичь высшего из своих желаний — счастья.

— Вы сами пришли к заколдованному кругу. Чтобы достичь счастья, можно уколоться.

— Не путайте божий дар с яичницей. Для полноценного счастья необходима гармония души с окружающим миром. Вы же предлагаете подвальный эрзац счастья.

— Какая разница? Конечный результат тот же.

— Ничего подобного. В одном случае следование законам природы, в другом — полное их игнорирование. А это приводит к ранней смерти.

— Счастливые тоже умирают.

— Да, но они иначе живут.

— Каждый живет, как ему нравится.

— Типичный довод эгоиста. Я думаю, что каждый живет, как может.

За этими рассуждениями мы достигли развилки, где я должен был свернуть к дому.

— Что ж, молодой человек, спасибо за откровенность. Если у вас есть вопросы, мой телефон…

— У меня нет к вам вопросов.

— Я имел в виду вопросы к себе.

— Если они возникают, я себе их и задаю. И, все-таки, знание — это свобода.

— Не могу согласиться. Свобода недостижима, ибо на вечные вопросы бытия человек ответить не может. А потому для меня путь к свободе — в творчестве. За сим — прощайте.

Мы побежали в разные стороны.

Хорошо бы лет через тридцать встретиться с этим парнем и посмотреть, достиг ли он счастья со своей «свободой»?

4 декабря 1997 года


О пошлости

Что такое пошлость? Думаю, что это сделка с лучшим чувством, данным человеку природой, с совестью.

Совесть дается нам как защитный рефлекс от соблазнов, подстерегающих человека на каждом шагу. Чаще соблазны побеждают, но заглушить природную цензуру им удается далеко не всегда. Как бы ни храбрился пошляк, в глубине его души, как на дне колодца, скребется и попискивает котенок. От этого ему неуютно жить, и он, как ни старается, не может достичь счастья.

Совесть — чувство тонкое, требующее родительского воспитания или самовоспитания в сознательном возрасте. А трудиться люди не хотят. Им хочется сразу всего и побыстрее. У многих вся жизнь состоит из сделок с совестью. Вечную тревогу они глушат доступными способами: разгулом, водкой или оправдывающей философией. Это и есть пошлая жизнь.

Но встречаются, к счастью, люди, которые просто не умеют быть пошлыми. Они с детства доверяют своему чувству, им не приходит в голову, что возможны какие-то компромиссы.

Привычные для них убеждения кажутся окружающим враждебным фарсом или, напротив, недостижимыми истинами. Их поступки многим кажутся странными.

Но именно эти люди — нравственные пики человечества.

Мне повезло, я побывал и в том и в другом лагере.

Лето 1993 г.


О приближении старости

Приближение старости человек начинает ощущать с пустяков: чуть больше устал, чем прежде, спокойно посмотрел вслед стройной девушке…

Молодости понять старость не дано, сама природа здесь наложила «табу». Не только грядущее одряхление, но и, возможно, скорое рождение детей, осмысливается весьма туманно. Люди женятся не ради детей, а для соития. Желание получить удовольствие, и как можно скорее, подавляет все остальное. В поисках пары молодые готовы лететь хоть на край света. Тела своего они не чувствуют, здоровье воспринимают, как воздух, летят по жизни на крыльях радужных надежд. Любое занятие второстепенно по сравнению с прикидкой: «А подойдет ли она (он) мне в пару?»

Но вот пара найдена, слияние достигнуто, родились дети. Начались хлопоты, приятные заботы, потом чуть менее приятные обязанности. Живут по-разному, счастливо и несчастливо, но главное — идут годы.

Очень скоро наступает пора, когда человек начинает ощущать, что нечто новое появилось и в его теле, и в отношении к миру. Не так остро он реагирует на развлечения, начинает раздумывать: «Стоит ли идти в кино или театр, когда в доме столько дел».

Иногда, шутя, он говорит окружающим: «Ох, старость — не радость». Пока он уверен, что молод и крепок, так просто пошутил и — все. Год-другой, и шутки на эту темы становятся все чаще. А главное, в теле появляется какая-то непривычная тяжесть: закрепощаются движения, утяжеляются походка, желудок начинать требовать более бережного к себе отношения. Человек долго старается не замечать этих вещей. Но все более настойчиво напоминает о себе дряхлеющая природа.

Говорят — «душа не устает». Но это не более, чем образное выражение. Чувства тоже мельчают, тупеют или наоборот, становятся излишне подвижны: — чувствительны, плаксивы, раздражительны. Появляются случайные, неуправляемые движения: дрожание рук, неточность глаза, случайный неверный шаг. Все это пока не мешает жить, не особенно отвлекает от дел, но это уже есть — никуда не денешься. Это «не наше», чужое, привнесенное наступающей старостью. Законы природы действуют, если они даже нам не нравятся.

Именно в таком состоянии пребываю я в свои без малого сорок восемь лет. Все в роде бы «так», но что-то уже «не так».

Все больше энергии надо затрачивать, чтобы держать тело в тонусе. Все больше утомляют дела, особенно нелюбимые. Все меньше желаний.

Начинаешь понимать, что многого не успел и уже не успеешь: не хватит ни времени, ни сил. Приходится искусственно задавать себе крупные задачи — поход на Байкал, например. Иначе замрешь совсем, телевизор доконает. И появляются болезни, по крайней мере, их начальные признаки. Все эти «бяки» будут усугубляться. Это меня не пугает, но хочется понять ситуацию для того, чтобы лучше сопротивляться.

Нездоровье и немощная старость угнетают не только человека, они касаются его близких. Это отрицательное влияние желательно свести к минимуму, а для этого нужно осмысливать этот печальный, но неизбежный процесс.

10 июня 1983 г.


Утешение старостью

Повсюду слышишь бодряческое: «Душа не стареет!»

Неправда! С годами все отчетливее ощущается драма жизни. Человек разрывается между желанием видеть близких счастливыми и бессилием помочь им в этом.

Чтобы успеть подвести итог, природа посылает нам на помощь старость. Можно лишь восхищаться мудростью природы — с возрастом она ограничивает не только физические силы, но и глубину мышления. Она приближает человека к травоядному состоянию, тем самым не позволяя ему сгореть от внутреннего огня.

Судьбы человечества, страны, даже собственных детей с годами волнуют все меньше. Приходит время, позволяющее утешить себя удобными мыслями, пригасить жар совести и ограничить круг дел заботами о животе своем, то есть о здоровье.

Таким образом, удается прожить еще несколько лет. Но зачем? Никто не знает.

В законах природы также трудно разобраться, как и в людских. Тут тоже своя политика. Немощь и старческий склероз становятся надежной защитой от стыда за роковые ошибки и нанесенные людям обиды.

Круг замыкается. Принимайте эстафету, молодые!

1981 год.


О понятии «классика»

Думаю, что не одного меня занимает вопрос: что же такое «классика»? Каковы ее критерии? Почему одни из кожи лезут вон, трудясь для человечества, а их творения умирают раньше их, другие же, не задавая себе глобальных задач, создают вечные произведения? В чем тут секрет? Я объяснял себе это так: человечество из поколения в поколение испытывает одни и те же эмоции. Люди радуются, любят, ревнуют, ненавидят, завидуют на фоне новых и новых декораций. Чувства неизменны, фон постоянно меняется. Если научиться видеть и разделять ствол, пронизывающий жизнь насквозь, и мишуру на ветках поколений и талантливо рассказать о главном — это и будет «классика». Так что дело, как говорится, за малым: — будь наблюдателен и талантлив. Но обязательно ли говорить о «главном»? Пушкин, Толстой, Достоевский, даже занимаясь «мишурой», то есть, споря с современниками, делали это классически, на века. Примером тому роман «Бесы» или толстовское «Не могу молчать». Но вот у Андрея Битова я нашел другое, более точное определение классики. Вот оно:

«В любом мире, в любой эпохе человек что-то видит впервые.

Назовем это элементарным опытом. Элементарным — не в смысле примитивным. Это — элементы бытия. Некая атомарность. Первая любовь, первая смерть, первая дружба… Потом, в небольшом удалении, уже старость. Если это описать, то будет понятно во все века. Писатель, когда он начинает, награжден, как всякий живой человек, этим элементарным опытом. И если он выражает его в чистом виде, то попадает в классики. А это, как ни странно, очень мало кому удается.

Детство было у всех, а кто его написал? Аксаков, Лев Толстой да еще „Детство Никиты“. Или любовь. Иногда кажется, что все про любовь написано. Но давайте искать, что же написано про любовь? И вы найдете „Манон Леско“ да тургеневскую Асю. Об элементах человеческого бытия было написано очень мало. Человек теряет связь с вечным, элементарным бытием. А это, по-видимому, и есть тот общий язык, на котором могут говорить разные поколения».

Я когда-то придумал термин «волны бытия». У Битова «элементы бытия». Лучше не скажешь.


О красоте

Ошибся тот, кто сказал, что красота спасет мир. Красота доверчива, у нее хрупкие крылья. Красоту надо спасать. Спасать и беречь. Разве мы делаем это?

О своем отношении к красоте мы многое умалчиваем. Не имея ее в душе, мы не хотим о ней думать. Красота дает преимущества, ею восхищаются. А кто восхитится нами, кто похвалит маленького, воспитанного в серой нищете, злобе и зависти человека?

Но этому человеку хочется стать сильным, и для этого объединяется в толпу, в армию, в крысиную стаю. Он с маршем идет уничтожать себе подобных. Его не интересуют ни Моцарты, ни Энштейны. Его ведут мудрые начальники. Они стократно увеличивают его силу тем, что дают ему автомат. Они указывают ему врага и разрешают законно его убить. Если законно, то это уже не убийство, а героизм. И можно получить награду. А с наградой серый человечек уже герой. Он может управлять другими, заниматься политикой, может сгонять в армию тех, кто еще не убивал. И вести их мстить врагам: русским, немцам, армянам, туркам — всем, кроме «наших». А если среди наших заведется тот, кто делает скрипки или сочиняет стихи и не хочет маршировать в общем строю, он — чужой, а значит — враг. А с врагом… И все пошло по новому кругу.

Красоту убиваем все мы, а значит и я, связанный со всеми общим небом, и общей землей, и общими предками, начиная с Адама и Евы. По ним, прародителям, мы все братья и сестры, но мы забыли об этом. Мы не хотим слушать тех, кто нам об этом напоминает, кто приносит нам красоту на своих хрупких крыльях. Мы устраиваем им Самосуд. А потому на Страшном Суде, если бы он состоялся, мы ничего нового не увидели бы.

Божья трагикомедия стала бы на фоне вечной драмы всего лишь пошлым фарсом.

24 ноября 1995 г.


О женской красоте

Я всегда теряюсь, когда слышу слова «красивая женщина». Красивый автомобиль, красивый закат, красивая картина — тут я еще могу что-то понять. Но, если речь идет о человеке, испытываю неловкое чувство, не знаю, как поддержать разговор, и вынужден лишь фальшиво мычать или кивать. Почему? Я и сам долго не мог этого объяснить.

Эстетическое чувство помогает нам видеть прекрасное вокруг.

Это чувство изменчиво, зависит от возраста, моды, интеллектуального уровня.

В шестидесятые годы все вокруг ощутили тягу к «современным» формам, и на помойку полетели старинная резная мебель и хрустальные люстры. Их заменили сухие геометрические стенки и тупые светильники. Однако всем казалось это красивым, мне, кстати, тоже.

Но в словах «красивая женщина» я всегда слышал нечто унизительное для той, о ком это говорилось. Казалось бы, должно быть наоборот, а вот, поди ж ты… С годами это чувство только укрепилось.

Особенно тоскливо становится, когда слышишь эти слова у пожилых.

— Внук жениться задумал, — говорит старушка приятельнице.

— А невеста красивая?

— Еще какая! Глаза карие, волосы пушистые, а фигура — залюбуешься!

— Ишь, какую отхватил. А сам-то ведь ничего особенного…

Спешу мимо, чтобы не слышать продолжения разговора. Впечатление, будто и не жили они на свете, законсервировались где-то на уровне общежитских танцулек.

Как же так? Почему старушки не говорят о характере невесты, о ее профессии, хозяйственных задатках, ее родителях, наконец? Разве в фигуре залог счастливой семьи? Любоваться глазами и ножками — удел молодых. Но эти-то прожили жизнь…

Закат красив сам по себе. Красота картины — заслуга ее автора.

Но красивый нос — случайность, прихоть природы. Здесь нечем восхищаться, как и гордиться. Мне кажется, вдумчивая натура скорее стесняется внешней привлекательности, чем кичится ею. Часто ли мы видим счастливые браки, если женщина нравится всем? Семейная гармония требует огромной душевной работы. Женщина, способная к такой работе, не останется в одиночестве. Она обычно не тяготится домашними заботами, все у нее спорится. Она умеет создать вокруг ауру сердечности и доброжелательности. Такая женщина становится красивой не внешними формами, — они уходят на задний план, — а обаянием душевной красоты.

К такой женщине тянется душа, хочется сказать ей о ее привлекательности. Но именно в этом случае слова бывают неуместны, как бы искренни они ни были. Да и нечасто попадаются в жизни такие женщины.

Мне, слава Богу, повезло, но, может быть, поэтому около двадцати лет я не говорил жене о ее внешности. Не хотелось унижать ее пустыми комплиментами.

С годами все более накапливалась в ней другая, скрытая от глаз красота. Она проявлялась в ее поведении, отношении к дому, к работе, детям и старикам. Она сквозила в ее глазах и улыбке.

Постепенно ее лицо и фигура становились для меня все более красивыми, а движения грациозными. Вероятно, они всегда такими и были, но я просыпался слишком медленно. Жене потребовалось огромное терпение, прежде чем моя сонная душа стала прозревать.

Но когда это случилось, и я все же заговорил, вдруг оказалось, что у меня не хватает слов связно рассказать о ее талантах, доброте и красоте.

От этого я грущу. Очень хочется, чтобы наши внуки и внучки, пусть даже не прямые, узнали, какая у них необыкновенная бабушка.

6 июня 1992 г.


Препятствия

По своей сути все препятствия — это наше время, которое литератор должен осмыслить, познать, выразить в слове. То есть препятствия — не что иное, как творческий хлеб, пища. А пища всегда кстати.

Да, препятствия болезненны, но это хлеб творчества, а хлеб даром не даётся. Литератору необходим труд, и нередко — каторжный.


О душевной лени

Самый развращающий порок на свете — душевная лень. Откуда она берется в людях? Думаю, от унижений в детстве.

Растет ребенок. Уставшей от забот матери не до него. Мать сама выросла в советской, то есть нравственно уродливой семье, часто без отца. Откуда в ней взяться чувству уважения к маленькому человеку и терпимости?

Ребенок постоянно мешает. Мешает отдыхать, мешает жить личной жизнью, мешает в единственном ее утешении — забыться у телевизора. И она его шпыняет по малейшему поводу, кричит, когда он отвлекает ее от привычного и ставшего необходимым наркотика.

Разве может вырасти психически здоровый человек, если он терпит постоянное угнетение? Естественно, что вырастает маленький монстр, покрытый чешуей комплексов.

Уже в пять — шесть лет глаза его начинают тускнеть. В период формирования личности, когда он набирал информацию, с которой будет жить всю жизнь, он получал не светлое и радостное, а мрачное и унижающее.

К школе ребенок уже устал. Его так часто оскорбляли, что он уже поверил, что плохой. Он еще никакой, но уже не светлый и не радостный. Его не научили с радостью познавать мир, с радостью помогать по дому, радостно жить. Он уже внутренне замкнулся, научился мелкой ложью и лестью добиваться у взрослых желаемого.

Разве не так мы все воспитывались и теперь воспитываем своих детей? Ну давайте подумаем, не так ли?

Он не знает, что такое человеческое достоинство, а вместе с этим не чувствует таких вещей, как доброта, благодарность, деликатность. Когда такой человек вырастает, эти понятия он воспринимает, как шум, словесную абстракцию. Человечек растет, как гриб, пробивая асфальт: чтобы мама обратила внимание, нужно долго ее дергать или капризничать, в школе, чтобы тебя заметили, нужно переорать товарищей, чтобы чего-то добиться — схитрить.

Сколько сил и здоровья растрачивается в детстве на эту борьбу! Так почему же мы ругаем детей за лень? Это же просто уставшие душой люди. Мы не сумели прервать порочный круг собственных комплексов и передали их детям. Мы замкнули кольцо.

Почему же мы надеемся, что у нас не будет с ними проблем, что они вырастут здоровыми? Почему полагаем, что они будут счастливы и украсят нашу старость? Ах да! Мы просто не думаем об этом. Конечно, не думаем потому, что думать об этом страшно. Нам нечего ожидать от собственных детей, и обман подобных надежд очевиден.

Дети не простят нам своего изуродованного детства, своей униженной юности. Комплексы, которые мы заложили в них, они выместят на нас. Своей ленью воспитывать детей мы взрастили лень в их душах. Мы вырастили холодное и эгоистическое поколение.

Наши дети отринут нас еще более жестоко, чем мы своих родителей. Они ничего не простят нам, потому, что мы не научили их доброте.

28 марта 1993 г.


О ДОБРОТЕ

Какое высшее духовное начало человека? Доброта.

Какую учительницу или воспитательницу любят дети? Добрую. Где прививается доброта? В семье, но далеко не в каждой. Как связана доброта с любовью к ребёнку? По-разному. Нередко доброта подменяется слепой любовью, которая в итоге приносит вред и детям, и родителям.

И что же такое — доброта? Думаю, что, прежде всего, это щажение нервной системы человека. Человек развивается, как молодое деревце. Родительская доброта оберегает его корни.

Доброту нельзя понять умом, её можно только чувствовать. И тогда вырастает защищенный человек.

Как бы ни складывалась его жизнь, он не впадает в отчаяние, потому что способен прощать людям их слабости, как в детстве родители прощали ему его ошибки.

У доброго человека гармоничная душа.

Ценность доброты я начал чувствовать поздно. Её открыла мне жена. До встречи с ней я успел натворить много недобрых дел, отравивших существование некоторым близким людям. Теперь расплачиваюсь за это вечным внутренним укором.


Ещё о доброте

Это чувство неуемное, если оно есть, и потому иногда приносящее зло. Мать так добра, так всепрощающа к ребенку, что он нередко вырастает бездушным эгоистом.

Доброта беззащитна. Если не замечают ее проявления, если ее отвергают, она не в силах понять — за что? Если ее грубо подавляют, она в смятении: «Зачем тогда жить, если я не нужна?»

Если ее обманывают, она не может воздать по заслугам.

Доброта приносит людям лучшие плоды, самое тонкое развитие чувств, если ее зерна падают на благодатную почву. И нет ничего горше, если на сухие камни равнодушия…

1979 г.


О пике жизни

Мы вечно твердим о противоречии полов. Но в миг слияния двух существ пол теряется. Всеобщая, мировая гармония врывается в тело, превращая его в часть души. Если есть царство Божие на земле, то оно в оргазме. Жалкий разум отступает перед триумфом природы.

Это уже не физическая близость — это миг царения, миг обладания всеми богатствами мира. Это единение со всем живым на земле, с природой и Вселенной.


Еще о пике жизни

В святые минуты любовного слияния, в минуты, когда женщина и мужчина приносят друг другу единственное, что у них есть — себя, иногда раздается страстный шепот: «Скажи, что ты испытываешь?»

Мне всегда казалось, что на этот вопрос ответить невозможно. Чувства, испытываемые в высшей точке бытия, так сложны и противоречивы, настолько не поддаются анализу, что всякая попытка объяснить их оказывается недостаточной, ложной или пошлой. В этот момент правдивы лишь счастливые слезы или безумный смех.

Но вот как описал мгновение торжества природы Фридрих Горинштейн в повести «Искупление»:

«…жажда этой минуты была велика. Но вот наступили сладкие мучения, блаженное истязание, от которого приятно таяли силы, из груди исторгались радостные стоны, и, наконец, пришло невиданное доселе ощущение исчезновения, смерти души, которую хотелось бы продлить вечно, бросив бесовский хмельной вызов жизни, природе, бессильному порядку, насмехаться, торжествовать над всеми святостями этого света, плевать на Бога, издеваться над атеизмом, презирать страдания, не признавать ни отца, ни матери, ни родины, ни любви и прочее, и прочее, трудно определяемые желания, ощущения в этот миг полного торжества тела на Душой, неразумного над разумом, животного над человеком, идеей дьявола над идеей Бога, момент зачатия, единственный миг, двойственный, как все во вселенной, когда жизнь, лишенная помощи фантазии и разума, показывает свою подлинную цену, равную нулю, и правдой этой доставляет наслаждение непередаваемое. Но впечатление это, при всем необычайном блаженстве, зыбко и бессловесно, бросив вызов разуму и фантазии, оно само оказывается поверженным тем, что, лишившись слов и мыслей, не способно расшифровать свою суть и соблазнить этим человека и, будучи непорочным, быстро угаснув, лишь усиливает порядок и укрепляет целенаправленность и смысл жизни. Так проходящая, гонимая, полная надуманного смысла жизнь вступает в борьбу с вечным, реальным, царящим во всей вселенной хаосом и побеждает.

Лишь в миг зачатия врывается этот вечный хаос вселенной в плоть человеческую, и то на одно безумное мгновение».

Здесь — все. Лучше не скажешь. Но как это выразить одним словом, чтобы ответить на страстный шепот любимой?


О смысле жизни
(Читая Ф. Горенштейна)

Со времен сотворения мира человек не прекращает поиск смысла жизни. Кто из нас не задавал себе и другим этот сакраментальный вопрос: «В чем смысл жизни?»

И чего только не слушали в ответ: в Боге, в любви, в работе, в творчестве, в детях, в путешествиях, просто в жизни и даже — в поисках смысла жизни. Если даже ответ на каком-то этапе удовлетворяет человека, он всегда оставляет сомнение в его полноте и истинности. Всеобщего, универсального ответа никак не находится. Даже когда человек умом давно убедился, что этот вопрос из разряда вечных и ответа на него не существует, он в глубине души все-таки продолжает искать его.

Я лично мучился этим глупым занятием полжизни. Успокоился совсем недавно, когда прочитал слова мудрого японского писателя, которого спросили перед смертью: «Есть ли смысл жизни?» Он ответил: «Смысла нет, но есть мучительный и прекрасный его поиск».

После такого ответа обнаружился и механизм бессмысленности этого занятия. Он прост: как мы убеждаемся на практике, закономерное всегда объемлет случайное, образуя как бы систему. Внутри системы действуют несовершенные, случайные законы, но вся система совершенна и движение ее предопределено. Высшие законы, подчиняя систему, допускают лишь хаос случайностей ее отдельных частей.

Чего только ни творит в жизни человек: любит, убивает, изобретает, летает в космос, но вырваться из биологической, социальной и всякой другой земной системы, включающей суть человеческого бытия, не может.

Но любая система Вселенной включается в более общую систему и с этой точки зрения является лишь малым, допускающим случайные движения, ее фактором. Мириады подобных систем движутся в самых разных, случайных направлениях в этой всеобъемлющей системе, движущейся закономерно. Но эта закономерность так же случайна с точки зрения еще более крупной системы. И так до бесконечности.

Всемирный хаос — это смешение случайного с закономерным, и мучится над определением подлинного смысла жизни нелепо, ибо, чтобы понять его, нужно перестать быть человеком, выйти за пределы системы. Но для того, кто сумел бы сделать это, то есть стать сверхчеловеком, вопрос теряет смысл, становится мелким, смешным и ненужным.

Отсюда вывод: нечто, управляющее системой систем Вселенной, то есть Бог, человеком никак не является, а, значит, ему не интересна наша жизнь вместе с мучительными поисками ее смысла.

Почему же человек так цепляется за Бога?

Из страха перед кратковременностью своего мига на земле и следующим за ним великим НЕЧТО.

30 мая 1993 г.


О материнской любви

«Она не догадывалась, что ее впервые посетило ощущение материнства — этой высшей мудрости, до которой способна подниматься женщина в любви. Эта любовь не требует взаимности, она бездонна, слепа, лишена терзаний и сомнений, присущих любви чувственной. Любовь эта таится в каждой женщине, но не всегда бывает разбужена и возникает внезапно, подчас весьма странно, случается, она возникает и в восьмилетней девочке по отношению к сорокалетнему мужчине, так что совсем еще ребенок чувствует себя сильнее и старше взрослого, и тот даже иногда подсознательно испытывает необходимость искать у девчушки защиты. Любовь эта бывает рассеяна и в обычной чувственной общедоступной любви, словно драгоценные золотые крупинки, появляясь в моменты полного душевного единства, что случается не так уж часто в нашей земной жизни. Так же как любовь эта в слабой степени зависит от возраста, так же не зависит она от ума и от воспитания, не зависит от нравственности и порядочности. Однако, возникнув, она может совершенно преобразить и изменить человека и всегда ведет лишь к совершенству. Может, от инстинктивных поисков ее, столь трудных, где удача бывает так редка, и страдает человек, злобствует, предает, мучается, ненавидит».


О тайне

Страничку с цитатой из Горинштейна я прочитал другу. Без тени пафоса он сказал:

— Это голос пророка. Автор тут не имеет значения. Так может говорить Бог, так говорит вселенский хаос или всеобщая гармония. Это чувство испытывает все живое на свете. Природа свыше водит рукою, когда человек записывает такие слова. Так мог написать Степка, Юрка, любой из смертных. Горинштейн тут почти не при чем.

— Однако когда мы читаем классику, мы понимаем, что это написал Шекспир, а то, к примеру, Пушкин.

— А я, Юрочка, в этом глубоко сомневаюсь, — ошарашил меня Степан.

Моя разумная жена, выслушав наш разговор, сказала:

— Но вы же оба атеисты. Кто же все-таки пишет?

— А разве ты, когда садишься за рояль, знаешь, как возникают твои импровизации? Разве ты сознательно сочиняешь их?

— Они рождаются во мне сами.

— Сами? Ты в этом уверена?

Праведная женщина тоже смутилась.

Поистине человеку остается удивляться тайнам бытия. «А главных тайн бытия — три. Самая большая тайна Вселенной — это жизнь. Самая большая тайна жизни — это человек. Самая большая тайна человека — это творчество.

Смертному не дано разгадать ни одну из них».

25 мая 1993 г.


Личное

Утром читал «Свет жизни» А. Платонова.

«Вернулся Аким не скоро — через пятьдесят пять лет. То нужда, работа, то свои дети, то тюрьма, то война, то прочая забота, — так и прошла вся жизнь — небольшое мгновение времени, как убедился Аким. Весь свой век он готовился к чему-то наилучшему и томился, но не мог опомниться, пока не стал стариком. И теперь, в старости, он опять стал одиноким и свободным, каким был в детстве».

Все это — про меня. Наконец, я стал внутренне свободным. Теперь хочется думать о главном.

Чем сейчас, в свои пятьдесят шесть лет, я должен заниматься?

Есть лишь три достойных дела: писать свои рассказы, петь радостный гимн жене и отдавать себя нашей внучке.

И все. Ничего важнее этого не может быть.

Все эти дела я делаю плохо. Необходимость зарабатывать деньги, страшная наша история, очереди у пустых прилавков, телевизор, а часто и лень наполняют жизнь ненужной требухой. А в это время израненный войной и творчеством друг, незащищенная от жизни жена и сама пробуждающаяся природа — внучка утекают сквозь пальцы.

Все мы, как платоновский Аким, ждем встречи с «наилучшим». Но когда оно, это наилучшее — свобода — приходит, мы не знаем, что с ней делать.

Я просто живу, дышу воздухом семейного счастья, а в душе сидит фаустовское желание остановить мгновение, взять в руки простые домашние радости и сказать людям:

«Из доброты вырастает мудрость, из мудрости — добрые дети. От таких детей ощущение счастья. Все просто, только не спешите, оглянитесь вокруг, прислушайтесь. И у вас все получится…»

Но люди не останавливаются. В суетливой нужде они несутся мимо, как несусь и я сам. Каждый спешит за своим счастьем, чаще всего обманчивым, и не знает, что пробегает мимо подлинного, природного.

Мне-то повезло, я его коснулся. Понял, что нет другого рая, чем тот, что по воле ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СЛУЧАЯ нам выпадает иногда на земле. Но объяснить другим это я не умею.

Не раз пытался, но выходит грубо или занудно.

Чтобы человек задумался — нужен платоновский язык, чтобы услышал гармонию жизни — пушкинский. А что я могу?

Суетиться вместе со всеми, томиться своим косноязычием и лишь чуть-чуть трепетно прикоснуться к главному: жене, внучке и творчеству.

16 октября 1991 г. — 11 ноября 1993 г.


В защиту литературных девственников

Мне крупно повезло. Повезло в том, что в своих любимых занятиях я не профессионал, а значит, ничем никому не обязан. Я могу писать, что хочу, и рисовать, как хочу. Живопись и литература меня не кормят, я отдаюсь им «по любви».

Я врач, но писать хотелось всю жизнь. Всегда хотелось остановить, зафиксировать куда-то утекающие мгновения. Я страдал, замечая, как удачно сказанное слово, вдохновенно исполненная мелодия, неповторимый закат исчезают, не оставляя следа. Чтобы как-то остановить мгновение, я не раз принимался за дневник, много фотографировал. «Хорошо бы всю жизнь писать книгу, — думал я, — и чтобы все правда, все искренне…» Я подозревал, что все лучшее в искусстве написано не на заказ, а именно так.

Кому и зачем будет нужна такая книга, я не задумывался. К тому же не находил ни основной темы, ни главного героя. Собственное существование казалось мелким и неинтересным. Мучили сомнения: не есть ли желание писать — болезненная графомания?

О том, что каждый человек «ходит по роману» собственной жизни, я не подозревал. Не приходила в голову мысль о том, что всякий, кто берется за перо, вольно или невольно выражает свое время. Один делает это более талантливо, другой менее, но время фиксируется. Литератор — тот же фотограф, точнее, фотограф художественной съемки. Он волен играть с действительностью, волен включать в фиксацию любые фантазии. Он, как ребенок в песочнице, с увлечением играет событиями, чаще всего строя замки из песка. Словом, занятие это увлекательное, особенно, если, как в моем случае, не думать о гонораре. Вряд ли Гете написал бы «Фауста», если бы думал о деньгах. Философ по природе, он искал ответы на мучившие его вопросы и неожиданно втянул в этот поиск всех нас.

Тянуло и меня в эту песочницу, но жизнь долго не давала возможности начать игру. Лишь во второй половине жизни судьба опустила меня в тихое помещение с табличкой «Не входить!» Опасный для посторонних рентгеновский кабинет стал моей песочницей. Робко начав игру, я увлекся ею, втянулся и полюбил. Через десять лет я стал завзятым любителем литературной игры, которую не прекращаю до сих пор.

Я рад, что остался верен медицине. Она не только кормила мою семью, но позволила познакомиться со многими интересными людьми. Дилетантизм в литературе удержал меня от профессиональной продажности, чем часто страдает писательская профессия. Я бы не решился сказать о любимом занятии так резко, если бы до меня этого уже не сделал Андрей Битов:

«Если писатель пошире открывает глаза, он ловит себя на проституции. Поэтому он их не открывает. Жмурится писатель. Говорит жене, потупляясь: „Пойду, пройдусь, продышусь…“, а сам — шасть — в дом свиданий: синие вывески, прошептанные коридоры, знакомые: с кем раскланяешься, кого не заметишь, а кого и смутишься. А вот и клиенты, редакторы. Встречают по-разному, и ты — по-разному. Один любит тебя так, другой этак. Один бы и рад, да не может. Другой может, да не рад. Любит беленьких, а ты черненьких. Один любит чистеньких, да молоденьких, да скромненьких. Ты отведешь его в сторонку, и в сторонке таким себя и предложишь. А другого — в другую сторону: он с перцем любит, чтобы и в рот, и в ухо, по-всякому ты умел, это ему нравится, постараешься ему таким показаться. Помучаешься, конечно: один слишком за девушку тебя принимает, другой слишком за б…, но делать нечего — профессия, скрепляешься. Встретив писателя-товарку в коридоре, пожалуешься: ты знаешь, я по-всякому готов, но уж этим способом — извините… Что ему, мало что ли? Тяжелая профессия, что и говорить!»

Так что да здравствуют скромные литературные девственники, пишущие в стол, часто не решающиеся показать свои опусы даже близким. В тайных стихах или прозе они удовлетворяют непреодолимое желание выплеснуть творческое вино, зреющее в их чистых душах. Иногда в ящиках их столов вызревают терпкие напитки, способные будоражить не только сердце автора, но и попавших на творческий пир гостей.

6 сентября 1997 г.


О вечности

«Ещё одно колечко замкнулось,» — думаю я, когда удаётся проследить судьбу человека, которого коснулся в детстве или юности. Колечко… Такое определение образовалось само собою, когда я стал осмысливать этот процесс.

Сегодня вдруг наткнулся на фразу, которая подтвердила эту мысль: «Кругообразная природа всего сущего». Вот оно, точное определение! Желание сохранить, зафиксировать убегающие в прошлое события, слова, впечатления заставляют нас вести дневники, фотографировать. Я называл это чувством домашнего историзма, но неожиданно понял, что «историзм» и лежит в основе всеобщей творческой тяги к искусству.

В старости, читая дневник, мы замыкаем в кольцо линию собственной жизни. То же происходит, когда человек рассматривает старые фотографии, читает исторические книги.

Человек вечно стремится к сохранению, к постоянству, но время неудержимо течёт, изменяя всё вокруг, и сохранить нам удаётся крохи. Но высшей идеей постоянства является бессмертие.

И вдруг становится понятно, что культура и искусство возможны лишь на этой идее. Художник надеется создать то, что будет жить долго, что будет радовать или учить людей после нас. Если мы не можем продлить свою жизнь, пусть она продлится в наших деяниях. Вот почему пишутся книги и картины. Только под углом бессмертия возможно культурное и духовное творчество.

Утрата этой великой, хотя и не часто произносимой вслух идеи, ведёт к падению и смерти культуры. Устремление к бессмертию в искусстве — это устремление к совершенству. Всякому ясно, что халтура долго не живёт. Только выстраданное произведение имеет на это шанс. Высшие идеалы, высшие идеи — это утверждение постоянства в символах бессмертия.

Всякое творчество в основе своей несёт эту идею. Герой Набокова в романе «Дар» выражает эту мысль с предельной откровенностью: «Вожделею бессмертия, хотя бы его земной тени!» Это не пустая претензия. Герой романа — мыслящий писатель, стремящийся постоянно расширять свои творческие пределы: «Я домогаюсь далей, я ищу за рогатками (слов, чувств, мира) бесконечность, где сходится всё, всё».

Но стремление к вечности — свойство не только творческой личности. Эстетизм, любование, имеет ту же природу. Эстетическое наслаждение — это «особое состояние, при котором чувствуешь себя — как-то, где-то, чем-то — связанным с другими формами бытия, где искусство (то есть любознательность, доброта, нежность, стройность, восторг, гармония, наконец) есть НОРМА». Так определяет эстетику Набоков в романе «Лолита». Таким образом, приобщение к искусству в любой форме — созидающей или поглощающей — есть попытка раздвинуть пределы личного существования, преодолеть власть времени.

Если для живого человека бессмертие недостижимо, то прослеживание динамики жизни, то есть смыкание начал и концов в кольцо, даёт ощущение законченности, гармонического аккорда, услышав который, человек перестаёт страшиться смерти. И религия при этом ему не нужна.


Главная ценность

На вопрос «Что для вас главное в жизни?» можно услышать самые разные ответы. Самым распространенным, пожалуй, будет — «любовь». Но мне приходилось слышать и другое. Одна перезревшая незамужняя дама сказала, что главным в жизни для нее является дача, другая самым серьезным образом ответила — «фейерверк».

— Как? — удивился я. — Это же только краткое яркое зрелище.

— Да. Но только в эти мгновенья я поистине бываю счастлива.

Читая в юности романы, я не мог поверить, что можно поступиться лучшими порывами души ради денег или власти. Мне казалось, что классики: Бальзак, Мопассан и другие — что-то не договаривают, играют с читателем. «Не может быть, — думал я, — чтобы люди ценили такую мишуру, как титул или наследство. Обязательно должно быть нечто более высокое и ценное, ради чего рождается человек. Почему же авторы, люди мудрые, скрывают это „нечто“, предпочитают дурачить нас растиньяковскими интригами по поводу капитала, карьеры и других сомнительных ценностей?» Идею великой Девятой симфонии я понять не мог. Радость, которой так не хватало в жизни Л. Бетховену, не казалась мне достаточно веским доводом для заключительного аккорда жизни. «Подумаешь, радость, — думал я, — я радуюсь каждый день. Что в этом удивительного?»

Мне было тогда шестнадцать, и я только-только прикоснулся к «вечным» темам в искусстве. Здоровье и молодость создавали ощущение полноты бытия, и только любопытство слегка нарушало это почти травоядное существование. Однако я твердо знал, что является моей главной духовной ценностью. Ни семья, ни книги, ни музыка не казались мне такими важными, как дружба. Часы и минуты дружеских излияний, когда анализируются самые неуловимые, смутные состояния наших неокрепших душ, были для меня тогда наиважнейшей ценностью. Правда, именно на эту тему наши мнения не совпадали. Друг утверждал, что для него главное в жизни — любовь. Понять, почему он превозносит эту, набившую оскомину тему, я не мог. Общения с девочками я еще не знал, и представления о них у меня были книжными.

Через несколько лет друг предал меня. Теперь я понимаю, что в жизни такое случается нередко, а тогда я был просто убит. Казалось, что зияющую рану в душе ничто не может залечить, и теперь чувство обиды и глубокой горечи не покинет меня до смерти. Но пришла эта самая любовь и захватила меня целиком. Всепоглощающая, неведомая прежде страсть заставила меня увлечь мою избранницу во Дворец бракосочетания через неделю нашего знакомства. От счастья я парил в небесах и готов был к любому подвигу. Не задумываясь, я бросился бы в Неву, по которой плыли льдины, если бы того захотела моя молодая жена. И это не фраза, а желание, которое в те минуты переполняло меня, и которое я запомнил.

Увы, как это нередко бывает, моя горячая любовь истаяла через год, и на сакраментальный вопрос о главной жизненной ценности вскоре я мог бы ответить себе — свобода. Через семь лет, о которых горько вспоминать, эту ценность я обрел. Но вдруг оказалось, что мне нечего с ней делать. Я потерял семью и только после этого оценил ее. Через год скитаний я уже твердо знал, что важнее семьи нет ничего в жизни. Как известно, время лечит, и еще через год я снова женился. Брак оказался счастливым, и незаметно на первое место вышла новая ценность — ответственность. Ею я совсем не тяготился, более того, полюбил. Конечно же, этому способствовала жена, человек необыкновенной душевной щедрости и чистоты.

Сейчас идет двадцать четвертый год нашей жизни. Если бы меня теперь спросили, что является главной ценностью жизни, я, не задумываясь, ответил бы — семейное счастье.

27 августа 1992 г.


Куда идти?

Появляются творческие тупики. Виновата старость? А может быть, трусость?

Сил становится меньше, хочется сберечь, что накопил. Идут повторения, обработка накопленного. Мало новых идей.

Стоять на месте — творческое бесплодие. Толстой столкнулся с этим и ушел. Творцы остро чувствуют застой, а потому рвутся вперед, к главному, которое всегда впереди.

Жизнь ломает нас, не щадя человека. Мы видим этот процесс и не в силах противостоять ему. Лишь в малой области жизни, в искусстве, мы хотим затормозить его, лечь камнем в колею, чтобы остановить разрушение. Эти камни — произведения искусства и литературы.

Сейчас наша страна на всем скаку залетела в черную трубу и несется, не видя просвета. Куда она летит? В пропасть? К выходу? Никто не знает.

Остается надежда на разум тех, кто варит кашу истории, но как часто подводили нас эти надежды…

Нужны поступки. Нужны попытки вырваться к новым рубежам. Дуэли Пушкина и Лермонтова, вечные искания Толстого, самоубийство Гаршина — попытки таких прорывов.

Что же делать нам? Стреляться? Тогда уж точно ни в чем не разберешься. Остается — работать. Продираться через собственные сомнения, через непонимание близких и — работать.

А как еще жить?

7 февраля 1994 г.


Дела житейские

Да, да, каждый человек — чудо, каждый из нас — неповторимая загадка природы. Все это я знаю.

Но почему же большинство из нас живет по примитивной общественной схеме, в которой события угадываются, как в фильме бездарного режиссера: сразу, от начала и до конца? Словно мертвая калька накладывается на нас в детстве, и мы превращаемся в попугаев: гоняемся за модой, исповедуем общие идеи, бездарно влюбляемся, нечаянно рожаем и не знаем, что делать с детьми, вечно говорим об одном и том же, набиваем шишки, обвиняем в своих неудачах окружающих, болеем, стареем и умираем, так и не поняв, для чего приходили в этот мир. В этой железной схеме уже заложены все наши грехи, как и расплата за них.

В схеме записаны войны и мор, и глад, и эпидемии, и удивительно, что человечество до сих пор не научилось предупреждать все эти беды — ведь схема так прозрачна! «Посеял ветер, пожнешь бурю…» Видимо, наша индивидуальная глупость, становясь общественной, мешает разглядеть очевидное. Особенно политикам. Эта схема давно занимает меня. Казалось бы, — объясни ее людям, и они тут же начнут жить иначе — свободно и красиво. Но я понимаю, что все идеи спасения человечества есть субъективная глупость романтиков и честолюбцев, а потому они прекрасно укладываются в ту же схему.

Но прежде чем говорить о людях, целиком укладывающихся в общественные установки, хочется вспомнить об исключениях. Если бы на свете не было тех, кто с удивлением взирает на окружающий мир, всех этих чудаков, поэтов, наивных мудрецов — жить было бы просто невыносимо. Но, слава Богу, они иногда попадаются на нашем пути, нужно только уметь разглядеть их.

Мне везло, я таких людей встречал. Некоторые из них достигали просветления святой верой в благое предначертание человека, другие страстной тягой понять загадку природы, третьи мудрость получали от Бога. Последние встречаются особенно редко. У этих людей не бывает детства. Это маленькие мудрые старички, чувствующие жизнь от рождения до смерти. Их не нужно учить жить, они все знают сами. Они добры от природы, любят детей, старческие недуги они переживают, как свои. Жить иначе они не могут. Талант умудренности им дается свыше, как некоторым абсолютный слух.

Можно, пожалуй, сказать, что у этих людей абсолютный слух жизни, ибо они живут, во всем подчиняясь законам природы. Они прекрасные отцы или матери, ибо инстинкт продолжения рода и забота о потомстве — основной закон природы.

Не всегда удачно складывается их жизнь. Каждый из них создан для счастья, но счастье людское зависит от случая, точнее, от случайной встречи. Выбор партнера — лишь иллюзия. Встретился человек, стремящийся тебя понять, и все будет хорошо, встретился эгоист, требующий, чтобы его «понимали», а заодно и принимали со всеми пороками — и счастья не получилось.

Людей с божьим светом в глазах объединяет вера в собственную душу. Они живут по верному компасу — по совести, но даже не подозревают об этом. Им не приходится задумываться о морали. Они просто живут по ее законам, и их жизнь выстраивается в гармоничную цепочку добрых и нужных людям дел. Естественно, что те, кто живут иначе, этих людей не понимают и им не верят.

Эти люди — соль земли. Их всегда мало. Их жизнь изучают, о них пишут книги. Эти книги читаем мы — все остальные. В молодости пытаемся им подражать, но очень скоро осознаем, что из наших попыток почему-то ничего не выходит. Тогда начинаем читать такие книги уже отстраненно, для развлечения.

Нас большинство, мы живем «как все». Бродим по жизни вслепую, влетаем в неожиданные тупики, набиваем шишки. Все это называется обретением жизненного опыта.

К старости этот опыт приобретает обычно уродливые формы, становясь хитростью, жадностью или оголтелым эгоизмом. Такой опыт не имеет ничего общего с мудростью, но он помогает людям выжить. С багажом такого опыта человек умирает в физическом или духовном одиночестве, страшась задавать себе вопросы о смысле жизни.

Но почему же так грустно мы живем и умираем?

Мне кажется, это происходит потому, что в каждого из нас умная природа заложила своеобразные возрастные ограничения, построила заборы и ловушки, определила каждому его границы. Она не позволяет среднему человеку выглянуть за его забор, а только за ним можно что-то разглядеть.

Мудрой природе известно, что если человек захочет узнать свое будущее, он ужаснется и не захочет рожать детей.

Что же это за ловушки, в которые мы попадаем с неотвратимой неизбежностью?

Для каждого возраста природа расставляет свои психологические сети, которые невозможно порвать ни назидательным словом, ни личным примером.

Вот общая, «среднестатистическая» схема нашего развития: ребенок начинает помнить себя лет с шести — семи. До этого возраста он, если сыт и здоров, играет, ни о чем не задумываясь. Когда школа возлагает на него свои занудные обязанности, он живет желанием поскорее вырасти, чтобы не слышать упреков за естественные для него поступки: разбитое стекло, поломанную куклу или не выученный урок. Назиданий взрослых ребенок не слышит, он их тупо пережидает, опуская внутреннюю заглушку. Когда нравоучения заканчиваются, ребенок их тут же забывает. Ему кажется, что время течет страшно медленно, что его всегда будут отправлять спать в самые интересные минуты, что ему вечно будут говорить, что он еще маленький или, наоборот, большой, в зависимости от того, что в данный момент выгодно родителям. День для него тянется долго, неделя кажется бесконечной, а год вообще не пройдет никогда. Ребенку непонятно, откуда вокруг столько взрослых, ведь сам он всегда будет таким, каков сейчас. Он не сомневается в том, что ни он, ни его родители никогда не умрут. Умирают другие, чужие люди, умирают старики, умирают в сказках, да и то понарошку.

Но, так или иначе, время идет, и вот уже ему тринадцать лет. Он втянулся в учебу или, напротив, возненавидел школу. У него появляются личные интересы, ему уже нравятся особы противоположного пола. Если в семье он не испытывает угнетения, он прилично учится и ему интересно жить. Популярная музыка, киногерои, первое познание эротических тайн, книги, спорт или коллекционирование целиком занимают время подростка. Он (или она) не чувствует своего тела, всегда готов смеяться. Его не интересует ни политика, ни жалобы взрослых, и, разумеется, он не задумывается о будущем. Ему кажется, что он вечен, всегда будет счастлив и радостен, что его родители, люди тридцати-сорока лет, уже старики и созданы лишь для того, чтобы он был сыт, здоров и наслаждался жизнью. Родители же всей жизнью бездумно укрепляют в нем это убеждение. Вот пролетело еще два-три года. У парня пробился первый пушок над губой, девушка превратилась в барышню со всеми атрибутами своего нового состояния. Она остро чувствует, как парни провожают ее взглядом, как замечают все ее оформившиеся выпуклости.

Все разговоры этого возраста — только о них, о мальчиках.

— Ты знаешь, что он мне вчера сказал?

— Да ну! А ты ему что?

Школьные дела уходят на десятый план. Главным в жизни становится любовь или ее ожидание. Этому подчиняется вся природа. Вот-вот придет он, долгожданный супермен, вот сейчас из-за угла покажется она, единственная и неповторимая. И что там бормочут эти глупые предки об осторожности, ответственности, о будущих бедах? Какие еще беды, когда вокруг все прекрасно, а вчера он меня поцеловал! Родители, они же ничего не понимают! Они же родились в доисторические времена, когда даже меня на свете не было! Да и все взрослые с ископаемыми представлениями о современной моде, музыке, вкусах… Тоска от них смертная!

И, конечно же, естественное в этом возрасте внутреннее убеждение, что все всегда будет прекрасно, что болезни, старость и смерть — понятия абстрактные, не имеющие ко мне лично ни малейшего отношения.

Это недопущение в сознание лишнего, отвлекающего от главного назначения всего живого — продолжения рода — главная ловушка природы.

«Никому не поверю! Не может плохо кончиться то, что так прекрасно начинается!» И — в омут любви головой!

Встречаются, разумеется, и среди молодых недоверчивые прагматики, расчетливые натуры, но они и сами страдают оттого, что не способны броситься в этот омут. Их осторожность вовсе не залог их будущего счастья. Напротив, нерешительность в молодости приводит к комплексам и одиночеству. Но больше, особенно среди женщин, тех, что готовы к безоглядной отдаче души и тела.

И вот прыжок — и свободный полет, и недолгие дни беспечного счастья!

А потом? Хорошо, если появится в паспорте штамп — символ мнимой прочности брака… Благо, если начнутся семейные будни: кухня, стирка пеленок… Но чаще — первое горькое разочарование, слезы, мрачная депрессия, озлобленность на партнера и стыд за себя. Вот он, первый жизненный тупик, куда влетает на полной скорости бездумная молодость. И, кажется, нет выхода, конец, все кругом мрак и бездна…

«Меня воспитал телевизор», — сказал мне один юноша. Этот наш главный воспитатель постоянно внушает, как прекрасна любовь, но что-то забывает рассказать о ее последствиях.

Разве не по этой примитивной схеме развиваются события для большинства молодых?

Однако жизнь идет. Надо есть, пить, учиться или работать, слушать ворчание родителей. Постепенно пересматриваются взгляды, находятся всему причины, формируется оправдание собственной глупости. Душа кое-как успокаивается. Сделаны выводы, приобретен первый серьезный опыт.

Молодость берет свое, и спасительные мысли тут как тут: «Мне не повезло, но этого больше не повторится! Теперь-то я умная (умный)! Теперь я знаю, чего мне надо!»

И снова начинается необходимый природе поиск: у женщины — расчетливое «охмурение», у парня осторожный выбор невесты. Неожиданно оказывается, что дело это нелегкое: и претендентов вокруг нет, и все невесты оказываются явное «не то». Дело с построением счастливой семьи затягивается, но надежды пока не утрачены.

Но и у тех, кто сразу успел выйти замуж или жениться, что-то не клеится: в супруге вылезают незнакомые и неприятные качества, и неизвестно, что лучше, искоренять их или приспосабливаться. Одни выбирают первое, другие — второе, но оказывается, что ни то, ни другое не обеспечивает семейного счастья. И там и тут идут бесконечные перепалки с постельными примирениями, в семье поселяются ложь и недомолвки. Каждый из супругов считает себя обманутым, каждый обвиняет другого, и никому не приходит в голову, что происходящее — естественно, так как встретились два разных человека. Они выросли в разной среде, получили разное воспитание, имеют каждый свою, неповторимую нервную систему. Не задумываясь об этом, они просто обвиняют друг друга во всех смертных грехах.

А как же дети? Их дети или жестоко страдают, или прекрасно приспосабливаются к родителям и начинают ловко спекулировать на их разногласиях. В семье нет уважения, а потому у каждого формируется собственное представление о жизни, как правило, начисто лишенное самокритики.

Выплывает спасительная мысль, то есть очередная ловушка природы: «Что же делать? Надо жить ради детей, но и не упускать случая урвать хоть что-то от жизни».

И урывают: с мужа — новую шубу, с любовника — удовольствие, с зарплаты — «загашник», с командировки — глоток свободы. Так люди проходят школу жизни, то есть учатся врать друг другу. Но хуже то, что они привыкают обманывать себя. Почти каждый сочиняет историю, оправдывающую собственные недостатки и неудачи. Эта слабая подпорка помогает избежать отчаяния. Со временем она крепнет, и человек всерьез начинает верить в выдуманную историю собственной жизни.

В свою реальную жизнь женщина всегда готова пустить постороннего человека, в выдуманную — никогда. Тот, кто пытается анализировать эту сказку, становится ее личным врагом.

Почему я называю эти выдумки спасительной ловушкой природы? Потому что, создавая ее, природа сохраняет человеку жизнь, а значит, и потомство. Эта незримая клетка спасает его от разрушающих ветров правды. Немало людей, нырнувших в нее, отсиживаются там всю жизнь. Они привыкают к ее тесным духовным размерам и находят в ней свои уютные уголки.

Человек изуродован, измордован жизнью, но он жив. По своему образу и подобию он воспитывает детей, таких же приспособленцев и фантазеров, но главная задача природы выполнена — жизнь продолжается.

Каждый знает, что из дурного семени путного урожая не получишь, но на себя человек этого правила не распространяет, а потому сметает свой духовный мусор в душу ребенка. Плачет дитя от невнимания родителей или несправедливой обиды — «подумаешь, неженка какой!», закричал впервые на маму «дура!» — «ну и что же? Он же еще ничего не понимает», украл игрушку — «пустяки, вырастет, поймет, что красть нельзя», принес из школы двойку — «а я лучше учился? И ничего — вырос, работаю…»

Да, вроде бы все «ничего». Бежит день за днем, и пока ничто не предвещает грозы. А коли тучи сгустились, что о них думать? И без того некогда в зеркало глянуть, с подругой пообщаться…

И несется мама к подруге, и сидят они за столом часами, перемывая знакомым кости, а дети их занимаются, чем придется. Чем старше становится ребенок, тем меньше к нему внимания. Накормить, выругать за двойки, пригрозить — вот и все воспитание. А душу гложет мысль: «Время, мое время уходит! Сын — балбес, штанов не напасешься, дочь у зеркала торчит, всю помаду извела, а у меня годы летят и никакой личной жизни!»

И томятся мамы своей неудовлетворенностью, и пускаются папы во все тяжкие. Никто не хочет думать о последствиях — все врут себе, врут окружающим, превращая жизнь в пошлый торг с обстоятельствами и остатками собственной совести.

У детей, недополучивших любви и внимания, развиваются комплексы, с которыми человек не может справиться всю жизнь.

На стене, возле лифта, я видел такую надпись: «Я была здесь. Я хорошая…» До какой же степени замордована эта девочка, если она вынуждена утверждать себя таким образом! Вряд ли в жизни она слышала доброе родительское слово.

Рыхлая, болезненная мать, воспитывающая ребенка без мужа, внушает себе: «У меня не будет проблем с дочерью, и я всегда буду здорова». А что ей остается кроме самовнушения?

Но обо всем этом считается неприличным говорить вслух. В обществе существует немало запретных тем. Если молодые еще способны пошутить над сокровенным, то сорокалетние и старше способны говорить только на нейтральные темы. Ни о чем всерьез! За столом у них порхает легкомысленная ложь — «люди соблюдают приличие», не лезут друг другу в душу.

Но почему «неприлично» говорить о главном, стремиться к правде?

Потому что у большинства к этому возрасту источник безнадежно загажен пошлыми любовными похождениями, мелкой подлостью, взаимным предательством и всеоправдывающей ложью.

Лишь тем редким людям, о которых я говорил вначале, скрывать нечего. Они только и умеют, что говорить о главном и в условиях всеобщего «приличия» чувствуют себя неловко. «Как же так, — думают они, — люди потратили вечер в разговорах ни о чем. Они не узнали ничего нового и не обогатили ничем друг друга. Завтра они будут жить, как жили вчера и сегодня. Неужели они встретились только затем, чтобы вкусно поесть?!»

Именно так чувствуют себя дети, находясь в обществе взрослых — им стыдно за нас. Дети остро чувствуют фальшь. Вспомните свое детство, и вы скажете: «Да, так оно и было».

Но что представляет собой эта всеобщая ложь, как не ту же ловушку природы?! Таким образом, мы сохраняем мнимый покой друг друга, а заодно и свой собственный.

Правда, детям и поэтам разрешено говорить то, что они думают, но над словами детей можно позабавиться, а поэты пишут «не про нас». Так что будем соблюдать «приличие».

И соблюдаем, убивая при этом все лучшее друг в друге.

Незаметно приходит старость. Тесная клетка нашего субъективизма давно превратилась в уютную камеру, из которой человек уже не желает выходить.

Теперь мы все знаем, все можем объяснить. Накоплен огромный опыт ухода от реальной жизни. Мы не допускаем в сознание ни малейшей новой мысли, нам не нужно лишних хлопот или переживаний. Поиск смысла жизни давно заменен твердым убеждениями. Им на помощь приходят религиозные догмы или атеизм, что, в сущности, одно и то же. Все жизненные промахи оправданы, всем и всему дана «точная» оценка.

Такие качества, как осторожность, трусость, расчетливость, лицемерие давно превратились в жутких тараканов, но жизнь без них уже немыслима. Сидят старые догматики по углам, и каждый убежден, что его тараканы — самые лучшие. Они напускают этих чудищ на молодых, уверяя, что именно их жизненный опыт — высшее нравственное достижение человечества. Старики пытаются навязать свои убеждения, как коммунисты навязывали свою идеологию.

Увы, преемственности никакой! Молодые отмахиваются от предков, как от надоедливых мух. Иногда, раздражась, они задают старикам прямые вопросы, но те встречают это в штыки. Логика молодых может разрушить давно построенный карточный домик их убеждений, склеенный прочной ложью. Нравоучения или расплывчаты и не доходят до сознания молодых, или грешат тупой конкретностью: «закрой форточку, простудишься», «курить вредно», «куда лезешь на красный?» и так далее.

Все это называется ЖИЗНЬЮ.

Самое грустное заключается в том, что не только жизнью вообще, но, конкретно, и моей жизнью.

Я тоже сочиняю для себя уютную клетку надежд на то, что после моей смерти кто-то из молодых захочет подумать над этими записями. Но в то же время я хорошо понимаю, что именно молодым-то эти записки будут совершенно неинтересны. С ними могут согласиться лишь те, в ком страсти давно отгорели.

Чтобы созреть плодам, дереву нужно пройти все стадии развития. Сознание обычного, затюканного жизнью, человека не способно прыгать через ступеньки.

В душе моей царит вечная борьба: самообман сражается с осмысленной реальностью. Я не могу принять ни ту, ни другую сторону. Обе они ведут к самоуспокоенности, останавливают внутреннее движение.

Жизнь ощущается тогда, когда между контактами есть напряжение. Сохранять его с каждым годом становится все труднее. Устает не только тело, устает и душа. Сказки, что душа не увядает. Она, как и тело, становится избирательной, захватывает в себя все меньше, а потом и вовсе перестает принимать нагрузку. Если бы было иначе, люди умирали бы с тяжкими претензиями к Богу, со слезами горьких сожалений о несделанном и недочувственном. К счастью, это бывает редко.

И все же к своим шестидесяти я пока не могу успокоиться. Душа просит излить на бумагу свои, возможно, не слишком умные мысли. Кому-то они покажутся банальными, но мною они выстраданы. Во мне всегда сидит ощущение, что я говорю с живым человеком: с внучкой, с дочерью, с племянником, пусть даже и не моим. Все мы родственники по Адаму и Еве, все пришли на свет, чтобы страдать, все живем по законам природы. Эти законы сложны и противоречивы. Попытаться проникнуть в их тайну и этим хоть чуточку облегчить кому-то жизнь — разве эта задача не заслуживает внимания?

Даже если она не разрешима…

12 января 1995 г.


О любви к родине

Что значит любить мать, отца, жену — это я понимаю. Но что значит любить Родину? Как это должно проявляться? В постоянной гордости за свою страну? Но перед кем гордиться — перед другими государствами? Это попахивает шовинизмом. В пении патриотических песен? В неукоснительном исполнении её законов? Может быть, в подвиге? Какое это чувство, как оно должно проявляться? И как может Родина почувствовать мою любовь?

Считается, что это чувство проявляется в готовности отдать за неё жизнь. Мой отец, его три брата и тысячи других патриотов так и поступили. Они добровольцами ушли умирать за Родину. И погибли с уверенностью в правильности выбора. Но уже при жизни их детей выяснилось, что их Родина в лице государства сама хотела стать агрессором, претендуя на мировое господство, и не только своей идеологией. Выходит, наши отцы были обмануты и погибли зазря. Родина их предала. А их внуков вообще не спрашивала об идеологии, когда отправляла умирать в Афганистан и Чечню.

Но ведь смерть тех, кого любишь — неисправимое горе и непрощаемая беда. И это натворила наша Родина.

Когда по тюрьмам палачи ломали кости нашим дедам, они приговаривали: «Я тебя научу Родину любить!». Они считали, что сами её, конечно, любят, что истинные патриоты — именно они. В нашей стране постоянно выходило, что задумывающиеся над судьбами страны люди — самые непатриотичные, то есть скрытые враги, которых надо искоренять. И так из поколения в поколение.

Но я хочу её любить, только не знаю как. Может быть, законопослушанием? Справедливым законом буду подчиняться с радостью. Желание справедливости заложено в человека природой, но справедливы ли наши законы?

Государство, давая чиновнику право распоряжаться чужой судьбой, даёт ему законную возможность отбросить необходимость справедливости. Поступать «по закону» легче, чем по совести, а советь чиновника подтачивается должностью. Если это чувство государству не требуется, оно вообще отмирает.

Вопрос «как вам не стыдно?» у чиновника не вызывает смущения. Напротив, вызывает противодействие, иногда злобу. Чиновник защищает закон, а вы со своей справедливостью требуете его нарушения. Значит, он и есть истинный патриот. Он любит Родину, а ты диссидент. А нам такие не нужны. Вон отсюда!


Женщина

Женщина так замаскирована красотой и обаянием, что мы, мужчины, просто не замечаем ее внутренней жизни. А потом… ходим всю жизнь с отбитой печенкой.

Увы, сильный пол отнюдь не всесилен. Женщина — мощный противник. Стараясь лишить ее силы, подавить, растоптать ее власть над нами, мы приклеиваем ей отвратительные клички: шлюха, дура и так далее. Выхода нет, и поэтому мы клевещем.

Что же делать? Красавицы садятся нам на шею и погоняют. Женское тщеславие безмерно. Властвовать над сильным полом — тайная страсть любой женщины, взращенная тысячелетней борьбой с мужчиной. Эта страсть равна половому инстинкту, если не сильнее его.

Женщина требует к себе царского внимания. Получив его, она смотрит на нас, как на рабов. Женщины невежественны, как сама природа. Эта невежественность необходима, ибо за ней прячутся вечные законы продолжения и развития жизни. Из поколения в поколение женщина ставит перед нами острые вопросы бытия, на которые мы, как ни стараемся, не находим ответа.


«Да» и «нет»

«Да» и «Нет» часто меняются местами или смешиваются в такую неопределенность, что нам трудно, а то и вовсе невозможно, получить ответ. Только когда мы по-настоящему влезаем в кухню природы (а художник делает это всегда), мы перестаем задавать бессмысленные вопросы.

Однако «здравый смысл» в нас силен, и мы продолжаем ждать от жизни определенных ответов. Мы их даже иногда получаем, но, как правило, они далеки от истины. Ответы «да» и «нет» уменьшают степень неопределенности, но, увы, они не в состоянии остановить процессы, в которых природа снова и снова перетасовывает карты.

Вопрос «любит или не любит?» абсолютно бессодержателен. Однако женихи и невесты, мужья и жены, любовники и любовницы извечно им терзаются. На помощь индивидууму приходит общество. Оно пытается упорядочить неопределенность природы различными нормами: эстетическими, моральными, а также законами о семье и браке.

Результаты мы видим. Освещенная веками мораль не в состоянии заковать развитие природных процессов, приобретающих в наш сумасшедший век все большее ускорение. Противоречивость и относительность оказываются фундаментом мироздания, условием развития личности и общества. Однако «нормальный» обыватель всегда будет ужасаться, глядя на этот «бардак».


Ощущение старости

Мне сорок восемь лет. Я всё более становлюсь чудаковатым. Как многие пожилые люди, ухожу в себя, становлюсь малоконтактным. Всё уже круг людей, которые меня интересуют. Для молодых старики — выжившие из ума люди. Они смотрят под ноги, что-то бубнят себе под нос. Молодым неведомо, что человек живёт в своём интереснейшем мире, открывает внутри себя новые горизонты. Иногда он не просто спорит с прошлым, но и анализирует свои ошибки.

Круг интересов не только сужается, но и углубляется. Мне давно хочется общаться с книгами и людьми только по «своей теме». По той внутренней страсти, которая с годами разгорается в душе всё ярче. Чем меньше остаётся времени, тем больше хочется успеть сделать что-то полезное и честное.

Я постоянно жажду писать и пером, и кистью. Ежедневно с тоской иду на работу, думая о том, что вместо осточертевших рентгенограмм, мог бы сейчас сидеть за мольбертом, общаться с увлечёнными людьми, страдать над белым листом бумаги.

Писать приходится урывками на работе, а кистью — по ночам. Но что толкового можно так сделать? Несколько лет работаю в двух местах на противоположных концах города. Стал уставать. Но есть чувство, что пока отдыхать не имею права.

13 декабря 1983 года.


О старости

Желторотые птенцы, самонадеянные юноши и девушки, смело претендующие на монополию в любви, пока не могут и подозревать о том запасе любви и нежности, который хранит стариковское сердце.

Трагизм в том, что эта любовь становится уже никому не нужной. И человека хоронят заживо, как жгут нераспечатанное письмо. Это больно. Погибает немало тайн человеческой души.


Снова о старости

Стало страшновато просыпаться. Когда лежишь с пяти утра с открытыми глазами и в голове только прошлое — противно. Помнится, в молодые годы я думал: «Как скучно со стариками… Ну что из того, что у них БЫЛО? Важно то, что ЕСТЬ, чем можно полюбоваться, потрогать, обсудить. Ведь „есть“ — это итог того, что „было“. И только „есть“ тянет за собой то, что „будет“. А в „будет“ — надежда, то есть живая жизнь».

И вот мне стало с самим собой скучно. Та часть души, в которой ещё сохранились остатки авантюризма, любви к книгам и путешествиям, интерес к разгадыванию женской души спорит с другой частью — тяжелой, неповоротливой, осторожной и занудной. И с годами эта вторая часть постепенно побеждает.

Когда с утра не кипит в тебе страсть к делу сегодняшнего дня, весь день будет потерян. На безделье всегда найдется оправдание: плохая погода, усталость, интересная книжка или увлекательная телепередача. А вечером, подводя итоги дня, — тоска, сам себе противен.

Вот почему люди отчаянно держаться за работу. У многих она — единственное оправдание пустоты души.

Но и в творческих людях этот сосуд опустошается. Горение замещается тлением, предательскими мыслями о том, «кому это надо»? Главное, что и ответ известен: «После тебя это не надо никому». Твои духовные ценности, твои реликвии для других превратятся в ненужный хлам. Его заменят своими ценностями, которые впоследствии тоже станут для кого-то хламом. А потом с их хламом будет тоже, что с твоим. Все эти фотоальбомы, милые сердцу безделушки, книги нужно пристраивать при жизни. Наследники их либо выкинут, либо продадут.

И это справедливо, это и есть внешнее развитие жизни. Внутреннее у всех своё, человек просто не замечает его. Природный цикл идет своим чередом, и если жизнь длится долго, она приходит к тому, о чём пишу.

У молодых цикл начинается, у стариков завершается. И мостиков между молодостью и старостью нет.


Охота на себя

Охота на себя необходима. В каждом из нас живут и кровожадные волки, и благородные олени, и наивные токующие тетерева. Каждый ощущает в себе природные силы — силы жизни. Они имеют естественную основу и работают в нас по законам природы. Это законы инстинктов, а инстинкты — не самое человеческое в человеке. Они несут животное начало, и если человек целиком предается им, он превращается в скота. Немало людей живут именно так, но кто из нас признается в этом?

Однако в каждом с рождения живет еще и охотник. Он называется совестью. Жить постоянно под прицелом совести неуютно, и человек прячется в заросли лицемерия. Он призывает на помощь свой изощренный разум, и тот всегда находит лазейку, в которую можно ускользнуть от охотника. Разум услужливо оправдывает личное скотство, всячески облагораживает его.

Наш разум — образование позднее, не связанное с изначальной животной природой. В борьбе со скотским началом разум слаб, инстинкты всегда его побеждают. Людские потребности делают с разумом все, что хотят. Он обслуживает и самые высокие, и самые низменные желания. Разум помогает вдохновению Моцарта, он же изобретает газовую камеру.

Охота совести за скотским началом требует постоянной внутренней работы. Но среднему человеку это не под силу, ему неведома мудрость.

Инстинкты шарахают его из одного угла в другой. Чтобы государству было легче управлять обывателем, его голову набивают разным хламом: марксизмом, национализмом или какой-нибудь другой религией. Человека загоняют в узкую колею, в которой работа души или совести просто не требуется. Катись вместе со всеми и не высовывайся.

И катимся — в разбитых автобусах, в переполненных трамваях. Куда едем — не знаем. На работе делаем то, что никому не нужно. Получаем жалкие гроши и в растерянности не знаем, на что их потратить: купить ребенку молоко или себе бутылку водки. В наших домах убожество, нищета и духовный наркотик — телевизор. Утром — чугунная башка, осточертевшие рожи родни и переполненный автобус.

«Какая еще охота? На кого? На себя? Чего бормочет, этот псих?».

Но всегда находятся такие психи. Им тесно в наезженной колее. И скучно. Однажды они ощущают смутный протест, начинают прислушиваться к себе, не доверять голосу разума. И начинается внутренняя работа, не связанная с социальным фаршем. Неожиданно человек открывает в себе целый мир, о котором раньше и не подозревал — мир своей души. Этот мир озаряют светлые восходы детства. В нем капает слезный дождик незаслуженных обид, бродят тени неосуществленных надежд. В зарослях памяти прячутся юношеские мечты. Там поют птицы, бродят благородные олени, но там уже слышны звуки будущей реальности: визгливое тявканье шакалов и клацанье волчьих клыков.

Проснувшийся человек старается защитить свой внутренний мир. Он начинает охоту на свои инстинкты, на слепоту и скотское начало в собственной жизни. Он понимает, что без этой охоты нельзя вылезть из осточертевшей колеи, нельзя нормально воспитать детей, нельзя даже умереть спокойно. Его душа ищет гармонии. Человек призывает на помощь совесть и вступает в сражение с самим собой.

Подлый разум твердит ему, что он взялся за безнадежное дело, что все равно сил не хватит, и поезд ушел, что он будет осмеян и отринут окружающими. Даже если он и раскроет тайну собственной жизни, его личная разгадка никому не пригодится.

Разум вмешивается, путает карты, но человек уже не в силах прекратить охоту. Он прикоснулся к светлому миру и хочет открыть его людям. Он сражается с собою не за себя. Он верит, что его борьба может облегчить путь тем, кто придет в этот мир после него.

Чаще всего это субъективная, творческая борьба, которую даже не замечают окружающие. Но она может стать действенной, жесткой, меняющей мировоззрение окружающих. Солженицын перевернул умы человечества, раскрыл миру глаза на природу социализма. Сахаров расколол свою жизнь, как атомное ядро, на две половины: безнравственную, увешанную наградами, и нравственную, отмеченную унижениями и болью за человека.

Он и грешен, он и свят. Его распятие жесточе христового, ибо он распял себя на кресте собственной совести. Его подвиг продвинул человечество на пути к внутренней свободе дальше, чем заклинания тысяч вождей.

Но человеку необходимо и личное счастье. Основы его закладываются в семье. Только неустанная охота на себя может принести в семью уважение и взаимопонимание. Если родители не спали душой, если любили ребенка, если помогали друг другу осмыслить пройденный путь и наметить дальнейший — ребенок вырастет таким, что его трудно будет загнать в общественную колею.

Разве не стоит ради этого поохотиться?

26 февраля 1994 г.


Лучше поздно…

В молодости мы открываем новые миры в книгах, в природе, в окружающих людях. В старости мы делаем открытия в себе. И это поражает ничуть не меньше. На днях я открыл собственное призвание. Не смешно ли — к шестидесяти годам!

Всю жизнь меня преследовало чувство того, что я занимаюсь не своим делом. Ещё в институте я ощутил, что медицина — не моё, но потерянные в армии четыре года заставили отнестись к учёбе серьёзно, и я стал врачом.

Студентом я понял беспомощность медицинской «науки». Описание почти каждой болезни заканчивалось унылой фразой — «лечение симптоматическое». Практика участковой работы убедила меня в том, что я не ошибся.

Посещая больного, я остро ощущал, что вольно или невольно обманываю его. С лёгкими недомоганиями справлялась сама природа, а тяжёлые хронические недуги и не думали отступать под действием моих рецептов. Более того, они иногда усугублялись. Я понял, что врач, слепо поверивший в силу лекарств, чаще всего забывает о гиппократовом «Не навреди!».

Я понял катастрофическую недостаточность наших знаний о человеке. При современных знаниях индивидуальный подход к больному возможен лишь в форме красивой фразы. Лишь хирурги, стоматологи и акушеры видят картину своего рабочего поля, а потому в состоянии оказать больному действенную помощь.

Я стал стоматологом. За несколько лет работы изучил всё, что возможно в этой профессии: лечил зубы, работал в хирургии, занимался пародонтозом и протезировал. Последнее несколько утешало, так как результаты моей работы были в буквальном смысле «налицо». Но и здесь было больше ремесла, чем искусства. Творчества мне явно не хватало, и потому я увлёкся психологией — освоил искусство гипноза. Общение на лекциях с людьми, задающими самые сокровенные вопросы, расширяло кругозор, но и убеждало, что процессы, протекающие в «чёрном ящике» под шляпой, медицине совершенно неизвестны.

Чем бы я ни занимался, довольно быстро доходил до того уровня, за которым кончалась творческая новизна. Сосать диссертацию из пальца мне было противно. Интересовало совсем другое.

В «публичке» рядом с книгами по психотерапии на моём столе громоздились альбомы с репродукциями живописи. Интерес к искусству привёл к тому, что я думал даже поменять профессию. Два раза поступал в Академию художеств, но учиться там не пришлось.

После института я был уже женат, жил за городом, и надо было зарабатывать деньги. Но больше живописи меня интересовали люди. Общение с увлечённым человеком становилось подлинным творчеством.

В это время меня пригласили работать в Духовную академию. Я никогда не ощущал в себе тяги к религии, но согласился с немалым интересом. Казалось, что в духовной среде я открою для себя новые горизонты. Четыре года общения с церковным миром, увы, не прибавили ничего нового. В среде священников царили те же страсти, что и среди нас, грешных. Однако чтение церковных книг расширили мои познания в библейских сюжетах и помогли глубже понять западноевропейское искусство.

Благоговейное отношение к живописи не позволяло самому взяться за кисть. Я мог лишь с трепетом смотреть на работу друзей художников. Переплыть холодную километровую реку мне казалось легче, чем написать пейзаж. Но я всё же решился.

Свой первый этюд я написал в сорок лет в горах на обложке туристского журнала. После отпуска стал ходить в студию живописи, но вскоре понял, что мастерские друзей дают неизмеримо больше, чем унылые замечания руководителя студии. Года три я с увлечением писал этюды, копировал «малых голландцев», читал книги по технике живописи. Это увлечение на время пригасило сосущую тоску, но я понимал, что создать нечто новое в живописи не смогу. С не меньшим увлечением я переплетал старые книги и мастерил рамы.

В это время в моей медицинской работе произошёл поворот — я стал рентгенологом и на десять лет засел в кабинет со свинцовыми стенами. Новая профессия давала немало преимуществ: я избавился от казённой поликлинической обстановки и мог раньше уйти на пенсию. Своё дело я освоил быстро, и у меня стало оставаться свободное время. Со скуки я стал писать короткие рассказы о детстве. Я относился к ним, как к забаве и не думал об их художественных достоинствах. Цепочка воспоминаний позволила заново пережить отрочество и юность. Постепенно я полюбил это занятие и неожиданно стал замечать, что мои опусы приобретают определённую законченность. Прошлое вдруг заиграло неожиданными гранями.

Мой кабинет считался вредным, начальство в него лишний раз не совалось, работу я делал добросовестно и поэтому мне никто не мешал. Когда появилась возможность путешествовать (моя зарплата и отпуск увеличились), рассказы стали обрастать новыми сюжетами. Моё литературное увлечение не мешало живописи, ибо пером я писал только на работе. Теперь, при встречах с новыми людьми, я как-то иначе, внимательнее что ли, начал присматриваться к ним. Стали интересовать не столько слова и поступки, сколько их причины.

Однажды в буфете Союза писателей, куда я входил, как в храм «посвящённых», я услышал такой разговор:

— Миша, расскажи что-нибудь интересное, я тебе бутылку коньяка поставлю. Башка, понимаешь, пустая, как котёл, чёртово безтемье одолело.

Я был очень удивлён. Мне казалось, что писателю, как и художнику, не нужно искать сюжетов на стороне. Во мне они рождались сами собой, для них уже не требовался внешний материал. Не успевал я дописать рассказ, как в голове уже кипел новый сюжет. Иногда я писал по две-три темы стразу.

К пятидесяти годам, сроку рентгенологической пенсии, я успел написать множество рассказов, но по-прежнему к своему занятию относился не всерьёз. Мне казалось, что написать нечто дельное, я уже не успею, и полагал, что мои заметки годятся лишь для домашнего чтения. Иногда читал свои рассказы в разных аудиториях, получал лестные отзывы, но и это не будило моего честолюбия.

Через пару месяцев мне шестьдесят. Два дня назад я вдруг неожиданно понял, что я — писатель. Понял не потому, что написал нечто значительное, а потому что ничего другого в жизни мне уже не нужно. Понял — и душа моя, наконец, успокоилась.

Я не знаю, как расценить столь позднее открытие. Если бы это призвание я обнаружил в молодости, была бы другая жизнь. Но своею я доволен. Она была наполнена постоянным движением к неясному, но внутренне необходимому делу. К тому же я встретил добрую и мудрую женщину и счастливо прожил с ней вот уже двадцать пять лет.

Мысль о том, что с молодости я мог бы стать «застольным» писателем и мучительно за деньги выдумывать сюжеты приводят меня в содрогание. Я совершенно согласен с Экзюпери, который заметил: «Прежде чем писать, надо жить». Я жил, и в награду Муза пришла погладить меня по седеющей голове. У каждого свой путь. «Лучше поздно, чем никогда», с благодарностью говорю я Судьбе.

2 апреля 1995 года.


Кто виноват?

В семь лет я едва не убил человека: столкнул с крутого откоса реки булыжник. Он понесся на сидящих внизу двух девочек. Случайный бугорок избавил меня от этого несчастья. Если бы это произошло, как сложилась бы моя судьба? Каким бы я был сейчас человеком?

Солдаты всегда помнят первого убитого врага, но не любят об этом рассказывать. Действие, противное природе, оставляет след на всю жизнь.

Я не убил, но мог убить. Одна только мысль об этом всю жизнь приводит меня в содрогание.

Пришли новые времена. Мы ежедневно видим на экране насилие, слышим о зверствах и ограблениях, о пытках и убийствах. Как же много появилось на свете людей, взявших на совесть чью-то смерть! Как много тех, кто внушает нам, что убить человека, особенно преступника, не такой уж грех, что это только полезно обществу. Но разве смерть — всегда справедливое наказание? Разве мало погибло и еще погибнет невинных людей?

Снять с человека естественный ужас перед убийством — значит породить маньяка. Мало ли их теперь бродит по земле? А именно это и делает любое государство, когда затевает войну. Пропаганда любого насилия преступна. Но государству она выгодна. Кто пойдет в кино, кто будет сидеть у экрана телевизора, если там не будет драк, насилия и убийств? Такие зрелища щекочут обывателям нервы, а кто, если не они, основные потребители духовной мякины?

Душа маленького, затюканного жизнью человека, по-своему требует героического. Не видя вокруг ничего, что укрепило бы его в собственных глазах, человек ищет героическое в супергерое, кочующем с экрана на экран с автоматом в руках. Этот супермен легко рассчитывается с мифическим врагом за все обиды и унижения маленького человечка. В отсутствии подлинной красоты и героизма, обыватель хоть на час вкушает мнимую героическую жизнь, хоть минуту чувствует себя победителем.

Этого ему уже достаточно. Он готов платить и платить за новые грезы. Ему и в голову не придет, что несколько хитрых и наглых честолюбцев, представляющих собою государство, ведут его, как барана на веревочке, куда им потребуется. Ведут на нелепую Афганскую войну, на выборы, на антисемитский митинг. Влитая в обывателя духовная отрава сделала свое дело. Теперь он готов взять в руки оружие и направить его на тех, кого ему представят врагами: азербайджанцам — армян, грузинам — абхазов. Мысль о том, что все люди — братья ему никогда не придет в голову. Она вытравлена пропагандой и псевдоискусством, которым его пичкали с детства.

Итак, кто же виноват в том, что царит насилие, гибнут молодые, что вырастают все новые поколения зомбированных существ?

Виновато государство, то есть кучка преступников, которым выгодно обезличивание человека. Зомби, как робот, им легко управлять, а жизнь владык коротка, и им надо успеть насладиться властью. Иного стимула для честолюбцев не существует.

Нам остается только повторить за Фучиком: «Люди, будьте бдительны!» Но кто в наши дни помнит о Юлиусе Фучике, замечательном человеке, погибшем в фашистском застенке.

13 сентября 1995 г.


Потемки

Женщина угадывает, что от нее требуется. Она вынуждена принимать мужчину, каким он есть, закрывая глаза на многое.

Любовные утехи требуют именно таких «уцененных» отношений. И только исполнив природный долг, родив ребенка и натешившись с мужчиной, она начинает думать: открывать ей глаза или вовсе не следует этого делать?

Впрочем, обычно обе стороны идут на сближение «с закрытыми глазами». Идет общение «вне времени и пространства».

Но долго продержаться в потемках не удается. Реальность заставляет приоткрыть глаза, и тогда следует разочарование: «А ты, оказывается, глуп, груб и жаден» или что-нибудь в этом роде.

Из поколения в поколение циклы повторяются без особых изменений, приводя женщину к безнадежности или, что еще хуже, к циничной ясности и опрощению. Женщина чувствует, что погибает ее душа, чувствует опустошенность, но не знает, что делать.

Кто откроет нам сложнейшую и, в то же время, такую простую механику человеческих чувств?

Апрель 1996 г.


Самый трудный язык

Думаю, что самым трудным языком для людей является их родной, например, для нас — русский. Как только разговор выходит за пределы обыденных тем, люди перестают понимать друг друга.

Проблема непонимания волнует меня с детства. Меня не понимала мама, не понимали учителя в школе, не понимала любимая женщина. Я теряюсь перед всесильным «не понимаю». Я начинаю «не быть». Я превращаюсь в пустоту, в папиросный дым, в шум улицы. Я становлюсь ненужным самому себе и перестаю себя чувствовать. И тогда в черную пустоту лезут черти, обезьяны, бывшие друзья и могильные черви.

Когда тебя не понимают — это самое страшное, но и самое необходимое ощущение человека. Без него не рождается интерес к постороннему миру. Граница «понимания» чаще всего проходит очень поверхностно. Она зависит от воспитания, ума и эмоций. У большинства эти понятия установочные, воспитанные нормами общественного поведения. Зачатки индивидуальных эмоций натыкаются на гранитную скалу и умирают, не в состоянии осилить толщу непонимания.

Наше «я» мешает понять чужое «я». Чтобы с этим справиться, я пытаюсь убрать свое «я», раствориться в собеседнике до полного исчезновения. От меня остается одна жажда — жажда понять человека.

30 апреля 1996 г.


Ответ на просьбу о предсказании судьбы

Юный друг мой!

Наслушавшись моих «мудрых» глупостей, ты попросил «предсказать» твоё будущее. Это смелая просьба, я оценил её. Но материал сопротивляется. Впервые я ощутил это так отчетливо. Проникнуть мысленным взором в будущее, прощупать судьбу живого человека — в этом есть что-то запретное, от лукавого. Сама природа противоречит этому. Я изорвал кучу бумаги, пока пришел к этой мысли.

Перед будущим человек испытывает страх. Почему?

Почему люди с такой неохотой открывают душу, не любят анализировать прошлое? Ведь, казалось бы, этот процесс может только обогащать, развивать мышление, намечать дальнейший путь.

Так нет! Испокон веков люди прячут не только от других, но и от себя тайники души. У каждого есть такое, о чем не хочется вспоминать. Будоражить совесть не многим по плечу.

Но наше будущее вытекает из прошлого, а ты просишь предсказать его. Не опрометчиво ли? Ты не боишься, что твоя жизнь может оказаться под чужим, навязанным знаком, от которого трудно будет избавиться?

Впрочем, известно, что предсказания судьбы — дело ненадежное. На него можно и не обратить внимания, особенно, если оно с отрицательным знаком. Человеку свойственно отторгать плохие прогнозы. Но чтобы идти наперекор судьбе, требуется немалое мужество. И всегда остаются сомнения: тем ли путем я иду?

Жизнь полна противоречий. Даже незначительное проникновение в их лабиринт дает представление о том, что душа человека — вселенная, куда он и сам заглянуть страшится.

Человек в себе и Бог, и дьявол. Он может все и часто не делает ничего. Он исповедует добро, но постоянно совершает зло. Он призывает к миру и уничтожает тысячи себе подобных. И вся эта фантасмагория в нас самих, в наших генах, в тех следах, которые мы оставляем после смерти.

Природа не зря ставит глухую стену между человеком и его будущим. Она не желает, чтобы он напортил себе больше, чем это сделает за него судьба. А она, как известно, всегда пишет драму.

Да и как же иначе? Миг любви и надежд дается для продолжения рода, а дальше вступают в силу заботы, горести, болезни и, как итог, смерть. Стоит ли спешить в свое будущее? Так или иначе, мы все бредем в него. Итог всегда один.

Ну как, отговорил? Или все-таки лукавая молодость хочет ухватить судьбу за глотку?

А тебе не кажется, что «Песнь песней» и «Экклезиаст» просто перепутаны в «Библии» местами?

Друг мой! Прежде я с радостью исполнил бы твою просьбу. Это занятие мне самому долго было интересным. Но теперь я хочу тебе отказать. Причина простая: я дожил до возраста, в котором приходит уважение к судьбе и жалость к человеку.

От детства до старости — один миг.

И в этот краткий миг, который называется жизнью, люди напишут новые книги, изобретут тысячи нужных вещей, родят и вырастят детей и все-таки будут умирать с ощущением того, что ими сделано страшно мало, что главное остаётся недосказанным.

Это, видимо, и есть вечная загадка, которая стимулирует продолжение жизни на земле.

На Земле возможно счастье лишь потому, что человек не знает своего будущего.

С уважением к твоей любознательности, мой юный друг.

Ю.З.


О мудрости

Одна писательница сказала: «У меня проблемы: я развожусь с мужем, и мне нужно найти для него умную женщину».

Это уже мудрость. Почему? Потому что таким образом женщина сохраняет отца для своих детей, сохраняет нормальные отношения с бывшим мужем, показывает пример детям, как им следует поступить в подобном случае в дальнейшем.

Но к такому исходу семейных отношений почти никто не готов. А к разводу надо готовиться, как к неизбежной катастрофе. К неизбежной — подчёркиваю.

Развод нужно обговорить со всеми заинтересованными лицами: с родными, с детьми и с мужем. И сделать это, по возможности, спокойно. Иначе развод ломает жизнь не только женщине (для неё это всегда хорошая школа), но и детей. Они вырастут ущербными, не знающими семейного равновесия. Высшее проявление семейных отношений — гармония, но подобных семей я за всю жизнь встречал две или три.


Мораль самому себе

Большая часть людей удовлетворена своей жизнью. Вешаются или прыгают с балконов немногие. Более того, мы втайне гордимся своей честностью, широтой натуры, изворотливостью или богатством. Некоторые — даже внешностью.

Я же всю жизнь гордился правдолюбием. Свою правду-матку я «резал» всем близким и друзьям и потому, в конце концов, остался почти один.

Я думал, что если человеку нельзя сказать всего, что о нем думаешь, то нечего и продолжать с ним отношения. При этом мне казалось, что и сам я готов с благодарностью выслушать любую критику. Однако получалось так, что если я слышал-таки ее, отношения сами собой прекращались.

И все же гордость за свое правдолюбие сидела во мне вплоть до прошлой недели.

Мне шестьдесят два года, голова, как и борода, седая. Каким же надо быть дураком, если неписаные законы человеческого общения, благодаря которым люди до сих пор как-то существуют, надо объяснять в этом возрасте!

Своей железобетонной «правдой» я разогнал близких. Рассорился даже с другом детства.

Надо сказать, что ссорился я далеко не со всеми. Для этого «жертве» нужно было быть либо моим родственником, либо другом, но обязательно тем, кому бы я мог «открыть» свою душу. На этом основании я и сам влезал в его дела и давал «мудрые» советы. С приятелями я не ссорился. И рад бы, да не было оснований.

Моя терпеливая жена не раз предупреждала, что вечная борьба за свою субъективную правду есть обыкновенная глупость, приводящая к одиночеству, но угомонить свое гипертрофированное правдолюбие я был не в состоянии.

Каждому известно, что одиночество в старости — вещь страшная, но люди предпочитают об этом не думать. Человеку вообще кажется, что он будет жить вечно. Я как раз из таких.

Нельзя сказать, что я не люблю людей, стремлюсь к отшельничеству. Напротив, я без них жить не могу. Я сутками готов болтать о так называемом духовном багаже: творчестве, музыке, стихах или живописи. Это не только интересно, но дает мнимое ощущение внутреннего роста. Как же? Приобщаемся к прекрасному!

В такой болтовне, как после бутылки портвейна, собеседники кажутся замечательными людьми, а от собственной персоны ты просто в восторге. Итак, в последнее время, не отдавая себе отчета по старой привычке, я подыскивал жертву, в которую мог бы вонзить свои правдолюбивые зубы.

И жертва нашлась, точнее даже две.

Первой на эту роль годилась жена одного из племянников, которую я терпеть не мог. Пять лет назад я даже не пошел на их свадьбу, дабы не выглядеть лицемером в собственных глазах.

Жили они по молодости лет и нашей российской глупости довольно скандально. Но это не помешало им родить сына, которого каждый из супругов очень любил.

К малышу душой привязалась и бабушка, полюбила его наша внучатая племянница, в которой мы с женой души не чаем.

Для начала я объявил жене, что не желаю видеть в нашем доме эту особу, ибо она «невежественна и скандальна». Затем я стал готовить обвинительную речь. Надо сказать, что я не думал над ней и не записывал ее на бумажку, как это делаю сейчас. Такие речи зреют независимо от сознания, они взращиваются где-то в глубине утробы, в почках или желчном пузыре.

Однако кровожадному организму, который носит мою фамилию, показалось мало сожрать хрупкую, хотя и упрямую девчонку, и он стал искать кусок пожирнее.

И тут я вспомнил, что есть у нас подруга, которая поверила в мою «мудрость» и стала спрашивать, как ей жить. Не то, чтобы она была дурочкой, даже совсем наоборот. Она имела мужа, двух детей, заботливо их воспитывала. В семье царило согласие. Но женщина эта была любознательна, имела склонность приобщаться к чужому опыту. Видимо, она решила, что если дядя седой да еще что-то там пишет, значит, он должен быть умным, тем более, что мое красноречие убеждало ее в этом.

С этой особой мы вместе водили детей на английский. Их приходилось ждать, и у нас было время поговорить. Она задавала обычные вопросы о воспитании, просила помочь разобраться в некоторых поступках мужа. Я, польщенный вниманием, куковал во всю. По части воспитания у меня был немалый опыт: свою дочь я воспитывал так, что она даже не пригласила меня на свою свадьбу, а знание мужской психологии я черпал, общаясь, главным образом, с зеркалом. И, тем не менее, женщина мне верила, наши дети подружились, и мы стали ходить друг другу в гости.

Дружба продолжалась уже четыре года. Повода для ссоры не находилось. Однако змея, сидящая в моей утробе, просилась наружу. Я, опять же не слишком сознавая это, стал раздувать в себе неприязнь к ее мужу. К жене и детям он относился ответственно, их сын к отцу был привязан, дурных привычек мужик не имел. Так что моя задача оказалась нелегкой: надо было раздуть из мухи слона. Мухой стала его работа — он был милиционером.

Кто из нас любит милицию? И взяточники они, и хамы, и с криминалом связаны. Словом, было над чем поработать. Правда, ко мне он относился с уважением, однако копыто мое чесалось все больше. Лягнуть я собирался не его, а его доверчивую жену: слушает, понимаешь ли, мои уроки нравственности, а живет на взятки мужа! Нехорошо получается, аморально! Дети все видят, значит, вырастут моральными уродами!

Пора, пора, казалось мне, прекратить отношения с этой гадкой семьей! Пора вмешаться в их жизнь со своей «великой правдой!»

Слава Богу, что на этот раз у меня хватило ума предупредить о «готовящейся акции» собственную жену.

Сейчас, когда я анализирую процесс созревания в себе помойки, я сам себе кажусь смешным и диким. Но поворот в сознании произошел не сам по себе, а под влиянием мощного словесного «мордобоя» жены. До полтретьего ночи она мылила мою нравственную физиономию, и на этот раз, кажется, достигла успеха. Такие разговоры случались и прежде, но побеждала моя уверенность в праведности борьбы с людскими недостатками. На этот раз что-то оборвалось.

Вряд ли это произошло оттого, что умнею, скорее — старею. Начинаю понимать, что скоро, действительно, общаться будет не с кем.

Я ведь ссорюсь кроваво, «на всю жизнь». Не обличаю, так сказать, а просто бью кувалдой по темечку. Ведь слабое место, особенно раздутое правдолюбцем, всегда найдется. Шлепну, бывало, праведным посланием по голове человеку и хожу довольный — вывел субчика на чистую воду! Год хожу, два, пять, пока не начинает зреть в душе новый чирей.

И ведь даже не задумывался прежде о собственной мерзости. Праведником ходил, жил в согласии с совестью. Совесть — то, оказывается, тоже бывает в крапинку…

Ну и вмазала на этот раз мне жена! Собственно, ни ругать, ни стыдить она не умеет. Простым разговором, без всяких эпитетов, добирается до самой печенки.

— Сам посуди, — говорила она, — что ты затеял? Влезть со своим мнением, которого никто не спрашивает, сразу в две семьи. Одна из них — наши родные люди. Как бы они ни жили, знать глубину их отношений ты не можешь. На поверхности лишь пена. Они растят ребенка, любят его. Разве твои нравоучения помогут его воспитанию? А клясть тебя станут оба супруга. Но дело не только в этом. Есть бабушка, есть я, их тетка. Между нами сплетена сеть отношений, которая помогает молодым выжить, удержать семью, не оставить ребенка без отца. Разве твоя «правда» поможет в этом процессе?

Ты говоришь, что любишь внучку. Но ведь она любит своего племянника, возится с ним, приобретает опыт материнства. Ты хочешь ее этого лишить?

А ты подумал, как в очередной раз будешь выглядеть в моих глазах? Женщине хочется не только верить, что ее муж разумный человек, но и практически убеждаться в этом.

Семейные связи похожи на общий дом. Люди живут в нем в разных комнатах и на разных этажах, но это не мешает им общаться. Ты хочешь превратить наш дом в скандальную коммуналку? Ведь выехать из этого дома невозможно.

И где ты сам будешь жить в этом доме? Придется отселиться куда-нибудь подальше, к мусоропроводу. Встречи с тобой никому не будут доставлять радость. Там, в закутке, ты будешь доживать со своей «чугунной» правдой и дуться на весь мир, как мышь на крупу. А впереди — старость, то самое, о чем ты всю жизнь не хотел думать.

Может быть, я слишком преувеличиваю? Я готова выслушать твои возражения.

Возражений у меня не было.

— А что касается наших друзей, — продолжала жена, — то вспомни о чувстве благодарности. Не только мы нужны людям, нам самим не прожить без друзей. Терпимое отношение к людским недостаткам обогащает человека. С годами мы либо становимся добрее, либо воспитываем в себе тараканов, отравляющих жизнь всем окружающим.

Откуда берутся зловредные старики? Не из правдолюбцев ли? Твоя приятельница давно стала моей подругой, наши дети дружат. Тебе не терпится все это разрушить?

— Но ты толкаешь меня к лицемерию, — попытался возразить я.

— Разве доброжелательное отношение к людям — лицемерие? Как же тогда назвать внедрение во внутренние дела семьи? Если бы к нам кто-то также лез, тебе понравилось бы это?

Я умолк.

— Я не хочу тебе мешать. — закончила разговор жена. — Ты сам решишь, как поступить. Я просто высказала свое мнение, как, впрочем, делала это и прежде.

Да, жена всегда высказывалась прямо, но никогда не могла удержать меня от подобной глупости.

Что же произошло на этот раз? Сижу всю ночь, размышляю. Ничего умного в голову не приходит. Совесть тоже, вроде бы, спит. А все же что-то изменилось. Может быть я, неверующий, на шажок приблизился к тому, что требует от человека религия — к покаянию?

7 января 1998 г.


О памятниках

Приближается праздник пятидесятилетия Победы над Германией. Накануне, восьмого мая, намечено открыть конный памятник Жукову. Будь моя воля, я бы этого делать не стал. Жуков — талантливый полководец, победитель. Но он еще и «кочегар сталинской кочегарки», «прожигатель дивизий», неоправданно загубивший миллионы человеческих жизней. Но если война была освободительной, то, может быть, жертвы оправданны? Это не так.

Кто развязал войну? Два бандита — Сталин и Гитлер. Жуков участвовал в подготовке захватнических планов в Европе. Он же придумал бессмысленную разведку боем. Никто не считал, сколько тысяч солдат на его совести. Ретивые полководцы нас убивают, а мы им ставим памятники.

Франция утыкана монументами Наполеону, уничтожившему половину нации, за что вторая половина ему навек благодарна. Укажите мне памятник человеку, спасшему чьи-то жизни, защитившему людей от гибели? Защитить, дать возможность продолжаться великому таинству жизни — не это ли главная задача природы? Но много ли людей способствует этому? А на то, чтобы прервать жизнь, героев всегда хватает.

И все же есть два человека, кому я воздвиг бы великий монумент. Эти двое — «предатели». Их казнили по законам страны на электрическом стуле. Но они — подлинные герои истории, ибо сама история без них могла бы прекратиться. Даже некому было бы отливать памятник Жукову. Без их подвига, возможно, полмира дымилось бы в руинах, по земле бродили бы облученные, умирающие тени.

В пятидесятые годы шла безудержная ядерная гонка. Не успела Европа зализать раны опустошительной войны, как оказалось, что уже накоплен арсенал для уничтожения всего человечества. Владыки мира размахивали ядерными дубинами, и новый Герострат мог появиться в любую минуту.

Американцы раньше нас сделали атомную бомбу. Устроив ад населению двух японских городов, они выяснили ее эффективность и принялись приумножать ядерный потенциал, полагая, что теперь-то уж им нет конкурентов на земле. Атомная дубина, занесенная над планетой, обеспечивала полное владычество Америки над миром. Этой стране уже не нужны были друзья или сподвижники. Народы мира вмиг превращались в послушных рабов.

Политики не высказывали открыто этой людоедской позиции, но она витала в воздухе. Противостоять ей было невозможно, даже осмыслить ее простому человеку было не под силу

Только супруги Розенберг, участвующие в разработке ядерной программы Америки, поняли это. Они знали, что заряженное ружье когда-нибудь выстрелит. Супруги понимали, что ядерная кнопка — слишком лакомая игрушка, и всегда может найтись сумасшедший, желающий ею поиграть. Они не надеялись ни на «демократические» законы своей страны, ни на психическое здоровье президента. Розенберги понимали, что предотвратить катастрофу можно лишь, вложив такое же оружие в руки противника. Только равный по силе враг может остановить обезумевшего от власти правителя.

Как начинаются воины? Всегда одинаково — по воле честолюбца, сочинившего «общенациональную» идею. Внушить ее массам труда не составляет. Правда, теперь и этим не утруждает себя кучка властных идиотов. Они бросают солдат в пекло вообще без всякой идейной обработки. Иначе говоря, никакого разумного механизма для предотвращения войны не существует. Есть только воля честолюбивых негодяев.

И вот против возможного проявления этой воли, способной привести человечество на грань катастрофы, выступили супруги Розенберг.

Они не захотели оставлять ядерную бомбу в одних руках и передали ее чертежи в руки потенциального противника.

Теперь уже на двух континентах загремели ядерные взрывы, но сдерживающий фактор был обретен. Стало невозможным безнаказанно швырнуть бомбу на чужую сторону — она могла вернуться обратно.

Супруги Розенберг совершили преступление перед законом своей страны. Но, предотвратив возможную мировую катастрофу, они совершили подвиг перед человечеством.

И вот мы живем, радуемся солнцу, рожаем детей. У нас масса проблем, но появилась надежда на избавление от угрозы всеобщего уничтожения.

Парадокс — предательство спасло человечество. Разве это не великий подвиг? Но никому не приходит в голову увековечить его.

Это был бы первый в мире памятник людям, спасшим жизнь на Земле.

Накануне пятидесятилетия Победы не Жукову, не Сталину, даже не погибшему Неизвестному солдату, а им, несчастным супругам Розенберг, воздвигаю я монумент в своей душе.

5 марта 1995 года.


Примета времени

Кто не слышал крылатого выражения: «Не вешай мне лапшу на уши».

Немногие знают его происхождение. Во времена первых брешей в «железном занавесе», когда к нам стали приезжать первые иностранные туристы, органы КГБ снабжали переводчиков заранее заготовленными ответами на их возможные вопросы. Эти ответы печатались на полосках телеграфной ленты и вручались переводчику, который учил их почти наизусть. Второй экземпляр «лапши» находился у проверяющего. Эту самую «лапшу» мы и «вешали на уши» иностранцам, пока они не разобрались в этом «блюде». Но опыт пригодился. Теперь наше государство «вешает лапшу на уши» собственному народу.


А что потом?

Когда я был мальчишкой, двухтысячный год был где-то в космическом далеке. Теперь мне сорок семь, он приблизился. Можно даже поставить себе задачу дожить до него. Остается немного, восемнадцать лет, всего одно поколение.

Мы родились при керосиновых лампах, примитивных самолетах и грохочущих трамваях. «Путешествие на Луну» Жюля Верна было для нас несбыточной фантастикой. Мы дожили до телевизора, реактивных самолетов, высадки человека на Луну и возвращения его на Землю. За послевоенные тридцать лет техника взяла такой разбег, что представить себе будущее цивилизации через 18 лет не достает фантазии. Самым трудным оказалось то, что было прежде легким: вырастить хлеб, скот, фрукты и создать изобилие. Две трети человечества голодают, одна треть бесится от сытости и довольства.

С первого послевоенного года обострились идейные противоречия двух систем, началось нагнетание напряженности. Не проходит и дня без войны в разных участках планеты. Человечество живет, как прежде, в пещерной вражде к инакомыслию и абсолютном непонимании того, что оно может натворить. Миром управляют честолюбцы. Они совершают непоправимые ошибки, от которых страдает народ.

И все же жизнь идет вперед. Наши дети во многом обгоняют нас. Они отбрасывают нашу идеологию, как ненужный хлам. Но, как и мы, в конечном счете, они хотят рожать детей, хотят мира и благополучия. Они будут работать, будут любить и страдать, будут создавать новые машины и совершать новые полеты. У них будут свои герои и свои предатели. У них будут свои ошибки и свои достижения. Если мир не взлетит на воздух, новый век ознаменуется неведомыми открытиями. Может быть, люди победят рак и СПИД, будут видеть друг друга по телефону, ходить в немыслимых одеждах, есть неизвестную нам пищу… Их техника уйдет вперед, но, возможно, этот процесс в чем-то обеднит людей. Меньше времени и эмоций останется у человека для восхищения восходами и закатами, для поэзии и осмысливания прожитого. Люди еще более индивидуализируются, погрузятся в свои дела и совсем перестанут слышать друг друга. А может быть, напротив, наступит время понимать чудаков и создавать им условия творческого развития.

Возможно, синтетика совершенно вытеснит натуральную шерсть, а мясо будут производить из нефти и газа.

Моей дочери будет тридцать восемь лет. Это уже почти «бабий век». Она к тому времени устанет от жизни, «точно» будет знать, как поступать, кто чего стоит и какая чепуха написана на этих листочках. Ей уже некогда будет читать стихи, надоест вести интеллектуально-светские беседы. Семейных забот будет по горло, денег, как всегда, не хватать, от детей ждать нечего. Все наши проблемы лягут на ее плечи, а потом и на плечи ее детей.

Все изменится, кроме человеческих отношений. Какие бы нами ни правили люди, каким бы ни был государственный строй, человеческие связи останутся прежними. Эти вещи закодированы природой, и восемнадцать лет для них — ничтожный миг.

Для нас же — кусок жизни, за который изменится почти все.

Интересно, будут ли к тому времени меньше пить? Проблема эта на Руси потребует не меньших усилий, чем «великие стройки» коммунизма.

А с семьей, думаю, не произойдет ничего нового. Так же люди будут любить, жениться и разводиться.

Станет ли нам, наконец, легче сказать «свое слово», исчезнет ли страх, порожденный репрессиями сталинских лет, начнем ли мы голосовать вразнобой или все также будем «единогласны»?

Масса вопросов плывет от нас в двухтысячный год. Наше время породило совершенно неожиданные глобальные проблемы: перенасыщение вооружением, экология, аллергии, СПИД, возможность перенаселения планеты и так далее…

Какие из них вылезут вперед в ваше время, и как вы будете с ними справляться?

Смерть — закономерный итог жизни человека. Но не человечества. И нам, из нашей жизни и даже из нашей смерти, хочется помочь вам. Как это сделать? Как соткать ниточку, за которую вы и мы будем подавать друг другу сигналы?

Мы желаем вам счастья. Но мы знаем, что жизнь состоит из девяноста процентов труда и горя. Хватит ли у вас сил уменьшить этот процент? Станем ли мы хоть в малой степени вашей опорой?

10 ноября 1982 г.


Первая встреча с жизнью

Перед армией я успел поработать, но ощущение было такое, что это просто игра. Я учился в школе, жил с матерью, и моя зарплата уходила не на еду, а на покупку необходимой мне нарядной одежды. Я был увлечён театром, и впервые стал задумываться о моде.

Поэтому я запомнил своё первое острое ощущение реальности жизни. Это произошло во время службы на флоте.

Должен сказать, что за четыре года, проведённые на Севере, у меня было только три-четыре поверхностных знакомств с девушками. Сказывалось десять лет раздельного школьного обучения. Этот идиотский эксперимент воспитал целое поколение закомплексованных юношей и девушек. Но я никаких комплексов не ощущал — моё внимание было поглощено музыкой, а реальная жизнь протекала где-то в стороне.

И всё же одну девушку я запомнил надолго. Тоню мне оставил в «наследство» мой друг Игорь. Он познакомился с ней в увольнении, успел раза три встретиться, но его вдруг отправили в длительную командировку на Кольский полуостров. Игорь хотел, чтобы его девушка не попала в лапы какого-нибудь «отвязного» матроса — гражданской молодёжи в городе почти не было, поэтому по субботам и воскресеньям в клубе на танцах развевались лишь синие воротники. Игорь привёл меня в женское общежитие, познакомил с девушкой и буркнул: «Тебе с ЗЮСом будет интересно, а меня летом не будет». Мой друг был немногословным.

Поэтому в следующем увольнении к Тоне пришёл я. Мы отправились гулять по городу, и я весь день «кукарекал» девушке про свою Пермь, широкую Каму и оперную музыку. Девушка помалкивала, но слушала внимательно. У меня всё же хватило ума спросить её о том, как она попала на север. Оказалось, что Тоня — деревенская девушка, которая окончила в Ленинграде ПТУ по специальности токаря-расточника. Работать девушек отправили в новый строящийся город, где обещали общежитие и работу по специальности. Но, приехав сюда, они узнали, что цех, где они должны были работать, ещё не построен, и вот уже два года она трудилась на стройке маляром-штукатуром.

Я, избалованный городом театрал, прежде не общался с деревенскими девушками, и в мои романтические представления о жизни её рассказ не вписывался. Речь Тони лилась не спешно, вдумчиво, и я почувствовал, что она говорит о более весомых вещах, чем моё щебетание. Она не рисовалась, не кокетничала, одета была скромно, и, когда я проводил дверей общежития, не приглашала на чай.

В часть я возвращался в задумчивости с ощущением, что ничего не понял в этой девушке. В следующем увольнении я снова примчался к ней. Мы сходили в кино, а затем снова гуляли по городу. Она рассказывала, что родилась в Ленинградской области, что у матери их было четыре девочки, она старшая, а отец их три года назад умер. Жить было тяжело, мама работала в колхозе на полеводстве. Поэтому девочки мечтали об одном — поскорее вырасти и начать работать. Сейчас Тоня посылала матери какую-то часть зарплаты, чтобы поддержать сестёр.

Это была новая, непонятная для меня действительность. Казалось, что я впервые читаю книгу о подлинной жизни. До того мои представления о деревенской жизни складывались по фильму «Кубанские казаки». Точнее, я об этом вообще не задумывался.

Под вечер, когда мне нужно было возвращаться в часть, я спросил у Тони, сколько сейчас может быть времени?

— У меня нет часов, — сказала она.

— А где они? — задал я дурацкий вопрос.

— Я недавно справила новое зимнее пальто, а на часы пока денег не собрала. Но к Новому году, наверное, куплю.

Если до этой минуты я слушал Тоню, слегка смущаясь, то эти слова словно хлестнули меня по физиономии. Только тут я по-настоящему понял мою глупость и пошлость вместе со всей своей болтовнёй.

И это забытое слово «справила»… В детстве я слышал его от взрослых — на пальто или платье надо было долго копить деньги, «доставать» материал, искать портного. Действительно, одежду после войны «справляли», впрочем, как и до войны. Достать отрез на пальто было событием. Поэтому старую одежду перелицовывали, а когда она окончательно состаривалась, её перешивали для детей. Я сам ходил в перешитом мамином пальто, а младшая сестра — в моих обносках.

Тоня не заметила моего состояния, но я долго шёл рядом, поглощённый тем, что впервые ощутил своё детство как драму нашей матери. Кожан отца мы просто «проели» в 1946 году, а в новых скрипучих ботинках погибшего на фронте отца я ходил в школу.

С этого дня я стал относиться к Тоне, как к старшей сестре — со вниманием и уважением. Мы встречались по воскресеньям, но не всегда — иногда я был в этот день на вахте, иногда был наказан и сидел без увольнения. У старшего лейтенанта, командира нашего взвода с юмором было неважно, и шутки подчинённого иногда доводили его до белого каления. Слава Богу, к моей работе на радиоключе он придраться не мог, иначе встречи с Тоней были бы ещё реже.

Наступило лето. Однажды в солнечный день мы сходили на пляж. У меня сохранились снимки: Тоня сидит на песке, рядом моя бескозырка и панорама берега с немногими купающимися. Купанием называлось побродить по колено в воде — ведь это было Белое море, не Чёрное. Я тоже побродил, Тоня не захотела.

Наши дружеские отношения так и не переросли в любовные. О приключениях матросов в женских общежитиях ходили легенды, но я оказался нетипичным матросом.

В одну из наших встреч Тоня сказала, что скоро уедет с Севера навсегда. Её родственница, кажется тётя, пригласила девушку в посёлок под Выборгом. Она обещала найти Тоне работу, а пока нужно было присмотреть за её маленьким сынишкой. Тоня согласилась, ибо было ясно, что из общежития и малярства ей не выбраться никогда.

Недели через две состоялись проводы. Её подруги, три девушки со своими парнями, тоже матросами, собрались за их общим столом. Девушки наделали пельменей, купили вина и водки и отметили её отъезд. Дело было осенью, темнело рано и после ужина ребята выключили свет. Началась «обжималовка». Мы с Тоней тоже целовались, но большего я не мог себе позволить. Во-первых, я Тоню очень уважал, во-вторых, водку я не пил, а в-третьих, не собирался жениться. Мне казалось, что близкие отношения возможны только в этом случае.

Тоня уехала, а через полгода я получил от неё письмо. Она писала, что работает в Выборге в продуктовом магазине и скоро выходит замуж за художника. «Он сразу предложил мне выйти замуж, а ты, Юра, только плёл паутину» — с наивной откровенностью писала она. В конце письма говорилось, что она скоро изменит фамилию и станет Одинцова.

Вот, собственно, и вся история. Правда, у неё было небольшое продолжение. Моё неиссякаемое любопытство через несколько лет привело меня в Выборг, и в центральном гастрономе я спросил, не знают ли они продавца Антонину Одинцову?

Оказалось, что именно тут она и работает, но в этот день была выходная. Мне сказали, что у неё есть сын, что живут с мужем они дружно в посёлке, и на работу она ездит в пригородном автобусе. Эти сведения были последними. Больше о своей северной приятельнице я ничего не слышал, но уважительную память сохранил навсегда.

Тоня была единственной женщиной, которую по характеру, вдумчивости и внутренней чистоте я в какой-то степени могу сравнить со своей теперешней женой.

Июнь 2008 года.


Век завершается

Девятнадцатый век наивно полагал, что в двадцатом человечество придет к разрешению не только технических, но и этических задач, что интеллектуальные и духовные возможности человека вырастут настолько, что он, сделав выводы из прежних трагических ошибок, достигнет гармонии и отразит это в высоком, облагораживающем искусстве.

Завершающийся век не оправдал этих надежд. Он лишь обострил прежние проблемы и породил новые, грозящие человечеству всеобщей катастрофой. Современное искусство немедленно отразило эти противоречия. Художники сделали попытку показать мир таким, каков он есть, иначе говоря, обнажить его неприглядный скелет. Это проявилось в дисгармонии всех видов искусства: музыке, живописи, опрощении или вычурности литературного языка.

Двадцатый век окончательно разрушил классическую постройку, отринул ее во имя попыток выразить «правду жизни». Эта правда была уродливой, искусство оказалось таким же.

Если попытаться собрать воедино осколки того, что в двадцатом веке называется искусством, мы увидим отвратительную старую клячу, облаченную в яркую цирковую попону. Эта кляча изо всех сил старается нас удивить. Она пытается экстравагантно взбрыкнуть копытом, заржать диким голосом, неумело улыбнуться. Но ее старания наводят на человека тоску и уныние, отнимают последние надежды на свет и радость. Эта кляча может сообщить сведения о сталинском коварстве, снежном человеке, летающих тарелках, но она уже не в силах тронуть наше сердце. Мы привыкли к ее отвратительному виду, как привыкли к ежедневным убийствам и грабежам.

Современное искусство отнимает у человека и тайну Бога, и тайну творчества. Достоверность никогда не являлась целью искусства. Природа человека требует иллюзий. Ему необходим лучик света. За него нельзя ухватиться, как за спасительную соломинку, но фантазией своей можно продлить его до самой смерти.

Видение мира целостно только в детстве. У взрослого мир начинает дробиться на сиюминутные необходимости. Одна из целей искусства — восстановить утраченную целостность. Эта мнимая цельность возможна лишь на краткий миг действа музыки, живописи, звучания стиха. Если этот миг потрясает, значит, человек прикоснулся к подлинному творчеству.

Чаще же современные произведения царапают своей скандальностью: примитивной «правдой», эротичностью или жестокостью. Иначе говоря, откровенной пошлостью. Скандальность, эпатаж уродуют душу, играют на отрицательных эмоциях, а человек ждет просвещения и радости.

Высокое искусство полно великого обмана. В чем же тайна этого очаровательного обмана? Думаю, она заключена в гуманности, в жалости и нежности к человеку. Подлинное искусство защищает нас от ударов правды, залечивает раны, нанесенные жизнью. Оно пробуждает в человеке необходимые ему иллюзии.

Но далеко не каждый способен прочесть письмена, написанные кровью художника. Язык искусства сложен, он требует напряжения не только ума, но и души.

Человек конца двадцатого века прагматичен. У него нет времени на «пустые эмоции», на то, что не приносит денег.

А без потрясения нет искусства.

Двадцатый век породил массу подделок: вместо фруктов мы жуем резину, вместо гармонии поглощаем какофонию. Современное искусство подменило подлинные чувства их имитацией. Музыка грохочет, «певец» что-то хрипит, кордебалет страстно машет руками и ногами, прожектора ослепляют публику тысячами цветных огней, но скажите, какое человеческое чувство выражает вся эта фантасмагория? Не та же ли это жвачка в яркой упаковке?

Все это одурманивает на время человека, после чего окружающий мир кажется ему еще более мрачным и безнадежным. Где же в этом «искусстве» «нас возвышающий обман»?

Таким образом, приходится сделать печальный вывод: надежды наивных гуманистов девятнадцатого века не оправдались. Высокое искусство не захватило массы, не облагородило и не просветило людей. На фоне технического прогресса оно лишь породило массовые эпидемии поклонения сиюминутным кумирам и интерес к их постельной жизни.

Но, может быть, так было всегда?

Творческие романтики вечно полагают, что их «благородная» деятельность поможет людям осознать свое невежество и продвинуть на пути к высоким идеалам. Увы, золотым веком пока не пахнет.

Думаю, что и двадцать первый век ничего не сможет изменить. Высокое искусство навсегда останется уделом немногих, а массы всегда будут требовать лишь «хлеба и зрелищ». Осознание этого положения и выбор пути зависит от индивидуальной позиции человека.

21 марта 1995 года.


А что теперь?

Вот и пролетели эти, казавшиеся огромным сроком, восемнадцать лет. До нового двухтысячного года осталось восемь месяцев.

К сожалению, приходится признать, что пробежавшие годы с треском опрокинули радужные надежды автора.

Мир, слава Богу, не взлетел на воздух, но по-прежнему висит на волоске. Огромная наша держава развалилась. Мы пережили несколько смен правительства и две войны. Тысячи наших ребят за эти годы погибли. Сейчас идет третья война — на Балканах. Сербы дерутся с американцами нашим оружием. Американцы с немыслимой точностью громят сербов своими ракетами.

Россия в кризисе, мы всем должны, от былого величия остались рожки да ножки. Промышленность стоит, сельское хозяйство развалилось. Едим привезенную, насыщенную химией пищу, пьем «Кока-колу». Правят нами временщики, а потому — воры. Грабежи и убийства стали повседневностью. Народ разделился на две неравные части: пять процентов — «новые русские», остальные — полуголодное население. Фальшивая водка льется рекой. Основными профессиями стали три: бандит, охранник и проститутка. Понимают друг друга с полуслова.

За пролетевшие восемнадцать лет не только не решены старые проблемы, но накопились новые: в геометрической прогрессии растет наркомания, наступают СПИД и туберкулез, стало некого брать в армию — все больные. Население катастрофически сокращается.

Но, может быть, появилось что-то хорошее?

Да, появилось. Авторучку я сменил на пишущую машинку, машинку — на компьютер.

Сказать «свое слово» стало легче, и голосуем мы теперь вразнобой. Но что от этого изменилось? Честных людей или убивают или просто не слышат. Как мы ни стараемся выбрать честного человека, большинство наших поводырей — жулики.

Нам говорят: «Ничего не поделаешь — переходный период, во всем жиды виноваты. Придется потерпеть. Вот „накушаются“ „новые русские“, придут коммунисты к власти и все снова будет в порядке». Ну, мы и терпим.

А что же за эти восемнадцать лет произошло с автором? Видно, постарел, стал из ума выживать. Потому и мерещится ему кругом мрачное. Вот уже с милой художественной прозы на занудную публицистику съехал. Ведь в метро молодые все же целуются, и даже дети кое-где родятся.

Дай-то Бог! А то уж больно страшное будущее мерещится. Хорошо бы и на этот раз в прогнозе ошибиться.

А что касается художественной прозы, то не в том задача, чтобы ее законам неукоснительно следовать, а в том, чтобы правду говорить. Свою правду, которую совесть диктует. А уж в какой форме она на бумагу ляжет — дело десятое.

Так что, извините. Сам морщусь, да глотать приходится. Время такое — переходное.


Коварный Эрос

Как известно, в космосе во всех направлениях носятся астероиды. Так как их орбиты непредсказуемы, всегда может вынырнуть «из-за угла» какой-нибудь камень и рухнуть на нашу планету. Астрономы вынуждены внимательно осматриваться по сторонам, чтобы не пропустить такого пришельца.

Самым опасным для Земли является астероид Эрос величиной с приличный город. Он несётся в сторону земли, но это пока не значит, что точно на Землю. Пока он слишком далеко, чтобы можно было это подсчитать. Но, однако, к нему сейчас уже направлен американский зонд. По мере приближения зонд будет передавать информацию на Землю о массе, скорости и траектории астероида. Если эти данные покажут, что к нам несётся наш убийца, люди будут думать, как направить ему навстречу водородный заряд, способный разрушить гигантскую скалу.

Я подумал, что название астероида символично: Эрос даёт жизнь, он же способен её уничтожить. Мало ли убийств и самоубийств совершается на земле из-за любви, то есть по злой воле этого самого Эроса.


Новости науки

Всё-таки в удивительное время мы живём: на Луне побывали, атомную энергию приручили, любой человек со всем миром из своей квартиры связаться может, а теперь вот заглянули в утробу беременной женщины.

Ну кто мог представить, как ведёт себя в животе ребёнок? Тайна. Толкает маму ножками, а что ещё?

Сегодня прошла по ТВ передача о работе врача из Великобритании. Он заглядывает в живот беременных каким-то новейшим сканером. Результат мама наблюдает на экране.

Прежде всего, лицо будущего ребёнка. Но если бы только лицо… Она видит всё, что он там делает. Казалось бы, что он может делать, плавая в околоплодных водах? Оказывается, всё то же, что он делает и после рождения: моргает, улыбается, огорчается, сосёт палец, только что не кричит. Он уже всё умеет — вот в чём чудо! Мамы обалдевают, видя такую картинку. И стоит это не так уж дорого — двести сорок фунтов.

Но платят мамы не только за умиление. Для врача этот метод ценен количеством информации. По поведению ребёнка заранее можно прогнозировать его будущее состояние. Даунов, врождённых калек, даже расщелину губы — всё это уже видят и мама, и врач. Они заранее знают, что их ожидает и как в дальнейшем поступать.

Пол, конечно, тоже сразу известен, а разве это не великое достижение науки?


Старческие грезы

Я давно живу в странном, ирреальном мире, в мире грез. Самым интересным человеком для меня постепенно становлюсь я сам. Я хожу по улицам, о чем-то разговариваю с людьми, а сам пребываю в мире ушедшей юности. Только там мне интересно жить. Там я доигрываю игры, доспориваю начатые споры, долюбливаю влюбленности. Самые незначительные встречи в детстве стали мне дороги, самые неинтересные люди интересны.

Мне хочется знать, какими стали дворовые ребята, с которыми я гонял мяч, купался, как живет та девочка, теперь, конечно, бабушка, в которую я был влюблен в пионерском лагере. И даже не так важно, какими они стали, но хотелось бы знать, как жили. Я — вот так, а как они?

Кое-что я могу представить. Все мы, советские люди, жили почти одинаково: трудно растили детей, скандалили, пили, отчаивались, примирялись… Много работали. И, конечно, в основном, растратили хрустальные крохи чистоты и романтизма, заложенные в нас природой. Но хочется знать подробности.

Вот Верка с Большевистской улицы — отчаянная девчонка, по-цыгански черная и по-русски сочная. Теплыми летними вечерами мы, пять-шесть мальчишек, и Верка, сидели на гнилой скамейке у её дома. Забавляя ее, мы изощрялись в дурацком остроумии. Каждый жался к ней поближе, чтобы задеть ее коленом или вдохнуть острый запах ее пота. Где она сейчас? Жива ли? Знаю только, что сильно пила, пьяной попала под трамвай, и ей отрезало руку.

Где Славрик, наш лучший дворовый футболист, где трусливый и вечно сопливый Гендос по прозвищу «генерал»? Где тихий горбатый Толя, единственный болельщик на наших футбольных баталиях?

А где Юрка Чума, отчаянный храбрец, удиравший каждую весну путешествовать? Он забирался в телячьи вагоны, ездил на кучах уральского антрацита, спал в подвагонных ящиках. Что гнало его в неведомые края? Его ловили то в Киеве, то в Новосибирске и возвращали с милицией к матери. Как эта страсть отразилась на его жизни? Где ты, Юрка? Отзовись!

Иногда, редко-редко, юность отзывается. Однажды я встретил солидного, с брюшком, мужчину в пыжиковой шапке.

— Чума, это ты? — бросился я к нему.

— Я не Чума, а Юрий Чумаков, а вы кто?

Он меня не узнал. Зато я узнал, что он стал зубным техником, женат и живет в Москве. Мы были почти коллеги, я по иронии судьбы врач, но мы не поняли друг друга. Я, запоздалый романтик, только начинал бродяжничать, он давно забыл о прекрасном прошлом. Да и было ли оно для него прекрасным? Голодные послевоенные годы, школьные двойки и замученная заводской работой мать…

Для одних детство — живой источник, для других — печальная книга, которую хочется забыть. Там, в детстве, начало всех ошибок, всех теперешних неприятностей. Особенно не любят бередить прошлое женщины. Их можно понять — им особенно горько. Что для мужика — неприятность, то для женщины — катастрофа. Но умная природа научила их защищаться. Женщины придумывают себе призрачное счастье, растворяя свои беды в любовниках, в детях или внуках.

Немало людей, которых вообще не интересует их прошлое. Было и прошло — о чем тут говорить?

Я на днях получил письмо от школьного приятеля. Вот у кого было замечательное детство! Интеллигентные родители, книги, в меру спорт и хорошо развитая фантазия. Парень в школьные годы нашел себе кумира, влюбился в Наполеона. Он изучил во всех подробностях его сражения. Конечно же, Бородинское было для него самым интересным: ведь не ясно, за кем осталась победа? Чтобы выяснить это, парень вырезал из картона и раскрасил несколько сотен солдатиков — французских и русских. У тех и других были пушки на лафетах, знамена, конница. Полки пехоты и артиллерия устраивали на полу жаркие сражения. Свистели ядра, рвалась картечь, из засады (из-за буфета) неожиданно вылетал полк улан. Наполеон со свитой с холма (с кухонной табуретки) наблюдал за сражением. Мальчишка в упоении лазил по полу, глаза его горели, он ощущал себя полководцем.

Кем мог стать такой мальчик? Конечно, историком. И он им стал. Сейчас он профессор, заведующий кафедрой в университете. И что же? «Не люблю ни читать письма, ни писать, — говорит он, — во мне начисто атрофирована склонность к эпистолярному жанру».

Как же это? В письмах, даже самых банальных, живая история. Письмо — всегда документ. Историк просто обязан интересоваться письмами современников. Искреннее частное письмо подчас для историка важнее международного договора.

Если историк не любит писем, каков же уровень его проникновения в прошлое?

В детстве человек всем существом живет в своем времени. Оно откладывает на нас несмываемую печать. Вырастает человек, начинает писать письма — читай их, историк! А историк, оказывается, забыл свои детские фантазии, свои чистые восторги. Ему и в голову не приходит, что они связаны со всеми общественными перипетиями, которыми жил народ. На лекциях он повторяет чужие мысли, благо, они многократно проверены и благонадежны. История стала его ремеслом. Детское творчество напрочь исчезло. Ну что ж, бывает и такое.

Меня же с годами детство занимает все больше. Зачем, спрашивается, ехать за тридевять земель лишь для того, чтобы постоять на высоком берегу реки, опустить руки в родник, из которого пил мальчишкой, увидеть старый заколоченный дом, где размещался пионерский отряд… На встречу, даже не с детством, а с его тенью, уходит масса времени и денег. А итог — вот эти, скорее всего, никому не нужные странички.

Впрочем, это не так. Итог — возврат «на круги своя», «возвращение блудного сына». Родные места, как родная мать, успокаивают душу.

Всю жизнь нас волнуют заботы, потребности, ответственность. Но есть и другая тревога: полутоска, неясное беспокойство, неотчетливое желание чего-то иного, нездешнего… Это душа требует пищи. Мы стараемся накормить ее книгами, театром, путешествиями, но этого ей мало. Тревога не утихает. И только возвращение к истокам облегчает душу.

Самая совершенная фигура — круг. Природа требует гармонии, ей хочется замкнуть колечко. Когда нам удается сделать это — душа, наконец, успокаивается.

Встреча с детством — это завершение какого-то важного этапа. Если такая встреча потребовалась, значит, человек начал думать о жизни. Не об отдельных ее моментах, а о жизни в целом, то есть и о смерти.

Отбрасывая все лишнее, случайное, человек приближается к гармоничной простоте. Он перестает попусту суетиться, говорить лишние слова, поучать молодых. Окружающим он начинает казаться выживающим из ума чудаком. Они не понимают, что он приближается к Богу. Их земные дела перестают волновать его. На собственном примере он убедился, что людские усилия не могут изменить природный порядок, а потому на суету молодых смотрит с тихой улыбкой. Его занимают только дети, ибо в них продолжение пути, который он заканчивает. Дети зачем-то нужны жизни, как он сам был когда-то нужен. Пусть они растут, любят, рожают. Пусть они пройдут свой путь до конца и на старости лет, как капля воды в реке, вернутся к своим истокам.

Они, как и он, не разгадают загадку жизни. Но пусть подойдут к старости с ощущением выполненного долга.

Примерно такие мысли рождает посещение мест, где прошло твое детство.

Вот почему на старости лет я хожу, натыкаясь на стенки, теряя ключи и перчатки, забывая очки и носовой платок. Взгляд мой давно устремлен в себя, а ладони купаются в светлом прохладном источнике далекого детства.

24 марта 1999 года.


О каждодневной работе

Одиннадцать месяцев в году человек работает, один месяц отдыхает. Отдыха он долго ждёт, накапливает деньги, продумывает маршрут. И вот, наконец, приходит желанный отпуск: он оказывается на пляже под южным солнцем или в турпоходе у костра, или даже гуляет по истёртым плитам средневекового города.

Когда я был мальчишкой, я каждый день придумывал себе новые разнообразные занятия и с ужасом думал, что, когда вырасту, мне, как всем этим несчастным взрослым, придётся каждый день ходить по одной и той же дороге на работу и ежедневно делать одно и то же. Всю жизнь — одно и то же!

И ради чего? Чтобы раз в год поехать на отдых…

Увы, так и случилось: окончил институт, начал работать и стал жить, как все — ходить по одной дорожке и ездить отдыхать к морю. И то, и другое было невыносимо скучно.

Лёжа на пляже, я смотрел на загорелых красавиц и на молодящихся старух, в которых красавицы с годами превращались, и никак не мог понять — неужели море, солнце и фрукты — и есть высшая награда человека за одиннадцать месяцев тоскливого и однообразного труда?

Ну, хорошо — год, два, даже десять можно ходить в походы, ездить к морю, копаться на огороде, а дальше что? Ведь всё это непременно осточертеет. Чем тогда наполнить жизнь?

Мне казалось, что за всем этим скрыт какой-то тайный смысл, что вот-вот я постигну его, и тогда жизнь станет совсем иной — радостной и целенаправленной.

Я дожил до пенсии, но этого смысла не постиг. Однако постепенно понял, что главным в жизни является всё-таки не работа и отдых. А будничные события, которые окружают человека: общение с близкими, атмосфера в семье, рождение детей, беды и маленькие радости. Эти вещи определяют отношение и к работе, и к отдыху. Если в жизни человека есть увлечённое, а это значит — творческое, отношение к делу или к детям, (что, кстати, и есть высшее дело), каждый день озаряется внутренним смыслом. Работа превращается в отдых, а отдыхать без дела становится скучно. Если дело поглощает человека целиком, жизнь превращается в каждодневный тихий праздник и неприятности переживаются легко.

Конечно, срывы возможны — толпа не поощряет творческие порывы, а самолюбие начинает требовать общественного признания. Вокруг нас бродят непризнанные, нередко спившиеся художники и поэты, но это уже не имеет отношения к среднестатистическому обывателю.

Всё-таки главной задачей природы остаётся биологическая — произвести на свет потомство. Поэтому думаю, что стыд за тупую работу и бездумный отдых испытывает не так уж много людей.

Вот почему на пляжах мы видим поджаривающиеся счастливые лица, а в транспорте — тысячи замученных, с потухшими глазами людей.

11 апреля 2001 г.


С чем связана душа?

Есть ли у животных душа? Церковь утверждает, что всякая тварь хвалит Господа Бога, а потому у всех тварей душа есть. Для меня же решение пришло с другой стороны — с земной, точнее, с приземлённой, физиологической.

Как известно, у животных нет девственной плевы. Природой не предусмотрено. «Ну и что?» — скажете вы.

А вот что: именно с ней, с этой нежной плёночкой и связано развитие людской души. И вот почему: Животные размножаются в строго определённое природой время. Созрела особь — изволь продолжать род. Животным не требуется смущение, стыдливость, осторожность или кокетство. Эти чувства присущи лишь человеку.

Но ведь они и составляют основу нашей души. Говорят же: Бог — это любовь, Бог — это совесть. Зачем же животным совесть? Они живут по инстинкту. Сегодня инстинкт требует потомства, завтра — не требует, и они потомство бросают, а иногда даже пожирают.

Природа человека долго готовится к деторождению. После появления на свет, девочка проходит стадию развития, в которой происходит отторжение противоположного пола (лет с 6–7 до 12–13). Природа бережёт её от слишком раннего разрушения организма, награждает стыдом, неприязнью к мальчишеским приставаниям. Именно для этого даёт, можно сказать, награждает её девственной плевой.

Физическое развитие и идёт параллельно с духовными накоплениями. Их богатство зависит от многих причин: генетического кода, социальных причин, наличия или отсутствия интеллектуальной или духовной среды и т. д.

Отрочество — время формирования организма. Именно в этом возрасте особенно важна среда, окружающая молодого человека. Если она дворовая, нередко с примитивным уровнем интеллекта человек остаётся на всю жизнь. Мальчики в этом возрасте начинают курить и пробуют выпивать, много матерятся, изображая из себя взрослых. Некоторые стараются вырваться из семьи, сбросить цепи моральных оков. И что же? Многие остаются с багажом подростка. Этих самых великовозрастных подростков мы потом видим у пивных ларьков.

А девочки? Здесь происходит то же самое. Если её увлекает дворовая компания больше, чем дом, семья, книга она тоже останавливается в интеллектуальном развитии. Поздние вечерние прогулки с мальчиками обычно заканчиваются подворотнями и лестницами. Её втягивают в курение и выпивки, она боится отказаться, чтобы не прослыть «белой вороной». Очень скоро такое времяпровождение ей начинает нравиться. Остановить процесс невозможно — в детях заговорила природа.

И вот девочка теряет девственность без всякой романтики, без тени любви. Маленькая неприятность быстро забывается, и компанейская жизнь несётся дальше.

И всё. Девочка не подозревает, что достигла потолка своего духовного развития. На всю жизнь она останется с тем уровнем интеллекта, какой набрала в подворотнях.

Через много лет она будет говорить, что не видела в жизни ничего хорошего, что на её долю выпала несчастная судьба. Она не будет подозревать, что свою судьбу она выбрала сама, когда в беззаботных играх слишком рано потеряла девственность.

Выходит, что этот орган не только физиологический. Он непосредственно связан с духовным развитием человека.

Нередко и учителя подходят к этому моменту жизни девочек весьма поверхностно. Однажды я выступал с лекцией в одной из школ и обратил внимание на слишком откровенные проявления эмоций у старших школьников — не обращая внимания на взрослых, они целовались в вестибюле школы. Я спросил молодых учителей: «В каком возрасте по вашим наблюдениям дети начинают жить половой жизнью?»

— В двенадцать-тринадцать лет, — был ответ.

Увидев на моём лице испуг, учителя стали меня успокаивать:

— Вы, доктор, не пугайтесь. Ведь у девочек гимен — это разовый орган, он большого значения в жизни не имеет.

Меня ошеломил такой ответ. Вот так — разовый орган! И значения не имеет… А я почему-то продолжаю думать, что он связан со всей духовной сферой человека, а, значит, и сего душой.

Не поймите, девушки, меня превратно. Я вовсе не призываю сохранять девственность до седин. Но всё же с трепетом нужно относиться к своему телу, и своего первого партнёра следует допускать к себе с большим отбором.

В жизни существуют важнейшие «одноразовые» моменты, определяющие дальнейшую жизнь человека: выбор профессии, выбор мужа, рождение ребёнка… К этим моментам не готовит не только школа, но, часто, и семья. Дружеские отношения с родителями — редкость. Вся ответственность за будущее ложится на девушку.

Парням тоже никто не объясняет, какой ответственный момент для женщины — её первая связь. Всё происходит вслепую, а потом женщина полжизни расхлёбывает последствия.

Парень не подозревает, что осознанная чуткость к девушке является главным элементом его культуры. Но кто сумеет ему это объяснить?

Люди вечно спорят о том, что отличает человека от животных? Оказывается всего лишь наличие девственной плевы. Но за ней прячется всё: душа, человеческое достоинство, счастье.


Эротическое развитие

Я вдруг понял, что говорить умею только искренне, излагать то, что думаю, а этого языка посторонние люди не понимают. Наверное, и я не понял бы их, если бы они вдруг заговорили от души и по совести.

Люди потому и способны общаться, что своим искренним языком они не разговаривают. Люди выработали другой язык: общественный, поверхностный, вежливый с соблюдением внешней морали. Своим языком они только ругаются.

Общепринятого языка я не знаю. Теперь уже, признаться, и узнавать не хочу. Когда я пытался говорить им на работе, получалось плохо, казенно. Мне становилось стыдно, и я вообще умолкал.

Поэтому в преклонном возрасте я продолжаю говорить своим языком.

Эротическое развитие человека! Сколько необъяснимых тайн содержит оно, сколько неясного волнения, запретов, преодоления… Учёные пытаются что-то понять, составляют схемы, проводят тесты, но тайна остаётся за семью печатями. Для каждой девушки, для любого парня такое развитие — глубоко индивидуальный процесс. Ни сам молодой человек, ни окружающие его люди не могут понять и объяснить того, что происходит в расцветающем организме.

Каждый из нас в молодом возрасте пребывает в тумане неясных желаний, ожиданий какого-то невиданного события, встречи, счастья, чего-то необъяснимого, но, несомненно, прекрасного.

В юности мы часами говорим с другом или подругой (но обязательно с человеком своего пола) о чём-то таинственном и важном, а после даже не можем припомнить, о чём говорили. Нам кажется, что в этот момент мы безумно откровенны. Такой разговор — это попытка разобраться в себе, в тех бурях, которые мы переживаем.

Душа требует общения, кипит, а её горючим являются появившиеся в организме гормоны. Желудок требует пищи, голова — познания, а то, на что мы прежде не обращали внимания, то, что находится у нас между ног и покрывается нежным пушком, разве этот орган не привлекает к себе всё чаще и чаще. Всё связанное с ним становится интересным. Человек ловит сведения из разных источников — от школьной подруги, из учебника физиологии, из фильма о любви. О чём бы ни говорила девушка — об уроках, о музыке — эротическая тема неосознанно становится главной.

В это время молодого человека сдерживает стыд — естественный тормоз слишком раннего развития. Постепенно он отступает перед требованиями самой природы.

Эротическое развитие это таинственный, прекрасный и необходимый процесс и, если он развивается гармонично, то есть, без излишних потрясений, без скандалов с родителями, без унижения и упрёков — вырастает здоровый человек, готовый исполнить главную задачу природы — продолжить род.

Но как достичь того, чтобы в нашей дикой, нищей стране такое развитие шло бы без перекосов? Да и вообще, разве могут здесь быть какие-то правила, нормы? Каждый юноша, каждая девушка должны пережить это по-своему, приобрести индивидуальный (печальный или счастливый) опыт. И все люди, в конце концов, его приобретают.

А как это было у меня?

Помнится, за писю я стал себя трогать лет в девять. Это были неосмысленные, но приятные прикосновения. Голова вовсе не участвовала в этом процессе, не давала какой-то оценки действиям рук. Массировать двумя пальцами головку было приятно — и всё. Однажды в полумраке кухни я стоял, дрожал от возбуждения, дёргал нежную кожицу и чувствовал, что приближаюсь к чему-то неизведанному, к полёту, к озарению и восторгу. И он, этот восторг, наступил. Из глаз брызнули искры, голова закружилась и из меня на пол пролилась лужица душистой белой сметанки. Я едва устоял на ногах. Понять, что произошло, я был не в состоянии. Пошатываясь, побрёл в спальню, упал на кровать и, кажется, уснул.

Об этом событии я никому, даже своему закадычному другу, не рассказывал. Возможно, с ним происходило нечто подобное, он был старше меня на год, но и он о таких вещах помалкивал. Разговаривать с другом о девочках из пионерлагеря мы начали позже, лет в четырнадцать-пятнадцать. Это были те самые задушевные беседы, продолжающиеся часами, которые переживает сейчас, в свои четырнадцать-пятнадцать лет наша племянница Ксюша. У неё для подобных разговоров всегда найдётся подруга.

Жить без того занятия, которое доставило мне потрясающее ощущение, я уже не мог, но вскоре узнал, что оно называется онанизмом и, что это не только стыдное занятие, но и «вредное» для здоровья. Такие понятия тогда царили в Советской медицине. В школе о физиологии мы даже не слышали. Как говорится, «секса в нашей стране тогда не было». Моё поколение попало в идиотский педагогический эксперимент — школы разделили на женские и мужские. Десять лет этого эксперимента изуродовали судьбы миллионов молодых людей. Из школы юноши и девушки выходили закомплексованными моральными уродами с искорёженными представлениями о противоположном поле. Без мастурбации и онанизма никто обойтись не мог, но социалистическая мораль не допускала даже мысли, о том, что в нашем обществе может быть хотя бы намёк на нечто подобное.

Поэтому и для меня долго девушка была таинственным неприкосновенным существом, с которым я не мог вымолвить ни слова. Романтическое, излишне восторженное отношение к женщине оставалось у меня до самой женитьбы. Жизнь показала, что это так же плохо, как и бездушное потребительское отношение.

Однако, что же происходило дальше, после того этапного события за кухонными дверями?

Я начал читать мамины медицинские учебники. В доме хранился учебник по гинекологии Генкеля — толстенный том. Там было много картинок, но все они были какие-то неприятные, не отвечающие моему романтическому поиску. Надо сказать, что я не понимал там ничего. Запомнилось только фото шестилетней девочки с огромным животом — сверхранняя беременность. Смотреть на неё было страшно и противно. Но из этого учебника я, по крайней мере, узнал, что детей не в капусте находят.

Так или иначе, мамина книга подстегнула моё воображение, и я стал обращать внимание на изображения красивых женщин. Обнажённых фигур в книгах тогда было найти невозможно, а живых я не видел. Мой приятель Хазя стал бегать по вечерам к бане. Там окна женского отделения были закрашены масляной краской, но от пара краска кое-где слезла, и можно было увидеть моющихся женщин. Я же делать этого стыдился, и потому бегал в художественную галерею смотреть другие бани — римские. В галерее висела картина художника Бронникова «Римские бани», на которой были изображены красивые женщины. На переднем плане спиной к зрителю стояла замечательная модель. Мне хотелось внимательно рассмотреть её, но делать это откровенно я не мог — стеснялся. Поэтому только косился на красавицу, делая вид, что рассматриваю картины передвижников.

Потом я купил книжечку по появившейся тогда цветной фотографии. К книжечке придавалось цветное фото молодой девушки. Она казалась мне очаровательной, и я показал это фото приятелю.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

Было видно, что и его сразила цветная девица.

— Подарила, — соврал я.

— Побожись.

— Гад буду! Мы с матерью в гости к ним ходили, там и познакомился. Я и в кино её уже водил.

Приятель мой был ошеломлён, а мне пришлось сочинять закрученную историю наших «любовных» отношений.

Трудно даже представить, какие фантастические картинки разворачиваются в голове книжного мальчика в период его развития. Ведь это была моя первая возлюбленная. Я носил картинку в школу, вместо того, чтобы учить уроки, дома часами любовался ею. Я раздевал её взглядом, бредил её молодой грудью, тёплым животом, стройными ножками.

Между ножек у моей красавицы не могло быть такого безобразия, какое было нарисовано в мамином учебнике. Там у неё жила прекрасная тайна, которую представить в деталях мне не удавалось. Но всё равно мой молодой член стоял столбом и мог мучить меня до тех пор, пока я не намучаю его до сладкой истомы.

Относительно живых женщин я был в таком неведении, что даже о менструациях узнал только в шестнадцать лет от кого-то из ребят. Это известие повергло меня в шок. Я не мог представить себе, что и моя фотокрасавица может ходить в школу, подтекая кровью.

Странно, что я жил в таком девственном неведении, ведь у меня была сестра. Но сестра — не женщина. Я совершенно не помню, что бы у меня с ней были связаны, какие-то интимные разговоры. Мать нас не просвещала, в школе о противоположном поле — ни гу-гу, школа-то была мужская. Так что развивались мы, черпая сведения о противоположном поле из анекдотов и уличной матерщины.

Вы, молодые, теперь знаете многое — телевизор вам всё объяснил. Но лучше ли это — большой вопрос. Слишком рано у многих исчезают романтические представления, а ведь это тоже развитие человека и, возможно, самое важное. Это живые эмоции, без которых человек — ходячий труп. Лучше, когда об этих делах вовремя просвещают родители.

О половых извращениях, так называемой нестандартной ориентации, я узнал только в Медицинском институте. Может быть, поэтому у меня навсегда сохранялся здоровый интерес к женщине, причём не столько к её телу, сколько — к душе. Для нормального мужчины женщина — всегда закрытая книга. Интимные разговоры в постели интересны, но ничего не объясняют. Это всего лишь пена жизни. Внутренние пружины наших поступков сокрыты не только от мужчины, но часто и от самой женщины. Человек всегда живёт в тумане и начинает замечать событие лишь тогда, когда натыкается на него. Иногда даже такие события, как беременность. И с этим ничего не поделаешь.

Говорят: все женщины красивы, но многие из них не знают об этом.

Всякая женщина обладает могучей природной силой — силой обаяния, привлекательности. Этой силой нужно уметь пользоваться. Только в этом случае у женщины будет возможность выбора.

Юная девушка ждёт поцелуя и принимает его, как величайшее событие. Какой бы парень её ни поцеловал, если это происходит впервые, она влюбляется в него и готова тут же выйти замуж. А уж первого полового партнера она помнит всю жизнь. Хорошо, если эта память не отравляет ей существование, а такое случается нередко. Вот почему женщины так ловко умеют забывать о неприятном прошлом. «Что прошло, того не было» — такая философия весьма распространена, но это, конечно, горький самообман. Прошлое вылезает в самые неподходящие моменты жизни и жестоко бьет человека. И чаще всего эти воспоминания связаны с любовью.

Так что развивайтесь, девушки, смотрите телевизор, любуйтесь собою в зеркале, ласкайте молодое тело, наблюдайте, как растут сисечки и волосы, где им положено быть, болтайте с подругами и друзьями по телефону… Всё идёт на пользу, жизнь ни остановить, ни подправить нельзя. Дети должны рождаться, этого требует природа. Жизнь можно осмыслить только по прошествии времени, но это не каждому человеку требуется, да и не всякому по плечу.


«Каверзный» вопрос

Ходил в гимназию договориться об очередном выступлении. Поговорил с девочками-семиклассницами. Вспомнил о своей записи по поводу «одноразового органа» и спросил:

— Девочки, вы сейчас такие скромные и симпатичные, а в десятом классе уже совсем другие — грубые и наглые. Пока все вы девственницы, а к окончанию школы таких почти не будет. Как происходит эта метаморфоза? И почему так мало романтики в таком важном для жизни женщины шаге?

Девочек мой вопрос не смутил:

— В тринадцать лет нам ещё кажется, что мы маленькие, а в пятнадцать, что уже взрослые, что наше время уходит. Вот и путаются девчонки, с кем попало. Ведь теоретически мы уже всё знаем.

Я был даже обескуражен простотой ответа. Действительно, знают всё. Телевизор уже всё показал, отняв при этом романтику. Всё просто, чем тут дорожить? Тем более, что в этом возрасте начинается гормональная буря. Ощущение взрослости (мнимой, конечно!) приходит не от количества лет, а именно от этой бури.

2005 г.


О необходимости лжи

«Ах, обмануть меня не трудно,

Я сам обманываться рад».

А.С.Пушкин.

Да, мы бываем рады обману, когда понимаем, что нашим детям без него не обойтись. Я говорю это без раздражения, констатирую факт — и только. «Я литератор, отнимающий аромат у цветка» — сказал поэт. И я в своём пристрастии фиксировать события занимаюсь тем же.

Что такое всякий, даже самый пустой разговор девушки и парня? Это аромат, эротический флёр, без которого не может обойтись молодость. Эту приправу в общение молодых подсыпает сама природа, но она не желает сразу обнажать эту маленькую ложь. Сначала — только тонкий аромат; развитие отношений, необходимые ошибки будут потом.

Если необходимая ложь быстро понимается, у отношений теряется аромат. Слова и поступки партнёра подвергаются анализу. Выяснена правда, но какой от неё толк? Да, и правда-то какая-то сомнительная, субъективная. Её всегда можно отринуть. Так что, если и есть маленькая ложь, то она всем желанна. Так устроена жизнь, это её законы. Как без кокетства, то есть маленькой женской лжи, выйти замуж? Как родить ребёнка? Не получится. Тупая голая правда чаще всего мешает.

Каждый из нас развивается так, что немножко обманывает родителей, готовясь вылететь из родного гнезда. Маленькая ложь во имя мнимого спокойствия родителей детей не смущает.

А на дворе — весна. И вечер тёплый, и ночь не страшная. Авантюрный дух просыпается, молодым хочется приключений. Кажется совсем недавно, в свои шестнадцать лет, я провожал девушку через весь город, и мы несмело целовались. Сейчас мне под семьдесят.

Пришло время уступить место другим. Это нормально, этому надо радоваться. Но к радости, что дети выросли, примешивается грусть и страх за то, что они будут повторять наши ошибки. Будут, от этого никуда не деться.

Мы не можем перевести слепых котят через майдан жизни. На этой площади они должны прозреть, порезвиться вволю, поцарапать друг друга, нарожать своих котят, настрадаться в заботах об их судьбе и только, заканчивая цикл, позволить себе осмысливать пройденное. Размышлять о прожитой жизни — это большая роскошь. Это как дорогой «Мерседес» — не каждому он по карману, да и не каждому нужен. Судьба детей — в тысячу раз важнее.

Так что, да здравствует святая ложь, необходимая для бессмертия человечества.


Другие времена

Сорок шесть лет назад я приехал в Ленинград. Меня поразило многое, но особенно пожилые люди. В них была неведомая мне петербургская культура. Я говорю не об интеллигенции — из этого слоя я никого не знал. Но пожилые дворники, домохозяйки, продавщицы в то время несли в себе черты этой дореволюционной культуры. Прежде всего, она проявлялась в говоре — особые, протяжные, беззлобные интонации ласкали мой слух. Я прислушивался и к речи детей во дворах, студентов, чьи родители выросли в Ленинграде, но унаследовали говор своих родителей — петербуржцев.

Время шло, старики уходили, волна нищего деревенского населения наводняла город, и петербургскую речь я стал слышать всё реже и реже. Я сам был приезжим, и говорить по-питерски не умел. А когда неместных стало большинство, и у молодых петербуржцев исчезли «дворянские» интонации. Театр, носитель старой культуры, тоже преобразился. Пришли другие люди, наступили другие времена.

Теперь, когда мне семьдесят, я остро ощущаю волну чужих мне людей, воспитанных телевизором, а кто помоложе и пообразованнее — компьютером.

Эти люди — существа почти мёртвые. Их эмоции погашены, они с младенчества насмотрелись таких страстей, что душа уже не реагирует на экранную смерть. Может быть, только эротические сцены ещё будят их воображение, но и это не те романтические эмоции, которые заставляли их бабушек и дедушек волноваться, читая книги, доставать стихи запрещённых поэтов, рваться не к денькам, а к знаниям.

Сижу в парикмахерской. Молодая девица с мёртвым лицом щёлкает ножницами. Я ей враг потому, что серое утро, клиент седой, что она ещё не проснулась и потому, что ненавидит свою работу. Я её понимаю, и мне её жаль.

— Девушка, — говорю я, — цирюльник по определению должен быть весёлым. Улыбка и добрые шутки помогают ему привлекать клиентов, а, значит, больше зарабатывать. Кроме того, он обязан выполнять не только требования, но и капризы клиента — в этом специфика его работы.

В ответ — тупое молчание. В парикмахерской вечно звучит электронная музыка, которая отвлекает мастеров от ненавистных клиентов. У девушек давно клиповое сознание, и я не уверен, что она вообще поняла, о чём я говорю.

Всё это — тоже своеобразная культура. Современная, не имеющая отношения к Петербургу. В ней растут дети этих мёртвых родителей.

30 июля 2005 г.


О творчестве

«Творчество само по себе преступно», — говорил мой друг Степан. Но кто поймёт эту истину? Лишь тот, кто ощущает себя творцом, для кого искусство — среда обитания.

В этой среде всё не так, как за её пределами. Тут законы общественной морали не действуют. Всё, что в среде «нормальных» людей «нельзя», «неприлично», «некрасиво» — здесь необходимо. Если бы было иначе, искусство погибло бы. В высоком искусстве всегда борются эстетика и этика.

Вот что сказал об этом известный музыкант Артур Лурье: «Всякий подлинный артист бессознательно как бы упраздняет этическое своей творческой волей. Самый факт творчества упраздняет этику, если же он подчинён ей, тем самым он убивает творческую возможность в отношении к жизни и искусству.

Вечно неразрешимое противоречие реальной действительности и творческой мечты освобождает от этического рабства. Перед нами парадокс: всё „грешное“ становится положительным в подлинно этическом, то есть творческом опыте. Чем сильнее творчество, тем оно греховнее. Явление новой красоты происходит всегда в новом аспекте, неизменно вызывающем скандал».


О мировоззрении

Мировоззрение есть система взглядов человека на жизнь. Это почти вера, поэтому в мировоззренческих вопросах никто никого переубедить не может.

Вера отвечает на вопросы, перед которыми пасует мозг. Когда информации недостаточно, сомневающийся человек пытается заполнить лакуны логикой, Но логика субъективна, и потому в споре мировоззрение оппонента поколебать не может. Ведь систему взглядов формируют в нас ещё тогда, когда сомнение ещё спит: в детстве, в школе, в институте. Каждому из нас очень «научно» рассказывают об истории, физике, астрономии. Мы верим сказанному, считая полученные знания проверенными временем и наукой, а, главное, необходимыми для получения профессии. И становимся врачами, инженерами, искусствоведами. Теперь мировоззрение сформировано; человек может работать, жениться, рожать детей. Его мировоззрение его вполне устраивает, ибо кормит физически и удовлетворяет духовно. Теперь это его мир, его вера, а вера, как я уже заметил, всегда шире логики.

Так живут миллионы обывателей.

А что делать тем, кому за забором навязанного обществом мировоззрения становится тесно? Он начинает сомневаться, искать ответы на фундаментальные вопросы и вдруг обнаруживает, что ранее привычные устои весьма шатки. Вера поколеблена, начинается поиск других основ.

Если это происходит в далёких от нашей непосредственной жизни сферах, нас это даже радует: в астрономии, например, не сходится математическая картина вселенной — появляется необходимость «чёрных дыр», В живописи престаёт удовлетворять реалистическая живопись — начинается поиск новых форм.

Но если новое суждение внедряется в личную привычную систему взглядов, тут уж держись! Кипят страсти, горят глаза, с языка слетают первые попавшиеся аргументы.

Сегодня мы наткнулись на теорию А.Т.Фоменко. Яростные нападки я слышу ежедневно, но постоянно обнаруживаю, что оппоненты его книг не читали. И зачем читать, «если окружающие меня серьёзные люди его бредовые идеи отвергают?».

Готовя это письмо, я перечитал множество статей тех, кто читал — историков, противников теории Фоменко. И что же? Никто из них не отвечает на главные вопросы, которые ставит его теория.

Кто и когда высчитал год рождения Христа? Кто и как мог запомнить наизусть и передавать из поколения в поколение гигантские тексты «Илиады» и «Одиссеи» на протяжении почти трёх тысяч лет, если нет и следов рукописи? Почему исчезли папские архивы с шестого по десятый век? Почему все археологические находки после греческого и римского периодов датируются, начиная с десятого века? Почему в Европе нет архитектурных находок средних веков?

«Пришли варвары и всё уничтожили». Какие «варвары», откуда пришли и куда исчезли? А где фундаменты их строений, где их могилы?

Ведь на эти вопросы науке когда-то надо будет отвечать. Когда академик Фоменко попробовал сделать это, на него обрушились не контраргументы, а почти площадная ругань. Выскочка, (даже не историк, а какой-то математик!) вторгся в их епархию! Покусился на святая святых — их привычное мировоззрение! Ату! — его, — ату!

Опять может получиться, как в известной шутке:

а) Этого не может быть!

б) В этом что-то есть…

в) Как, разве вы этого не знаете? Это же давно всем известно!


Всё общественное мировоззрение виновато — слишком уж оно консервативно. С ним в себе и надо спорить, а для этого следует хотя бы читать книги этих чудаков: Джордано Бруно, Коперника Галилея… А вдруг она, действительно, крутится? А вдруг А.Т.Фоменко окажется в этом ряду? А мы, оказывается, давно его сожгли.

Но разве могло быть иначе, когда кресла известных историков зашатались?

23 октября 2008 г.


О чужих письмах

Читать чужие письма в обывательском смысле — дело греховное, подлое. Но как обойтись без этого творцу? Как создать живой образ? Ведь люди не любят пускать в душу посторонних, особенно женщины. А почему не любят? Потому что все мы не святые, в каждом бродят греховные желания. Однако человеку кажется, что страдает этим только он один и, если другие узнают о его слабости, он будет опозорен.

И этот страх до известной степени оправдан. Общество всегда готово растерзать человека, если он не похож на других. Абсолютное большинство творит лишь личное благополучие, и потому людям непонятно, чем занимается тот, кто творит для других. Всё непонятное вызывает отторжение — вот причина вечной травли творца.


Радость открытия поэта

Нашёл удивительные стихи Галины Гампер, поэта, с детства прикованного к постели. Она владеет даром отчётливо выражать свою мысль. Её строчки читаешь не как стихи, а как рифмованный рассказ о жизни:

Уж сколько нам даров дано в дорогу,
Лишь дар провиденья не дан нам, слава Богу.
И я кричу: «Мгновенье, ты прекрасно!»,
Когда, быть может, и шептать опасно.
Когда, быть может, оглянуться жутко,
Когда нам жизни может стоить шутка.
Всё может быть. Но, отнимая вечность,
Нам Бог взамен пожаловал беспечность.

Здесь всё: и сталинское время, и хрупкость нашего бытия, и наш щенячий восторг перед радостью жизни.


О чём пишет Художник? О себе.

И пером, и кистью, и резцом — всегда о себе. И я пишу о себе. Кому-то читать мои «Размышления» будет скучно, а кого-то они взволнуют. Замечательно эту мысль выразила Гампер:

Поэт как будто тетерев токует,
Откинувшись, колено обхватив.
Всё о себе да о себе толкует,
Всё на один-единственный мотив.
Всё на одной-единственной струне,
Да так, что аж мурашки по спине.
Очнётся, отряхнётся, робко встанет —
И будто бы беззвучный выстрел грянет.


Две случайные записки

Слушаю рассказ Михаила Левитина, режиссёра московского театра «Эрмитаж», и чувствую себя таким жалким обывателем, жалким и пошлым.

«Я пишу для юродивых, — говорит он, — герои моих книг настолько талантливы, что у них ничего не получилось. Я пишу о тех, кого мы с вами не поняли».

Непонятых, как и непонятных множество — в литературе, в театре… И это нормально. Для понимания должно пройти немало времени. Чтобы написать небольшой очерк о встречах с Евдокией Николаевной Глебовой, сестрой художника Филонова, мне потребовалось двадцать пять лет. Не скоро приходит обобщённое понимание событий. И ещё должен найтись чудак, который, отвлёкшись от суеты, задумается о вечном — об искусстве. И вот, как ни странно, новая для меня мысль, Левитиным высказанная: «Не надо думать о будущем. Думать надо о прошлом и настоящем».

Действительно — если анализировать прошлое и на этом основании понимать, как жить в настоящем, то и с будущим будет всё в порядке. А я наивно вечно пекусь о будущем, не понимая настоящего.

14 февраля 2005 г.


С точки зрения артиста

Из какой-то папки вывалилась очаровательная заметка Сомерсета Моэма о крайнем субъективизме взгляда Артиста на человечество. Смешно, пародоксально, но без подобных убеждений не существовало бы искусства:

«Люди, которых я вижу вокруг, всего-навсего лишь иллюзия, лишь мы, артисты, реальны в этом мире. Все люди — наше сырьё. Мы вносим смысл в их существование. Мы берём их глупые мелкие чувства и преобразуем их в произведения искусства, мы создаём из них красоту; их жизненное назначение — быть зрителями, которые нужны нам для самовыражения.

Они инструменты, на которых мы играем, а для чего нужен инструмент, если на нём некому играть? Только мы, артисты, существуем. Люди — тени, мы вкладываем в них телесное содержание. Мы — символы всей этой беспорядочной, бесцельной борьбы, которая называется жизнью, а только символы реальны. Говорят — игра притворство. Это притворство и есть единственная реальность».


О художественности

Я иногда задумываюсь: литература требует художественности, но художествен ли мой роман «Эксперимент»? Ведь в нём нет выдумки, там всё — правда. Голая правда, без прикрас. И главный герой — не герой, а мудрствующий пьяница, слабый человек, одна из героинь — Анна Андреевна — полное идеологическое зомби, её сын — человеконенавистник, а сам автор — глупенький моралист.

Но книга мне дорога. В ней, не сомневаюсь, живёт художественная тайна, сокрытая не только от большинства читателей, но и от самого автора. Я глубоко убеждён, что художественное произведение, если это подлинное искусство, должно быть выше автора.

Вот что я нашёл, читая Лидию Яковлевну Гинзбург: «Момент выдумки необязателен для литературы, первичны и обязательны моменты выборки (отбора) и пропусков. Это две стороны процесса художественного изменения материала».

А уж сколько мне пришлось перелопатить и своей писанины и писанины моего героя — одному богу известно.

5 декабря 2004 г.


Автопортрет

Смотрю на себя в зеркало. Боже, какая противная рожа выглядывает из рамы! Сосульки седых волос, бесформенные щёки, под брежневскими бровями непонятного цвета и выражения глаза, жалкие усы и в довершение картины — профессорская, из позапрошлого века академическая бородка клинышком. Была бы не седая, назвал бы её эспаньолкой, а сейчас — мещанская бородёнка уездного врачишки…

И возраст на лице — уже давно контролёры в трамваях не подходят. О фигуре я уже не говорю — согбенная, с пузом на тоненьких ножках. И сердце уже сломалось. Ведь где пишу? В санатории после инфаркта.

Противно всё до рвоты. И замыслов всё меньше — пишу какую-то чушь. Вот уже точно умный человек сказал: «Люблю литературу, но не настолько, чтобы не писать». Но если не писать, значит остаётся одно — читать. А это ещё хуже — новых мыслей уже не встречаю, даже у классиков. Когда-то мне об этом сказал один старый профессор, я ему тогда не поверил. Теперь сам до этого дожил.

Старость отвратительна. Слабеет не только тело, слабеют и волевые усилия. Противно ощущать себя тряпкой.

Я держусь пока на любопытстве; от профессионалов всегда что-то новое узнаёшь. Дополнительные странички к своему дилетантизму. Правда, не всегда всё понимаешь. Сегодня беседовал с сотрудником института Иоффе о современном состоянии знаний строения вселенной — половину не понял. Все эти кварки, нейтрино, слабые взаимодействия, реликтовые излучения — чёрт в них ногу сломает. Но было интересно.

Ведь все вокруг говорят только о болезнях. Инфарктники — народ напуганный. Каким бы разгильдяем человек ни был до болезни, врачебные предписания он начинает выполнять безукоризненно. Я же на назначенные медициной процедуры не хожу, то есть остаюсь разгильдяем. 2004 год.


Наша литература

Что такое литература? Зеркало. У классиков, как показывает время, верное и прямое, у приспособленцев — наоборот. Последних всегда больше.

Подлинный Художник — всегда страдалец. Он вечный борец за невозможное — справедливость, честность, правду. Он убеждён, что люди несчастны потому, что эти ценности у них украли. Художник или Писатель не задумывается о том, что будет делать человек, если получит свободу и справедливость, если узнает подлинную правду о государстве или всего лишь о своём партнёре. Он вечно борется и, в конце концов, умирает. Жестокий закон ремесла для тех, чья жизнь в искусстве.

Если он был талантлив и верно отражал время, возможно, после смерти его заметят и даже восславят.

Но проституток среди «писателей» не меньше, чем на панели. «Зачем ждать так долго, — говорят они, — я хочу сейчас. Я же умный, знаю, что требуется народу, то бишь, толпе. Я умею стряпать это варево. Пипл всё схавает, да ещё и просить будет. И деньги большие станет платить».

И пошла писать губерния. Маринина, Донцова… «Классики» при жизни. Ура, все читаем, спешим на творческие встречи, личной жизнью интересуемся…

Чтиво о сексе и бандитизме во все времена действует безотказно, как автомат Калашникова. Поливаем общество пошлой карманной дешовкой. Это и есть «современный литературный процесс».

Но порядочные люди были, есть и будут во все времена. «Низость, подлость и бездарность пределов не имеют» — сказал Михаил Веллер. Но кто к нему прислушивается?

Впрочем, понятно, что продажность не остановить, ибо литераторы должны кормить семью, а никакой зарплаты они не получают, как и художники. Сам выживай. Все ищут спонсоров, но денежные мешки книг не читают, а картины покупают только антикварные.

«Такие у нас времена».


Вечная неоправдывающаяся надежда

В каждом из нас вечно живёт надежда, что в жизни можно всё устроить «по-человечески», что некоторые акты исторической трагедии можно избежать, обойтись без крови, страданий, катастроф… Увы и ах! Не получается.

У истории свои законы трагического развития. Трагедия пишется с удивительной тщательностью, на каждом этапе подчиняясь закону согласования общего и частного. Классическая трагедия — есть гармония противоречий.

История ошибок не совершает. Бессмысленно пытаться увязать несогласуемое в людях. Мне кажется, что перспектива как раз в обратном — в несогласованности человека и человечества. В этом путь творчества, без которого человек уже немыслим.


Монтень

Вот уже много лет я почти не читаю книг. Почему? Потому, что почти не нахожу в них новых для себя мыслей. Новые построения я давно черпаю из собственной головы.

Говорят, что в жизни достаточно прочитать лишь одну, необходимую именно тебе книгу, но, чтобы найти ее, нужно перечитать тысячи. «Свою» книгу я все-таки отыскал. Эта книга — «Опыты» Монтеня.

Нельзя сказать, что Монтень постоянно обогащает мой ум. Скорее, он систематизирует, приводит в порядок мысли, которые не находят во мне должного воплощения. Мне иногда кажется, что «опыты» мы писали вместе. Он, Монтень, обогащал текст выдержками из древних, я же говорил с ним о жизни, а потом философ соглашался со мной, облекал наши общие выводы в литературную форму.

Я, конечно, шучу, но, так или иначе, я во всем согласен с этим французским аристократом. Сам он читал книги, по его словам, «чтобы загружать ум, а не память».

Монтень, не задавая себе сложной задачи, написал великую книгу. Она помогает думающему человеку разбираться в собственной жизни, что без надежного учителя сделать просто невозможно. В значимости написанного Монтень сомневался, как и все смертные. Вот что я нашел в его «Опытах» сегодня:

«Как я замечаю, люди обычно так же ошибаются в оценке собственного труда, как и чужого. И не только из-за пристрастности, которая сюда примешивается, но и по неумению хорошо разобраться в своем же деле. Творение человека, имея собственное значение и судьбу, может оказаться для него удачей большей, чем он имел основания на то рассчитывать по своим знаниям и способностям, может оказаться значительней, чем он сам.

Что до меня, то о ценности чужого труда мне гораздо легче высказать определенное мнение, чем о ценности моего собственного. И эти „Опыты“ я расцениваю то низко, то высоко, проявляя непоследовательность и неуверенность».

Совершенно то же происходит и со мной, когда я читаю свои рассказы.

Май 1996 г.


Притчи Родена

Если на пути человека лежит камень, человек перешагивает через него. Камень на дороге никого не интересует. Никому не придет в голову, что, перешагивая через камень, человек в некотором смысле, перешагивает через себя самого, ибо и камень, и он сам — порождение Матери-природы.

Но если каменная глыба лежит на паркетном полу Эрмитажа, на нее невозможно не обратить внимания. Я подхожу к глыбе и неожиданно различаю в ней едва уловимые очертания человека. На камне табличка: Огюст Роден «Рождение человека».

В мраморной глыбе человек только чуть обозначен осторожным прикосновением резца. Его можно и не заметить, пройти мимо. Но этот намек привлекает внимание, и я уже не могу оторвать взгляд от мраморной глыбы. Неожиданная мысль пронзает мозг: а не себя ли ты видишь, герой? Не твое ли духовное рождение заявляет миру о своем приходе?

Но и в духовном — все расплывчато.

Духовное рождение — это второе рождение человека. Оно приходит не к каждому, но если приходит, человек не всегда замечает момент прорастания души. Связь с природой, как с каменной глыбой, не прерывается. Очертания духовного роста человека остаются неясными. Душа его томится, словно пробирается сквозь туман.

Сначала это беспечный туман детства, розовая радость от самого процесса жизни. Человек растет, но туман не рассеивается. С юностью накатывает новая волна — пелена запретной тайны противоположного пола. Любовный туман так плотен, что в нем невозможно различить: летишь ли ты вверх или кувыркаешься вниз.

Очень скоро на смену ему приходит мгла разочарований, безвыходности, неясности цели. Встают вопросы о смысле жизни, о своем месте в этом мире.

Лишь с этими вопросами духовное начало человека начинает проявляться в глыбе более отчетливо. Человек постепенно осознает в себе и божьи, и дьявольские начала. Он вступает в борьбу за освобождение из мраморного плена, в битву с собой и за себя.

Иногда это сражение бывает кратким, иногда затягивается на долгие годы. Вырваться окончательно не удается. Пока он в тумане ищет своей путь, подкрадывается серая мгла старости.

Неясные воспоминания детства, последние проблески сознания, и черная пелена покрывает мраморную глыбу, из которой чаще всего так и не успел родиться Человек.

Ну а что происходит с тем, кто, заявив криком о своем приходе на свет божий, так и не умолкает всю жизнь? Он кричит о себе смелостью, авантюризмом, откровенностью желаний…

Увы, и он редко обретает счастье. Чаще он становится «блудным сыном». В поисках наслаждений, благ, уюта он скитается по свету, но, как правило, не находит даже пристанища. Если он, как у Рембрандта, разбив на пыльных дорогах пятки, возвращается в отчий дом, он еще счастливчик. Он вернулся к родному очагу. Но в камне Роден изобразил эту сцену иначе. Его Блудный сын стоит на коленях перед пропастью. Он растерял все: дом, родных, здоровье. Ему некуда вернуться, и он окаменел от горя.

Но разве все мы не блудные сыновья и дочери? Мы, как библейский бродяга, в старости теряем все. Впереди у нас только пропасть. Когда я понял это, мне захотелось встать на колени рядом с изваянием мудрого мастера.

Мимо меня снуют люди. Они не хотят смотреть на «Блудного сына», не замечают человека в мраморной глыбе. Они спешат к «Вечной весне», воплощению в мраморе мечты о счастье. Люди хотят приобщиться к радостям жизни. Глядя на сплетенные в объятии тела, они улыбаются, вспоминают юность. Они не хотят думать о болезнях, старости и смерти.

Но я знаю, что они тоже «блудные» сыновья и дочери и их жизнь не менее трагична, чем бытие героя библейской притчи. Они мои братья и сестры. В душе своей я вижу их стоящими на коленях. Рядом со мной.

18 апреля 1994 г.


Сон

Когда человек болеет, ему снятся страшные сны. Третий день я хожу с чугунной головой. Капает из носа, плохо соображаю, в теле свинцовая тяжесть — обычное недомогание при простуде. Видимо, поэтому сегодня под утро мне приснился страшный сон.

Снилось, что меня снова призвали в армию. Сюжет не новый: за сорок лет послеармейской жизни я нередко видел это во сне и всегда просыпался в холодном поту. Во сне я сознавал, что меня забрали повторно, что это несправедливо и неисправимо, что чья-то злая воля снова отнимает у меня свободу. Когда я открывал глаза и видел книги и картины на стенах, наступало успокоение.

Вот и сегодня — тот же сон. Мне снится, что я опять упакован в черную флотскую шинель и отправлен в учебный отряд. Вместе с другими я живу в унылом деревянном бараке. Здесь расположены учебные классы, наши кубрики и столовая. Я служу уже третий месяц и за это время успел притерпеться к случившемуся. С чувством тягостного отупения я брожу по мрачным коридорам, не замечая суетящихся вокруг товарищей. Изредка я выглядываю в окно и вижу пыльный плац, где мы маршируем в любую погоду.

Я не понимаю, для чего все это. По первому призыву я знаю, что служба — это нелепая игра в войну, что она отнимает у человека лучшие годы — возможность учиться и жить полнокровной жизнью.

Но если в первый раз я вынужден был исполнять свой «гражданский долг», то почему я снова вижу этот пыльный плац, тупых старшин, слышу лязг мисок на камбузе? За что? Самое горькое то, что я помню счастливое время после той, первой службы. Я помню радость свободы, впитывание новых впечатлений, институт. Я помню, как жадно поглощал знания, с какой пользой для себя и других жил, какие передо мной открывались перспективы. А теперь я снова попал в тюрьму, живу в тупике, и нет никакой надежды на то, что что-то может измениться.

С такими мыслями я иду по коридору барака, выхожу на плац. У дверей казармы стоит молодой матросик и курит. Мне его жалко, он еще не знает, что его заставили играть в нелепую игру, которая может научить лишь одному — убивать.

Я смотрю на пустынный плац, на чахлые кусты в отдалении и вдруг осознаю, что снова попал на Соловки. Я во второй раз оказываюсь на удивительном острове, с древним монастырем, дивными озерами, интереснейшей историей. Все это где-то рядом, но молодые матросики об этом не знают. Их привезли, затолкали в барак, ежедневно выгоняют на пустынный плац, и никто им не говорит, в какой удивительном месте они находятся.

Но я-то это знаю! Я все это видел, изучал. В первую мою службу я лазил по сгнившим крышам монастырских строений, с башни любовался морем, спускался в каменные мешки, в которых некогда держали непокорных пугачевцев. Я помню, как после той службы изучал историю монастыря и рассказывал об этом удивительном уголке людям. И мне самому, и окружающим это было интересно. Из отупляющей служебной муштры я все же извлек пользу; и вот люди узнают и о первых поселенцах острова Зосиме и Савватии, и об указе Грозного строить северную крепость, и о Колычеве, друге детства царя Ивана, сосланного им в этот монастырь.

Во сне я вдруг остро ощущаю, чего я лишен и чего лишены молодые ребята, заключенные вместе со мной в этом бараке.

И я решаюсь. Решаюсь пойти к командиру части и потребовать у него отвезти нас в монастырь. Я сам проведу экскурсию, расскажу ребятам, что место, где они служат, дышит историей. В этой истории есть всё: обман, предательство и кровь, вера в Бога и в царя-батюшку, молитвы монахов и рыдания заключенных. Я расскажу безусым ребятам, что если они разберутся в истории монастыря, они поймут ход времени, найдут свое место в этом мире и не дадут превратить себя в пушечное мясо.

В моей душе поднимается протест против этой казармы, пыльного плаца, всеобщего обмана, в котором мы живем. Я понимаю, что это опасно, что мне нельзя идти к командиру, что все это плохо кончится, но я иду. Я прохожу мимо нашего барака, приближаюсь к другому безликому сооружению и ищу вход. Ищу и не нахожу.

И тут я проснулся. Открыл глаза, увидел полки с книгами, разыскал взглядом толстый том о Соловках, и на душе отлегло. Слава Богу, я не в тюрьме, я на свободе. Я могу видеть свою внучку, обнимать жену, ходить в Эрмитаж, встречаться, с кем хочу, и писать, о чем хочу. Не в этом ли счастье? Не в том ли, что мне хочется рассказать об этом людям, научить их ценить время и свободу.

А может быть, такое желание — тоже несбыточная химера, сон наяву? Но я грежу им всю жизнь, делаю для его осуществления всё, что могу, и не хочу просыпаться. Я ловлю ищущий взгляд человека и пытаюсь помочь ему обрести счастье.


Мир тесен

Хочется, наконец, написать бесконфликтную вещь: без политики, без намёков, без трагедий. Ну вот хотя бы на названную тему.

Я свою бывшую жену после развода за тридцать три года не встретил ни разу, хотя живём в одном городе. Почему так?

Не знаю. А парня, с которым сто лет назад жил в одном доме, вдруг встретил на Урале, куда приехал на одну неделю. Он так удивился, что воскликнул: «Этого не бывает!»

Однако бывает. Ещё и не такое бывает. Я неоднократно убеждался, что жизнь нередко дарит нам самые неожиданные встречи.

В Париже я познакомился со старичком, Петром Яковлевичем Данзасом, потомком брата пушкинского секунданта. Он рассказал мне о своей удивительной жизни: о том, как служил в войну переводчиком у немцев, как попал в плен и угодил на десять лет в Воркуту, как после заключения, уже вольнонаёмным, работал на лошади при городском театре и имел пассию, красавицу-хохлушку, на которой хотел жениться. Вернуться в Париж он не надеялся — в те времена об этом «предатели» и «враги народа» и заикнуться не могли. Но после смерти Сталина Петра Яковлевича стали разыскивать родственники, живущие в Париже. Отыскали и попросили, чтобы наши власти отпустили бывшего зека. Счастливый извозчик хотел взять с собой невесту, да не тут-то было. Пришлось возвращаться на родину одному. Отдохнул с полгода Пётр Яковлевич и снова устроился работать переводчиком, только теперь с русского на французский. Взяли его корреспондентом на радио Франс-пресс и отправили в командировку — догадываетесь куда? — в Москву, где он и проработал ещё пятнадцать лет. Теперь он часто ездил в Париж и в одном из наездов женился. Когда мы познакомились, у него уже были три взрослые дочери.

Ну а к чему тут «мир тесен»? Вот к чему: историю Петра Яковлевича я рассказал своему однокласснику, корреспонденту уральской газеты. В молодости он работал в Воркуте. На радостях встречи подвыпивший приятель поначалу слушал меня рассеянно, но вдруг встрепенулся:

— Как, как того зека звали?

— Петром, — говорю.

— Долговязый такой, носатый?

— Худой. И нос у него, верно, выдающийся.

— Так он Данзас, говоришь?

— Данзас.

— Мать честная! Да я же его знаю! Мы с ним в театральной конюшне не одну бутылку выпили. Точно! Когда же это было… Лет сорок назад. И Олесю его я знал. Красивая была женщина, я сам на неё заглядывался. Так ты с ним в Париже познакомился?

— Там.

— Ну, тесен мир! Я его тогда насчёт дуэльных пистолетов, которыми Пушкин стрелялся, терзал: где они, дескать. «Не знаю», — говорит. А я ему: «Ну, какой же ты тогда Данзас?» Потом узнал, что у Константина, пушкинского секунданта, вообще детей не было. Решил, что врёт французик, хочется ему к великому поэту примазаться. А когда он из Воркуты уехал, я вообще о нём забыл. Ну, история! Ты, кажется, опять в Париж собираешься?

— Пётр Яковлевич в прошлом году в Питере гостил, а теперь к себе приглашает.

— Я ему письмо напишу, передашь?

— Конечно.

— Зря, что ли, мы с ним водку пили. Чудеса! Где теперь он, и где я… Ему сейчас лет семьдесят?

— Семьдесят восемь исполнилось.

— Вот — вот! Он самый. Привет передай, думаю, он меня вспомнит. Я и кобылу его не забыл, и Олесю. Он по-русски не хуже меня шпарил. О Пушкине любил поговорить.

Мой друг еще долго вспоминал подробности давней встречи. Осенью я передал его письмо Петру Яковлевичу. Он, действительно, вспомнил молодого корреспондента воркутинской газеты, который в поисках материала часто бывал в театре, а в поисках собутыльника заглядывал на конюшню.

Думая об этой встрече, я не перестаю удивляться фантасмагории событий и встреч: два сопливых школьника, учебник литературы, дуэль, холостяк Константин Данзас, имеющий брата, у которого были дети, военнопленный потомок, Воркута, конюшня, Париж, Москва, снова Париж, моя удивительная встреча с бывшим зеком, уральский город Пермь, полупьяная беседа двух старых приятелей, снова Париж — и слёзы старика, вспоминающего молодость и свою Олесю…

Разве не удивительные шутки выкидывает с нами жизнь?

А вот и последняя история на ту же тему. Неделю назад мы с женой вернулись из Германии. Зимой в Доме журналистов я посетил художественную выставку, которая мне очень понравилась. Автором работ была женщина. Главной темой её работ был Петербург. Город вставал в новом для меня обличье. Привычная дождливая серость на картинах казалась очаровательной дымкой. Закатное солнце превращало крыши домов в драгоценное многоцветье. Заснеженные зимние улицы играли переливами голубых и фиолетовых огней… Я видел новый непривычный город и любовался им. Автор этого нового города открывал мне красоту, которую я прежде не замечал.

— Нельзя ли познакомиться с художницей? — спросил я смотрительницу. Старушка зевнула и изрекла: «Она, кажется, в Германию уехала». «Жаль», — уходя, подумал я.

А вскоре мы с женой сами поехали в Германию. Однажды к друзьям, у которых мы остановились, послушать питерского литератора пришла их знакомая, элегантная дама с умными глазами.

Когда я кончил читать рассказы, дама показала мне проспект петербургской выставки, на которой я узнал недавно увиденные работы.

— Вы знакомы с их автором? — спросил я.

— Она моя дочь. Можно ли с вами передать ей письмо и небольшую посылку?

— Конечно. Я сам хотел с ней познакомиться.

Оказалось, что для этого знакомства нужно было всего лишь приехать в немецкий Штутгарт.

Вот и весь мой рассказ. В нём нет сюжета, нет конфликта. Есть только удивление перед жизнью. Это удивление иногда помогает написать что-то путное.

14 мая 2001 года.


Прежде и теперь

Вчера шёл в переходе метро и услышал мужской хор. Подхожу ближе: человек десять калек, молодые парни в камуфляжной форме, с медалями. Одни без ног, другие без рук. Две гитары, костыли во все стороны торчат. И песни соответствующие — о матерях, которые ждут сыновей из Чечни. Люди деньги в коробку из-под сигарет бросают. Зрелище страшноватое.

После Великой Отечественной вояки тоже христарадничали, но сразу было видно, что это спившиеся, брошенные люди. Пенсию после войны не платили. И собирались они только по двое. Теперь же — хор! Массовое попрошайничество.

Не знаешь, как к этому относиться. Организованный бизнес? Мафия? Похоже на то. Ведь каждый из них, а это молодые парни, получают пенсию, и она не меньше, чем моя, врачебная (тысяча рублей). Работать они могут, но не хотят — так доход больше. Перестроечные перемены вообще отучили людей работать. Да, ещё и после того, как человек подержал в руках автомат и почувствовал себя хозяином чужих судеб.

Жуткое время, кошмарное время…

Январь 2003 г.


В день юбилея

Солнечный летний день, утро. За окном листва тополей, за ними стандартные коробки домов. Всё обычно и привычно. И душа не в смятении, как это бывало в детстве и юности.

В этот день семьдесят лет назад я родился. Пришло время подводить итоги.

Когда-то просыпался в ожидании огромного таинственного будущего. Жизнь с её чудесами — нерушимой дружбой, любовью, великими книгами, музыкой — была вся впереди. И в этой прекрасной будущей жизни просто не могло быть неудач, предательств, склероза, инфарктов и старческой немощи. Изредка попадающие на глаза старики и старушки были откуда-то из другого мира. Для меня и моих друзей старости и смерти просто не существовало. Впереди была только ЖИЗНЬ.

И вот я просмотрел это кино почти до конца. Оно не оказалось героическим, но и скучным не было. Всё, что отпущено человеку природой, прокрутилось на экране. Я смотрел его с большим интересом, любопытство не оставило меня и по сей день.

Итак, каковы же предварительные итоги божьего эксперимента надо мной, грешным?

Прежде всего, хочу сказать, что уже тридцать лет я живу за отца. Память о нём — самое светлое пятно детства. Я расстался с ним в свои шесть лет, но навсегда запомнил его доброту. Любовь к велосипеду — от него, первое путешествие на трёхколесном вокруг стола — под его одобрительную улыбку. Отец погиб в сорок лет, в свой день рождения. Его автопортрет с орденом Отечественной войны, висящий над моим письменным столом, помогает мне жить, как верующему икона. Рядом — портрет бабушки, матери отца. Всё хорошее во мне — от них.

Обычную школу я вспоминаю с тоской, зато школу рабочей молодёжи, где учился перед армией, с уважением. Там я впервые увидел взрослых людей и встретил учительницу литературы, поверившую в мои творческие способности. Правда, сам я в них долго не верил и потому полжизни не решался взяться ни за перо, ни за кисть.

Четыре года службы на флоте убедили меня в том, что толпа — страшная сила. Человеческая индивидуальность в ней ничего не значит, а потому на фронтах в первую очередь гибнут лучшие.

После армии — медицинский институт. Пошёл по стопам матери, стал врачом, но быстро понял, что человеческая психология мне интереснее, чем болезни. Выбор профессии оказался, как и у большинства людей, случайным, но к полному разочарованию в жизни не привёл.

Дальше по жизненному сценарию должна быть страстная любовь. Она и случилась. За три дня женился на выпестованном чтением книжном образе — девушке с русой косой. Через пару лет понял, что реальная жизнь и её отражение в литературе — вещи разные. Воспитание дочери до семи лет, как и вообще первую женитьбу можно отнести к явным поражениям, но некоторый опыт семейной жизни приобрёл. Только после развода понял, что в каждой женщине что-то есть, например, душа. А к душе нужно относиться осторожно. Так что к встрече с молодой девушкой с умными глазами в очках я был более или менее подготовлен.

С молодых ногтей я почему-то ценил дружбу выше любви. Это помогло мне относиться к новой подруге не только как к женщине, но и как к уважаемому человеку. Те, кто знают мою вторую жену, понимают, что иначе и быть не могло. Она очень быстро разобралась, что представляет собой её тридцатилетний оболтус, и ненавязчиво принялась учить меня уму-разуму. Я поначалу хорохорился, но в глубине души понимал, что пред её мудрыми очами предстаю голеньким и пустым, как пивная бочка. Своей обычной, каждодневной жизнью она стала показывать такой пример нравственности, о котором я прежде и понятия не имел. Обучение несколько затянулось, точнее, продолжается до сих пор. Жена сумела пробудить во мне дремавшие способности, в которые верила любимая литераторша.

Доказательством тому служат не только те жидкие томики, которые я написал, но и то, что в свой юбилейный день я сижу за столом и царапаю.

Однако не одну творческую струйку отворила во мне жена. Она показала всё богатство семейных отношений, познакомила с родными — людьми добрыми и сердечными. На её при мере я впервые увидел, какой бывает любовь дочери к матери. Постепенно оттаивала моя грубая душа, и когда родилась наша внучатая племянница, я испытал глубокое отцовское чувство. Она росла на наших глазах, мы купали её, водили в школу, занимались с ней английским языком.

При встречах с зарубежными друзьями мы с гордостью видим результаты наших усилий.

Жена стала верным помощником во всех моих начинаниях. Я даже думаю, что всё, чем в жизни занимался, — её инициатива. Я лишь по мере сил подхватывал и развивал её мысли и начинания. Мы успели немало: увидеть и нашу страну, и Европу, понять и полюбить живопись, приобрести сердечных друзей. Нам всегда интересно друг с другом, тем более, сейчас, когда у меня наметились все признаки глубокого склероза. Сегодня, например, полчаса искал носок, плюнул, надел другую пару и сел завтракать. Почувствовал, что под попой что-то мешает. Обследовал табуретку, коврик, на котором сидел, собственные брюки. Ничего подозрительного не нашёл. Сел, подвинул тарелку с кашей — опять мешает. Злополучный носок оказался в трусах. Чего же от меня можно ожидать в дальнейшем?!

Но, всё-таки, пока живу и пишу. Сегодня позвонила пожилая женщина, хороший человек, и сказала, что хотела бы рассказать мне о своей жизни. Так на неё подействовала моя книжка «Памятные встречи». Это приятно, ведь это тоже итоги.

Я подошёл к старости счастливым человеком. Это ненадуманное счастье, так как оно обеспечено жизнью с замечательным человеком — верным, преданным другом и помощником. Кажется, Жан-Жак Руссо сказал, что счастье не бывает полным, если нет хотя бы одного его свидетеля. Свидетелями моего счастья является мудрая жена и окружающие нас друзья.

2 июля 2005 г.


Общение стариков с молодыми

Общение с молодыми — сложная штука. Этому старикам надо учиться.

Дерзость молодых действует, как холодный душ. Поэтому многие старики избегают подобного общения. Молодёжь утомляет их либо кажущейся примитивностью, либо нахальством.

Дети хотят поскорее вырасти. Но, едва вступив в юношеский возраст, перестают понимать, чего они хотят. Одни хотят от жизни сразу всего, другие по лени не хотят ничего.

Впрочем, молодые хотят именно того, чего мы не хотим. Иногда случается, что мы угадываем их неясные желания и порывы, и тогда они смотрят на нас с удивлением и даже уважением: «О, этот старикан всё же чего-то понимает…».

Увы, они видят наше увядание. Наши недостатки их учат, наши слабости служат им извинением, а наша усталость от жизни отдаёт нас на их милость.

Молодые откровенно используют нас. Мы тоже пытаемся научиться использовать их, но получается это плохо. Наши творческие достижения, иначе говоря, выводы жизни для них то же, что кости для собаки — они оттачивают на них зубы.

Но молодёжь вовсе не едина. Она многое о себе выдумывает. Она морочит нас враньём, часто неосмысленным, и потому очень искренним. При нас она надевает маску, а за глаза честит, на чём свет стоит. Свои ошибки она возлагает на нас — больше-то ведь не на кого.

Когда, общаясь с нами, молодой человек молчит, это угнетает нас. В молчании нам мерещится тайный смысл. Но чаще всего молодые молчат из страха наговорить глупостей. Нередко молчат и от полного непонимания: ведь у них и у нас — разный язык.

Однако молодые внутренне мучаются. Найти свой путь, а, значит, своё счастье нелегко. Они не знают, что мы всегда хотим им помочь. Старикам либо не верят, либо их опасаются. Мы стоим на разных берегах бурной реки, которая называется «жизнью». Хрупкие мостики возникают лишь на короткое время, а часто не возникают совсем. Даже любовь не спасает от противоречий. Читайте классику: И.С.Тургенев, «Отцы и дети».

И вот ещё что хочется себе сказать: глупо ждать благодарности от молодых, но ещё более глупо упрекать их, когда они вынуждены прибегать к нашей помощи.

Чем раньше пожилой человек поймёт все эти истины, тем скорее он обретёт спокойную старость. А не к этому ли все стремятся?


Нечаянная гениальность?

Просмотрел по ТВ «Ромео и Джульетту» в постановке Эфроса, перевод Бориса Пастернака (и каков перевод!).

Граф Рэтленд, которого называют Шекспиром, написал обычную для тех времён площадную кровавую драму, но в силу своей гениальности создал удивительную песнь безумной болезни двух молодых людей, которые из-за бешеной бури гормонов готовы на всё, вплоть до смерти.

У слабых натур любовь обычно разрешается разочарованием, у сильных — иногда и смертью. О любви мечтают все, но никто всерьёз не задумывается об её последствиях.

Однако понимаю и то, что в этой тонкой сфере говорить о последствиях — пошлость. Если человек ни разу в жизни не кидался головой в омут, можно считать его обделённым судьбой. Жизненный опыт становится мудростью, если у человека за плечами много испытаний. Личные драмы — наша лучшая школа.


Одиночество

7 августа 2004 г.

4 часа 30 мин.


В полночь лёг, в четыре проснулся. Сна — ни в одном глазу. Это уже старость, приближение к порогу. Писать такое, конечно, противно: не поймёшь — это самовнушение или констатация факта. Вроде бы писать про смерть рано — ничего особенно не болит, да и несделанных дел не перечесть. Но желание суетиться, то есть эти дела делать, уходит. И острее ощущается одиночество.

«Все в старости одиноки» — говорит жена. Но у меня-то откуда это чувство? Вот она, рядом похрапывает. Вот оно, моё великое счастье, мой друг — моё всё. Она мне — мать, которая жалеет, преданная жена, доброжелательный критик. Она — мой педагог, у которого буду учиться до смерти, неподражаемый, ни с кем не сравнимый пример нравственности. Наконец, она мудрый деликатный человек, готовый придти на помощь не только мне, но и каждому нуждающемуся.

При всех жизненных заботах и тревогах в её душе царит гармония. Недаром наш друг Степан считал её человеком «не от мира сего».

И вот, живя рядом с таким человеком, я имею наглость заикаться об одиночестве…

Но что же делать, если на улице глухая ночь, воет ветер, на душе беспричинная грусть и не спится. Хотелось бы использовать эту бессонницу с пользой, но сил хватает только на эту запись. В полную силу не работается. А хочется утомить себя работой ума и упасть спать.

Наверное, в ночные одинокие часы поэты пишут стихи. Я не поэт, я стихи только читаю. Иногда на такие строчки натыкаешься, что дух захватывает. Кажется, что сам их написал. Вот поэт Юрий Левитанский:

Пред вами жизнь моя, прочтите жизнь мою.
Её, как рукопись, на суд вам отдаю,
Как достоверный исторический роман,
Где есть местами романтический туман,
Но неизменно пробивает себе путь
Реалистическая соль его и суть.
Прочтите жизнь мою, прочтите жизнь мою.
Я вам на суд её смиренно отдаю.
Я всё вложил в неё, что знал и что имел.
Я так писал её, как мог и как умел.
И стоит вам, хотя б затем её прочесть,
Чтоб все грехи мои и промахи учесть.
Чтоб всех оплошностей моих не повторять,
На повторенье уже время не терять, —
Мне так хотелось бы, чтоб повесть ваших дней
Моей была бы и правдивей, и верней!

Эти стихи могли бы стать эпиграфом ко всему, что я написал. Вряд ли какой прозаик сможет так ясно и честно выразить своё сокровенное желание. Но каждому хочется оставить на земле частичку себя.

В этом, возможно, есть некоторая нескромная претензия на бессмертие. Но ведь в музыке, в искреннем стихотворении, в хорошо сыгранной роли, в рождении и воспитании ребёнка, — оно присутствует в каждом творческом акте. И тут оно более оправдано, чем в вымаливании бессмертия у Бога. Реальная жизнь мне кажется важнее религиозной химеры. Важнее дня будущего.

Чуть-чуть посинело небо над домами. Кое-где зажигаются окна. Голова моя слегка отяжелела. Половина седьмого. Доброе утро, город. И я, пенсионер, стардёжь и зануда, наконец, пойду спать. «Всё смешалось в доме Облонских»…


Песочница

Дети, играя в песочнице, разговаривают очень серьёзно. Они уже имеют какой-то опыт, имеют твёрдое мнение об игрушках. Они пока не догадываются, как широк мир, как необъятны знания..

И я на старости лет стал чувствовать себя ребёнком в песочнице.


Деформация личности

Есть люди, которые горды тем, кем они «были»: начальником, знающим специалистом, умелым врачом, хорошим учителем. Человек целиком отдавал себя работе, а семья всегда была на втором плане. Теперь он пенсионер и вдруг обнаружил, что никто его не уважает. Ни родные, ни соседи. Почему? Обидно. «Я же был таким нужным, таким уважаемым, я принёс государству столько пользы, я же заслужил…».

Не понимает человек, что весь «был», а окружающим важно, что он «есть». Оказалось, что на старость он ничего не накопил: ни доброты, ни уважение к близким, ни даже денег. А если деньги всё же есть, то, радости они не приносят.

И человек замыкается. Чем больше он ощущает людское невнимание, тем более ценит своё прошлое. За душой, кроме прошлого, ничего. Человек становится капризным, заносчивым, с претензиями ко всем и ко всему.

Что с ним? Профессиональная деформация личности. Так и живёт — вечно на всё дуется, как мышь на крупу. С тем и помрёт.


О патриотизме

Есть патриотизм, от которого до ксенофобии — один шаг. Оголтелые патриоты — чаще всего — лютые эгоисты, не привязанные к конкретному человеку, не способные создать счастливую семью. Подспудно они ощущают свою ущербность и потому пытаются восполнить её демонстрацией любви к Родине (обязательно с прописной буквы!). «Разве можно ругать Родину? Ведь она — наша Мать. А если бы так с вашей матерью?»

Переход на личность матери — их характернейший демагогический приём. Любить родину таким образом легко, ведь эта любовь не требует поступков, за неё не надо ничем платить.

Вот уж поистине: «патриотизм — последнее пристанище негодяев».

Им не приходит в голову, что человек, любящий свой дом и семью, не задумываясь, уже любит родину. Вот цитата из классика: человек «любит Россию, не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные патриоты, не ту, которую взывают к нам из-за моря „очужеземившиеся русские“, но ту, в которой приятно и тепло, и мы теперь действительно у себя дома, под своею родною крышей, а не на чужбине». Точнее и актуальнее, чем сказал Гоголь, не скажешь.

16 декабря 2007 г.


О семейных ссорах

В польском фильме «Мастер» показали человека, который участвовал в «зачистках» в Афганистане. Оказалось, что из своих пушек его отряд превратил в кровавое месиво несколько спрятавшихся в доме детей. После войны солдат уже не мог жить, как прежде: ушёл в себя, стал «смурным», озлобился на весь белый свет.

Мы обсуждали фильм с женой.

— После любой войны, — сказал я, — человек не может остаться нормальным.

— В том числе и после семейной, — ответила она.

Мне прежде не приходило в голову, что семейные ссоры, которые кипят вокруг — те же войны. Они меняют психику людей, разрушают их здоровье, а, главное, здоровье детей. Женщине нельзя ради детей мучиться с пьяницей или скандалистом. Я — за развод.

18 января 2008 г.


Есть ли семейное частье?

Есть ли гарантия семейного счастья? На этот странный вопрос я отвечаю положительно. Да, есть! Я вывел его формулу. Вот она:

«Семейное счастье нерушимо, когда каждый ощущает в супруге большее духовное и нравственное богатство, чем в себе».

Когда складывается семья, на счастье надеется каждый. Но ни пылкая любовь, ни богатство, ни дети подчас не спасают семью. Для счастья душа должна питаться из чистого источника супруга, и этот источник должен ощущаться бесконечно глубоким.

Октябрь, 2008 г.


О суете

Слушал пьесу М.Горького «Дети солнца» — извечный спор о добре и зле, правде и лжи, прошлом и будущем. Интеллигенция всегда хочет что-то понять, добраться до истоков, выяснить причины.

Хочет — и не может. Наши мысли о прекрасном «рассыпаются светлыми искрами, никому не освещая путь». Вечная, непрекращающаяся суета сует. На вопрос: «Для чего всё?» нет ответа.

И не будет — иначе жизнь прекратилась бы. Но мы живём. Кто-то — Природа? Бог? — придумал всё это, не спрашивая нас и не объясняя, для чего надо суетиться. В этой суете — продолжение жизни и остановить её человек не в силах. Даже Экклезиаст, объяснив нам всю суетность жизни, не прервал её, продолжал жить и суетиться. Он понимал самоубийство как преступление перед Природой.

И нелюбимая работа, и творческое наслаждение — всё суете, только один, суетясь, мучается, а другой наслаждается жизнью. Но он и мучается в тоже время.

Человеку дана свободная воля для поиска, поиск — для ошибок, а ошибки — для опыта. Когда опыт накоплен, жизнь прошла, и применять его уже некуда.

Большой Бог, придумавший жизнь, приготовил человеку и смерть, а маленький суетящийся бог, по имени человек, всё же инстинктивно борется за жизнь.


О вечных ценностях

Доброта, справедливость, честность, совестливость, милосердие — вечные ценности. Говорят «вечные ценности не меняются». Но время меняет цену на них.

Почему инквизиция сожгла Джордано Бруно? Оказывается, из милосердия к его душе. Душа должна была покинуть вместилище закоренелого еретика и вознестись к Богу. По этой «гуманной» причине сожгли тысячи ведьм и колдунов. Простой народ, вопреки Шарлю де Костеру, эти костры приветствовал. Значит, цена им в то время была другая.

Как мы относимся к лысине? В худшем случае с мягким юмором, а чаще — никак. В Древнем Риме плешь была позором для мужчины. Считалось, что мужская сила заключена в волосах. Так ли это — надо было бы спросить у древних римлянок.

А штаны? Это вечная ценность? Римские воины — и пешие, и конные, — носили короткие туники. Штаны они считали принадлежностью варваров, вообще северных народов. Так что с их точки зрения все мы — непросвещенные варвары.

В военное время все перечисленные ценности вообще не имеют цены. Они только мешают грабить и убивать. Но и в мирное время, к сожалению, эти качества в цене тоже только у неисправимых романтиков.


О стаже и профессионализме

Принято гордиться большим стажем, а, значит, профессионализмом. Но у психологов и психиатров есть термин «профессиональная деформация личности». Оказывается, врачам, учителям, даже чиновникам, проработавшим по двадцать-тридцать лет гордиться нечем. Они начинают с пренебрежением относиться к молодым специалистам, не подозревая, что их психика и интересы давно деформированы привычными методами работы.


Ни о чём и обо всём

Гляну на календарь — оторопь берёт. Перевалило за половину солнечного круга, а лета я ещё не видел. Впрочем, не жалею об этом. Отдыхать мне давно стало неинтересно. Всегда хочется писать. «Мне совершенно нечего сказать, а я всё говорю, и говорю» — это сказал великий Федерико Феллини. Уж ему то было что сказать людям, а что болтаю я?

Но тянет болтать об искусстве. Должно быть, искусство, рассказывая нам о жизни, в какой-то степени ограждает нас от её реальных трудностей. Оно помогает человеку обрести духовность или хотя бы её имитацию.

Тот же Феллини сказал: «Писатель обязан писать только о себе». Я всегда это чувствовал, но не думал, что эту мысль можно выразить в повелительной форме.

Что мы можем сказать о других, если не пытаемся разобраться в себе? Подлинные поэты только этим и занимаются, тем самым, отражая эпоху.

Иначе говоря, жизнь — это поиск себя, своей изначальной сущности. Обстоятельства обычно мешают этому поиску, поэтому своё призвание находят немногие. Нашедшие его, обретают счастье.

Этому либо способствует, либо мешает женщина. Для мужчины она всегда — неведомая планета. Это часть его самого, о которой он не ведает. Видимо, в доисторические времена женщина отправила в мир весть о своей сущности, но до мужчины она не дошла. Смысл его жизни, вкус её — в ожидании этой вести. Вера мужчины — в Бога, в преданность женщины, в своё творчество — есть составная часть этого ожидания.

С годами всё чаще приходит мысль о смерти. Но поскольку творческий человек приходит в мир, чтобы рассказать о себе, то даже смерть у него превращается в сюжет. О ней он говорит только в литературном плане, а потому не страшится её.


Неожиданная находка

Среди бумаг я обнаружил листочек, помеченный 1969 годом. Тогда мне было тридцать четыре, сейчас семьдесят три. Почти сорок лет назад я ощутил чувство, с которым живу до сих пор. Вот этот листочек:

«Я счастливый человек. Ощущение полноты жизни не покидает меня. В последние полгода это ощущение не исчезает даже в минуты огорчений и горестных раздумий по поводу, увы, неисправимых ошибок, которые я успел совершить.

Откуда возникло это чувство? Что породило мысль о счастливой судьбе моей?

Сознание того, что жизнь ни в чём не обошла, ничем не обделила, ни единой чаши не пронесла мимо. Питьё было разное: горькое, и сладкое, кислое и терпкое, но из каждой чаши мне выпало счастье пригубить.

Не смешно ли в тридцать четыре года писать такое? Ведь жизнь только набрала скорость. Впереди значительно больше, чем позади. Сколько ещё не понято, не прочувствовано, не опробовано! И всё же… Меня не оставляет желание писать о счастье жить, родившееся после событий последнего года».

Пытаясь понять причину, я прихожу к выводу, что родилось это чувство по двум причинам: я женился на доброй и мудрой женщине и начал писать. И в том, и в другом проклюнулось творчество.

1 ноября 2008 г.


Моногамность

Моногамность — высшее достижение человеческого духа. Творческие люди, особенно мужчины, чаще всего не моногамны. Но лучшие представители культурной среды, так сказать, носители духа, как правило, преданы одной женщине. Их любовь, начавшись, как у всех, со страсти, постоянно обогащается новыми качествами — удивлением, восхищением, обожанием, уважением, абсолютной преданностью и даже немыслимостью каких-либо сравнений. Такие люди всегда нравственны, ибо питаются из чистого источника, даже, если этот источник — собственное воображение. Преданность начинает граничить с верой в обожествление любимой женщины.

Так было у Андрея Платонова: «Как хорошо не только любить, но и верить в тебя, как в Бога, иметь в тебе личную, свою религию. Любовь, перейдя в религию, только сохраняет себя от гибели и от времени. Как хорошо в этом Боге не сомневаться, имея личность Божества всегда перед собою».

Думаю, что до обожествления близкого существа доходят чаще всего люди страдающие. Так любил жену Святослав Рихтер, так любил Александр Солженицын. В такой любви идёт взаимное обогащение, но особенно много получает мужчина. Душа любящей женщины — неиссякаемый родник, необходимый творческому человеку, как материнское молоко ребёнку. Только на молоке высшей нравственности вырастают великие произведения искусства.

19 мая 2009 г.


Из дневника

26 февраля 2004 г.

Во время моей поездки в Пермь в конце декабря 2003 года глава Пермойла, богатой, но непонятной для меня фирмы, подарил мне зелёный блокнот — справочник. Он так красив и так полиграфически шикарен, что я целый месяц не решался пачкать его своими каракулями. «Но ведь через год он устареет и станет не нужен, — подумал я, — так что пора».

Не знаю, хватит ли у меня энергии и достойных такой тетради мыслей, но я решился.


27 февраля 2004 г.

Читаю статью Иосифа Бродского «Об одном стихотворении». Это о Марине Цветаевой, которой Бродский поклонялся. Я же сейчас только «врубаюсь» в неё как в поэта. Статья написана по поводу поэмы «Новогоднее» — на смерть её любимого немецкого поэта Р.М.Рильке. Чтение сложное, заставляет шевелить мозгами. Но разве не достойного собеседника мы, русские литераторы, вечно ищем?

Бродский — достойный собеседник. От него я узнаю о поэзии так много, что не узнал бы из кучи литературоведческих книг. «Поэт, — говорит Бродский, — стремится не к признанию, а к пониманию». К этому стремится всякий творческий человек, но далеко не каждый понимает, что с повышением качества литературы круг понимающих сужается.

Я уже писал, что один известный кинорежиссер говорил: «Я свои фильмы снимаю для жены, но смотрят их тысячи людей. Однако её мнение для меня — самое важное».

Можно сказать, что литератор, тем более поэт, жаждет найти идеального читателя, то есть такого «понимателя», который улавливал бы его чувства с полуслова.

В реальности это невозможно — мы же все очень разные. Чаще всего читатель хочет получить от книги психологический комфорт, который зависит от гладкости и музыкальности языка и доступности мышления автора. Как бы ни сложны были идеи произведения, они должны быть изложены доступным языком, иначе книжку читать не будут. Всё дело в степени одарённости автора. Научить гладко писать или думать нельзя, как невозможно обучить человека гармонии. Это — от Бога.

Но сложность мышления Бродского привлекает. Не могу оторваться от статьи, как невозможно отставить текст Достоевского, когда погружаешься в его мысль. Бродский, как и Цветаева, не заботится о доступности материала. Он пишет «для себя», а значит для идеального читателя. Нечасто мне удавалось писать так, но бывали же минутки… (например, когда писал рассказ «На трассе»).


21 марта 2004 г.

В повести «Невский проспект» Гоголь описывает смерть художника Пискарёва. От чего же он умер? От наркотиков. Он покупал их в лавке «персиянина», торгующего шляпами.

А чем лечились в гоголевские времена? От всех болезней, как самое действующее средство, употребляли опиум. Гоголь был мнительным человеком, невольно приходит на ум — не слишком ли часто он сам употреблял его?

Что такое повесть «Нос»? Не видение ли это наркомана? И какое отчётливое! А «Вий»? Разве это не ужасный наркотический бред, описанный мастером? Может быть, именно здесь кроется источник психического расстройства автора.

Но тогда и загадка «Ревизора» и «Мёртвых душ» разрешается. А «Выбранные места из переписки с друзьями» — разве это не показатель творческой, да и вообще умственной деградации?

Мы думаем, что наркотики — чума двадцатого века. Как бы не так! Дюма-отец употреблял гашиш и угощал им друзей. Эдгар По — наркоман. Босх, Ван Гог, Фрейд, Бодлер, Байрон, Шелли, Берлиоз, Пол Маккартни — всего лишь краткий список творческих личностей. По большей части они употребляли опиум, но в наши дни это средство устарело. А «Зазеркалье» Керрола? Тоже бред наркомана.

Огромная часть человеческой культуры создана сумасшедшими или наркоманами. Восхищаясь картинами импрессионистов, мы как-то об этом не думаем. Что, например, я видел в художническом сквоте в Париже? Почти все алкоголики и наркоманы, все курят марихуану. Алексей Хвостенко, известный всему миру художник и бард «Хвост», столп андеграунда — полжизни кололся. Сбежавший на запад художник Юрий Гуров — хронический алкоголик, окончивший свои дни под машиной.

Как всё это понимать? Почему искусство тихого думающего обывателя не интересно человечеству? Почему людям нужен бред, эпатаж, запойный разврат? Все «жить торопятся и чувствовать спешат»? А в результате всегда — катастрофа. Глупо и нелепо.


23 марта 2004 г.

Всем известно, что в церковь ходят небогатые люди, и сбор с верующих ничтожен. На Руси церкви раньше строили богатые меценаты. Теперь снова по всей стране вырастают соборы, восстанавливаются разрушенные большевиками храмы. Однако непохоже, что среди новых русских много верующих жертвователей. На какие же деньги возрождается церковь?

Оказывается, в 1994 году церковь получила льготы на беспошлинный ввоз в страну табака и алкоголя. Только за два года — до ноября 1996 года церковники ввезли в Россию 18 миллиардов сигарет и 21 миллион литров вина. Заработали на этом они 286 миллионов долларов. Вот те и святые отцы! (журнал «Нева» № 8, 2001 г.)


30 марта 2004 г.

Весна, но день сегодня пасмурный, и мысли у меня не весенние. Что такое потеря родного человека? Трагедия. Но она не в том, что без второй своей половинки немыслимо жить, а в том, что именно — мыслимо.

Немыслимость — это жалость к самому себе, а осмысливание — это беспощадный анализ настоящего и будущего. Анализ помогает выбору пути, находит дело, людей, который ты нужен. Анализ позволяет человеку выжить, и не просто выжить, а со смыслом, с пользой. Одиночество, конечно, остаётся, но оно постепенно уходит куда-то вглубь, не доминирует над жизнью, а жизнь всегда важнее смерти, ибо служит всеобщему человеческому бессмертию.

Так что не забудем, друзья, что сегодня всё-таки весна.


1 апреля 2004 г.

Причины, определяющие поступки владык мира, почти всегда скрыты, поэтому история — лишь басня, принятая всеми. А народ не только басни любит, но и верит в них.


1 апреля 2004 г.

Мягкое и слабое побеждает твёрдое и сильное. Вот почему женщины управляют мужчинами.


3 апреля 2004 г.

Я написал небольшую, но для меня важную книжку о жене, о том, как врождённая женская мудрость удивляет мужчину.

Один из эпизодов я вспомнил сегодня в разговоре с женщиной, делающей у нас ремонт. Она хороший человек, воспитала двух детей, имеет внуков. За плечами немалый жизненный опыт, ей пятьдесят четыре года. Я рассказал ей о том, что перед женитьбой у нас с невестой произошёл такой разговор:

— Если ты будешь вести себя неподобающим образом, — сказала она, — виновата в этом буду я.

— Как же так? — поразился я.

— Обыкновенно. Значит, я не смогла вести себя так, чтобы у тебя не возникло подобных желаний.

— Это мне никогда не приходило в голову, — сказала мать двух детей. — Ведь верно — разве не сами жёны иногда провоцируют мужей пить и гулять? От иной зануды мужику хоть в петлю лезь!

— А меня жена хвалила за любой пустяк. Так что пускаться во все тяжкие у меня просто не было потребности.

— А ваши долгие путешествия? Каково ей было месяцами ждать?

— Да, это верно. Но она всегда понимала, что мужчине необходима реализация потребности познания. Если жизнь лишает его этого, семья превратится в фальшивое сосуществование. Мы это видим на каждом шагу. Семью скрепляют не только внешние факторы — деньги, общая крыша над головой, даже не дети, а духовная потребность, интерес друг к другу. Только в этом случае достигается семейное счастье.

— Я и сама всегда так думала, только выразить не могла, — сказала моя собеседница.

— Потому и сумели воспитать хороших детей. Вчера вы спросили, о чём я пишу? О том, о чём мы с вами сейчас говорим, то есть о жизни. Всё остальное не заслуживает внимания.


5 апреля 2004 г.

Вчера в гостях был Павел Басов, человек уникальный. В прошлом году мы с ним совершили поход в Белоруссию. Я ехал на велосипеде, а он, толкая коляску, бежал тысячу километров. Каждый день в течение месяца — марафонскую дистанцию! Но это ещё что…

Сейчас ему 73 года, а десять лет назад он пробежал от Ленинграда до Владивостока одиннадцать тысяч километров! Однако и этот удивительный пробег не удовлетворил его цыганскую натуру. На следующий год они с женой, оба пенсионеры, отправились пешком вокруг Советского Союза! Никто из друзей не верил в возможность выжить в таком путешествии. Ведь они решили пройти и вдоль Северного Ледовитого океана! И прошли! Выжили, завершив победно своё путешествие через четыре года и два месяца.

Часть пути я шёл с ними. Вместе мы одолели немалый участок Мёртвой сталинской дороги, о которой мало кто знает. После войны Сталин с Берией затеяли строительство железнодорожной магистрали вдоль Северного полярного круга. В условиях вечной мерзлоты, это было неисполнимо — насыпь вместе с рельсами летом постоянно тонула в болоте, но доложить об этом Сталину никто не решался. Нелепая стройка, унёсшая тысячи жизней и огромные средства в разорённой войной стране, продолжалась вплоть до смерти вождя. Эта тема ещё ждёт своего исследователя, но вернёмся к Басову.

Достижение Павла и Розы Басовых перекрывают все рекорды Книги Гинеса. Когда я рассказываю об их путешествии, мне не всегда верят. «Два пенсионера по северу пешком? Без сопровождения? Даже без радиостанции? Не рассказывайте нам сказки…»

Но именно так — без поддержки государства или частных лиц, на собственную пенсию! Мои велосипедные путешествия — на Байкал, в Париж, которыми я так гордился, блекнут на фоне таких подвигов.

После своего беспримерного похода Павел написал книгу, но печаталась она за свой счёт, тираж был небольшим, и она прошла незамеченной.

Однако даже поход Басовых несравним со странничеством другого моего приятеля, художника Вадима Кетова. Он ехал на велосипеде по побережью четырёх континентов девять (!) лет, преодолев за это время расстояние в три с половиной экватора. По береговой кромке он объехал Европу, Средиземное море, Африку, Средний восток, Индию, Корею, Китай, добрался до Владивостока, улетел в Канаду, по западному берегу двух Америк прикатил на Огненную Землю и по восточному побережью Американского континента вернулся снова в Канаду. Каково?!

И та же история — кто у нас о нём знает? В дороге западные фирмы не раз предлагали ему продать права на публикацию материалов о путешествии, но он берёг их для России. Вернулся и оказался никому не нужен. В дороге он наговорил на магнитофон около ста лент, снял более 500 фотоплёнок, но заинтересованного журналиста у нас не нашёл.

Сейчас Вадим зарабатывает деньги тем, что рисует портреты на Невском проспекте у «Катькиного сада».

Поистине таланта и мужества для известности недостаточно. Нужен ещё случай, нужна реклама, нужен меценат. Но меценатов у нас нет, встречаются иногда спонсоры, спешащие вернуть вложенные деньги с прибытком. Примеры высокого мужества им неинтересны. На чем «раскрутили» двух соплюшек, да так, что они покорили полмира? На имидже лесбиянок! Никто не подумал о том, что эти концерты развращают миллионы молодых душ. Поистине, «на нашей датской почве» что-то не так…


10 апреля 2004 г.

Искусство может быть разным, но художник всегда начинается с попытки провести столь же совершенную линию, какую проводит природа. Поэтому умение её повторить навсегда останется живописным эталоном, как бы художник ни забавлялся рисованием квадратов или немыслимых цветовых сочетаний.


13 апреля 2004 г.

Норма не в том, чтобы стать богатым или известным, а как раз наоборот — быть неузнанным всю жизнь и всю смерть.


15 апреля 2004 г.

Жизнь человека — непрекращающаяся борьба, но, несмотря на цели и задачи — вполне бессмысленная.


17 апреля 2004 г.

В некоторых случаях женщина бывает жестокой, например, оставляя мужа. Эта жестокость — вынужденная. Иначе ей не справиться с жизнью.


19 апреля 2004 г.

Преступления совершают те, кто не может творить.


Искусство — это высказывание.


21 апреля 2004 г.

Политики такие же слепые котята, как и остальной народ. Они заводят страну в дебри — в кризис, в инфляцию, в войну, а сами умывают руки. Будущее провидит только Художник. Ему одному открыты трагические глубины людской истории. Но кто к нему прислушивается? Сытые правители полагают, что искусство существует только для того, чтобы их развлекать.


23 апреля 2004 г.

Доброта — свойство сильных людей, а я никак не научусь прощать врагов…


22 апреля 2004 г.

В искусстве с ростом профессионализма уходит любовь к делу. Эмоции — роскошь, которую могут позволить себе только дилетанты. Поэтому наивные попытки проникнуть в тайну искусства — их удел. Они плохо оснащены, но именно их достижения наиболее памятны человечеству.


25 апреля 2004 г.

Творчество человеку необходимо для оправдания ощущаемого им в глубине души бессмысленности существования.


27 апреля 2004 г.

Гордая и независимая женщина похожа на красивую раму от картины. Но кому она нужна без полотна? Вот, кстати, нашёл у Ницше: «Женщина хочет быть независимой, но знает ли она доподлинно, от чего именно?»


29 апреля 2004 г.

А это уже о моей жене: «Совершенная женщина есть более высокий тип человека, чем совершенный мужчина, но и нечто гораздо более редкое». Ф. Ницше.

Мне просто крупно повезло.


21 мая 2004 года.

Как известно, при избрании Папы Римского Высокий Капитул проверяет у него гениталии. Это связано с тем, что в 855 году на папский престол была избрана авантюристка Гильберта, монашка из города Майнца. Она папствовала под именем папы Иоанна Восьмого.

Как жаль, что в наши дни у тех, кто избирается в руководители государства, не проводится освидетельствование хотя бы умственных способностей.


23 мая 2004 г.

Молодые люди думают, что их семейную лодку раскачивают тёщи, свекрови, дурные характеры друг друга… На самом деле утлый кораблик семьи несётся по волнам социальных бурь, которые его и топят.


25 мая 2004 г.

Война — дикая, противоестественная форма человеческого общения. Так считают все? Но почему же тогда мы вечно воюем?

Увы, далеко не все. 99 % населения вообще никак не считает. Люди живут инстинктами, а инстинкт враждебен к поискам причин и следствий.


26 мая 2004 г.

У Франческо Петрарки в «Инвективе против врача» нашёл слова ну, просто о Жириновском: «Разнузданное и наглое ничтожество, ты не побоишься вступить в любой сколь угодно неравный бой, лишь бы на тебя взглянули».


27 мая 2004 г.

Существует устойчивая легенда, что одно из чудес света — пирамида Хеопса была построена на деньги, заработанные за двадцать лет её строительства дочерью фараона, а именно — продажа её тела всем желающим. Разовая стоимость услуги была — один камень. А сколько их там?

Геродот пишет, что, в конце концов, она сообразила, что цену можно повысить и за свою услугу стала требовать два камня. И с этих дополнительных камней была построена четвёртая пирамида, стоящая между тремя первыми.


29 мая 2004 года.

Вы обращали внимание на влюблённых?

Утонув в глазах друг друга, они стоят в самых неожиданных местах: на лестнице метро, в зале музея, на промозглом ветру зимнего сада. Они прибывают в горячечном бреду, не замечая окружающего мира. Вселенная для них собралась в одну точку — точку кипения их эмоций. Их души перемешаны в бурлящем котле. Их язык — это язык междометий, прерывистого дыхания, пожатия рук…

Вы пребывали в таком состоянии? Мне приходилось. И даже два раза. Оба закончились браком. А результаты?

В первом случае развод и неприязнь друг к другу на всю жизнь, во втором — тридцать пять лет счастливой жизни.

Любовью природа заманивает нас в сверкающую клетку на запах бесплатного сыра, но сыра там нет. Варить его приходится самим, и уж тут — как получится.


31 сентября 2004 г.

«Ну, стану я славнее Шекспира и Данте, Пушкина и Гоголя — а дальше что? — спрашивает себя Толстой в пятьдесят лет. — Ну, куплю ещё несколько имений, разведу породистых свиней без счёта, а дальше что?»

Действительно, а дальше что? И получается для мыслящего человека — ничего. Ведь в жизни ничего не изменится. Человек будет заниматься тем же, чем занимался, есть и пить то же самое, стареть и болеть, как и другие.

Разве Толстому стало легче жить, когда к нему пришла слава? Тяжелее, он же стал всем обязан, всем чего-то должен. Общественная жизнь схватила его за глотку. А ведь ему всегда хотелось прислушиваться к себе, писать от души. Чаще всего те, кто вылез наверх, к деньгам или к власти — люди не глубокие. Этого вопроса — «а дальше что?» — они себе не задают. Ведь в жизненной гонке всегда ожидает тебя тупик.

Впрочем, жить можно и без этого вопроса. «Делай, что должно, и будь, что будет». Так живёт прекрасный врач, наш товарищ Лев Аронович Сорокин — тихо, не суетясь, ни с кем не портя отношений. На посаженных эмоциях. Я ему говорю: «Вы же лентяй. Согласны?»

— Согласен, — отвечает.

— И думать о будущем не умеете и не любите.

— И это верно, — говорит он.

— А детей своих вы любите?

— Я их мало вижу.

Действительно, уже семь часов вечера, врачи с отделения давно ушли домой, а он сидит в кабинете. Я говорю:

— Давно домой пора.

А он:

— Мне ещё к одному больному надо ехать.

— Скажите, дети вас уважают?

— Надеюсь, — пожимает он плечами.

Словом, я его тормошу, провоцирую, а он даже не удивляется моему напору. Его спокойствию можно позавидовать. Одно из двух: либо он мудрый человек, либо тоже не спрашивает себя: «А что дальше?».

А я, дурак, задумываюсь. Только о будущем и думаю. И что же? Жить мне от этого не легче. Ни в своём прошлом, ни в будущем своих близких я ничего не могу изменить.

Вот она, загадка жизни. Как её не планируй, конец у всех одинаков.

Но! Это великое — «но». Я такой всё же не один. Мой друг Степан только тем и жил, что пытался заглянуть в будущее. Вопросы, «что же дальше-то будет, чем ещё удивят меня близкие, что ещё напишет непредсказуемый Юрик, да и какой ещё новый фокус выкину я сам?» — эти вопросы наполняли каждую его минуту живой жизнью, интересом и, в конце концов, счастьем.

Увы, он тоже скончался. Но как жил! Во всём отыскивал первопричины. А они на поверхности не лежат. Он, как Толстой, мучительно искал истоки, те самые, которые женщина знает от рождения. Например, моя жена. Я же чувствую, что навсегда останусь старательным, но туповатым её учеником.


13 октября 2004 г.

Мужчина и женщина — это не два разных пола, а два разных мира. Они движутся по своим орбитам, изредка приближаясь друг к другу. В каждом мире своя логика, свои законы, своё понимание вселенной. Если они говорят друг другу: «Я люблю тебя», каждый чувствует и подразумевает нечто своё.

Орбиты этих миров лишь поверхностно и на короткое время касаются друг друга, чтобы породить новый, третий мир, если и похожий на первые два, то только внешне.

Глубокое проникновение, слияние двух миров — редкое исключение из правил. Однако все надеются, что это счастливое исключение выпадёт именно на их долю.


21 октября 2004 г.

Анатолий Смелянский, зав. художественной частью МХАТа, говорил о профессии актёра: «Мифическая профессия! Патологическая профессия!»

А я подумал: «Люди, увлечённые своим делом, выглядят странными. Так на него смотрят непосвящённые. И если найдётся хоть один. Кто способен эту увлечённость оценить — это великое счастье творчески горящего человека».


«Жизнь — очень сомнительная вещь, и я решил посвятить свою жизнь размышлениям о ней», — сказал Артур Шопенгауэр.

Я такую программу себе не задавал, но всю вторую половину жизни занимаюсь именно этим.


31 мая 2004 года.

Когда ребёнок задаёт вопрос «почему?», он познаёт окружающий мир.

Когда человек пишет стихи, он познаёт свой внутренний мир, ибо поэзия всегда «о себе». Впрочем, как и любое творчество.


С увлечением я занимаюсь только теми делами, за которые не платят денег. И так — всю жизнь.


Человек жаждет свободы. Поскольку внешняя недостижима, он ударяется в творчество. Всякое творчество — есть обретение внутренней свободы.


2 июня2004 года

Заболел, валяюсь с простудой. В теле слабость, мысли текут вяло.

С годами начинаешь задумываться о вещах с виду элементарных. Ну, например, что такое красота? Почему яркий закат, картина мастера, лицо молодой женщины нередко поражают в самое сердце? В чём тут секрет?

Я даже не поленился достать с верхней полки Большую Советскую энциклопедию, чтобы посмотреть, как учёные определили это слово. И что же?

Нет его в энциклопедии! Нет красоты в главном нашем справочнике. Придётся определять самому.

Итак, красота — что же это? Только одно приходит в голову: красота — это гармония.

А что такое гармония? Я думаю, что это — соотношение частей. Это тонкая штучка, а потому встречается нечасто. В архитектуре это золотое сечение, но кто его придерживается? Разве что, греки в прошлом.

В музыке? Тут уж вообще не определишь, в каком соотношении сочетаются ноты, а гармония вполне достижима. Как? Это великая тайна искусства. Слёзы исторгает, а разъять себя «алгеброй» не даёт.


3 июня 2004 г.

Никто не видел ум. Но все мы знаем, что есть люди умные, есть не очень…

Никто не видел душу. Но она болит, страдает, требует… К тому же говорят, что душа бессмертна.

Никто не видел совесть. Но она укоряет, жить спокойно не даёт… И мы не сомневаемся, что и то, и другое, и третье есть нечто реальное, живёт в нас, ведёт по жизненному пути.

И вдруг я слышу: «Да брось ты! Ничего этого нет и быть не может».

— А что же есть? — опешил я.

— Свойства характера.

Я даже расстроился. Так не хочется детям отдавать любимые игрушки…


5 июня 2004 г.

В каждом столетии появляется свой еретик. В XV веке это Коперник, в XVI — Джордано Бруно, в XVII — Галилео Галилей, в XIX — «обязьянья» ересь Дарвина, в XX — ересь Зигмунда Фрейда. А был ли свой еретик в «изящном» XVIII веке?

Был — Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Как-то зашёл я в книжный магазин и взял в руки его книжицу — теперь ведь печатают всё. Читать было страшно и отвратительно. Но был ли он действительно таким чудовищем или только напечатал свои безумные фантазии? В сфере морали он обеспечил себе геростратову славу. В XIII веке его книги сжигали бы на кострах. Сорокин — всего лишь жалкий его эпигон.

Но вот что выясняется: маркиз де Сад около сорока лет провёл в тюрьме. Когда ему было заниматься садизмом? Он сидел при Людовике XV, при Людовике XVI, при Робеспьере и при Наполеоне. Едва выйдя из тюрьмы, совершил поступок немыслимой дерзости: свои «сверхморальные» сочинения преподнёс Бонапарту. Тот их просмотрел и распорядился упрятать де Сада в психушку уже навсегда.

Что же получается? Выходит, автор крамолы был храбрый человек? А, кроме того, есть сведения, что он был скромный и умный. Может быть, его сочинения — просто ещё одна литературная мистификация?


О дневниках

О чём любят читать немолодые люди? Точнее, о ком? Об уже известных им личностях — политиках, писателях, артистах… В чём задача их чтения? Отыскать новую мысль. В нашем возрасте это удаётся не часто.

Читая дневники Евгения Шварца, автора гениальной сказки «Дракон», я такую мысль нашёл: «Я невзлюбил литературу. Всякая попытка построить сюжет стала мне казаться ложью. Настоящая вещь, в сущности, дневник. В нём чувствуешь живое человеческое существо».

Я давно полюбил мемуары. Что может быть интереснее правдивого или даже неправдивого дневника? В своих дневниках, посвященных внучке Ксюше, я, вероятно, предстаю занудой и графоманом. Должно быть, это так и есть: наставления, поучения, повторы… Топтание на месте, хотя и искреннее. Нередко — злое.

Создание литературного сюжета меня никогда не интересовало. Осмыслить, зафиксировать событие и заглянуть в будущее — вот и вся моя задача. Такая литература не претендует на эпические полотна. Единственная большая книга — «Эксперимент», да и ту я не знаю, к какому жанру причислить.

Утешает лишь то, что писал я всегда от души. И умел удивляться. Пожалуй, и сейчас держусь на этом. Удивление порождает мысль. В жизни удивляешься куда чаще, чем в литературе. Люди удивляют постоянно — одни яркостью, другие серостью. О каждом можно писать. Но, если о каждом — это будет уже точно чистая графомания. Поэтому пишу только по внутреннему толчку: ударило, засветилось и вот уже не можешь не писать.

А дневник… Он дисциплинирует. Шварц не описывал события каждого дня. Писал о друзьях и знакомых небольшие заметки с продолжением, пока не заканчивался материал. Потом переходил к следующему человеку по алфавиту своей записной книжки. Дневник был для него отдыхом, отвлечением от дневных трудов, занятых сочинением умных сказок и хлопотами по их постановке.

Но каких людей он знал! Зощенко, Андронников, Козинцев, Ольга Бергольц, Хармс, Акимов, Бонди, Образцов, Бианки… Словом, было о ком писать, а читатели для таких дневников всегда найдутся.

А вот интересная мысль об актрисе: «У неё каждое слово было золотое. И никто не понимал этого колдовства». Думаю, что и мою книжку «О семейном счастье» мало, кто поймёт. Но скажу без ложной скромности: в ней каждое слово — золотое.

Если бы люди попытались понять, что такое женская житейская мудрость (не путать с женской хитростью), сколько она требует ума и душевных сил, если бы захотели поучиться этой мудрости — от каких бед они избавили бы себя и своих детей… Но люди предпочитают «любить» или просто «заниматься любовью».

Перефразируя слова Юлиуса Фучика, я бы сказал: «Женщины, будьте хотя бы бдительны».

Декабрь, 2003 г.


Кстати, о птичках

В юности я думал о двух вузах — Институте международных отношений и Литературном институте имени Горького. Не мечтал поступить, а просто думал, фантазировал.

В первом учат на дипломатов. Они путешествуют, видят весь мир, живут в почёте… Во втором воспитывают писателей. Писателей! Слово-то какое! Почётнее писателя и профессии не бывает. Там же одни таланты учатся, из них учёные педагоги гениев выращивают — Лауреатов сталинской премии.

Куда там периферийному троечнику о таких вузах мечтать…

И вот мне под семьдесят. Я давно знаю, что в МГИМО пекут лгунов и предателей, а в Литинституте соловьёв переделывают в попугаев.

Я же, закончив Медицинский, даже журналистом, то есть «канарейкой с голоса чужого» не стал. И чирикаю себе на свободе. Кого воробей интересует? Пёрышки-то у него серые, незаметные. И всё получилось ХОРОШО.

1 января 2005 г.


Национальность

— Ваша национальность?

— Заключённый.

Этот ответ войдёт в историю.

Так сказал Александр Гинзбург, названный Натальей Солженицыной одним из самых светлых людей планеты.

Как приятно, что я знал этого человека, общался с ним не только в редакции «Русской мысли» в Париже, но в его доме записал на видеокамеру его рассказ о мытарствах по советским тюрьмам и историю его высылки из страны. Не Горбачёв, а диссиденты повернули страну к новой жизни. Правда мучительно пробивается через асфальт лжи, но, в конце концов, всегда побеждает.

3 января 2005 г.


Неожиданная находка

«Сделал ли я что-нибудь стоящее? Сделал ли я вообще что-нибудь?» Не может не поражать то, что эта запись была обнаружена в рукописи …великого Леонардо! Быть величайшим провидцем, обогнавшим своё время на 400 лет, конструктором, фортификатором, анатомом и художником — даже всего этого оказывается недостаточным, чтобы умереть удовлетворённым и не сомневающимся.

25 ноября 2006 г.


О нравственности таланта

Талант защищает себя от бытовухи, как беременная женщина свой живот. И хотя талант нежен и хрупок, он безжалостен к окружающим. Почему?

Окружающие ему неинтересны. Он их не знает и не понимает. Талант знает только себя.

При этом подлинный талант всегда нравственен. Он не простит себе, то есть автору, малейшей лжи. Если же ложь всё-таки коснулась человека, талант разрушается и исчезает.


Предупреждение начинающим литераторам

Заканчивается первое десятилетие XXI века — века суматошного, кризисного, перестроечного. Жизнь перекраивается на новый лад. Люди хотят зарабатывать деньги. Читать книги им некогда. Молодым — просто не нужно. Интернет удовлетворяет все их желания — от половых инстинктов до желания интеллектуального общения: эротические сайты, «контакт ру», «одноклассники»… Какие ещё, на фиг, книги…

Последние читающие могикане так редки, что их пора выселять в резервацию. Или создать из них Союз читателей. Пусть собираются где-нибудь в уголке старого Дома культуры, пусть себе там читают чего-нибудь вслух. От них большого вреда нет, их теперь сажать стало не за что. Пусть только под ногами не путаются.

И странно — чем меньше читателей, тем становится больше «писателей». Плодятся, как тараканы. А что делать? Работать-то всё равно негде. А человека всё же в школе грамоте научили. Да еще и в институте чему-то учили, правда, забыл чему: то ли математике, то ли филологии. Теперь даже пригодилось — стал вот писать. Работаю сторожем: в банке, в офисе, в магазине… По ночам. Скука одолевает, поневоле писать начнёшь. О чём? А какая разница — о чём. Все пишут, а я чем хуже?

Не только писать начинает, но и печататься. Не в издательстве, там дорого, там гламур, там реклама. В типографиях. Там нынче чёрта лысого можно напечатать, только деньги неси. Печатникам тоже кушать надо, у них нынче оборудование не простаивает.

И тащат новоиспечённые «писатели» домой тяжёлые рюкзаки со своим «творчеством», и заваливают все углы в квартире сотнями экземпляров печатной продукции в надежде продать своё детище и тем оправдаться перед женой за дыру в семейном бюджете.

А потом — тык-мык — со своей макулатурой по книжным магазинам — нигде не принимают. «С частными лицами не работаем!»

— Да, вы только посмотрите, у меня даже ISBN есть, всё законно!

— Знаем вы ваши фальшивые ISBNы! Пошёл вон отсюда, голодранец! «Буквоед» нищим не подаёт!

И пылится груда книг полгода под кроватью, и начинает несчастный автор одаривать своим «творчеством» всех встречных и поперечных. В семье вместо почёта и уважения — попрёки и издевательства: «Ты на заводе сколько зарабатывал! Инженером, почётным человеком был. А теперь чем занимаешься, писака бездарный!»

И всё. Исковеркана жизнь человека. Прахом пошла. Он ведь ничего другого делать давно не умеет, дачи у него отродясь не было, кроликов не разводил. Детей имел, но в воспитании по причине литературной страсти не участвовал. Литература — это же, как футбол или рыбалка — на крючок заманивает и уже не отпускает.

Налицо ещё один окололитературный бродяга. Глаза блуждают, собеседника не слышит, ночью не спит, шатается по городу в поисках литературных кружков или объединений — прочитать свои опусы кому-то хочется. Слаб человек, напора творческой стихии не выдерживает. А потому скажу — не пишите, люди добрые, не отравляйте себе и близким жизнь.

25 октября 2009 года.


О честолюбии

Это качество у меня не развито. Не рвался в начальство с тех самых пор, когда в армии за самоволку изгнали из старшин в рядовые матросы. Я тогда почувствовал облегчение. Командовать людьми тяжело оттого, что интересы дела часто требуют несправедливых приказаний.

В институте не рвался к общественной работе, хотя и приходилось ею заниматься. На работе не желал никем командовать.

Я рвался только в творческую среду, но не за тем, чтобы занять в ней какое-то место. Об этом я и мечтать не мог. Просто с творческими людьми мне всегда было интереснее. Самыми таинственными и недоступными людьми мне казались писатели. «Как устроены их головы? Они способны заставить человека плакать, как плакал я, читая „Хижину дяди Тома“ Бичер-Стоу». Слова Сталина о том, что писатели — «инженеры человеческих душ» я принимал всерьёз.

В школе я пробовал писать стихи, но вскоре понял, что ничего путного у меня не получится. В армии на свои заметки во флотскую газету всерьёз не смотрел. Затем была учёба в институте, первая жена, дочка, работа — словом, не до творческих порывов.

Работать приходилось много, но когда работа была сделана, я начинал писать о детстве, отроческих проказах и, конечно, литературой свои опусы не считал.

Первые серьёзные рассказы появились после путешествия на велосипеде на Байкал. Рассказ «На трассе» — это было уже кое-что. Над рассказом «Ромашка» мучился уже по-настоящему. Испытал на себе и творческие порывы, и разочарования.

Попробовал читать свои рассказы на публике. Удивился, когда в Париже их купил Александр Гинзбург для газеты «Русская мысль». Поверил, что я что-то могу.

Потом мои сочинения прочитал Юрий Раков, довольно известный писатель, пишущий о Пушкине и о Петербурге. Его мама была литератором, он с детства приобщился к умной литературе. Раков очень хвалил мои рассказы и предложил вступить в Союз писателей. У меня в то время не было издано ни одной книги. Были только публикации в журналах. Предложение вступить в Союз высказал и Даниил Гранин, прочитавший мою «Нахаловку». Я подал заявление и был принят. Но писателем, то есть тем, кому я преклонялся в юности, себя не ощутил. Не хватало честолюбия.

С писательской средой познакомился в объединении «Двенадцать», которым руководил известный детский писатель Анатолий Томилин. Он даже вручил мне свой писательский значок, выбитый специально для этой группы.

Писательская среда оказалась весьма разнородной, но ничего особенного я в ней не обнаружил. Писатели, как все живые люди, пьют, гуляют, бросают детей и унижаются перед начальством. Вероятно, и я живу не лучше, но творческих людей оцениваю не по себе, а по человеку, который для меня является недостижимым примером лучших человеческих качеств. Это не выдуманный герой, это живая женщина — моя жена. Она задала мне эту планку и полагаю, что к писателям её применять следует, ведь они должны иметь моральное право сказать своё Слово людям.

Говорят: «Лучший критик — сам автор». Я не могу объективно оценить своё творчество, но одно положительное качество твёрдо знаю — я всегда пишу искренне. Мне не нужно ни под кого подстраиваться, литература меня не кормит. Но я её люблю и даже сменил врачебную профессию на это мучительное занятие. Сожалею только, что не сделал этого раньше.

Я никогда не ставил честолюбивых задач, судьба сама вывела на предназначенный путь. И вот я сижу в Эрмитажном театре на церемонии вручения литературных премий за 2007 год. Звучит оркестр, священнодействует дирижёр во фраке, с цитатами из Гоголя выступают артисты театра Томашевского. Председатель Союза вручает номинантам дипломы и конверты с деньгами. В зале сидят пожилые писатели и я, седой уральский мальчишка, по праву среди них. Свою премию за роман я получил в прошлом году. Сегодня я просто присутствую.

Я отчётливо понимаю, что зал Эрмитажного театра — награда и потолок моих честолюбивых достижений. Но есть ещё мои книги в «публичке», есть в Лавке писателей на Невском проспекте, есть несколько преданных читателей, но главное — есть одобряющие глаза жены, сделавшие меня литератором.

Ноябрь, 2007 года


О ленивом творчестве

Дорогой друг! Я всю жизнь восхищаюсь твоими песнями. Но о людях искусства я нередко пишу нелестные очерки. Это происходит потому, что меня интересует не только творчество, но и реальная жизнь творческого человека. Ведь творчество в искусстве — это тяга к идеалу, желание вырваться из цепких когтей быта. Но каждому из нас нужно есть, пить, растить детей, а, значит, работать, то есть заниматься этим самым бытом. И как от него не отлынивай, прячась за мнимые помехи «творческому порыву», реальная жизнь достаёт даже гениев.

И что же? Этому процессу надо сопротивляться? И тогда ты успеешь больше «натворить?».

В самом вопросе сквозит насмешка. Открывается тупик человека, его побег от реальной жизни в её отражение. Что же за этим следует? Как правило, драма. Конфликт сначала с семьёй, если она есть, затем с собой, с собственным внутренним миром. И благие мечты о взлёте творческой фантазии улетучиваются, как дым.

Не так ли мы живём, мой дорогой, когда превращаем собственную творческую лень в привычный образ жизни? Об этом я спрашиваю не только тебя, но и себя. Подумай, не превратились ли мы с тобой в заурядных паразитов? Ведь нас давно кормят жёны. Кормят не в фигуральном, а в буквальном смысле. Это они своим упорным трудом поддерживают наше жалкое существование. Они наивно продолжают верить в наши творческие возможности, и потому содержат нас, как старых Холстомеров. Ведь мы давно закончили свои мужские функции — не только интимные, но и экономические. Какой сейчас прок нашим жёнам от нас?

Да, ты написал несколько замечательных песен, ты музыкален от природы. Я тоже, возможно, написал два-три приличных рассказа. Но ведь мы делали это для собственного удовольствия. Творчество по природе своей эгоистично. Оправдывают ли наши домашние занятия их усилия по дому и на работе?

А чем мы платим нашим жёнам? Разве что цветочками к Восьмому марта и Дню рождения, но и об этом, честно говоря, иногда забываем. Не так ли?

Мы получили то, о чём когда-то мечтали на нелюбимой работе — двадцать четыре часа свободы в сутки. Сколько из этого времени мы потратили на помощь жене? Ты хоть раз сварил к её приходу кашу, когда она усталая едва несёт домой ноги? Ты почистил картошку не по её просьбе, а по требованию совести? Ты хотя бы задал ей вопрос, как прошёл её день, и не устала ли она?

Ты, мой дорогой, не обижайся — эти вопросы я задаю и себе. Быть заботливым мужем не привык и я, а от безделья и лени умолкает голос совести.

Этим письмом, как и книжкой о семейном счастье, я подстёгиваю не столько тебя, сколько себя. Мы давно привыкли оправдываться возрастом и болезнями. У наших жён нет времени на такую роскошь. Они не щадят себя ради дела, и, чёрт возьми, ради нас — мужей-паразитов. Стоим ли мы того?

Говорят, поведение человека диктуется его генами. У животных это, безусловно, так — инстинкт и гены. Но Господь зачем-то дал нам свободную волю. Зачем нам она, если не помогает справиться даже с ленью?

13 декабря 2009 г.


О творческих комплексах

«Замечательные люди исчезают у нас,

не оставляя по себе следов.

Мы ленивы и нелюбопытны».

А.С.Пушкин, «Путешествие в Арзрум».

Друг мой, ты с пелёнок человек искусства, но никак не можешь в это поверить. Всю жизнь ты ищешь искусство не там, где оно заключено. Ты не один такой, моя умная жена страдает тем же. Вы не верите в свой Божий музыкальный дар. Вам кажется, что талант проявляется лишь у тех, кого чему-то хорошо научили — ловко записывать ноты или виртуозно барабанить по клавишам. Такое умение называется профессионализмом, и, по большей части, оно не связано с подлинным творчеством.

Музыкантами и художниками (я пишу сейчас эти слова с маленькой буквы) люди становятся обычно по воле родителей. Но у родителей не хватает умения отыскать в ребёнке звёздочку его природного интереса, способного развиться в талант. И такая звёздочка была, она постепенно блекнет, а со временем затухает. Человек к концу жизни уже не подозревает того что, кроме профессии, ему нечто ещё было дано природой.

У ребёнка, желая ему блага, отобрали его счастье, ибо оно заключено в максимальном раскрытии его врождённых способностей.

Ты спрашиваешь у меня о тайне мазка, жена смотрит с восторгом на клавишного виртуоза. А ведь искусство не в мазке и не в беглости пальцев. Оно в вере в свою предназначенность, в служении ТОЛЬКО своему призванию. Если уж ты почувствовал, что в тебе что-то живёт и рвётся наружу — возблагодари небо и работай. И наслаждайся. И мучайся. И опять наслаждайся. Взлёт — падение, восторг — депрессия. Это и есть подлинная жизнь творческого человека — счастливая жизнь. Иначе он не мог бы жить. Только так рождается искусство — в магической вере в то, что именно ты сможешь раскрыть тайну искусства.

Мелодизм — твоя сущность. От него замирает всё внутри, потому что на моих глазах рождается неподражаемое искусство со всеми его признаками — искренностью, новизной и подлинной гармонией.

А мы, слушатели, мы всего лишь — твои современники. Среди нас найдётся немного таких, которые в полной мере оценят то, что ты мимоходом создаёшь. Настоящее искусство всегда обгоняет время. Чтобы заметить талант, нужна живая душа. Если слушатель этим наделён, рождается любовь и взаимопроникновение. Тогда душа трепещет и хочется стать лучше.

Воздействие искусства рождается только тогда, когда оно родилось в вере и горении творца, а оно в тебе есть. Выше голову, мой дорогой!

27 октября 2009 года.


О семейном счастье

Семейное счастье — это то, на что надеются люди, решившие вступить в брак. Все хотят, чтобы семейная жизнь была долгой, дружной и интересной. Желательно, до самой смерти.

Но почему-то у большинства так не получается. Некоторые пары живут десятками лет, но всегда ли им интересно друг с другом? Изначально любовь — это вера в лучшие качества человека и стремление к его телу. После удовлетворения страсти к телу любимого, казалось бы, должен развиваться интерес к его душе — к его интересам, увлечениям и стремлениям. Но, оказывается, что для того, чтобы такой интерес развивался, нужно иметь собственную богатую душу. Но много ли таких? Через год-два людей начинает объединять либо привычка, либо необходимость — общее жильё, дети, достаток. Каждодневная суета, которая называется жизнью, привязывает людей, подавляя требования души. Но полностью эти требования не умирают. Если в семье душа не удовлетворена, начинается поиск духовной пищи на стороне. Чаще всего он превращается в телесный. Появляются любовники и любовницы.

Чужая жена или муж — это эрзац духовной пищи, но другого люди не знают. Ведь и этот эрзац найти не легко. Неутолённое желание подавляется страхом, общественной моралью, ответственностью за сохранение свитого годами гнезда. И тогда люди живут вместе долго-долго. А когда роли в семье давно распределены, супруги привыкли терпеть недостатки друг друга, им ничего не остаётся, как считать свою жизнь счастливой.

Мы не часто видим людей, проживших в первом браке долгую жизнь. Как красиво звучит, например, приглашение ша золотую свадьбу. Как бы ни складывалась их жизнь, они прожили вместе огромный срок. Гости их поздравляют и завидуют белой завистью, потому что сами хотели бы прожить вместе не меньше.

Мне очень интересно, как прожили вместе пожилые супруги. Ведь каждый из семейных долгожителей перенёс столько войн, бед, потерь, государственных перемен, разочарований в надежде на лучшую жизнь. Такая семья не может не заинтересовать писателя, ведь у них за плечами богатейший опыт. И я интересуюсь.

Недавно я встретил семейную пару, прожившую в счастливом согласии пятьдесят два года! 52! Разве я мог упустить возможность побеседовать с ними? «Какой жизненный опыт они накопили! Какой мудрости достигли!» — думал я, когда летел на нашу беседу. Семейное счастье — это же моя тема!

Он — военный моряк, капитан первого ранга в отставке, она — верная жена, вырастившая сына, давшая ему любовь и заботу. Чем они живут сейчас? Какие желания? Какие заботы или проблемы? О чём беседуют с сыном? Чему научили его своим примером? Счастлив ли он в своей семье? Меня переполняли вопросы.

И вот мы сидим на мягком диване, и жена рассказывает о жизни. Ей хочется выговориться, и потому моих вопросов она почти не слышит. Две недели назад я выступал перед группой отдыхающих, они купили мою книгу, попросили автограф. Так и познакомились. Сказали, что счастливо живут вместе уже 52 года, и я попросил разрешения побеседовать с ними.

И вот беседуем, начисто не понимая друг друга. Она не понимает моих вопросов, мне совершенно неинтересна цепочка фактов, которые она, как бусы, нанизывает на короткие обрывки времени. В общую цепочку жизни её рассказы не связываются. Мои попытки связать их, вытащить обобщение, получить хоть какое-то осмысление причин этих фактов остаются безуспешными. Тогда я обращаюсь к мужу. В её рассказе муж присутствует под именем «он». Сам же супруг сидит молча, не проявляя никаких эмоций. В словах жены нет для него ничего нового. Её рассказ — давно привычный, ставший для него шаблонным, поток воспоминаний. О чём он думает в эти минуты, я понять не могу.

— Почему вы оказались связанным с морем? — спрашиваю я.

— Я родился в Краснодаре и, когда впервые увидел море, стал мечтать о нём. Но в войну наша семья была на оккупированной территории и в Одесское мореходное училище меня не приняли.

«О, есть мечта, советские порядки — тут уже есть конфликт», подумал я. И ошибся.

— Потом меня приняли в Бакинскую мореходку и послали служить на северный флот.

— А дальше?

— Двадцать семь лет служил на погранфлоте.

— Ну и как?

— Нормально. Вступил в партию, дослужился до начальника штаба дивизиона. Пенсия хорошая.

И умолк. Больше рассказывать нечего. Ни политические страсти, ни семейные трудности его души не коснулись. Увлечений — ни посторонним делом, ни женщиной никогда не было. Жена надёжная, сын на ней, дом блюдёт, стряпать умеет.

Я снова обращаюсь к жене.

— А как ваш сын? Есть ли внуки? Счастлив ли он в своей семье?

Женщина замялась:

— Н… Не совсем. Но об этом лучше не надо. Я как-то не понимаю, почему мы вас заинтересовали?

— Вы же уникальная семья — больше полувека и без ссор. А больше детей не было?

— Мы не хотели. Но чему же здесь удивляться? В нашем окружении все так живут.

— Думаю, что не все. За такой срок, как я понимаю, вы сроднились. Кем теперь стал для вас муж?

— Не понимаю вопроса — муж он и есть муж.

— Ну, может быть, он уже немножко ребёнок?

— О, это да! У меня их сейчас двое.

— А есть ли у вас сейчас проблемы?

— Да, ремонт вот в квартире затянулся.

Я решил, что моя беседа тоже затянулась, и стал прощаться. Моя собеседница поняла, что разговор с писателем не получился, но почему, ей было неясно — вроде бы всё рассказала: и как с мужем познакомились, и с каким трудом в гарнизоне на работу устроилась, как жили и вообще…

Я шёл домой с неясным чувством смущения. Ну, зачем полез в чужую жизнь? И чего узнал нового? Разве, что можно прожить долгую жизнь, не желая ничего «лишнего», не задавая вопроса о счастье и при этом быть счастливым. Счастье — это всего лишь ощущение. У одного оно в любви, у другого — в работе, у третьего — в семье. Подытоживать события не каждому интересно. Чаще люди об этом не задумываются.

Почему я на этом зациклился, сам не понимаю. Помочь людям стать счастливее — идея утопическая. Но жить без этой мысли я не могу, а потому нередко отравляю жизнь близких людей. Люди не понимают, чего я от них хочу. Непонятное рождает враждебность.

Я тоже когда-то не понимал язык своего друга Степана Караульного, Но я лез в него, пытаясь осмыслить его жизненный опыт. Я видел, что и война, и послевоенные проблемы оставили в его жизни глубокий след. Причины этих проблем он старался понять и выразить.

Когда мне стало это удаваться, я почувствовал себя писателем. Всё дело в любознательности. Этот инстинкт украшает жизнь, но, видимо, он не каждому нужен. Мне кажется, что без него семейное счастье становится пресным.


Последние надежды

Вокруг кипит чужая жизнь — жизнь молодых. Они учатся, целуются, ищут пару, работают, рожают детей. Это зачем-то нужно Природе. Нужно, чтобы они не задумывались, чтобы спешили к своим маленьким целям. И чтобы иногда их достигали. Нужно, чтобы у человека были желания и мечты. И чтобы он иногда радовался, а иногда страдал.

Мы все так живем, пока молодые. Но ведь и старые ищут, чем себя занять, чтобы спрятаться от мысли о бессмысленности всей этой суеты. Наша группа немолодых, но в меру творческих людей, уже много лет собирается в Доме учёных на дружеские встречи. Зачем? Ведь ничего нового, полезного для жизни мы уже не узнаем. Наша жизнь отшумела. И всё же мы каждый месяц спешим собраться вместе, чтобы потешить своё самолюбие — поделиться новым рассказом или песней. Даже если ничего нового мы не сочинили, то хотя бы повидать друг друга, засвидетельствовать, что мы ещё живы, что что-то можем и на что-то надеемся.

Надеяться мы можем уже не на перемены в жизни — дай Бог сохранить то, что имеем, а на то, что у детей наших будет всё хорошо. То есть, чтобы их суета шла с положительным знаком. И так — из поколения в поколение.

Обобщения страшноваты, но в них наше последнее стариковское мужество. Однако, даже понимая всю бессмысленность жизни, мы цепляемся за неё зубами. Борьба с морщинами, с лишним весом, занятия физкультурой — разве это не бесплодные попытки продлить молодость? Разве это не осуществление надежд неизвестно на что — на неувядающее здоровье, на желание увидеть внуков, закончить начатое дело, дописать книгу…

Зачем я сам купил абонемент в спортзал и хожу туда с удовольствием? Всё за тем же — держать себя в форме, хотя с каждым годом делать это всё труднее. А зачем мне нужна хорошая форма? Чтобы сохранялось любопытство, чтобы захватывали новые темы и чтобы не появлялись в дневнике записи, подобные этой.

5 декабря 2007 года.


Страсти-мордасти и размышления по их поводу

Для нормального человека развод — удар. Нередко — ниже пояса, даже если супруги жили скандально. Если есть дети, удар особенно силён. В большей степени страдает тот, кого бросили. Тот, кто ушёл — просто приспосабливается. Женщина редко уходит в никуда, разве что от неисправимого пьяницы. Обычно она заранее готовит почву для дальнейшего существования, то есть нового мужчину.

Брошенный муж, привыкший к своему прежнему образу жизни, либо озлобляется на всех в мире баб, либо страдает, как от удара в печёнку, либо, что бывает реже, начинает думать. И если, страдая, думает, перед ним отрывается новый, неведомый прежде мир собственного ничтожества. Перед ним открывается бездна собственной души, из которой разит, как из помойки. Все его грехи: сластолюбие, привычное враньё, эгоизм, полное безразличие к заботам ближних, невнимание к тем, кому был дорог, пренебрежение к окружающим, трусость и лень — всё вдруг поднимается зловонным дыханием, в котором человек начинает задыхаться. Он начинает понимать, что в своей беде виноват сам, и, что судьба рукой бывшей жены наказывает его по заслугам. Но приходит такое понимание далеко не сразу. Долгое время человек ощущает себя беспомощным перед авгиевыми конюшнями, которые ему открылись. Уже не столько удар по самолюбию начинает терзать его, сколько невозможность жить с такой помойкой в душе, подрывает желание жить дальше. Для чего? Для кого? Кому я такой нужен? Человек начинает думать о смерти.

Но он пока молод. Природа заложила в него защитный механизм. Мощный инстинкт жизни постепенно возвращает человека к жизни. Пройдёт ещё немало времени, прежде чем первый светлый лучик прорвёт пелену серого тумана.


Через сорок лет после пережитых событий мне захотелось рассказать, как это иногда бывает. Слава Богу, что у автора хватило ума в то время не забросить дневник, который стал единственной соломинкой, связывающей его с жизнью, а, значит, с будущим.


24 сентября 1968 г.

Живу нелепой жизнью. Искусственной, суетливой. На работу хожу, как во сне. Комнату пока не снял и не решил, что же делать. Ночую под чердаком в конуре. Тут раньше была мастерская знакомого художника, но батарею и газ отрезали за долги. Бродяги сумели наладить газ. Четыре горящие конфорки с лежащей на них чугунной плитой кое-как согревают, но дышать можно только лёжа на кушетке. Потолок чуть выше головы и, стоя, дышать нечем.

Как удар кулаком пришла мысль о том, что я теперь никому не нужен. Оказывается, необходимо, чтобы кто-то в тебе нуждался. Но, прежде всего, я не нужен сам себе. Что мне с собой делать?

Мне даже нельзя теперь болеть. Болезнь требует ухода, но некому и негде. Такие мысли шарахают, когда приходят в первый раз.

Не знал, что я домашний человек. Вечно жаждал «свободы», рвался из дома, но совсем другое дело, когда дома нет. Душевная боль не заживает, но ведь и у неё, наверное, не заживает обида за обманутую любовь. Я собственными руками развалил образ героя, которого ждёт всякая выходящая замуж женщина. Осознание этого мучает.

Крах произошёл в то время, когда дочка подросла, с ней стало интересно общаться, и каждый взгляд на неё приносил радость. Маленькую, я её не понимал, не дорос до чувства отцовства. Теперь другое дело, ей семь лет. Первого сентября я сам нарядил её в белый передник, купил цветы и отвёл в первый класс. Мамы не было. В тот день я не знал, что у неё новая любовь.

Одиночество. Жизнь сломалась.


30 сентября 1968 г.

Уверяю себя, что всё кончено, что надо переключиться, на что-то отвлечься… Но на что? И нет на это никаких сил. Такие раны не заживают. Думаю, что и у неё за восемь лет столько горя и обиды скопилось, что скоро не забудется. Поэтому сейчас такая страшная холодность. За эти дни я многое понял, но исправить уже ничего нельзя. Натура она гордая, а я просто упрямый. И из-за глупого упрямства унижал её. Она жила в вечной сшибке: на работе всеобщее уважение, дома постоянное унижение. И почему? Заставляли комплексы, в которых я даже себе не мог признаться. Или их не осознавал — ну, как же, я же такой начитанный, люблю музыку, живопись…

На двери прибит осколок зеркала. Подошёл бриться, и такая отвратительная рожа там нарисовалась… Отёчная, глупая и растерянная. И этого человека она полюбила? Где были её глаза? Или это всё студенческие танцы? И общежитская тоска, которая длилась шесть лет. А тут новый человек во флотской суконке… Вот он! Пришёл, наконец, герой!

Пытаюсь уверить себя, что жизнь продолжается, что нужна бодрость, что от этой боли я совсем сникну. Но сил никаких нет. Душевный паралич. Окружающие женщины кажутся скучными, бледными и расчетливыми. Ничто не вызывает эмоций. Не дай Бог кому испытывать состояние, когда не знаешь, куда себя деть. После работы некуда идти. Некуда! Дома-то нет! О кино, театре даже мысли нет — такой наивной ерундой кажется всё это. Раньше убегал к друзьям художникам, теперь понял, что мне сказать им нечего. Наша семья казалась всем такой прочной! Но, ведь и мне самому тоже! Каков парадокс! Ругались, скандалили, нередко дома не ночевал, по мастерским болтался — и казалось, что всё в порядке — все так живут. Жена с работы к ребёнку, муж по своим делам. А какие были дела? Очередная художественная выставка — это дело? В мухинское училище на просмотр студенческих работ или обнажёнку порисовать — это дело? В выходной на лыжах кататься — это дело? Как не понимал, что я дикий эгоист? Неужели все мужики так живут? Раньше мне и в голову не приходило подумать об этом. По бабам не бегал, зарплату домой приносил и уже герой? Боже, от самого себя рвать тянет…

Дорогая, мы же совсем не знали друг друга. Я привык скрывать нежность, ты носила в душе боль и обиду. Какая страшная, непоправимая произошла ошибка! Но…но, может быть, она поправима? Такая расслабляющая мысль… А я и без неё, как кисель.

Это потому, что душа осталась там. Моя раненая душа стала ей враждебна. Сейчас она мешает жить её новому чувству. Наверное, и через годы я буду её любить. Не понимать, а любить. Оказывается, я весьма постоянный человек. Я же вообще никем не загораюсь, когда рядом родная душа. Она же считала меня увлекающейся натурой. Да и я сам так считал, но на женщин это не распространялось. Она была несравненной, жизнь посвящалась ей. Даже не дочке, а именно ей.


3 октября 68 года.

Как об этом написать? О страшной муке… Говорить высоким стилем стало противно. А мука страшная.

Гулял с дочкой. Слушал жуткие слова: «родной папа лучше неродного», «мама остаётся ночевать с дядей Васей», «посиди здесь, чтобы бабушка не испугалась, что ты пришёл„…И ещё много чего.

Всё внутри изранено. Невский, по которому гуляли с дочкой, как в тумане. Застилают слёзы утраты. Невозвратной, страшной. Встречаться часто с дочкой я не смогу — слишком тяжело. Всё надо обрубать. Но как?! Не могу переключиться, не могу не страдать. Видно, такой тип нервной деятельности. А потом — апатия, мёртвая зыбь внутри.


5 октября 68 года.

Чувствую себя собакой. Вышвырнули — и не мог сопротивляться. Но как сопротивляться новой любви жены? Драться с соперником? Подавать в суд? „Собери завтра чемодан“. Собрала. И ушёл. Куда? Не думал тогда об этом. Сейчас приходится думать. Там была наша квартира. Наша или её? Зарабатывала она больше, была на должности. Ей и дали квартиру. В продвижении по службе я ей только мешал. На новоселье заявил главному врачу, что его окружают льстецы и прихлебатели, а она была его заместителем. Ну, имел ли я право на эту квартиру? Начинающий врач, зарплата — крохи. В общественной жизни — полный дурак. (Таким, кстати, остался на всю жизнь). А теперь — скулю. А где достоинство? Какое достоинство? Я её люблю, и всё бы простил. Немедленно. Да и что прощать? Думать об этом бесполезно. А раз так, попытаюсь подытожить.

Мне тридцать три. Ещё можно успеть создать семью. И ребёнка. И с кем-то жить. Привыкнуть. Только где жить? Если уеду, погибнут надежды. Я же ещё не старый. Надо жить полнокровно, как сейчас живёт она. Живи и ты.

Если сможешь.


В последующих записях почему-то нет дат.


Работаю сейчас и в деревне, подрабатываю. Но, может быть, попроситься сюда совсем? Здесь есть для врача квартира, правда с дровяной плитой на кухне. Большинство жителей живёт в своих домах. Но здесь нужен терапевт, возьмут ли? В деревне жить придётся всерьёз, заниматься делом. Некогда будет страдать и тосковать. Больные, клуб, лекции, машина — если всем этим заниматься по-настоящему, жизнь станет интересной. Главное, кому-то нужной. И я отвлекусь от своих страданий.

Сегодня я видел жену во сне. Красивую, гордую, такую, какой я её знал. А утром опять реальность. Нужно бороться, здесь это делать можно. И времени на всё хватит, даже писать. А ещё нужно жить с женщиной. Жить один я, оказывается, не умею. А пока придётся учиться. Время летит неумолимо. Но что бы ни случилось, тайной моей мечтой останется мысль о новом сближении с нею, моей незабываемой.

Переключиться можно только на женщину. Даже, если никто не нравится. Но хорошие люди есть, их надо искать. И устроиться с жильём. Ходить в библиотеку, встречаться с людьми. Жены нет и это невозвратимо. Нужно делать другую жизнь. Но — никак. Не получается. Мощная доминанта безвыходной тоски может привести к нервному срыву, к психическому заболеванию. Я же это понимаю как врач. У нервов есть свои пределы.


То ли дневниковые записи делают своё дело, то ли время, но я стал спокойнее принимать неизбежное. Правда, не очень, ведь с жильём не устроился. Желание жить нормальной домашней жизнью рвётся наружу. Кажется, любой домашний быт я ценил бы сейчас в сто раз сильнее, чем прежде. Я же, гад, его прежде вообще не замечал.


Пока ничего определённого. Уверяю себя, что жена для меня умерла. По крайней мере, на несколько лет. Живу, как пришибленный, никак не могу встряхнуться. Слишком неожиданным был удар. Но он закономерен. Всё уравновешивается в этом мире: за удачу тоже приходится платить, и иногда жестокой ценой. Фу, опять углубляюсь в болтовню.


Субботу и воскресение провёл в деревне. Какое-то новое чувство рождается в душе: В холодной тине неожиданно проснулась любовь к природе. Поле, лес, солнышко до боли трогают душу. Рука потянулась к резным листочкам клёна. Прежде я иногда собирал осенние листья, чтобы сказать традиционное „как красиво!“, но красоты по-настоящему не ощущал. Теперь всё иначе: волнуют последние осенние лучи, пока ещё зелёные липы, пожелтевшие берёзы, полуголые клёны. Не все в люди успели убрать яблоки, но обещают мороз, и многие вышли в сады. А студенты в поле снимают морковь. Она нынче крупная, брызжет соком. Вокруг простые людские заботы, никакой злости, никакой показухи. Хочется слиться с природой, впитать разлитый в ней покой.


Душа моя переполнена нежностью. Хочется купать в ней моих дорогих… Или уже не моих? Неужели я был злым и вспыльчивым?

Если бы всё вернулось, я любил бы жену так, как она когда-то любила меня — со страхом и болью. Мне не с кем её сравнить. Она дала мне урок, который заставляет перетряхнуть свои представления о жизни. За это я всегда буду ей благодарен.

Правда, жить пока негде. Это, возможно, заставит жениться. Но я этого не хочу. Мне нужно два-три года, чтобы узнать себя как следует, чтобы понять и её с новым мужем.

Дочка — вот что самое трудное. Что будет с ней? Как примет она другого мужчину?


Сегодня должен поговорить с женой. Боюсь этого ужасно. Хочется поговорить по-человечески, но она сейчас держит себя очень официально. Я так не умею, казёнщину никогда не понимал. Жить мне всё-таки где-то нужно, но у меня сейчас нет никакого делового предложения. Ну, год-другой я смогу их не тревожить, но не может же это длиться вечно. Лучший вариант — уехать, но куда и с кем? Всё-таки мы были необыкновенной парой, и теплится надежда, что ещё будем ею.


Если бы она только знала, сколько боли и страха кипит во мне, когда я решаюсь поднять трубку… Как боюсь ответа… А после разговора нет сил, душат слёзы и всё окружающее плывёт, как в тумане.

Подошла дочка, но, поняв кто звонит, пошла звать маму. Мама говорила тихо, с жалостью. Разговор был „сердечным“, то есть рвал мне сердце на части. Сказала, что вчера они вернулись поздно, были в компании молодых поэтов. А ещё, что их отношения с Васей развиваются и скоро они поженятся. Я не сразу понял, о чём идёт речь — ведь мы с ней не разведены. Потом спросила, успокоился ли я? Тут силы вообще меня оставили. Что говорил — не помню. Если бы она знала, что со мной происходит, была бы более чуткой.

Но, увы! Это всё те же грёзы из мира, в котором я столько лет жил. Она ушла душой. Чувство родственности осталось только у меня. Но зачем эта боль? Ведь за нею ничего — пустота. Может ли дочка заполнить её?


Всё утро нежные слова бились в душе. Сколько нежностей сказал бы ей сейчас, как ласкал бы мою ласточку…Невозможно! Эти слова — травля души, это то, что отрывает от реальности. Не умею приземлить себя — отвратительный художественный тип. Наверное, я обречён вечно любить её. В этом и горе, и радость, и не поймёшь чего больше.

Да, горькая радость… Сколько лет я буду носить эту занозу в душе? Наверное, всю жизнь. И всегда буду надеяться… Это против моей воли, помимо меня.

Не справляюсь с обыденностью. Баня стала событием, стирать негде. Наша семейная жизнь начиналась с того, что нам подарили эмалированный таз. Он нас в общежитии спасал. Теперь придётся купить.

Жена всегда говорила, что если мы расстанемся, я моментально её забуду, найду себе женщину. Она плохо меня знала. Вероятно, когда в семье ссоры и недомолвки, супруги вообще не знают друг друга. А ведь я себя знал: знал, что если лишусь её, жизни не будет. Всегда понимал это. Поэтому самого поражает, почему так дико себя вёл. Неумело, глупо. Не семейно.

Горько сознавать, что родная мать сделала меня таким. В школе я тосковал и потому учился плохо. От уроков прятался в чтение книг, математику ненавидел. Меня не за что было хвалить, но порки я не боялся. Хуже было унижение. Мать умела сказать так, что сердце моё сжималось от несправедливой обиды. Она называла меня безотцовщиной, но разве я был виноват, что отец погиб на фронте. Лет в двенадцать-тринадцать я много плакал. Потом озлобился и сам научился унижать приятелей. Отвратительное это умение проявилось в собственной семье. Натерпелась она от меня… И вот теперь последствия. Всё справедливо. Только осознание этого не успокаивает.

А что, тебе нужно спокойствие? Нет уж, лучше всегда скитаться, жить с болью в душе, чем снова стать сытым бюргером. Мою ласточку нельзя любить спокойно. Это будет не любовь. Как глубоко я всегда прятал свой страх потерять её! Глубже прятал только ласковые слова. Стеснялся, идиот! Опасался, что зазнается. Её же все вокруг хвалили — окружающие за простоту и гостеприимство, на работе — за ответственность.


Ушла моя вторая половинка. Я же не сомневался, что мы — одно целое. Мне нечем было удержать её. И зачем теперь жить?


Ещё летом я познакомился с замечательным человеком, Евдокией Николаевной Глебовой, сестрой умершего в блокаду художника Павла Филонова. Свою жизнь она посвятила сохранению его картин. Об этом художнике я что-то слышал в мухинском училище и потому попросил разрешения посмотреть его картины. Я иногда заходил к ней, но в последнюю нашу встречу она „вытащила“ из меня рассказ о моём теперешнем положении. Стыдно.


Вечер, суббота. Сижу в поезде, еду в деревню. В выходные мне некуда себя деть. Поймёт меня только тот, кто испытал такое: привокзальные кафе и туалеты, третьеразрядные столовки, в которых мучительно долго выбираешь, что подешевле, тупое разглядывание афиш кино, в которое, в конце концов, не идёшь и баню — почти, как отдых, как единственную радость, за которой последует проблема стирки. А ещё надо избегать знакомых, которые тебя жалеют.

Милая, любимая моя, знаешь ли ты, на что обрекла своего Сёпу? И всё же мне кажется, что ты не любишь его. На тебя нашло помрачение. Это всё от моей замкнутости и дикости, от твоей жажды на кого-то излить ласку. Это пройдёт. Ты можешь снова ошибиться. Одной дочки для тебя мало, душа просит ещё чего-то, чего я не давал. Не умел дать. Оказывается, чтобы отдавать ласку, нужно получить её в детстве. И я кричу тебе сквозь слёзы: „Не делай этого! Не делай! Не ошибись второй раз. Тогда беда — и для тебя, и для дочки!“. Но ты не слышишь — у тебя новая любовь, у тебя счастье.

А я с изломанной душой еду в поезде и пишу. Ты не увидишь этих строк, и это так нелепо! Я не хочу никого, кроме тебя, никаких женщин, никаких женитьб. Мне нужна только твоя любовь. Приди, приди весна моя, моё дождливое лето.

Но, может быть, не я один такой чувствительный? И такой слепой? Ведь я потащил девушку во Дворец бракосочетания через три дня после знакомства. Впрочем, чего ожидать от горячего, но глупого парня, прослужившего четыре года на флоте, близко не знавшего женщин, сбежавшего в чужой город от материнской опеки и занудства? В молодости мы без оговорок принимаем страсть за любовь, полагая, что на нас нечаянно снизошло великое, до гроба, счастье.


Снова побывал у Евдокии Николаевны. Говорили долго и сердечно. „Странно, — говорила она, — получается, что у вашей жены одни плюсы, а у вас одни минусы. Так не бывает“. Она советует мне „распрямиться“, быть мужчиной.

— Ну, что это такое? — рассуждает она. — Взял чемодан и ушёл скитаться. Вам кажется, что поступили правильно, благородно? Я очень сомневаюсь в этом. Вы прожили восемь лет, у вас общая дочка. Она должна видеть отца, получать его любовь и заботу. Если вам не позволяют видеть ребёнка, добейтесь этого юридически.

— Евдокия Николаевна, я был плохим отцом, и дочка сама не рвётся ко мне. Она уже называет нового мужчину папой. Кажется, он очень добрый.

— Ну, тогда я не знаю, как вам быть. Злым вы тоже мне не кажетесь. Но должны же вы где-то, в конце концов, жить. У вас же была общая квартира.

— Её получила жена.

— А вы тут были не при чём?

— Разве что косвенно.

— А что, вы были тогда ещё не женаты?

— Почему же? У нас дочь от законного брака.

— Извините, Юра, тогда ваше поведение мне кажется… каким-то несерьёзным.

Я и сам это понимаю, но сдвинуться с места не могу — мешают книжные представления о любви и супружеских отношениях.


Вскоре реальная жизнь заставила меня напомнить о себе весьма эффектно. Я сидел на работе, когда мне передали, что в вестибюле меня ждёт пожилая дама. Я вышел в коридор и неожиданно получил повестку в суд. Расписался в получении, и ошалело вернулся в кабинет. К повестке было приклеено заявление жены о расторжении брака. Мне было уже за тридцать, а я до сих пор не задумывался о том, что наши личные дела имеют ещё и социальный аспект.

В заявлении говорилось, что я „безразличен к ребёнку“, (это было неправдой), что не принимаю участие в воспитании дочки (тоже неправда), что мы часто ссоримся (это было правдой), и что „непосредственной причиной развода“ является моя „супружеская неверность“. Это было тоже неправдой, но формальный повод у жены был. Дело в том, что я никогда не скрывал от неё свои многочисленные знакомства. Я вращался в кругу художников и поэтов, читал лекции по гипнозу в обществе „Знание“, поэтому интересных встреч у меня было достаточно. Я обычно рассказывал жене о новых знакомых, но по причине ссор чаще всего они её не интересовали. Однажды в поезде, а я работал за городом, познакомился с необычной девушкой. Я был женат, казался ей стариком, она совершенно не кокетничала, но мои рассказы о необычайных явлениях человеческой психики слушала с большим интересом. Это подкупало, и я пригласил её на конференцию по новой тогда теме „Научные аспекты парапсихологии“. Жена была прирождённым администратором, мои занятия считала несерьёзными и на мои выступления не ходила. Я же не интересовался её работой, ибо во всём советском всегда видел общественную фальшь.

О новой знакомой я рассказал жене, но её мой рассказ, как всегда, не заинтересовал. Однажды, когда жены не было дома (признаться, я это знал), я привёл девушку к нам домой. Мы засиделись, ведь говорили о том, что меня увлекало. Я уже готовился проводить знакомую домой, но тут пришла жена. Разразился банальный скандал. Я не стал отвечать на оскорбления, извинился перед девушкой за жену и ушёл её проводить.

Сейчас это выглядит оправданием, ведь встреча двух полов всегда сопровождается эротическим оттенком, но тогда я ощущал себя обвинённым невинно. Увы, я пишу правду.

Мне всегда были чужды людские предрассудки, жена же жила только общественными представлениями о морали. Может быть, в конечном итоге это противоречие и сделало меня писателем.


Наши дружеские отношения с этой девушкой после печального инцидента расстроились. Мы стали ездить в разных вагонах электрички. Они возобновились только через полгода после моего развода.


Вскоре я получил вторую повестку в суд — о взыскании алиментов. После ухода из дома на имя дочери, как положено, четверть своего заработка я переводил на книжку. Тогда жена в „благородном“ порыве отказалась от официальных алиментов „до разрешения у тебя вопроса с жильём“.

Вопрос не разрешался, и поэтому деньги шли на имя дочки в сберкассу. Но на суде я узнал, что уже полтора года не принимаю финансового участия в воспитании дочери. Это тоже было не фактической, а лишь формальной правдой, но алименты только упростили наши отношения.


Я стал понемногу успокаиваться. Неожиданный удар по мужскому самолюбию дал свои результаты. За год „перетряхивания“ собственных потрохов я многое пережил и кое-что понял. В один из моментов в осуждении собственной гнусности дошёл даже до желания расстаться с жизнью. Слава Богу, до этого не дошло, спас дневник. Я уже снимал комнату. Отношения со спутницей по вагону электрички укреплялись.

Бывшая моя жена вскоре вышла замуж за своего Васю.


Со времени тех событий прошло сорок лет.


30 декабря 2009 года.

На этом я хочу прервать дневниковые записи. Свою столь же банальную, сколь и печальную историю, повторяющуюся из века в век в тысячах семей, я уже описал в книжке „Письма без ответа“. Просто нашёл ещё две тетрадки, заброшенные в дальний угол, прочитал и весьма удивился — неужели это обо мне?

Так или иначе, я должен завершить свой несовершенный рассказ некоторыми дополнительными фактами, чтобы получилось нечто, похожее на композицию.


Сижу за компьютером, передо мной старая тетрадка. В ней — сопли побитого хозяйкой щенка. Правда, это сейчас сопли, а сорок лет назад — горькие слёзы прощания с любимой женщиной, с женой, с матерью моего ребёнка.

Из этой тетрадки я узнаю нового для себя человека — инфантильного и глупого романтика. Мне жалко этого человека, жалко и противно общаться с ним. Неужели это был я? Откуда у крепкого уральского мальчишки, упрямого и решительного в детстве (за плечами лыжи, коньки, могучая Кама, четыре года службы на флоте) такая слабость перед женщиной? А главное, полная беспомощность перед реальной жизнью.

Я пытаюсь распутать этот узелок. Благо в свои семьдесят четыре года меня это ещё занимает. Я, как и всякий другой, продукт биологического (наследственность) и социального фарша. И мне интересно, чем же меня, как колбасную кожуру, набили?

Тут гены суровой матери и мягкого, доброго отца, и дворовая свобода, и полуголодная война, и школа с её идиотским экспериментом — раздельным обучением — и пионерская требуха, и книжная романтика. Словом, полное непонимание подлинных жизненных ценностей — важности труда и ответственности за близких. Каждому ребёнку с детства внушают, что его главное дело — учёба. Но школа — всего лишь официальное отражение казёнщины государства. Мальчишка нутром понимал, что казёнщина ему не подходит. Получалось, как у Александра Володина: в пионерлагере он повесил над постелью портрет Качалова, когда другие вешали портреты Ворошилова и Будённого, за что был исключён из пионеров.

Я тоже был беспокойным парнем с множеством увлечений. Я искал своё дело. Искал и не находил. Живой личности, которая могла бы стать примером, рядом не было, а книги и музыка только усиливали желание отыскать какой-то иной прекрасный мир, где царит гармония и прячется лично моё дело. Мальчишка вырос, но ни в армии, ни в институте своего дела не нашёл. Что такое работа, когда она тебе не интересна? Это несчастная, раздрызганная жизнь, которая в тягость и тебе, и близким.

Вот что такое существование взрослого человека, выросшего без материнской любви, ласки и веры в него. Полжизни пролетело впустую. Этого достаточно, чтобы испортить кому-то жизнь, жене, например.

Слава Богу, что дело, ставшее необходимым, в конце концов, нашлось, а с ним и другая женщина, поверившая в важность этого дела.

А дальше всё пошло по счастливому сценарию и длится уже сорок лет.


Ну, а как же сложилась жизнь бывшей жены? Типично для советской отличницы, которой в школе прочили большое будущее. И оно состоялось, но какое? Об этом стоит подумать.

Девушке из маленького украинского городка природа дала всё: материнскую любовь, ответственность за младших сестру и брата, школьное лидерство, красивую русую косу и веру в свою звезду. К тому же мама рассказала, что её девичья фамилия была Раевская, значит, и она благородных кровей. Как тут не гордиться, когда во всех отношениях есть чем. Благородное желание служить людям подсказало и выбор института. Это был Медицинский в лучшем городе страны — в Ленинграде. Школьная медаль позволила поступить без экзаменов, и всё, казалось бы, складывалось великолепно.

Но… Жизнь не обходится без этих злосчастных „но“.

Наша гордая медалистка вдруг оказалась одной из всех — простой общежитской девушкой в чужом городе, которой не хватает стипендии, у которой мама далеко и помочь не может. Её школьное лидерство никому не интересно, её вообще не замечают. Дома с ней считались учителя, один из них, если верить её словам, даже лишил девственности, здесь же она затерялась в общей массе. И такая на честолюбивую студентку накатилась тоска, что опостылели ей к весне учебники, запустила она зачёты и готова уже была бросить институт, но встретился ей парень, волевой бандит (она так сама его называла), который заставил взяться за ум, выучить анатомию, и кое-как сдать экзамены. Удержалась, спасибо ему, но куда он потом исчез, осталось для меня тайной.

Второй курс, третий, настала возможность подрабатывать медсестрой. Привыкла к группе, появились подружки. Четвёртый курс, пятый. Девушка в соку, подруги замуж выходят, а у неё — никого.

На шестом встретила в общежитии на танцах описанного выше балбеса и скоропостижно вышла замуж. Работать отправили в деревню неподалеку от города, поскольку муж — ещё студент. Вот где почувствовала она себя полноценным человеком. Врач в деревне — фигура. Начальство считается, народ уважает. Она у начальства для кабинета оборудование требует, санитарный транспорт — надо же на вызовы по району ездить. Дали мотоцикл. Не машина, но тоже хорошо. А через три года вообще перевели заместителем главного врача в районную больницу. Тут и дочка родилась, в городе Ломоносове квартиру дали. И начался у молодого доктора карьерный рост. Ещё через два года стала моя жена замом главного врача Областной больницы в Ленинграде. От врачебной практики отошла, у неё организаторский талант проявился. На совещаниях выступает, по области летает, нерадивых сотрудников с треском увольняет. По организации здравоохранения задумала диссертацию писать. Всё бы хорошо, но муж непутёвым оказался — упрямый, злой и всё в лес смотрит. Ему бы ответственной жене помогать, а он по выставкам, по художникам бегает. Иногда и дома не ночует, грубит, дурой называет, с её государственными интересами ну, совершенно не считается. В воспитании дочки участие не принимает; пропала бы, если бы не приехала мама. К тому же, на работу ездить далеко, пора в Ленинград жить перебираться. Нашла обмен, стали жить почти на территории Московского вокзала. Квартирка ничего, в центре города, правда, без кухни и туалета. Нет, не совсем без, только надо по своей нужде на лестничную клетку выходить и в соседнюю квартиру дверь открывать. Эти услуги, видите ли, общие. Соседи при этом, конечно, звереют.


Известно, что всякому заместителю хочется самостоятельности. Выхлопотала моя жена должность главного врача Всеволожской больницы. Больница — развалюха, новую, современную строить надо. С тем условием и поставили на должность. Работа сложная, ответственная, строители сроки срывают, стройматериалы безбожно воруют, во всё надо вникать. А тут этот непутёвый муж под ногами путается. Поехала в отпуск на юг, и там в Васю, с которым раньше у друзей познакомилась, влюбилась. Вот и вся внешняя канва событий. Моя реакция известна по дневнику.


Заключение

А что же прячется за занавеской? О, тут-то начинается самое интересное! Тут достоевщина, тут вечный скелет в шкафу. Кто захочет вытаскивать его на свет божий? Ведь если о нём никогда не вспоминать, можно жизнь посчитать счастливой.


Почему так много стариков, которые не любят вспоминать прошлое? Совсем не всегда потому, что оно было трудным или голодным. Чаще причина в другом: оно слишком загажено. Жадность, честолюбие, эгоизм, ошибки… Человек так часто плевал в собственную душу, что на старости лет стал бояться собственной памяти.

Однако было бы несправедливо обвинять в пороках одного его. Советское государство ложью, ханжеством и оголтелой пропагандой ловко вытравливало из человека его лучшие качества. Наши родители всегда помнили довоенный сталинский террор, повальное доносительство и не смели говорить откровенно даже с собственными детьми. Дети, то есть мы, воспитанные в пропагандистском угаре, верили Сталину, как Богу. Коллективные ценности возводилось в культ, личные высмеивались. Росло поколение комсомольских фанатиков и приспособленцев. Мораль стала общественным понятием, а потому в стране даже „секса не было“.

Приходится вспоминать истины, ставшие теперь банальными, чтобы на историческом фоне попытаться показать драму жизни передового представителя советской интеллигенции — бывшей собственной жены.

В её жизни положительные личные качества претерпели такие изменения, что превратились в свою противоположность. Такие метаморфозы даром не проходят.

Итак, успешная женщина, советский администратор сменила упрямого мужа на мягкого и доброго человека. Новая любовь, новые надежды. Но новый муж тоже вырос при той же власти и впитал её главный порок — всеобщее пьянство. Эту привычку долго скрывать невозможно. Вася, человек мягкий и слабый, терпел месяца два, но однажды явился из командировки в чужих штанах и в стельку пьяным. Оказывается, прежняя жена бросила его по той же причине, но ни он сам, ни его мамаша не обмолвились об этой его слабости ни единым словом. Тут только поняла моя бывшая жена, как жестоко ошибалась, когда в пылу очередной ссоры кричала: „Лучше бы ты пил и курил, чем так упрям и бездушен!“. Всё познаётся в сравнении, поэтому она отыскала меня уже через три месяца после развода и слёзно умоляла вернуться. Но я по привычке упёрся. Это было последней каплей в цепи её ошибок. Думаю, что этого унижения она не простит мне до конца дней. По крайней мере, когда я послал ей одну из своих книг, она заявила, что не будет её читать никогда.

Бедной женщине ничего не оставалось, как вернуться домой и пытаться приспособиться к новому семейному состоянию.

Прежде всего, надо было скрывать на работе то, что новое замужество не принесло ей радости. Надо было успокаивать свою маму — моя бывшая тёща, не видевшая никогда ни мужа, ни зятя пьяным, пребывала в ужасе. И как спрятать от семилетнего ребёнка кошмар, поселившийся в доме с приходом нового папы? Как жить? Разводиться снова? Но она недавно вступила в партию. Теперь номенклатурный статус диктовал свои условия: он не позволял партийному руководителю быть матерью-одиночкой. Для назначения нужно было иметь анкету без пятнышка, партия была главным средством контроля и устрашения.

Домашний кошмар продолжался. Попытки лечить мужа не давали результата. Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, женщина стала курить и поглощать крепчайший кофе. При мне она этими „невинными“ наркотиками себя не глушила. Только пить вместе с мужем она не могла себе позволить — в жизни её держала работа.


Шёл конец восьмидесятых годов. Начались партийные дворцовые перевороты. Пришло время гласности, люди стали оттаивать. Протестные мысли из кухонь стали выливаться на площади. Один за другим вскрывались гнойники государственной фальши, открылись страшные преступления сталинского режима. Но если в общественной жизни произошли немалые перемены, то как быть с личной? Жизнь моей бывшей жены прошла под знаком неразрешимых противоречий. Разве это не достоевщина? Раненая душа просила успокоения. Как в таких случаях нередко бывает, выход из тупика нашёлся в религии. Церковная исповедь принесла не только утешение, но подарила нового друга — в рясе. Коммунистическая химера сменилась на религиозную.


Сколько же лет могла продержаться фальшивая семья? Год, два, пять? В официальном браке эти люди прожили двадцать восемь лет! До самой смерти Васи от хронического алкоголизма.

Вот оно — влияние тупой государственной машины на семейный уклад. В девяноста процентах наших семей происходит нечто подобное. Государственная ложь ломает лучшие качества человека, заложенные в него природой. Моя дочь выросла в атмосфере презрения матери к отчиму. Печать семейного неблагополучия отравляла ей и школьные, и студенческие годы. Как в таких условиях стать гармоничным человеком, как найти своё место, как обрести самоуважение? Как, наконец, стать счастливой? Разве что бежать из этого ужаса, из этой несчастной страны. Так, в конце концов, моя дочь и поступила.

В настоящее время она вместе с матерью живёт в Канаде. Расплачиваться за уродливое детство ей пришлось двумя разводами. Но в новой стране и в третьем браке она не обрела ощущение прочности бытия. У неё есть работа, есть дом, взятый в кредит, и есть муж. Но он человек другой культуры, и общаются они только на бытовые темы. Моей внучке двадцать один год. Она выросла за океаном, по-русски уже почти не говорит. У её бабушки, моей бывшей жены, всё в прошлом. В наличии три инфаркта и ностальгия. Грустная память о двух неудачных замужествах помогает ей отмаливать грехи.


Жить можно по-разному. Сама жизнь есть великое чудо. Но человеку недостаточно только удивляться этому чуду, ему хочется обрести личное счастье. В поиске его он совершает тысячи ошибок, мучается и страдает, обретает надежду и разочаровывается — и так до старости. В старости каждый находит утешение: один в творчестве, другой в заботе о внуках, третий — в вере. Интересы сужаются, острота восприятия притупляется. Приходит примирение с жизнью. Те, к кому вместе с примирением приходит всепрощение, умирают счастливыми. Так что счастье, как и жизнь, у каждого своё.

Я прощаюсь с той женщиной с благодарностью за её невольный урок, который заставил меня думать и пробудил творческое воображение. И в этом моё счастье.

Январь, 2010 год


Опять враньё?

Сижу над тетрадью полчаса и никак не сформулирую первую фразу. А сказать хочется о разочаровании, которое приходит ко всем пожилым россиянам, когда они узнают, какой немыслимой "исторической" требухой набивало им головы социалистическое государство.

Сколько поколений после войны выросло с убеждением, что главный символ победы — знамя над Рейхстагом — водрузили Егоров и Кантария. И только теперь из документальных исследований немецких историков я узнаю, что эти два героя — фальшивки. Они были нужны Сталину, чтобы продемонстрировать "нерушимую" дружбу двух братских народов — грузинского и русского. Ведь Сталин был грузином.

На самом деле первое знамя над Рейхстагом водрузил 30 апреля 1945 года скромный солдат Михаил Петрович Минин. Водрузил его не просто на крыше, а на главном символе страны — бронзовой скульптуре Германии. Он закрепил его в короне этой железной Брунгильды, но в борьбе командиров за первенство был отстранён, забыт и не только звания Героя, но и вообще никакого не получил. Разве он мог сражаться с назначенными героями?

По фильмам мы привыкли верить, что взятие Рейхстага сопровождалось жестоким, почти рукопашным прорывом через площадь и отчаянным боем внутри здания. Ничего этого не было. По зданию били пушки, и немцы не смели и носа высунуть из подвала, где просто прятались от разрывов.

Восстановить подлинную картину взятия Рейхстага сейчас трудно, тем более, что наши историки этим и не занимались. Об этом писали беллетристы. Но, судя по немецким исследованиям, дело было так: 30-го апреля в десять часов вечера пятеро наших солдат спокойно подошли по ступенькам к дверям здания. Входы были замурованы кирпичом, но одна дверь осталась, хотя и была заперта. Наши солдаты разбили её бревном, которое подобрали на площади. Там валялись остатки брошенных немецких укреплений. Немцы прекрасно понимали, что деревянные завалы и ямы на площади от пушек их не спасут, а потому ушли в подвалы здания.

Наши солдаты вошли в пустой вестибюль и, постреляв для острастки вверх по лестницам, стали подниматься. Никого на лестницах не было. Так они выбрались на крышу здания и прикрепили к фигуре свой красный флаг.

Ночью боя не было — солдатам тоже нужно спать. Утром же, увидев красный флаг, к Рейхстагу сбежались солдаты и офицеры разных частей — ведь был всенародный наш праздник — 1-е мая! Люди ликовали, обнимались, расписывались на стенах и колоннах и крепили, куда можно, свои флаги и знамёна.

Вылезть на стеклянный купол додумались только 2-го мая. Тогда и сфотографировали Кантарию со знаменем.

Повторилась ложь, которую мы знаем по фильмам о взятии штурмом Зимнего дворца в октябре 1917 года.

Михаил Петрович Минин после войны жил во Пскове. Всю жизнь он был обижен на то, что его обманули: в войсках было объявлено, что тот, кто первым водрузит флаг над Рейхстагом, автоматически будет награждён званием Героя.

Так написана вся наша советская история, начиная с "героя-пионера" Павлика Морозова. За что же нам любить Родину?

Шесть часов утра, 22 сентября 2009 года.


О любви к Родине

Что значит любить родных — мать, отца, жену — это я понимаю. Но что значит любить Родину? Как это чувство должно проявляться? В гордости за свою страну перед другими странами? Но подобная гордость пахнет шовинизмом. В подвиге? В пении патриотических песен? Как должно проявляться это чувство? Какое оно? И как должна почувствовать Родина мою любовь?

Считается, что это чувство проявляется в готовности отдать за неё жизнь. Мой отец, его три брата и тысячи других патриотов так и поступили. На нас напал враг, и они добровольцами ушли умирать за Родину. И погибли с уверенностью в правильности выбора. Но уже при жизни их детей выяснилось, что их родина в лице государства сама готова была стать агрессором и претендовала на мировое господство не только в сфере идеологии. Выходит, что наши отцы были обмануты и погибли зазря. Родина их обманула. А их внуков вообще не спрашивала об идеологии, когда отправляла умирать в Афганистан и Чечню.

Но ведь смерть того, кого любишь, неисправимая беда и непрощаемое горе. И это натворила наша Родина.

Когда палачи по тюрьмам ломали кости нашим отцам и дедам, они приговаривали: "Я тебя научу Родину любить!". Они считали, что сами они её, конечно, любят, и что истинные патриоты — именно они. Почему-то всегда выходило, что задумывающиеся о судьбах страны люди — самые непатриотичные, скрытые враги и их надо искоренять. Так в нашей стране идёт из поколения в поколение.

Но я хочу любить свою Родину, только не знаю как. Может быть, законопослушанием?

С радостью буду подчиняться справедливым законам. Но справедливы ли они? Желание справедливости заложено в человека природой, но в силу должности иногда выветривается. Государство, позволяя чиновнику распоряжаться чужой судьбой, даёт ему законную возможность отбросить необходимость справедливости. Поступать "по закону" всегда проще, чем по совести, а совесть у всех разная. Если это чувство годами не востребуется, оно вообще отмирает.

Вопрос "как вам не стыдно" у чиновника не вызывает смущения. Напротив, вызывает противодействие, а часто злобу. Чиновник защищает закон, а вы с вашей справедливостью требуете его нарушить. Чиновник тоже истинный патриот, как и тюремный палач, а ты, сука, диссидент! Нам такие не нужны! Вон отсюда!

11 января 2010 года.


О призвании

Вчера был международный праздник. У нас есть День строителя, День металлурга, День железнодорожника и множество дней разных специалистов. Нет только этого всемирного праздника — ДНЯ ПИСАТЕЛЯ.

8 марта, 1 мая тоже не наши праздники, но их празднуют всенародно, а этот — забыли вписать в календарь. Не отмечают в России праздник мировой литературы. Только дорогая моя жена вчера поздравила меня. Спасибо ей, ведь это, действительно, мой праздник.

Есть такое понятие — призвание. Бог призвал тебя к служению какому-то одному делу. На два дела тебя уже не хватит. Ты можешь любить это второе занятие, но всё равно будешь ощущать его побочным.

Я всю жизнь читал книги о художниках, любил живопись, разбирался в её технике и даже писал маслом. Но оказалось, что призвание моё — литература. И ничего из того, что я делал в жизни, не увлекало так, как желание выразить на бумаге своё понимание жизни — рассказать людям о себе, а тем самым — о времени и о них самих. Ничего другого я делать не умею и не хочу. А здесь — призвание. Вот почему я чувствую этот праздник своим.

Тут требуется некоторое пояснение: пишут многие, зарабатывают этим деньги, но не ощущают себя причастными к сонму великой писательской профессии. Они называют себя писателями, но в глубине души знают, что они или журналисты, или компиляторы. "Книги пишутся из книг" сказал мне один "писатель". Я был удивлён, мне всегда казалось, что книги пишутся из души. "Какие мы писатели… Так, литераторы", — сказал другой, — книги которого выходили всю жизнь в замечательной "упаковке" и хорошими тиражами. Многие авторы знают, как нужно "делать литературу", чем привлечь внимание читателей. И это похвально, это ремесло ничем не хуже других. Но это не писательство.

В любом деле призванных не бывает много. Призванию люди отдают жизнь, как это было у Ван Гога или Бальзака. Призвание сродни вере, а вера — это безоглядная преданность. Призванный — всегда счастлив, ибо он нашёл СВОЁ место в жизни. Это удаётся немногим, поэтому человек либо вечно в поиске, либо в занятиях, заглушающих этот тревожный поиск.

Одни считали меня врачом, другие — художником. Никто не спрашивал у меня, кем я себя чувствую. А этот вопрос человеку необходим, чтобы его поиск стал осмысленным. Иначе поиск идёт вслепую.

— Ты — писатель, — сказала мне когда-то жена.

Она имела в виду именно этот, внутренний выбор.

— А ты? — спросил я. — В душе ты музыкант?

Мне трудно было представить другое, ведь она всю жизнь сочиняет музыку — прекрасную, гармоничную, соответствующую её характеру.

— Нет, — ответила она, — я не музыкант. Я — воспитатель.

И тут я всё понял: да, моя жена ВОСПИТАТЕЛЬ. Она пробуждает дремлющие чувства людей — лучшие чувства, о которых сами люди в бесконечной, жизненной гонке нередко забывают. Мне незнакомые иногда говорят тёплые слова за искренность моих книг, за доступность языка, жене же — за душевную гармонию. Её призвание проявляется во всегдашней благожелательности, мягкости тона, вниманию к душе человека. И люди чувствуют это.

— У вас необыкновенная жена, — часто слышу я.

— Да, это так, — отвечаю, — и к этому нельзя привыкнуть.

Наши с ней творческие занятия нельзя назвать работой. Мы не работаем, мы — служим. Каждый из нас служит своему призванию. В повседневной жизни это почти не ощущается, но когда подводишь итоги, видишь, что это так. Не за деньги служим, призвание осуществляем. Призвания наши несопоставимы по важности: её для людей, для жизни, моё — всего лишь для отражения жизни, для литературы. Для людей я неуютен и с этим ничего не могу поделать. Наверное, это потому, что у нас разные основы: у жены ко всем людям любовь и всепрощение, у меня — преданная, но бескомпромиссная, дружба к немногим. С юности я предавался дружбе всем сердцем. Ведь когда есть друг, никого больше не надо. Главным моим другом является жена. Призвание и дружба — вот формула душевной гармонии. Жить с этим ощущением — великая роскошь.

Прожив такую жизнь, умереть не страшно.

4 марта, 2007 года.































































Часть вторая
О литераторах и литературе


Пушкинский гений — злодейство природы?


Современная генетика — а успехи ее несомненны, если ученые уже клонируют животных и подбираются к клонированию человека, — утверждает: гениями рождаются. Случается это крайне редко. За все время существования человеческой цивилизации ученые насчитали всего около 400 людей, признанных гениями.




Очень уж интересный вопрос — в чем же заключается секрет гениальности? Современная наука пока лишь ищет ответ на этот вопрос.

Несомненно, для развития необычных способностей человека необходимы оптимальные условия. Похоже, именно такие условия были созданы в Древней Греции. Так, например, за столом у Перикла собирались гении мирового ранга — Зенон, Анаксагор, Софокл, Сократ, Платон, Фидий, а ведь коренное население Афин в период расцвета составляло не более 100 000 человек.

Эпоха Ренессанса своим устремлением к знаниям, науке и искусству породила множество гениальных деятелей общечеловеческой культуры.

А эффект Царскосельского лицея? Способным мальчикам дали возможность творческого развития с последующей реализацией, и мы имеем, кроме Пушкина, целую плеяду талантливейших людей.

В живописи эпоха купеческого меценатства дала почти в одно время Врубеля, Серова, Васнецова, Левитана, Шаляпина, Чехова.

Таким образом, гении и таланты рождаются тогда, когда на их творчество появляется общественный спрос.

Другое необходимое условие для реализации сверхспособностей — фантастическая одержимость и целеустремленность. Этими качествами обладали все гениальные люди. Пушкинский "гуляка праздный" Моцарт — не более чем литературный образ. На самом деле композитор, по свидетельствам современников, был необыкновенным тружеником.

И все же главный секрет гениальности современные ученые видят в особенностях развития организма гениальных людей.

Есть ли у гениев некие общие особенности, поддающиеся медицинской статистике? Как выявить из биографий титанов науки и культуры сведения об их эндокринных особенностях?

Одним из первых исследователей, попытавшихся ответить на эти вопросы, стал английский врач Эллис. В 1927 году он опубликовал работу, в которой указал на тот факт, что многие выдающиеся люди Англии страдали подагрой.

Подагра является следствием повышенного уровня солей мочевой кислоты в организме. Это состояние в медицине называется урикемия. Замечено, что подагра часто наследуется.

В связи с этим возникла рабочая гипотеза: не стимулирует ли это заболевание высокую интеллектуальную активность?

Для исследования этой гипотезы нужно было проследить состояние здоровья, в частности, патологических изменений суставов большого количества людей, признанных гениями. Такую задачу поставил советский исследователь Владимир Павлович Эфроимсон.

Работать над этими проблемами ему пришлось в то печальное время, когда генетика была объявлена буржуазной лженаукой. В стране царила лысенковщина, ее противники жестоко преследовались.

Молодой ученый, автор статей по генетике, иммунологии, мутационному процессу Эфроимсон впервые попал за решетку в 1932 году — за участие в Российском вольном философском обществе. Его приговорили к трем годам исправительно-трудовых работ.

В то время ученому исполнилось 34 года. Медико-биологический институт, где он работал, был разгромлен, а его директор Соломон Григорьевич Левит — расстрелян.

После освобождения Владимир Павлович работал в Среднеазиатском институте шелководства, но в 1937 году был изгнан — за якобы "неэффективность научных работ", связанных с генетикой тутового шелкопряда.

В годы войны Эфроимсон служил в рядах Советской армии, был награжден двумя орденами и несколькими медалями. Но в 1945 году подал начальству рапорт с протестом против массового изнасилования немецких женщин советскими офицерами и солдатами.

Этого Эфроимсону не простили. В 1949 году его приговорили к восьми годам лишения свободы — "за клевету на Советскую армию". Только в 1955-м Владимир Павлович был освобожден из лагеря, а в 1956-м — амнистирован.

Долгое время ученый трудился простым библиографом в Библиотеке иностранной литературы. Лишь в 1967 году ему позволили устроиться в Институт биологического развития Академии Наук СССР и тогда же присвоили звание профессора.

Последние десять лет Эфроимсон работал над проблемами социобиологии. Он написал фундаментальные труды по генетике, в частности — "Генетика гениальности", "Генетика этики и эстетики", "Педагогическая генетика". Все они были опубликованы уже после смерти ученого.


Итак, в ходе проверки влияния мочевой кислоты на умственную деятельность Эфроимсон обратил внимание на то, что формула этой кислоты весьма сходна с известными стимуляторами кофеином и теобромином.

В организме обычного человека содержится около одного грамма мочевой кислоты. У больных подагрой ее уровень достигает 30 граммов. В этом случае в области суставов происходит отложение солей кислоты в виде кристаллов, что и вызывает изнуряющие боли.

Выяснилось, что это заболевание не связано с традиционными представлениями о пьянстве, обжорстве и распутстве подагриков. Зафиксировано, что Александр Македонский, умерший в 32 года, с молодых лет страдал подагрой.

Анализ биографий великих людей с позиции медицины позволил причислить к достоверно подагрическим гениям немало исторических личностей.

Подагрой страдали Агриппа, Септимий Север, император Карл Великий, Улугбек, Петрарка, Христофор Колумб, Мартин Лютер, Эразм Роттердамский, Томас Мор, Оливер Кромвель, Джон Мильтон, Франклин, Бетховен, Борис Годунов, Петр Первый, генерал Ермолов…

Однако оказалось, что далеко не все гении страдали подагрой.

Изучая периоды наибольшего творческого подъема великих людей, Эфроимсон понял, что существует определенная цикличность, индивидуальная для каждого.

В такой период нервная система гормонально возбуждена, человек находится в состоянии некоторой маниакальности.

Если это состояние переходит в маниакально-депрессивный психоз, человек страдает скачками мыслей и повышенной двигательной активностью, либо же он крайне угнетен и депрессивен.

Напротив, в гипоманиакальном состоянии творческая личность испытывает необычайную легкость, отмечает приятное нервное успокоение, легко принимает решения и нередко совершает поступки, далеко выходящие за рамки привычных.

Такого человека все интересует, жизнь захватывает и пьянит, его речь льется легко и плавно, с языка слетают живые метафоры. Он рано встает, поздно ложится, легко и интенсивно работает, не чувствуя усталости. Удивляет окружающих своей разносторонностью и избытком энергии.

У гипоманиакальных людей, отмеченных талантом, периоды легкого возбуждения сопровождаются большой продуктивностью и приливом творческих сил. Не похожа ли описанная картина на состояние Пушкина в Болдинскую осень?

К людям, явно подверженным гипоманиакальности, можно отнести Свифта, Гоголя, Шумана, Глеба Успенского, Писарева, Ван-Гога, Гаршина, Фрейда, Уинстона Черчилля, Эрнста Хемингуэя.

Роль гипоманиакальной стимуляции особенно заметна при наложении ее на стимуляцию подагрическую. Среди гениев, у которых это прослеживается, можно назвать Гете, Шопенгауэра, Диккенса, Пушкина. Сам Пушкин неоднократно жаловался на периодические "ревматизмы", от которых ездил лечиться на воды.

Ещё в 1924 году врач-психиатр Е.Н.Каменева проанализировала не только письменные источники, но и сведения о Пушкине, сообщенные ей некоторыми потомками поэта. Свои выводы она опубликовала в научном медицинском журнале.

Каменева опровергла попытки изобразить Пушкина как идеал душевного здоровья. Поэт — и по собственным признаниям, и по свидетельствам его первых биографов Бартенева, Анненкова, Липранди — отличался повышенной возбудимостью, которая была причиной его частых ссор и дуэлей.

Пушкин обладал редкой сексуальностью. В его донжуанский список включены имена по меньшей мере 113 женщин. Кроме того, Поэт был навязчиво ревнив.

Он легко переходил от веселья к томительной тоске или раздражительности. И иногда это продолжалось длительное время. Так, например, после переезда в 1821 году Пушкина на юг его стихи и письма говорят о полной апатии на протяжении многих месяцев.

"С радостью умру. Боже, какая тоска! — пишет он сестре Ольге Сергеевне. — Если бы ты знала, как часто бываю я подвержен так называемой хандре. В эти минуты я зол на целый свет, и никакая поэзия не шевелится в моем сердце…"


Цели нет передо мною,

Пусто сердце, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучной жизни шум.


Но когда период тоски и раздражительности сменяется на противоположный, у Пушкина, по словам Каменевой, "отсутствует догматизм, теории, углубление, он конкретен и всем пылко увлекается. Эти особенности заставляют отнести его к гипоманиакальным личностям циклоидного склада".

Эти циклы можно проследить по творческой биографии поэта.

После окончания лицея в 1818 году — период резкой возбужденности, вихрь развлечений, сочетающийся с напряженной творческой работой.

В 1819 году у Пушкина наблюдается период длительной меланхолии. Он пишет друзьям о потере творческих способностей.

В 1820 году поэт за стихотворение "Вольность" был сослан в Кишинёв под наблюдение генерала Инзова. Но в сентябре этого года в имении Давыдовых он попадает в общество будущих декабристов М Орлова, И. Якушкина, В. Давыдова. Политические дебаты вызывают в поэте надежды на скорые революционные перемены. Пушкин, полагая, что попал на заседания тайного общества, испытывает возбуждение с общей гиперактивностью, пограничной с психопатией. Однако друзья, оберегая поэта, объявили ему, что их беседы о возможности создания тайного общества в России были всего лишь шуткой. Это известие привело поэта в состояние горького разочарования. "Я никогда не был так несчастлив, как теперь, — пишет он, — я уже видел свою жизнь облагороженной, и всё это была только злая шутка".

У Пушкина начался период длительной депрессии. В 1823 году поэта перевели в Одессу под начало генерал-губернатора М.С.Воронцова, видящего в Пушкине только мелкого чиновника. Это оскорбляло самолюбие поэта. Он нервничал и метался. Поэтому одесский период — это время бесконечных скандалов. Пушкин почти каждый день дерется на дуэли.

Ссылка в родовое имение матери Михайловское на время успокоила нервы поэта. Общение с природой, новые знакомства, общение с любимой нянюшкой Ариной Родионовной способствовало его творчеству. Однако в 1825 году — снова приступ глубокой депрессии.

В 1826-м Пушкин вызывает на дуэль графа Федора Толстого (Американца). В Кишиневе он вызвал на дуэль сразу двух полковников — Орлова и Алексеева, в 1828 году — графа Сологуба. И это — далеко не полный список пушкинский дуэльных историй.

В творческом ключе Пушкин страдал сезонной гипоманиакальностью. "Кидаюсь и мечусь во все стороны, как угорелая кошка, — пишет он сестре. — Чувствую — идет весна проклятая".

А осенью — снова творческий подъем.


И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо — к бумаге,

Минута — и стихи свободно потекут.


Мы называем подобное состояние вдохновением, а психиатры — аффектом.


Анализируя родословную Пушкина, Е.Н.Каменева указывает, что дядя и отец поэта, а также его брат и сестра страдали артризмом, то есть болями в суставах.

Писатель В.В.Вересаев, всю жизнь собиравший материалы о семействе Пушкиных, пишет: "Порасстроилось здоровье Василия Львовича. Он еле двигается от подагры, его мучившей".

Суставы страдают и от ревматизма, но это заболевание не передается по наследству. Подагра же прослеживается у восьми членов пушкинского рода, так что мы можем смело предполагать, что и у Пушкина была гиперурикемия.

Горячий нрав поэта подтверждается и наследственностью: прадед поэта, Александр Петрович Пушкин, в приступе сумасшествия задушил свою жену во время родов.

(Важная деталь: жена прадеда Александра Сергеевича Пушкина была сестрой жены прапрадеда Льва Николаевича Толстого по матери — урожденная Головина. Получается, что оба гения русской словесности имеют некоторую долю общих генов.)

Дед Пушкина, Лев Александрович, заподозрив, что жена изменяет ему с учителем детей, повесил учителя-француза на своем дворе, а жену уморил в заточении.

Он женился вторично на Чичериной — родственнице юриста и философа Бориса Николаевича Чичерина.

От брака Льва Александровича с Чичериной происходят отец и дядя поэта — Сергей Львович и Василий Львович. Отца поэта Каменева считает "душевно больным".

Прадед Пушкина по матери, знаменитый арап Петра Великого Абрам Ганнибал, был очень талантлив и работоспособен, но страдал сменами настроения, был вспыльчив и жесток.

Дед Пушкина по материнской линии, Осип Ганнибал, был "сорвиголова и ужас семьи" — беспутный, несдержанный, вспыльчивый.

Мать Пушкина, Надежда Осиповна, отличалась "порывистым, необузданным нравом", была деспотичной и капризной женщиной. От гнева и требовательности она часто переходила к полной апатии и равнодушию.

Циклоидом Каменева называет самого Пушкина, его сына Александра и одного из внуков, покончившего с собой из-за измены невесты.

Вообще в роду Пушкиных было немало несчастных браков. Четыре из них закончились смертельным исходом.

"По обеим линиям, — пишет исследовательница, — нам бросаются в глаза элементы, входящие в состав маниакально-депрессивного расположения".


Если в пушкинском роде мы обнаруживаем одного гения, то в толстовском — уже несколько человек по своим деяниям являются исключительно талантливыми людьми. Кто же это?

Прежде всего — Петр Андреевич Толстой, тот самый, который выманил царевича Алексея, поклявшись на Евангелии, что Петр I его простит.

Толстой два года изучал морское дело в Италии, потом стал дипломатом в Константинополе. От Петра I на подкуп чиновников Порты он получил 200 000 червонцев, часть которых утаил. Своего секретаря, который донес об утайке, Толстой отравил.

После казни царевича Алексея царь пожаловал ему орден Андрея Первозванного, но при этом сказал: "Голова, голова, кабы ни так умна ты была, давно бы отрубить тебя велел!"

По легенде, царевич Алексей проклял Толстого на 25 поколений вперед. Этим объясняли тот факт, что в каждом последующим поколении Толстых был хотя бы один сумасшедший.

Из рода Толстых вышли: историк князь М.М.Щербатов, Петр Яковлевич Чаадаев — автор "Философических писем", друг Пушкина и прообраз Чацкого в "Горе от ума" Грибоедова.

Потомками Толстого являются поэт-декабрист князь А.И. Одоевский, княгиня М.Н.Волконская-Толстая — прототип княжны Марьи Волконской в романе "Война и мир", Федор Иванович Тютчев, граф Алексей Константинович Толстой, поэт Дмитрий Владимирович Веневитинов и, наконец, сам Лев Николаевич Толстой.

У всех этих выдающихся людей исследователи находят признаки гипоманиакальности и циклоидности.

У Льва Николаевича, например, периоды творческого подъема сменялись иногда длительными спадами. Из письма жены писателя Софьи Андреевны, адресованном другу семьи Толстых Т.А.Кузминской, написавшей книгу воспоминаний "Моя жизнь дома и в Ясной поляне", мы узнаем: "Две недели я ежедневно плакала, потому что Левочка впал не только в уныние, но и в какую-то отчаянную апатию. Он не спал, не ел, иногда плакал".

В другом письме Софья Андреевна рассказывает о вспышках бешеной злобы Льва Николаевича — с яростью, битьем посуды и даже потерей сознания и судорогами.

При этом сам Толстой пишет: "Я совсем озлился той кипящей злобой негодования, которую я люблю в себе, возбуждаю даже, когда на меня находит, потому что она успокоительно действует на меня и дает мне, хоть на короткое время, какую-то необыкновенную гибкость, энергию и силу всех физических и моральных способностей".

Необходимому выбросу большого количества адреналина способствовала и неимоверная сексуальность Льва Николаевича…


Загадка гениальности пока далека от разрешения. Современная генетика, иммунология, социология и другие науки делают лишь первые шаги на этом пути. Но некоторые специфические механизмы повышения интеллектуальной активности все же обнаружены достаточно четко.

Чем же отличается талант от гениальности? "Гений делает то, что должен, а талант — то, что может"…



И снова Пушкин


В его жизни было около двадцати дуэлей. Значит, он был фаталистом: жил на пределе, всегда в предчувствии грядущих перемен.

Живущие на грани остро чувствуют время, ибо им его всегда не хватает.

Гений ощущает всю жизнь сразу — от рождения до смерти. И даже дальше — до бессмертия. Поэтому суждения Пушкина казались современникам парадоксальными. Те, кто их понимал, были его друзьями, кому они были недоступны, уходили во враждебный клан. Но те и другие были его современниками.

Современность — это прошлое для будущего. А как известно, прошлое всегда обречено. Однако оно не уходит без боя. Не ведая, что творит, оно стреляет в будущее, то есть в своих детей.

Пушкин — наше будущее, ибо он наша вечная совесть. Но сегодня совестью стал Сахаров. Поэтому мы, современники, его убили.


Мысли о Гоголе


Опять бессонная ночь. Сижу голый, читаю Розанова. Литератор он "непричесанный", таких только и надо читать, чтобы не отупеть от "жизненного опыта".

Встретил у него в "Опавших листьях" удивительные рассуждения о Гоголе: "Весь Гоголь есть — пошлость в смысле содержания и гений по тому, как рассказано".

Это неожиданное суждение о "бесспорном, общепринятом" гении, почитаемом у нас вслед за Пушкиным, вдруг прояснило мне собственное отношение к Гоголю. Дело в том, что я всю жизнь стыжусь того, что никак не могу постичь его гениальность. Мне всегда не хватало какой-то мелочи, чтобы понять его. О чем пишет Л. Толстой — понятно и разделяю, о чем Пушкин — тоже понятно, разделяю и люблю, но о чем пишет Гоголь? Именно — о чем?

Что такое Чичиков? Всего лишь тень. Человека такого не встретишь. Этот образ надуман, он не отражает ничего. Чичиков занимается тем, чем никто не занимался бы всерьез. Он не отражает никакого слоя в русском обществе. Он — фикция, как и все герои романа, выписанные с восхищающим нас мастерством.

А кто такой Хлестаков? Тоже блестящее привидение. Если эти образы — попытки обнажить нашу русскую пошлость и глупость, то они доведены до абсурда. Становится понятным и сам Гоголь с его болезнью. Он, Гоголь, и сам не отдавал себе отчет в том, что пишет. Поэтому в "Мертвых душах" меня когда-то поразили слова автора о том, что есть великая тайна в том, что Чичиков — его герой. Этой тайны не мог постичь и сам Гоголь.

Почитайте его письма к матери. На первый взгляд, они привлекают глубочайшим сыновним почтением и преданностью. Но эти качества настолько перехлестывают через край, что начинаешь ощущать — письма писал не взрослый ответственный человек, а слабый, избалованный мамочкой юноша, неспособный жить без ее опеки.

А позже его чванство в общении с русскими, когда он жил в Риме, купаясь в ореоле славы, наполовину придуманной им самим…

Он был рабом самого себя, рабом своего пустого и бессмысленного мастерства. "Старческим лицом, — пишет Розанов, он смеется из гроба: "Да, меня и нет, и не было! Я только показался…"

Может быть мой ограниченный "здравый" смысл потому и не может охватить Гоголя, что, кроме языка, охватывать нечего?

"Это просто пошлость!" — сказал о "Женитьбе" Гоголя Лев Толстой.

Розанов высказался еще острее: "Никогда более страшного подобия человеческого… не приходило в нашу землю".

Мне остается только молчать.

27 ноября 1997 года.



Перечитал "Мёртвые души" лишь затем, чтобы проверить себя: верно ли я представил себе Гоголя в очерке "Мысли о Гоголе". И убедился — верно.

Гоголь в русской литературе — один из мифов, подобно тому, как в советской были мифами деяния Павлика Морозова, Алексея Стаханова и ещё сотен наших "героев".

Мы, люди русской культуры, выносим из школы представление о Гоголе, как о гении, стоящем вслед за Пушкиным, тем более что они были знакомы. Ну, как же! Пушкин — первый в поэзии, Гоголь — в прозе… В школьной программе главное место — его "великие" "Шинель", "Ревизор", "Мёртвые души". И эта "трагедия" — сжёг второй том "гениального" произведения…

И с такими представлениями о Николае Васильевиче мы живём всю жизнь. Но ведь это то же, что до конца дней своих считать Сталина великим полководцем — победили-то под его руководством.

Успокойтесь, милые школьники, как известно "рукописи не горят". Не смог сжечь Гоголь второй том. Если и сгорели какие-то странички, то далеко не все и, полагаю, не лучшие. Возьмите в руки книгу и, перебравшись через первую часть вместе с хрестоматийными образами помещиков и выспренними строчками о птице-тройке, дочитайте поэму до конца. Её вторая часть, хотя и не закончена, но составляет добрую половину первой, то есть по объёму целая книжка в сотню страниц.

Однако как "не всякая птица долетит до середины Днепра", так не у всякого школьника хватит терпения осилить смертную скуку этой второй части. Разве что самые тупые отличники сумеют с этим справиться, да ведь они ничего не поймут, отравленные убеждением в гениальности автора.

От школьных штампов освободиться нелегко. Немыслимо правильный помещик Костанжогло, честнейший и праведнейший миллионер Афанасий Васильевич Муразов, стоящий "на страже закона" князь, единолично решающий судьбу Чичикова — всё это унылые, мёртвые и, я бы сказал, бездарные лики.

Если Пушкин ощущал кожей суть политики и истории, иначе говоря, судьбу государства, то Гоголь не понимал и не чувствовал ничего вокруг. С молодости он был обуян непомерным честолюбием (почитайте его письма), затем нечаянно попал в фавор царской чете, позволившей ему поставить "Ревизора" на сцене, затем смертельно перепуган скандалом, разразившимся после постановки, — и всё, сбежал за границу. Вся его жизнь — почти такая же выдумка, далёкая от реальной русской действительности, как и его герои.

Как он выступал против прогресса, как ратовал за вечное крепостное право, как не любил "жидов"… Да что это за писатель, которого суют нам за образец? Владел живым языком? Я долго соглашался с этим. До тех самых пор, пока не обнаружил в его слоге шизоидной говорливости, нескончаемой болтливости, которая читателя и завораживает.

Но какова суть, каково содержание его речений?

"Не так ли ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несёшься? Дымом дымится под тобой дорога, гремят мосты, всё отстаёт и отстаёт позади". А дальше — и "молния, сброшенная с неба", и "неведомые светом кони", которые "почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху…"

"Русь, куда ж несёшься ты, дай ответ? Не даёт ответа".

Помилуйте, да это же красивая, увлекающая, но немыслимая чушь! Несётся не Русь, в то время нищая, крепостная, бесконечно отставшая от Европы, а больная, безумная мысль автора. За этой тирадой нет никакого прозрения, она — мыльный пузырь. Сравните поистине великое у Пушкина — "Народ безмолвствовал".

Но ведь Гоголь подаётся в школе как образец русской классики. Это же несусветный обман, раздувание в молодом человеке ложного патриотизма.

"Летит мимо всё, что ни есть на земле и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства".

Почему другие народы должны давать нам дорогу? И куда может нестись такая тройка? Ведь лошади явно понесли и вот-вот сломают себе ноги. И сломали! В бездумной революционной скачке сломали шею великому государству. И скачем до сих пор — вспомните Высоцкого: "Над обрывом, по-над пропастью…" Уже доскакали до вымирания, нищеты, детского бродяжничества, массовой наркомании…

Другие "народы и государства" уже не дорогу нам уступают, а в ужасе шарахаются от нас, как от чумных.

Бедный, безумный Николай Васильевич! Это ведь и ты хлестал кнутом клячу русской литературы, разгоняя её до нынешних коммерческих скоростей. Наше общество перескочило от твоей птицы-тройки прямо в колею эротики и бандитизма, которыми завалены все книжные прилавки.

О таком ли пути ты мечтал, сжигая невинные, худосочные страницы второго тома "Мёртвых душ"?

1 июня 2001 года.


Гоголь, несомненно, был яркой индивидуальностью. Люди его не понимали, но он и сам не понимал, какой будет реакция у публики на его сочинения.

Он, как больной ребёнок, вечно нуждался в няньке. Сначала нянькой была его мать, потом — Пушкин. Литературная нянька была ему необходима, но и Пушкин только приближался к пониманию его заумия. "Ревизор" для Гоголя был всего лишь шуткой, в крайнем случае — нравоучительной комедией. Чиновники цензуры увидели в пьесе крамолу, которую не замечал сам автор. Пушкин через Жуковского поспособствовал тому, чтобы царь Николай прочитал пьесу. С подачи Жуковского она царю понравилась, и он разрешил её к постановке.

Увы, публика смеялась не в тех местах, в которых ожидал смеха автор. Кое-где она недоуменно молчала. Слишком откровенными казались выпады на высокое начальство: городничего, судью и так далее. Возможно, это не нравилось и царю, но он первым начинал аплодировать в "сомнительных" местах. Его аплодисменты подхватывали придворные, а за ними и остальные зрители.

Для Гоголя Хлестаков был не главным действующим лицом. Автор думал, что просто подтрунивает над собственными недостатками: трусостью, хвастливостью, детской влюбчивостью и желанием славы. Гоголь надеялся, что публика задумается, чиновники устыдятся и все поймут, как надо жить дальше. Он наивно помогал, что пьесой поможет царю искоренить бюрократизм и взяточничество.

Увидев такую, неожиданную для себя реакцию публики, Гоголь в слезах убежал из театра. "Никто, решительно никто не понял моей пьесы", — причитал он.

После спектакля царь пошёл за кулисы, желая поздравить автора и актёров. "Ну и пьеска — всем досталось, а в первую очередь мне", — благодушничал, возможно, фальшиво, император. Автора не нашли, и царь послал ему в подарок перстень стоимостью в 800 рублей.

Несчастный Гоголь решил исправить положение тем, что засел за новую пьесу — "Театральный разъезд", в которой хотел разъяснить публике суть своего нравоучительного замысла, но неожиданно бросил её и уехал за границу.

Народ валом валил на представление "Ревизора", но возмущение чиновников грозило превратиться в крупный скандал. Гоголь струсил. В Париж к нему доходили слухи об успехе спектакля, но причины его он не понимал. Гоголь жил в выдуманном мире и поступал в согласии с надуманными правилами этого мира. Это бывает нередко — все люди так или иначе "выдумывают" жизнь. Но у Гоголя эти выдумки доходили до абсурда. Уничижение вдруг оборачивалось самодовольным чванством вследствие психической неуравновешенности.

Гоголь был больным человеком, но в минуты просветления сам писал, что его первый том "Мёртвых душ" есть "недоносок" и что "всё это карикатура и моя собственная выдумка".

Гоголь признаётся, что "Мёртвые души" исполнены промахов, анахронизмов, явного незнания многих предметов". В статье "Развязка "Ревизора" он пишет: "Все мои последние сочинения — история моей собственной души".

О состоянии этой души можно судить по высказываниям в некоторых письмах М.П.Погодину:

"Я не знаю отчего, я теперь так жажду современной славы. Вся глубина души так и рвётся наружу".

"Примусь за историю — передо мной движется сцена, шумит аплодисмент, рожи высовываются из лож, из райка, из кресел и оскаливают зубы — и история к чёрту" (20 февраля 1833 года).

Сюжет "Ревизора", как известно, был дан Гоголю Пушкиным. Но дело в том, что Гоголь выпросил, вымолил этот сюжет. Социального взгляда на окружающую действительность, который приписывается Гоголю, у него не было никогда. Он хотел лишь развлечь публику, заставить её смеяться.

Вот что он пишет Пушкину в октябре 1835 года: "Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет… Я, кроме моего скверного жалования университетского 600 рублей, никаких не имею теперь мест. Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и, клянусь, будет смешнее чёрта. Ради Бога. Ум и желудок мой голодают".

Пушкин дал ему сюжет актуальный для всякого времени: о взяточниках-чиновниках и об их трусости и холопстве. "Ревизор" был написан, по глупости государя, им одобрен и поставлен на Александрийской сцене. И — скандал! Неожиданный, громкий, устрашивший автора.

В письме М.С.Щепкину от 29 апреля 1836 года он пишет: "Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого… Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против меня. Бранят и ходят на пьесу — на четвёртое представление нельзя достать билетов. Если бы не высокое заступничество государя… Теперь я вижу, что значит быть комическим писателем. Малейший призрак истины — и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия".

Испугался, уехал, но не избавился от непомерного тщеславия. В Швейцарии начинает писать "Мертвые души": "Вся Русь явится в нём! Это будет моя первая порядочная вещь — вещь, которая вынесет моё имя". Это слова из письма к Жуковскому. И далее в том же письме: "Терпение! Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом. Знаю, что моё имя после меня будет счастливее меня, и потомки тех же земляков моих, может быть, с глазами, влажными от слёз, произнесут примирение моей тени".

И ещё М.П. Погодину в ноябре 1836 года: "Бросивши отечество, я бросил вместе с ним все современные желания. Гордость, которую знают только поэты, которая росла со мной в колыбели, наконец, не вынесла. Я вижу только грозное и правдивое потомство, преследующее меня неотразимым вопросом: "Где же то дело, по которому бы можно было судить о тебе?".

Гоголю, потерявшему надежду на любовь современников, ничего не остаётся, кроме обращения к потомкам. Этим он пытается оправдать своё непомерное честолюбие.

Но собственного "Ревизора" в письме Н.Я.Прокоповичу 25 января 1837 года он оценивал так: "Что за комедия? Я, право, никак не понимаю этой загадки. Во-первых, я на "Ревизора" — плевать, а во-вторых, к чему это? Хуже (скандальной славы "Ревизора") на Руси мне никто бы не мог нагадить".

Нередко случается так, что социальная значимость литературного произведения открывается не самому автору, а последующим поколениям. Так произошло и с Гоголем. Он, не желая того, невольно оказался обличителем крепостного права и чиновничьей коррупции.

Далеко не всегда талантливый человек оказывается на высоте созданного им творческого труда. Автор при всей его фантазии не может знать, какую ступеньку займёт его творение на лестнице мировой культуры. Эта ступенька зависит не только от таланта, но ещё и от множества других факторов — общественной значимости, социальных катаклизмов, занимательной фабулы, моды, наконец. Нередко оказывается так, что подлинная ценность произведения открывается не самому автору, а последующим поколениям.

Потомки оценили творчество Гоголя совсем не за то, за что хотелось бы ему самому. Сначала Гоголь хотел рассмешить публику, затем возмечтал преобразовать Россию, изменить отношение её народа к морали и нравственности. Своей главной книгой он считал "Выбранные места из переписки с друзьями", но оказалось, что этот сборник нравоучительных писем самый беспомощный его опус. Не дано было Гоголю осмыслить ход общественного развития, как это удалось Герцену и Белинскому.

Впрочем, Гоголь, не желая того, невольно оказался обличителем крепостного права и чиновничьей коррупции. Его шутливый "Ревизор" и надуманная повесть "Мёртвые души" независимо от автора сыграли эту общественную роль.

Героев Гоголя, как героев любого литературного гения, нельзя оценить однозначно. Их образы выходят за рамки оценок самого автора. И даже потомки далеко не всегда могут разобраться в героях Николая Васильевича.

Так произошло со знаменитой повестью "Тарас Бульба". Школьная программа подаёт нам Тараса как уважаемого борца за казацкую вольницу. Тарас — безусловный авторитет, отец двух бесстрашных сыновей, умный казацкий атаман.

Но перед внимательным читателем повести со страниц её вдруг открывается совсем другая личность: "…ничто похожее на жалость не проникало в это сердце, кипевшее только отмщением. Никому не оказывал он пощады. Напрасно несчастные матери и молодые жёны и девицы, из которых иные были прекрасны и невинны, думали спастись у алтарей: Тарас зажигал их вместе с костёлом. И когда белые руки, сопровождаемые криком отчаяния, подымались из ужасного потопа огня и дыма к небу, и растрёпанные волосы сквозь дым рассыпались по плечам их, а свирепые казаки — подымали копьями с улиц плачущих младенцев и бросали их к ним в пламя, он глядел с каким-то ужасным чувством наслаждения…".

И такого разбойника в школе нам выдают за положительного героя! А какую хулу из уст Тараса мы слышим по поводу "проклятых жидов"! Бульба и сына воспитал так, что тот в порыве любовной страсти отказался от отца с матерью, стал предателем и даже возглавил вражеский отряд. Мы же со школьной наивностью восхищаемся мужеством Тараса, который своей рукой убивает сына.

Но, так или иначе, Гоголь стал всемирно известным и любимым писателем миллионов. Его творчество полно тайны, а всё таинственное влечёт человека. Завораживающий язык Гоголя и его мистические, хотя и псевдонародные образы, не просто обогатили русскую литературу, но стали базой для развития целых направлений в ней.

Учёный-экономист и писатель-мистик А.В.Чаянов в 1922 году написал целую московскую Гофманиаду, в которой действовал некто Булгаков и орудовал целый сонм "домашних дьяволов". Эта книга стояла на полке писателя Михаила Булгакова и породила фантасмагорические образы в его бессмертном романе "Мастер и Маргарита".

Мы ценим Гоголя ещё и за то, что он одним из первых русских писателей сумел понять и по достоинству оценить историческое значение А.С. Пушкина для русской литературы.

2003–2009 г.


Горький и Розанов


Мальчишкой я много читал. В прозе моим кумиром был Горький, в стихах — Маяковский.

Когда я увидел фарфоровую статуэтку Горького, я забыл на время кино, мороженое и стал собирать деньги на ее покупку. Каждый день я бегал в магазин, проверяя, не исчез ли с полки любимый писатель.

Вскоре сидящая на пеньке фигурка поселилась на моем столе. Не могу сказать, что Алексей Максимович помогал мне делать уроки. Скорее, наоборот — убеждал, что можно стать писателем без математики и химии, проходя только "жизненные университеты". Я не сомневался, что моя жизнь будет связана с литературой.

Изрядно поварившись в жизненном котле, я вышел-таки на литературную тропу.

Поначалу, как все начинающие, с упоением строчил воспоминания детства. Но вскоре детская тема кончилась. Нужно было переходить к юности вместе с ее грехами и любовными страстями, о которых я прежде никому не заикался. Встал вопрос — как быть? Рассказывать правду или полуправду, то есть прибегнуть к перманенту.

Оказалось, что это не праздный вопрос. Рано или поздно такая проблема встает перед каждым, кто берется за перо. Литература, как сказал Достоевский, крайне "развратительно" действует на человека. У автора инстинктивно появляется желание выглядеть лучше, умнее, великодушнее, чем он есть на самом деле. У пишущего меняется язык, появляются "литературные" обороты, которыми в жизни он, отродясь, не пользовался. Он начинает выискивать замысловатые сюжеты, "поднимать" патетичные темы, писать о родине с большой буквы, картинно любоваться красотами природы. При этом ему и в голову не приходит, что только глубинные жизненные впечатления представляют для читателя подлинный интерес.

Автор начитает стыдиться собственной негероической биографии. Ему кажется, что никому не интересно то, что касается лично его. Он начитает думать, что писать необходимо лишь о том, что касается всех, или, по крайней мере, многих. Трудно человеку поверить, что его сокровенное может оказаться нужным другим людям.

Переступить этот барьер не просто. Для этого требуется определенная культура и вера в праведность собственной души. Пишущий человек интересен, главным образом, степенью искренности.

Мне кажется, что это качество обратно пропорционально профессионализму.

Немногие помнят, что подлинным художественным откровением иногда становятся авторские шалости, озорство, несерьезные сочинения, предназначенные для узкого дружеского круга.

Не так ли случилось с "Декамероном" Бокаччио, и не шутки ли веселого человека бессмертные "Муха — Цокотуха" и "Мойдодыр"?

Не только среди любителей, но и в профессиональной среде не часто встречаются мужественные люди, способные сказать то, что противоречит общепринятым установкам.

Да, нехорошо читать чужие письма, заглядывать в дневники… Но чем была бы мировая литература без ее эпистолярного или мемуарного наследия?

Те, в ком достаточно мужества сохранять искренность на протяжении жизни, нередко попадают в классики. В этом смысле одним из самых интересных литераторов был Василий Васильевич Розанов.

Его не смущало то, что его мысли покажутся современниками не последовательными, не логичными, противоречащими одна другой. Он был озабочен одним — выразить правду. При этом он отчетливо сознавал, что объективной правды не существует. Любое событие, переживаемое человеком, приобретает субъективный, личностный оттенок, а потому стремился выразить правду души, правду ее сиюминутного состояния.

"Душа дохнула", — говорил он и не заботился о том, что каждый раз его душа выдыхает разное. Розанов работал одновременно в двух прямо противоположных по направлениям газетах, за что прослыл двуличным циником. Но теперь, когда мы читаем его дневниковые записи под названием "Уединенное" или "Опавшие листья", мы находим в них собственные чувства, вплоть до интимных, которые не любили в себе и не хотели о них думать.

Василий Розанов выводит нас "на чистую воду" и потому вдруг оказывается крайне актуальным. Он развеивает тот психологический туман, в котором каждый из нас пребывает от рождения до смерти. Недаром критик Гершензон писал в свое время Розанову: "Вас можно любить только, как целое, отдельных черт в вас множество таких, что за каждую вас можно и должно ненавидеть".

Василий Васильевич не строил иллюзий относительно себя. В своих сочинениях он срывает привычную и удобную кору и с нас. Он жил в согласии не с обществом, а с совестью, и когда слышал упреки в аморальности, отвечал: "Я не такой подлец, чтобы думать о морали".

Мне тоже не хочется "думать о морали". Но "развратительное" влияние литературных занятий я постоянно ощущаю на себе. Так и хочется накатать что-нибудь этакое, с перчиком, с закрученным сюжетом, чтобы напечатали в популярном журнале, чтобы "всем" понравилось, чтобы деньги…

Время на дворе переходное, расплескалась вся литературная помойка. Если прежде царила партийная идеология, то сейчас разгул низменных страстей. Уже не только журналистика, но и вся литература ради денег проституирует.

Люди читают книги, на обложки которых смотреть и страшно, и стыдно.

А передо мной на столе снова, как в молодости, охватив руками колени, сидит на пеньке Горький. Сорок три года назад, уходя в армию, я попрощался с ним. Когда вернулся, в доме его не было. Вероятно, упал и разбился. А недавно мне подарили эту статуэтку

Если раньше он не мог помочь мне разглядеть будущее, то теперь Алексей Максимович меня многому учит. "Не поддавайся, — говорит он мне, — не соблазняйся. Слушай свое сердце. Помни мою несчастную судьбу — от страстной веры в революцию до восхваления рабства и истязаний невинных жертв на Беломорканале. Совестью и свободой расплачиваются за сытую жизнь".

Правда, уже много лет книги Горького стоят на книжной полке. Томик Розанова лежит на рабочем столе.

1 февраля 1998 года


О патриотизме двух поэтов




Блок любил Россию мистически и в то же время чувственно:


О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь…

Эта любовь иногда взмывает до молитвенного экстаза — Куликово поле, трубные клики лебедей, белые туманы над Непрядвой.


Но когда наутро тучей чёрной
Двинулась орда,
Был в щите твой лик нерукотворный
Светел навсегда.

Но рядом с этой Русью у Блока есть и другая:


Где буйно заметает вьюга
До крыши утлое жильё,
И девушка на злого друга
Под снегом точит лезвиё…

А какой у Блока Петербург? Нездешний, мистический, город-химера. Это уже не любовь к реальной России, а к инфра-России, к инфра-Петербургу — любовь поэта-мистика, которая не удержала его на горних вершинах. Блок скатился от Прекрасной дамы к пьянству и загулам.

Если мистика Лермонтова (а мы не можем сомневаться в том, что он любил родину) делает его печальным созерцателем "обеих бездн", то мистика Блока привела к саморазрушению. А ведь это был его "идеальный мир".

Через горький скепсис Лермонтова проглядывает светлая, задушевная вера и потому он оказался для потомков Вестником, Блок же всего лишь Пророком.

5 сентября 2008 года.


Заболел цветаевой

25 марта 2004 г.

Принёс домой, повесил. Два дня сохла. Потом открыл — и утонул.

Я и раньше Цветаеву читал. Восхищался её прозой, её Пушкиным. А стихи — не доходили. До сердца не доходили. А тут — дошли. Открылась бездна. Загудел колокол трагедии жизни. Он над каждым гудит, но над поэтом особенно грозно. Предупреждает — осторожно, сгоришь!

Но Поэт, Художник — разве они способны остерегаться… Пылают. Сгорают, за нас сгорают. Мы только греемся у их костра. Отогреваем холодные души. После их смерти отогреваем. На пепелище.


Я с Цветаевой витаю,
В её строчках утопаю
И от жизни улетаю —
Быт — брысь! —
В высь, в мысль,
В вечность, в боль,
В стихов беспутство
И в высокое искусство.

Во взгляде или словесном потоке разных моих собеседников я иногда улавливаю "фундаментальные" слова и жесты, которые рассказывают о человеке больше, чем его остальная речь. Улавливаю и тайно горжусь: "какой я умный!"

Не только в человеке, но в каждом слове, в каждой вещи Марина ощущала ВЕЧНОЕ. Рабочий стол для неё — друг и защитник.

И верно: в каждом гвозде, в кухонной табуретке, в венике — вечность. Вещи нас переживут. С их долгой жизнью не наши бренные тела, а лишь дух, вечные страсти, наши творческие порывы могут сравниться. Но чтобы зажечь других, людские слова должны быть огненными. Марина умела так говорить.


Поэт — "тот поезд, на который все опаздывают," — сказала она.

Конечно! Мы догоняем этот поезд, когда живые шаги поэта давно остыли. Даже обычную искренность современники не "догоняют". И в этом вечная проблема.


Знаки препинания Цветаевой не менее важны, чем слова. Нередко они объясняют словесную недосказанность. Вот "Диалог Гамлета с совестью":


Но я её любил,
Как сорок братьев
Любить не могут! — горячо восклицает Гамлет. Он страдает, он убеждён… А совесть ему:

Меньше всё ж,
Чем один любовник.

Гамлет начинает понимать, что платонической любви женщине недостаточно. Он Офелию не взял, не раскрыл, не сделал ей ребёнка. И к Гамлету впервые приходит сомнение:


Но я её —
Любил??

Здесь, в этих двух вопросительных знаках — всё. Больше ничего говорить не надо.


С юности она знала себе цену как поэту:


Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.

Но, полюбив Сергея Эфрона, и, как оказалось, навсегда, она не сумела сопоставить его личность со своей:



В его лице я рыцарству верна,
Всем вам, кто жил и умирал без страху! —
Такие — в роковые времена —
Слагают стансы — и идут на плаху.


Она полагала, что любимый равновелик ей самой:


В мире, где всяк
Сгорблен и взмылен,
Знаю — один
Мне равносилен.

Она ошиблась. Сергей Эфрон взошёл на плаху, но не как герой. Вероломство вождей, которым он верил, сломало его. Но и у неё самой не хватило сил справиться с вероломством родины, к которой она так рвалась.


К Маяковскому, Платонову, Бабелю прибавилась во мне Марина Цветаева.


Если начитаешь всматриваться в истоки, приходишь к устью. С нами это происходит на старости лет. Поэтам хуже: они начитают думать о смерти, едва родившись. Что это, например?


Люблю и крест, и шёлк, и краски,
Моя душа — мгновений след…
Ты дал мне детство — лучше сказки
И дай мне смерть — в семнадцать лет!

Если даже это всего лишь девичье кокетство, то какое же оно отчаянное!



О, для чего я выросла большая?
Спасенья нет!

Да, от жизни спасенья нет, как и от смерти. Но если мы осознаём это поздно, то они — с пелёнок. Как жить с таким грузом будущего?! Нет, нам, обывателям, куда легче — сейчас попью чаю и включу телевизор.


Что такое стихосложение (а иногда и прозосложение)?

Это — ускорение, полёт, уносящий поэта в сферы, им не предполагаемые. В этом главный соблазн творчества. С этого самолёта уже нельзя спрыгнуть (и не хочется). Скорость полёта огромна — поэт, заканчивающий стихотворение стал значительно старше того, который его начинал.


Читал поэму Цветаевой "Новогоднее" — о смерти её любимого поэта Райнера Марии Рильке.

Поэма о смерти? Нет — не о жизни, не о смерти. Поэма о третьем, немыслимом состоянии, придуманном (а может быть, открытом) Цветаевой — о пребывании духа Поэта в мировом пространстве. О единстве, неразрывности "того" и "этого" света, о цельности разрезанного земной жизнью вселенского яблока.

Космическая поэма. Дух захватывает, когда уносишься на ее парусах. Не было на земле поэта, который поднимался бы до таких обобщений. Марина Цветаева — поистине титан поэзии.

Когда я "влез" в её стихи, обрадовался: "ага, трагическое восприятие жизни, я это понимаю". Но я ошибся — не трагическое, а космическое, надземное, надбытовое. Трагическое — у Ахматовой. Недаром ходит байка:

— Кто лучшая поэтесса двадцатого века?

— Анна Ахматова.

— Неужели? А Цветаева?

— Она — поэт. Лучший поэт.

Да, у Марины неженская поэзия, впрочем, как и проза. Я это ещё в молодые годы понял. Но стихи её я тогда почувствовать не мог. Счастье, что это ощущение, наконец, пришло.

Читать поэму "Новогоднее" тяжело, приходится разбирать каждую строчку. Цветаева не заботится о читателе — это у неё было с самых ранних стихов. Она всматривается в свою душу, открывает в ней безбрежные пространства и выражает это поэтическим языком.

Язык её сложен, она как бы не сомневается, что читатель, если таковой найдется, будет её уровня, что разжёвывать ему ничего не надо.

Цветаевская мысль не ухватывается сразу, к ней надо быть подготовленным. Тут одной любви к стихам недостаточно; нам, обывателям, необходимо состариться. Ведь жизненный опыт мы накапливаем десятками лет. Только гении ощущают всё сразу.

В поэме каждая строчка — открытие. Скажите, например, что у человека подлинно своё? Жизнь? Воля? Дети? Цветаева отвечает чётко: "Поистине своим у человека является только тот свет". Ни этот, на котором мы временно пребываем, а тот, в который уйдём навсегда.

Шокирует? Неприятно? Но с этим не поспоришь. Все наши действия — лишь краткие прикосновения к вещам, к людям и событиям.

О смерти думать бессмысленно, как и о будущих детях. В кружении жизни то и другое обычно приходит неожиданно. Но уж если задумался — изволь делать это всерьез. Цветаева это делает бесстрашно.

Принято считать, что литература на жизнь никак не влияет. Неправда! После чтения "Новогоднего" границы понимания жизни в читателе расширяются. Такая поэзия позволяет выглянуть за забор прежних представлений. Если человек стремится двигаться вперёд, он должен искать своего автора. Нестрашно, если этот автор даже станет его кумиром. Иначе на что ориентироваться? У жизни нет иной магнитной стрелки.


Поэзия — есть средство выражения чувств. Диапазон широчайший: от светлой лирики до отчаяния. Анна Андреевна сказала, что Цветаева начинает стихи с верхнего "до". На клавиатуре за верхним "до" уже ничего не следует. За смертью, за людским отчаянием следует либо возвращение к более низкому эмоциональному звучанию, то есть к жизни, либо к тому, где уже точно ничего нет — к новой смерти. Это и есть верхнее "до" во всей мировой поэзии.

И только Марина Цветаева сумела шагнуть за этот предел. Она раздвинула поэтические границы. Она перешагнула земные страсти и воспарила выше Бога.

"Не один ведь Бог? — вопрошает Марина. — Над ним другой ведь Бог?"

Не святотатство ли это? Кто может быть выше животворящего Бога?

И Марина с мужеством героя, идущего на казнь, отвечает: выше Бога может быть только Поэт, ибо самого Бога породило людское творчество. Там, во вселенских далях живёт и творит душа Поэта. Не бесплотно витает, а работает, и Цветаева не сомневается в этом:


Как пишется на новом месте?
Впрочем, есть ты — есть стих:
Сам и есть ты — Стих! — обращается она к Рильке.

А стих — всегда продолжение жизни, продолжение творчества:

Ибо правильно только слово

Рифма — что, как ни целый ряд новых рифм?


Смерть — это новая форма бытия поэта. Смерть не страшит Марину, ибо "в небе лестница, по ней с Дарами…" она поднимается всё выше и выше к людям.


О трагедии поэта


Почему лучшие стихи почти всегда драматичны? Потому, что поэт вольно или невольно вечно спорит с Богом.

Он познаёт мир через себя, то есть всегда сосредоточен на собственной персоне. Поэт постоянно наблюдает за внутренними процессами, протекающими в душе помимо его воли. Именно в себе поэт мучительно ищет гармонию с миром. Ищет — и не находит.

В какие-то моменты он может ощущать себя счастливым — ведь природа наградила его особым даром. Но той высшей гармонии, которая разлита во Вселенной и проявляется в её законах, отыскать в себе поэт не может.

Почему? Потому что её нет на земле. То, что одни создают тяжким трудом, другие с наслаждением разрушают.

Ложь и война заложены в природу человека, но поэт не может с этим смириться. Его дух требует высших нравственных достижений, но где их найти? Приходится искать в собственной душе.

К чему же приводит углубленный духовный поиск?

К мыслям о смерти. Поэт натыкается на главное противоречие: "Как же так? Почему смерть? Я же ещё не познал, не долюбил, не понял, не воспел, не отыскал гармонию. Это же несправедливо! Я ещё не исполнил возложенную на меня миссию! Она в том, чтобы принести людям счастье. Я же не успею дать всё то, что мог бы. Мне просто необходима ну, хотя бы ещё одна жизнь! Почему ты, Господь, отказываешь мне в такой малости? Я бы смог, я бы достиг… Ведь ты же сам наградил меня пером из хвоста Жар-птицы — Гармонии. Зачем же ты, Боже, всё разрушаешь? Неужели ты вознёсся на небо, чтобы спокойно наблюдать за муками творчества? Неужели только "равнодушной природе" можно "красою вечною сиять?

Но я-то живой, неравнодушный! Я — поэт! Я, как и ты, Господь, создаю свой мир и хочу, чтобы в нём царила гармония. Мне необходимо исправить твои ошибки!"


И — так далее. Этот вечный спор никогда не прекращается.

Вот они, муки поэта. Любовь и смерть — сражающиеся, но неразделимые. Разве не на этом противоречии создаются гениальные строки? Но даже самое высокое произведение искусства не превращается во всеобщую гармонию, которую требует от Бога поэтическая душа.

И в этой незавершённости главная трагедия поэта.


О драме прозаика


Прозаик — тоже немножко поэт. В хорошей прозе ощущается ритм, восхищает точный образ и верное слово. И задача прозаика та же, что у поэта — нравственное строительство себя, а через творчество — и читателей.

Технические задачи у них общие — совершенство стиля и художественность.

Но всё же прозаик должен быть приземлённее поэта. Он вынужден не ждать вдохновения, он должен просто работать, то есть "строчить" каждый день. Выдержать эту работу можно лишь в том случае, если её любишь. Значит, прозаик должен быть графоманом. Но в чём же разница между писателем и графоманом? Только в одном — в степени таланта.

В молодости или в среднем возрасте, когда кипят эмоции, когда есть источник вдохновения, строчка летит легко, нужное слово находится без труда. Композиция выстраивается сама, внутренняя цензура не допускает неточного выражения. Отлежавшуюся вещь легко править, не требуется мучительного переписывания абзацев или даже страниц. Авторская корректура идёт на уровне "вылавливания блох". При завершении работы прозаик чувствует удовлетворение, а иногда и радость.

Прозаики не бесятся от несовершенства мира, как поэты, а потому живут дольше.

В чём же их драма? В старости.

С годами человек начинает ощущать не только одряхление тела, но и одряхление ума. Становится всё труднее найти нужное слово, загореться интересной темой. Говорят, "душа не стареет". Это неправда. У стариков глаза не горят, их душа отзывается только на самое насущное: встречу со старым другом, улыбку ребёнка. Художественный поиск отходит на второй план. Этого требует сама природа — израсходован ресурс эмоциональных сил. Детали человеческого механизма износились, а смазка к ним Богом не предусмотрена.

Но для переживаний по поводу утраты творческих возможностей у человека сил пока хватает, и он начинает страдать. Прозаик тужится, стараясь выдавить из себя нечто художественное, но высокого искусства уже не достигает.

В периоды творческой депрессии Лев Толстой начинал тачать сапоги, пахать землю или писать публицистику. Сборник статей "Не могу молчать" — страстный протест против несправедливости мира. Писатель живёт и призывает людей жить по совести, борется с законами и догматами церкви, но это уже не художественный текст, а нечто, не имеющее отношение к искусству. Небесная гармония разрушена.

Старость унижает человека. Суетливые движения, шаркающая походка, нелепая забывчивость превращает человека в жалкое существо. Одни пытаются "заштукатурить" внешние трещины, другие уходят в себя, понимая бесполезность этого последнего сражения.

Прозаик начинает ощущать подлинную драму. Его не так волнует распад внешних связей, как распад того, к чему он считал себя призванным — к выражению божьего промысла словом. Писатель начинает писать не "из себя", а из книг, то есть превращаться в законченного графомана или компилятора. Нередко его начинают уважать за возраст или за то, что он всё же успел сделать, но теперешнюю цену себе он знает. Если раньше он удивлял читателей красотой и искренностью слова, то теперь вынужден удивлять эпатажностью темы. Бросить привычное занятие, перестать царапать бумагу своим стершимся и изгрызенным пером он не может — ведь это единственное, что поддерживает его в жизни.

Хорошо, если в годы безумной страсти к литературе, он сумел не разрушить семейные узы, но чаще всего именно так и происходит. Живая женщина не прощает связи с мифической любовницей и, если не уходит от прозаика, то перестаёт служить ему Музой.

Чем же заканчивается жизнь творческой личности, в частности, прозаика? Тем же, что и всякого не пришедшего к церкви, но дожившего до старости человека — глубоким духовным одиночеством. Слава Богу, что я пока до этого не дожил.


О Бабеле


Никак не решусь писать о Бабеле. Много лет назад я был сражён наповал его "Конармией". Перечитав книгу трижды, я стал читать эти рассказы всем своим друзьям и знакомым. Мои симпатии и антипатии стали определяться реакцией человека на этого писателя.

Это продолжалось долго. Я и сейчас не могу перечитать спокойно ни один фрагмент книги. Но если эмоции по поводу описания страшных событий и бешенных бабелевских героев приутихли, то теперь волнует мистика слова, художественная тайна, неподражаемый слог и стиль.

Возможно, ничего нового о Бабеле я сказать не смогу. Но всё же хочется записать свои мысли по поводу отдельных событий его жизни, которая была достаточно закрыта от посторонних и поэтому остаётся ещё далеко не изученной.

Читать Бабеля страшно и томительно. Не оторваться, хотя многое понимаешь не сразу. "Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку"… О чём это? Ведь кошка играет с мышкой, а потом безжалостно её пожирает. Но очкастый Лютов, который слышит эти слова от Афоньки, — маленький, толстый, нелепо сидящий в седле, несомненно, добрый человек. Какая же он кошка? И разве бешеный командир разведки Афонька, пристреливший раненого Долгушова — мышка? Что прячется за ненавистью Афоньки к очкам? Вековая ненависть угнетённых к образованным угнетателям? Подозрительность казаков к тетради Лютого, который постоянно что-то туда записывает? Недоверие к Троцкому? Множество вопросов встаёт перед читателем этих коротких рассказов. В каждом из них — тайна.

Мы, читатели, восхищаемся автором, хотим знать о нём как можно больше. Его литературное мастерство блещет высшей пробой таланта. Но тайна остаётся всегда.

Она прячется не только в каждом рассказе "Конармии", но и в каждой строчке. За каждой фразой открывается простор для воображения: "И мы услышали великое безмолвие рубки". Безмолвие смертельного сражения… Кто мог бы ещё сказать такое?! Художественность Бабеля правдивее реальной правды. И так в любом рассказе.


Похоже, что Бабель успел написать много, а опубликовать мало. Почему?

Вот что сообщает в своем "Дневнике" издатель Вячеслав Полонский (1931 г.): "Почему он (Бабель) не печатает? Причина ясна: вещи им действительно написаны. Он замечательный писатель. И то, что он не спешит, не заражён славой, говорит о том, что он верит: его вещи не устареют, и он не пострадает, если напечатает их попозже. Но он знает, что пострадает, если напечатает их раньше".

Вронский уверяет, что последние его сочинения сплошь контрреволюционны. Материал таков, что публиковать их сейчас вряд ли возможно. Вронскому можно верить. Идёт только тридцать первый год, до тридцать седьмого ещё далеко, но политическая борьба с "попутчиками" уже в полном разгаре. Революционная ассоциация пролетарских писателей (РАПП) подмяла под себя неугодных литераторов. Для очумелых от революционного накала литературных обывателей талант не при чём — в этом они просто не разбираются. Важно быть в стае. А Бабель не в стае. Он где-то тут рядом, хотя его революционному опыту можно позавидовать. "Бабель работал не только в Конной, — пишет Полонский, — он работал в Чеке. Его жадность к крови, к смерти, к убийству, ко всему страшному, его почти садистическая страсть к страданиям ограничила его материал".

Работал ли писатель в ЧК сказать нельзя до тех пор, пока не будут опубликованы соответствующие документы.

Мы из нашего времени видим, что издатель совершенно не понимает сущности художественного творчества писателя. Он, Полонский, пытается объяснить её остроту примитивными представлениями о кровавых истоках: "Он (Бабель) присутствовал при смертных казнях, он наблюдал расстрелы, он собрал огромный материал о жестокости революции. Слёзы и кровь — вот его материал. Он не может работать на обычном материале. Ему нужен особенный, острый, пряный, смертельный. Ведь вся его "Конармия" такова. А всё, что у него есть теперь — это, вероятно, про Чека. Он и в Конармию-то пошёл, чтобы собрать этот материал. А публиковать его сейчас — боится. Реакция-то у него попутническая".

Издатель пишет коряво, но верить этому можно — не мог Бабель не писать о Чека. Однако думаю, что Полонский здесь явно преувеличивает. Вероятно другое: мудрая душа Бабеля содрогалась от ужаса, если он видел чекистские методы воздействия. Но Полонский видит за этим только "охоту" писателя за материалом.

Непонимание издателем писателя удивительно. Ведь они знали друг друга давно, ещё в восемнадцатом году Полонский печатал рассказы Бабеля в "Вечерней звезде", а в двадцать седьмом в Париже они вместе "шатались по театрам".

Занося в дневник подобные заметки, Полонский наивно "ничего не боится". Ему кажется, что репутация у него самого вполне революционная. А прозорливый Бабель разрывается между необходимостью писать подлинную правду и опасением за свою семью. Ему нужно воспитывать сына, а кроме литературных гонораров других доходов нет. То, что написано — не опубликуешь, приходится повсюду занимать деньги под будущие рассказы — в "Октябре", в "Звезде", в "Красной нови", в "Центросоюзе". Обещанных рассказов нет, приходится годами прятаться от кредиторов. Исполнительные листы за нарушение сроков множества договоров с редакциями некуда посылать — у Бабеля нет адреса, нет имущества, и он сам неуловим.

Но жить-то надо. Полонский сообщает, что в "Литературной газете" Бабель опубликовал статью о том, что "теперь писать надо не так, как пишут все, в том числе и не так, как пишет он сам. Надо писать по-особенному, — и он в ближайшее время напишет, прославит колхозы и социализм — и так далее".

Но перестроиться, приспособиться писатель не мог. Заметка в газете — всего лишь повод получить новый аванс и опять "смыться".

"Чем живёт человек? — удивляется Полонский. — А внутренне он очень богат. Это, бесспорно, старая глубокая еврейская культура".

Издатель не понимал, не углублялся в творчество Бабеля, но не признавать глубины и культуры писателя он не мог.

И это понятно. "Бабель не был похож ни на одного из современников, — писал критик А.Лежнев, — но прошёл недолгий срок — и современники начинают понемногу походить на Бабеля. Его влияние на литературу становится всё более явным".

После чтения Бабеля хочется писать короткими предложениями, не бояться точек. Но постичь уникальный художественный мир писателя никому не удаётся.



Об Андрее Платонове и Степане Караульнове


Я, должно быть, сугубо-книжный человек. Жизнь с её усиливающимся с годами чувством одиночества, угнетает, всё вокруг начитает казаться мелким и ненужным, и только мудрая книга успокаивает и примиряет с миром. Мудрая — это значит та, которая повествует не столько о событиях, сколько о чувствах. В жизни люди чаще всего обмениваются грубыми проявлениями эмоций: страстью, злостью, ревностью, обидой. Тонкие ощущения души прячется не только от посторонних, но и от самого человека. Он томится, но часто не может объяснить причину душевного неуюта.

Литераторов, обладающих этим даром, немного. К ним относится в первую очередь таинственный Андрей Платонов. Таинственный потому, что, как старательно ни разбирайся в его биографии, живой образ ускользает от постороннего любопытства. Его душа открыта только одному на свете человеку — жене Маше. Только она одна его принимает и понимает, только ей он бесконечно предан.

Я тоже стараюсь так жить, и для меня нет никого на свете дороже жены — Учителя, матери, сподвижника, Музы — словом, родного человека. Поэтому Платонов — мне брат.

Вот строчки, обращённые к жене (1936 год): "… Пишу о нашей любви. Это сверхъестественно тяжело. Я же просто отдираю корки с сердца и разглядываю его, чтобы записать, как оно мучается. Вообще писатель — это жертва и экспериментатор в одном лице. Но не нарочно это делается, а так получается. Это — ничуть не облегчает личной судьбы писателя — он неминуемо исходит кровью".

В это время Платонов писал рассказ "Фро". Я тут же раскрыл книгу и перечитал трепетное повествование о любящем женском сердце. От имени жены он описывал свои душевные муки, когда был вдали от родного человека.

Раньше меня поражал только язык, теперь поразило мастерство в описании неуловимого богатства женской души. Тоска без любимого прерывает всякую жизнь человека. Необходимая работа совершается механически, как во сне и кажется чужой и ненужной. Сердце женщины переполнено тоской и болью, и прежде важное уже не занимает ум.

Понять, ощутить родственное чувство, а потому полюбить автора невольно научила меня жена, хотя она сама не подозревает этого. До встречи с ней я рос душевно глухим: отец, человек добрый рано погиб на войне. Впитать отцовскую любовь я не успел, а мать была суровым человеком. Взрослому не знавшему материнской ласки, нечем вспомнить отчий дом. Он помнит окружающее: игры с приятелями, вид из окна, город, реку, но всего этого не хватает для полноценного развития души. Когда меня предал друг, я, как ни старался, не мог душой простить его. Почему? Меня волновал этот вопрос. Ведь я всегда уважал евангельские ценности. Ответ нашёл тоже у Андрея Платонова: "Преодолеть, простить недостатки нельзя, не имея чувства родственности".

Это с детства незнакомое мне чувство вырастило в моей душе жена. Правда, оно обращено только к ней, я по-прежнему оцениваю людей умом, а не сердцем, а потому остаюсь чужим в среде родных. Теперь, по крайней мере, понимаю почему. Много лет назад я даже не мог проникнуться любовью к растущей дочке, и испытал "напряжение нежности" только к маленькой внучатой племяннице, когда прошёл школу мудрой жены.

Теперь уроки литературы даёт мне Платонов: "Писать надо не талантом, а "человечностью" — прямым чувством жизни". Надеюсь, что некоторые рассказы у меня так и написаны, но, кроме искренности, людям — и автору, и читателю — нужна доброта. А этого мне явно не хватало в жизни, не хватает и в литературе. А потому, считая себя счастливым, я всё ж испытываю "трагедию оттёртости, трагедию "отставленного", ненужного, трагедию "пенсионера", а это — великая мука". Опять цитата из Платонова.

Я книжный человек не только потому, что душа моя чутко отзывается на талантливо сказанное слово, но и потому, что этому слову, то есть авторской мечте, фантазии, я всегда верю. Я безусловно поверил и восхитился письмом Платонова к жене, в котором он говорил об обожествлении предмета его любви. Мне не пришло в голову, что автор — живой человек, что на него, как и на всех нас, действуют внешние обстоятельства, что даже идеальная любовь испытывает давление реальной жизни. А сегодня нашёл в его письмах такие слова: "Пиши мне всё, Машенька. На деле я никогда не был и не буду твоим врагом. А был только на словах".

Зигзаги и сомнения, ошибки и раскаяния — неизменные спутники творческого человека. Ведь он создаёт нечто из "ничего" — из своей души. Его "кирпичи" руками не потрогаешь, они ежеминутно меняют форму. Иногда они лезут в постройку, а нередко их и вовсе не хватает. И тогда наступает отчаяние, которое отравляет жизнь не только автору, но и близких ему людей.

"Что мне делать в жизни, чтоб я себе и другим был нужен?" неотвязно пытал себя Андрей Платонович словами своего героя усомнившегося Макара. Разве могло быть жене легко с таким человеком. "Он всегда был почему-то весь горячий, странный, любил тратить деньги на пустяки, мог спать при шуме, ел одинаково всякую пищу — хорошую и невкусную — никогда не болел, собирался поехать в южный советский Китай и стать там солдатом…"

Когда я читаю эти строчки из рассказа "Фро", я так и вижу своего друга Степана Ивановича Караульнова. Судьба этого человека во многом сходна с героями Платонова и с самим автором. Его душа вечно трепетала от неясной тревоги за страну, которую он защищал на фронте, за будущее близких, за мучающихся от тяжкой работы на заводе женщин, за невозможность всё осмыслить и излить свою тревогу в литературном творчестве. Он, как и Платонов, был чудаком, которого не понимали люди. Чем он, простой шофёр, занимается, что царапает на случайных листочках, почему женщины израненными душами тянутся к нему, почему этот деликатнейший человек может сорваться в бешенстве? Он всегда был горячим, запалённым изнутри, ел, что придётся и, израненный на войне, худой, как скелет, никогда не болел, ибо болезнь считал роскошью, отнимающий у человека время для работы и осмысливания жизни.

Я считал его своим учителем, спорил, приводя привычные банальные доводы, но его вера в светлое будущее страны (увы, связанная с социализмом) не поддавалась критике. Только в конце жизни, в годы перестройки, когда открылись движущие пружины построения "самого справедливого строя на земле", он вынужден был кое в чём согласиться со мной. Платонов до этого поворотного общественного момента не дожил.

Моя книга о Степане "Эксперимент", возможно, путаная, не выдерживающая канонов романа, является памятником другу и Учителю, которым я горжусь. Опорой и надёжным тылом работы над книгой была, как и у Платонова, жена.

Бурная эпоха с её немыслимыми событиями породила творчество писателя Платонова и масштабное мышление простого шофёра. Степан был на двадцать шесть лет моложе Андрея Платоновича, но оба они успели испытать и ужасы коллективизации, и пафос социалистического строительства, и голод, и всеобщую разруху. Последним испытанием для них стала Великая Отечественная война. Оба они были "странниками с обнажённым сердцем", и оба хотели выплеснуть боль души за людские беды. Их литературные дарования несравнимы, но направление пути общее — через духовно-нравственный поиск, через трудовое подвижничество и утопические заблуждения — к людям, к их душе и совести.

Мне же, человеку книжному, остаётся только с благодарностью воспринимать их уроки. 3 июня 2009 г.


Происхождение Айболита


По поводу Айболита хочется записать занятные сведения.

Этот доктор не просто выдумка Корнея Ивановича, у него был прообраз — живой врач, который лечил животных. Чуковский познакомился с ним в 1912 году в Вильнюсе. Это был добрейший человек, еврей, по фамилии Шабад. Имя его я, к сожалению, забыл.

Шабад совершенно в духе своего времени выступал против самодержавия, за что отсидел два года в тюрьме. После освобождения отошёл от политики и занимался любимыми животными. Лечил он и людей и прославился в Вильнюсе своей необыкновенной добротой.

Вот откуда взялся этот очаровательный Айболит, вместе с которым выросло уже не одно поколение детей.


Вечные сомнения


На эту тему меня давно терзали сомнения. Дело в том, что я написал несколько очерков, в которых рассказал о некоторых слабостях любимых всеми русских гениев. Хорошо ли я поступил?

Лёва Рыскин, мой старый друг, едва знающий ноты композитор от Бога, подарил мне книжку воспоминаний поэта Льва Друскина. Называется она "Спасённая книга".

В книге есть глава о С.Я.Маршаке, который любил с детства прикованного к постели молодого поэта. Эта глава заставила меня страдать, поставила вопросы, на которые я не нахожу ответа.

Что заставляет писать о человеческих об ошибках и недостатках великих людей? Разве я не восхищаюсь стихами Маяковского, разве не люблю гениальную "Шестую" Чайковского, разве не упивался, читая "Мастера и Маргариту"?

Я путаюсь с ответом. Проще всего, как делают некоторые люди, объяснить это завистью, желанием принизить автора, низвести его до себя. Но это, конечно, не так. Каждого, о ком я пишу, люблю, комплексов, вроде бы, не имею, никому ничего не должен, пишу искренне. И всё же — вечное противоречие: хорошо ли писать об ошибках, промахах, слабостях характера творческих личностей? Обогащает ли бытовая правда читателя? Помогает ли читателю составить более верный образ творческой личности?

Друскин тоже мучается, думая о Самуиле Яковлевиче:


Он мне советы добрые даёт.
Вернусь домой и стул к столу поставлю,
Но ни одной строки не переправлю.
Господь судья, но что-то восстаёт.

Да, что-то восстаёт и заставляет писать о неблаговидных поступках Маяковского, о жадности к деньгам Чайковского, о позорном отношении Михаила Булгакова к первой жене…

Не зависть, не злость движет пером, а любознательность. О том, кого любишь, хочется знать всё. Хрестоматийный Пушкин даже школьникам не нужен. Мы не перестаём уважать и любить поэта, несмотря на все его грехи. Именно таким он для нас живой. Мне думается, что и я помогаю оживить известных людей, стирая с них блестящий глянец. Допускаю, что широкой публике это не нужно, но литературоведы просто обязаны лезть глубоко. Высокое творчество всегда отмоет слегка испачканные ризы.

Хуже, когда автор пишет на потребу. Вот строчки из ещё "советского" Друскина:


Был росток согрет весны лучами —
Мне на помощь партия пришла.

А вот строчка из его воспоминаний: "Когда я думаю об этой книжке, меня сжигает стыд". Ему было хуже, он вынужден был писать по "социальному" заказу. Но я не пишу по заказу, однако стыдливые сомнения не покидают: надо ли писать о "пятнах на солнце"? От обывателей я не раз слышал: "Ну, зачем об этом?", и только раз одобряющие слова от учёного-физика и доброго детского писателя Юрия Коптева, когда написал о малоизвестных и не слишком уважительных фактах из жизни Гоголя: "Я получил хороший поджопник, но этим доволен".

Когда-то писатели Григорьев, Голубева, Мирошниченко выступили на партийном собрании с заявлением, что Маршак — английский шпион. Валентин Катаев накатал два доноса на Зощенко. Терзали Ахматову, Пастернака, Бродского, Солженицына, Сахарова… Терзали всегда самых талантливых. Многих загрызали насмерть. Задумаешься тут: не похожи ли мои откровения на пляску на костях? И нет ответа.

Спасаюсь цитатой из того же честнейшего Друскина: "Неужели над моей душой будет вечно торчать внутренний цензор и долдонить: не упоминай, обидишь; это мы знаем и без тебя; этого никто не помнит, да и не нужно; это не интересно; а вот это, пожалуйста, — попробуй. Не хочу, не могу, не буду! Всю жизнь я ходил под чужим контролем и освобождаюсь от него неужели только для того, чтобы терпеть свой собственный?".

Существуют, конечно, этические запреты. Не принято, например, писать о творческих личностях как о психически больных. По крайней мере, до тех пор, пока они не попадают в сумасшедший дом. Есть в психологии такое понятие — шизоидность. Не секрет, что высокое творчество требует полной отдачи, превращается в идефикс, а подобное состояние всегда на грани болезни. Я как врач совершенно уверен, что Хлебников, Филонов, Хармс и многие другие были шизоидами, но нужно ли об этом говорить? Недосказанность о творцах и творчестве всегда оборачивается ложью. Ведь искусство движется только усилиями одержимых.

Говорят, Хармс, боясь ареста, "косил под сумасшедшего", но, судя по многим его стихам, всё же не только "косил".

И ещё один жуткий вопрос ставит передо мной "Спасённая книга" — об авторстве. Хармс и Маршак вместе сочинили детское стихотворение, ставшее весёлой песенкой: "Жили в квартире сорок четыре сорок четыре весёлых чижа…" По стилю стихотворение совершенно хармсовское, но Хармса упоминать запретили, и Маршак печатал эти стихи под своим именем.

В романе "Эксперимент" немало текстов моего друга, заводского шофёра Степана Караульного. Он мечтал написать большую книгу, но знал, что не сможет это сделать. Поэтому официально, через нотариуса, передал эту работу мне. Умирая, он на меня надеялся. Я книгу написал, но кто её автор?

Умный, уважаемый мною поэт Дмитрий Киршин уверяет, что подписать книгу я должен своим именем. Но разве только один я её автор? Я даже не уверен, что имею право поставить на обложке своё имя первым. Без записок Степана, без его рассказов о детстве, о войне, о заводе не родилась бы книга. Я только пытался осмыслить время и героев. Я донимал рассказчика провокационными вопросами, без них я не смог бы ничего написать. Рассказчика нередко надо было отрывать от бутылки.

Уже пять лет, как нет моего друга, а книга не издана. Хватит ли у меня на это денег и сил, не знаю.

Лев Друскин, глубоко чтивший Самуила Яковлевича, всё же пишет о его "трусливом подхалимаже", о честолюбии учителя. Правда, он вкладывает этот текст в уста жены, говоря, что у него самого рука бы не поднялась. Я не так деликатен. Приходится опираться на слова самого Маршака: "Человек должен быть суверенным, как держава. Никто не назначит вам цены. Только вы сами".

Эта внутренняя суверенность, несмотря на сомнения, и заставляет меня писать нелицеприятные тексты о великих. Пусть и обо мне напишут то, чего заслуживаю.

3 января 2005 г.


Роман "Эксперимент или ненаписанный роман" вышел в свет в издательстве "Европейский дом" в 2005 году тиражом в сто экземпляров. В 2006 году автор был удостоин звания Лауреата литературного фестиваля "Невский проспект".






















































Часть третья
Поиск религиозной истины


О вере и о Боге


Меня всегда интересовал вопрос — как люди становятся из атеистов верующими? Когда и как они "соскальзывают" из этого мира в "тот"? Тем более что я знаком с новообращенными, о ком никогда не подумал бы, что это с ними может случиться. Университетское образование, советское воспитание, никого верующих среди родных и вдруг — на тебе! Приобщился к церкви, благостное выражение лица, исчезла из поведения суета, и на лице полное удовлетворение жизнью.

"Где граница?" — думал я, и хотелось пощупать ее, побалансировать на ее острие.

Рассуждения знакомых монахов не удовлетворяли:

"Вы ищете в области рациональной, а Бог постигается душой. Умом его не постигнуть…"

Да, я привык постигать мир умом и ощущениями. Как и чем еще можно постигнуть непостижимое?

И вот сегодня я сам вдруг оказался у роковой черты. Вероятно, я не позволю себе соскользнуть в веру, но грань я ощутил.

Несложное размышление приводит на эту грань: наука прослеживает закономерности во всем, что создано вокруг нас. Иначе говоря, Вселенная создана весьма разумно. Но разумное не родится из хаоса, его создает только разум. Об этом говорит нам опыт человечеств. Этот вселенский разум и должен быть Богом.

Все на свете существует не само по себе, а для чего-то. Камень, дерево, дом, земля, Вселенная — все находится в причинной связи. Теснейшим образом сюда входит и человек.

Разумного человека должна была создать разумная природа, иначе мы должны были бы утверждать, что разумное создается неразумным. Если даже принимать за "неразумное" первичную материю, элементы Периодической системы, из которой образована живая клетка, то и тогда это будет большой натяжкой. Но и разумными считать первичные элементы наш разум отказывается. Из них по законам природы создано все живое и неживое, а эти законы постигаются разумом. Хаоса нет нигде, да, пожалуй, и быть не может. Всякий хаос относителен по отношению к более широкой упорядоченной системе. Итак, приходится признать, что звездные системы, галактики, Вселенная — все, что нами постигается — разумно и могло быть создано только каким-то всеобщим великим разумом. А как его назвать, вопрос уже второстепенный.

На убеждении в наличии первичного разума основаны все религии. Если даже отбросить придуманную людьми обрядовость, все равно остается первооснова: причинная связь явлений разумна и вряд ли могла быть создана неразумным "нечто" из "ничего".

Но если допустить, что всеобщий разум и есть Бог, то надо допускать и другие недоказуемые вещи: наличие ангелов, чертей и т. д. Тогда и церковные манипуляции принимают видимость необходимости: раз всеобщий разум, пронизывающий все и вся, объективен, то и мы должны с этой "объективностью" держать связь, искать ее, ей поклоняться — она же создала нас. Мы же поклоняемся тому, что нам кажется высоким и недостижимым: искусству, науке, природной гармонии, душевному совершенству. Но Бог должен быть выше, глубже и емче всего этого. Прекрасное создается людьми на его разумной канве: природе, земле, космосе.

И так далее, и так далее. Тут вылезает и "разумность" веры в загробную жизнь, и возможность искупить молитвой свои ошибки, если сам Господь их допускает, и тысяча других вещей, привлекающих людей к церкви.

Как же избавиться от искушения "соскользнуть" в веру, когда ощущаешь, что неверие несовершенно, ничего не объясняет и не дает душе покоя?

Мне лично помогло осознание того, что вопрос о первопричине не следует задавать вообще. На него нельзя ответить ни утвердительно, ни отрицательно. Наука начинается с этого вопроса, но, делая круг, в него же у упирается. Однако не будем забывать, что даже древним философам — аналитикам, начиная с Аристотеля, гипотеза о наличии Бога не требовалась.

Человек, уверовавший в Бога, часто духовно перерождается, растет, творит и мучается. В своей истовости нередко доходит до патологии, но и он не может избавиться от сомнений.

Тот же, кто этим вопросом не мучается, живет легче, проще, и, наверное, спокойнее.

Как же жить? Задаваться этим вопросом или нет?

Пожалуй, это зависит от индивидуальных качеств личности и от возраста. В определенное время для некоторых он встает остро, и его разрешение кажется необходимым. Но проходит время, и вопрос теряет остроту. В этом тоже разумная закономерность природы, которая позволяет себя пощупать, но только недолго, оставляя свои таинственные прелести для новых поколений.

17 ноября 1981 г


О религиозной истине


"Что есть истина?" — прищурившись, вопросил Иисуса Понтий Пилат. Как известно, вразумительного ответа Христос дать не сумел.

— А что есть творчество? — спрашиваю я. — Ложь или истина? Что мы вечно приколачиваем к позорному столбу истории — правду или ложь?

Я не верю в Бога, но через язык генетически связан с религией: "святой долг", "божья красота", "ангельская улыбка", "сатанинская спесь", пророк, творец…

Сквозь это увеличительное стекло можно заглянуть в храм Божий и увидеть красоту и ужас великого творения — религии.

И снова встает вопрос: вера — это что, ложь или истина?

Если найдется среди нас тот, который даст ответ, то, что делать с ответом? Если это, допустим, истина, повсеместно вводить Закон божий? Это уже было и привело к революции. Если это ложь, снова изгонять православных и закрывать церкви? Это тоже было и привело к потокам крови.

Как быть? Этим извечным вопросом человечество разрублено пополам. Та и другая стороны непримиримы, но обе хотят выжить.

Кто же напомнит людям о коварном законе единства и борьбы противоположностей?

Поистине, Христос не ведал диалектики.

Декабрь, 1995 г.


Ещё о Боге


Извечный спор "Бог создал человека?" или "Человек Бога?" Я для себя решаю в пользу последнего. И вот почему: если человеческому сознанию вполне по силам представить себе Бога в виде нетленного духа, витающего над черной бездной, то представить его в виде человека с руками и ногами в этой промозглой пустоте просто немыслимо.

А ведь он создал нас якобы по своему образу и подобию именно такими. Откуда Богу в человеческом облике там взяться и что ему одному делать? Нас, грешных, он создал не иначе, как со скуки.

Принять всю эту чушь может только сумасшедший. Меня это не устраивает.

Гораздо убедительнее звучит утверждение, что все было наоборот. В том же убеждает нас и опыт. Человек постоянно делает "божью" работу, даже не задумываясь об этом. Он творит то, чего до него не было: колесо, радио, компьютер… Иначе говоря — новую природу. Но, главное, он рождает себе подобное существо. Если природу он постигает осторожно, на ощупь, то это же делает он без всякого труда, с удовольствием.

Построить дом гораздо сложнее, чем придумать Бога.

У древних племен Боги были примитивными. Развивался человек и усложнялся образ его Бога. Но вот пришел в мир гений Баонаротти и создал гениального Бога на стене Сикстинской капеллы. Его Бог не выдерживает человеческой глупости и низвергает нас в бездну. Пожалуй, это справедливо, если человек продолжает верить во всевозможную чушь.

Апрель 1994 г.


О религии и смысле жизни


Поиск смысла жизни является для некоторых делом всей жизни. Чтобы приблизиться к ответу, люди путешествуют, тоскуют, пускаются во все тяжкие, надеются и отчаиваются, женятся и разводятся… Поиск истины вечен.

Но я глубоко убежден, что всеобщей истины, которая "спасет" человечество, не только не существует, но она и не нужна человечеству. Жизнь остановилась бы, если бы мы ее узнали. Имитация истины, которую люди находят в поклонении Богу, практически ничего не решает. В Бога верили и хозяева, и рабы, христианство исповедовали и захватчики, и угнетаемые. Надпись "С нами Бог" красовалась на поясных бляхах фашистских солдат. Выходит, у всех свой Бог, разный. С именем Господа на устах совершались и совершаются величайшие злодеяния. Мыслящего человека не может утешить сказка о добродетелях Господних. Сказки нам нужны в детстве, а человек за свою жизнь прокручивает полный цикл: наивную веру в сказки, познание реальности, надежды и разочарования, выбор главного дела и желание передать это дело в надежные руки.

Таким делом может стать и служение Богу, совершение обрядов. Думается мне, что в обрядности все и заключается. Бог — Богом, а обрядовый театр — театром. Он нужен для привлечения паствы, то есть для прокорма всей церковной системы. Я работал в Духовной Академии, наблюдал за жизнью церковных пастырей и убедился, что для большинства из них земные страсти важнее благоговения перед Богом. Вот почему в церкви существует и всегда существовала, как и везде, грязная кухня. И хотя внушают верующим, что божья благодать может течь через грязный сосуд в рясе, не задевая его, общаются-то люди именно с этим сосудом.

Как врач, я думаю, что вера в высшее существо нужна человеку, чтобы снять напряжение от неразрешимых вопросов, спрятаться за спину Бога, переложить проблемы со своей телеги на чужую, пусть даже мнимую. Такое облегчение на время дает радость молитвы, то есть радость экстаза, вызванного искусственно. Всякая молитва — формула, которой вызывается наркотический выброс эндокринных веществ. Нечто, вроде эякуляции. Не знаю, надо ли это человеку, но это приятно. Да и полезно отчасти, так как разрешает накопившиеся страсти. Есть еще страх божий, тоже мнимое благо для общества. Но, как известно, страх этот не избавляет людей от безумства войны. Нет, дело глубже. Дело в самой природе человека, в его инстинктах. Человек — существо социальное, но социальные связи его не совершенны. Мы должны страдать и умирать, чтобы жизнь двигалась вперед.

Вопрос о смысле жизни не разрешим в принципе. Каждый решает его в одиночку. Природа изначально награждает человека чувством поиска справедливости. Поэтому нам кажется, что смысл жизни не может быть злым, отрицательным. Мы ищем его в добрых делах, в рождении детей или служении Богу — имеется в виду Бог справедливый. Несправедливым он быть не может, иначе он был бы дьяволом. Поэтому, если делать добрые и полезные дела, твое дело, считай, в шляпе. На смертном одре ты можешь улыбнуться и сказать: "Я прожил не зря". Тогда справедливый Бог тебя оценит и даст вечное блаженство. "Дает же он кому-то, ну почему бы и не мне? Я же честно жил, страдал, славил имя твое, Господи! Ты же справедлив!"

Не солидно все это. Смешно. Не сравнимо с действительными каждодневными проблемами жизни: нехватки жилья, денег, угрозой войны или голода, двоек детей, болезней… И, конечно, с проблемой осмысления этих бед, то есть осмысления жизни. Этим процессом и занимается искусство в помощь человеку.

Вечно жить добродетельно невозможно даже в монастыре. Реальная жизнь противоречива. Она путает планы, разрывает в разные стороны душу человека, обращает во зло его добрые намерения. Можно все это спихнуть на происки темных сил, враждебных Богу. Но если Бог умный, зачем он сотворил темные силы? Чтобы постоянно развлекать себя? Тут не заскучаешь: ведь поле битвы не только сердца людей, но и их жизни. Удивительно только, что за миллионы лет Всевышнему не надоел этот спектакль.

Нет, смысл жизни в нас самих. В поиске смысла. В ошибках, в радостях, в остроте желаний, в сомнениях. Смысл жизни — в жизни. И чтобы жизнь не была кастрированной, нужно без боязни совершать то, к чему ведет тебя твоя сущность: любить и ненавидеть, жениться и родить детей, экономить и быть щедрым, сражаться в

одиночку, но не за себя лично. Вот где собака зарыта — не за себя! Незачем человеку для себя одного узнавать смысл жизни. Он только звено в цепочке. Это звено должно хорошо соединяться с соседними, получать все лучшее из прошлого и передавать его будущему, передавать детям, людям, окружающим тебя в твое время. Другого времени просто не будет.

23 ноября 1982 г.


Ещё о религии


Изначальный вопрос о сотворении мира дан нам природой для того, чтобы было движение, шло развитие, родились дети. Разрешить его при помощи Бога, добавить в эту сказку соблазнительные детали о вечном блаженстве или страх вечных мук — это значит опримитивизировать проблему, а главное, отнять у человека реальную жизнь, перевести ее в рабско-мистическое существование.

Если человек Бог — это преступно, если он раб — это позорно. Жизнь у нас одна. Если хочешь прожить достойно и интересно, лучше смотреть ей в глаза, не заботясь о загробном бессмертии. Те, кто исповедовал Бога, создали религиозную культуру, но те, кто отрицали его, двигали прогресс, познавали законы вселенной, создавали реальные ценности.

Будущее всегда за движением. В религии же движения нет, есть обсасывание частных деталей. Реальная жизнь кормит сама себя, религия кормится на несовершенстве человека — на его страхе, горестях и темноте. А паразитизм в любой форме отвратителен. Человек, построивший дом, никогда не раскается в содеянном. Священник на старости лет не сможет с уверенностью ответить на вопрос, не обманывался ли он всю жизнь и не обманывал ли других?

26 ноября 1982 г.


О религии и вере в Бога


Читаю библию и библеистов — исследователей этой "священной" книги. И приходит разочарование. Когда-то один священник сказал мне, что Лев Толстой тоже учил добру и высоко стоит на этой стезе, но Библия неизмеримо выше. Этот разговор произошел давно, в Перми, в семидесятых годах, но с тех пор сидела во мне заноза интереса к духовным высотам, заложенным в "вечной" книге.

И вот я их познаю. Окружающая среда этому способствует, работаю в Духовной Академии в качестве врача. Мне всегда можно получить ответ на тот или иной вопрос — вокруг духовные отцы. И что же я вижу?

У каждого из них субъективное понимание веры и священного писания. Пастыри, как и прихожане, верят в разного, каждый в своего, Бога, по-разному понимают его учение. От самых примитивных форм, вроде дедушки на тучке, до сложных абстрактных образов Духа, пронизывающего все и вся, Духа всевидящего, всезнающего, всеопределяющего. Он, конечно, добр, но почему-то допускает свершение злых дел. Почему? Этого толком никто объяснить не может, но противиться или роптать нельзя, ибо все пропитано "высшим смыслом", недоступным нам, смертным. Там, за гробовым порогом, все станет на свои места, Бог разберется, кто из нас чего заслужил. И чтобы нам не усугублять свои посмертные дни, дни вечные