Алан Брэдли - Сорняк, обвивший сумку палача

Сорняк, обвивший сумку палача [The Weed That Strings the Hangman's Bag ru] 1196K, 228 с. (пер. Измайлова) (Загадки Флавии де Люс-2)   (скачать) - Алан Брэдли

Снова посвящается Ширли


Сэр Уолтер Рэли
Сыну

Три вещи есть, не ведающих горя,
Пока судьба их вместе не свела.
Но некий день их застигает в сборе,
И в этот день им не уйти от зла.
Те вещи: роща, поросль, подросток.
Из леса в бревнах виселиц мосты.
Из конопли веревки для захлесток.
Повеса ж и подросток — это ты.
Заметь, дружок, им врозь не нарезвиться.
В соку трава, и лес, и сорванец.
Но чуть сойдутся, скрипнет половица,
Струной веревка — и юнцу конец.[1]


1

Трупом я лежала на церковном дворе. Целый час прошел после того, как последний из присутствующих на похоронах произнес свое печальное «прощай».

В двенадцать часов, ровно в то время, когда мы обычно садились обедать, из Букшоу выдвинулось шествие: мой полированный гроб розового дерева вынесли из гостиной, медленно спустили по широким ступеням к подъездной аллее и с разрывающей сердце легкостью плавно вдвинули в открытую дверь ожидающего катафалка, раздавив букетик полевых цветов, который туда бережно поместил кто-то из горюющих поселян.

Затем была долгая поездка по каштановой аллее к Малфордским воротам, свирепые грифоны на которых смотрели в сторону, когда мы их миновали, хотя печаль это была или апатия — я никогда не узнаю.

Доггер, преданный слуга моего отца, размеренно шагал рядом с неторопливым катафалком, склонив голову и легко положив руку на крышку, словно для того, чтобы защитить мои бренные останки от чего-то видимого только ему. У ворот кто-то из гробовщиков наконец жестами убедил его сесть в автомобиль.

И так они привезли меня в деревню Бишоп-Лейси, угрюмо миновав те самые зеленые тропинки и пыльные изгороди, где я каждый день ездила на велосипеде при жизни.

На переполненном кладбище Святого Танкреда меня бережно сняли с катафалка и понесли по извилистой тропинке под липами. Здесь меня на миг опустили на свежескошенную траву.

Затем у разверстой могилы отслужили заупокойную службу, и в голосе викария звучала нотка искренней скорби, когда он произносил традиционные слова.

Первый раз я слушала заупокойную службу с такой выгодной позиции. В прошлом году мы с отцом посетили похороны старого мистера Дина, деревенского зеленщика. Его могила располагалась всего в нескольких ярдах от того места, где я сейчас лежала. Она уже просела, оставив лишь прямоугольную впадину в траве, которую чаще всего заполняла стоячая дождевая вода.

Моя старшая сестра Офелия заявила, что она осела, потому что мистер Дин воскрес и больше не присутствует там в телесном виде, в то время как Дафна, моя другая старшая сестра, сказала, что это потому, что он провалился в более старую могилу, чей обитатель рассыпался в прах.

Я подумала о супе из костей внизу: суп, в котором я стану просто очередным ингредиентом.

Флавия Сабина де Люс, 1939–1950 — вот что они начертают на моем надгробии, скромном и элегантном сером мраморе, и никаких фальшивых сантиментов.

Жаль. Если бы я прожила достаточно долго, я бы оставила письменные инструкции, повелев запечатлеть строчки из Вордсворта:

Ее узнать никто не мог,
И мало кто любил.[2]

А если бы они начали артачиться, в качестве второго варианта я бы предложила:

Truest hearts by deeds unkind
To despair most inclined.[3]

Только Фели, певшая и игравшая эти строки на фортепиано, признает в них строчки из «Третьей книги арий» Томаса Кэмпиона, но ее будут так глодать вина и скорбь, что она никому не скажет.

Мои размышления нарушил голос викария:

«…земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде на воскрешение к вечной жизни благодаря Господу нашему Иисусу Христу; он превратит наше бренное тело…»

И вдруг они ушли, оставив меня одну — одну, слушать червяков.

Вот он: конец пути для бедной Флавии.

Сейчас семейство уже вернулось в Букшоу, собралось за длинным узким обеденным столом: отец восседает в привычном каменном молчании, Даффи и Фели с убитым видом обнимают друг друга, едва сдерживая слезы, а миссис Мюллет, наша кухарка, вносит большое блюдо с запеченным мясом.

Я припомнила, как Даффи однажды сказала мне, зачитываясь «Одиссеей», что запеченное мясо в Древней Греции было традиционным яством на похоронах, а я ответила, что, с точки зрения миссис Мюллет, за две с половиной тысячи лет почти ничего не изменилось.

Но сейчас, когда я мертва, возможно, мне следует поупражняться в снисходительности.

Доггер, разумеется, останется безутешен. Дорогой Доггер: дворецкий, он же шофер, он же камердинер, он же садовник, он же управляющий поместьем, бедная замкнувшаяся в панцирь душа, способности которой ослабевали и усиливались, словно приливы Северна; Доггер, который недавно спас мне жизнь и забыл об этом на следующее утро. Мне будет ужасно его не хватать.

И мне будет не хватать моей химической лаборатории. Я подумала о золотых часах, которые я провела в заброшенном крыле Букшоу, в блаженном одиночестве посреди колб, реторт и жизнерадостно булькающих пробирок и мензурок. Подумать только, я больше никогда их не увижу. Это почти невыносимо.

Я прислушалась к поднимающемуся ветру, шептавшему над головой в ветвях тисов. Здесь, в тени башни Святого Танкреда, холодало, и скоро стемнеет.

Бедная Флавия! Бедная каменная-ледяная-мертвая Флавия!

Сейчас Фели и Даффи, должно быть, жалеют, что так по-свински обращались со своей младшей сестрой за ее краткие одиннадцать лет на этой земле.

При этой мысли слеза потекла по моей щеке.

Ожидает ли меня Харриет, чтобы приветствовать на небесах?

Харриет — моя мать, погибшая во время несчастного случая в горах через год после моего рождения. Узнает ли она меня десять лет спустя? Будет ли одета в тот же альпинистский костюм, или она сменила его на нечто белое?

Что ж, как бы там ни было, я знаю, что это будет стильно.

Внезапно раздалось громкое хлопанье крыльев: звук, отразившийся от каменной стены церкви, усиленный полуакром витражного стекла и покосившимися надгробиями, окружавшими меня. Я застыла.

Может быть, это ангел — или, что более вероятно, архангел — снисходит, дабы вознести драгоценную душу Флавии в рай? Если я чуть-чуть приоткрою глаза, то увижу сквозь ресницы, правда нечетко.

Не повезло: это оказалась потрепанная галка из тех, что вечно летают около Святого Танкреда. Эти бездельницы свили гнездо в башне еще в XIII веке, когда каменщики собрали свои инструменты и уехали отсюда.

Теперь дурацкая птица неуклюже взгромоздилась на верхушку мраморного пальца, указывающего в небеса, и холодно меня рассматривала яркими смешными глазами-пуговицами, склонив голову набок.

Галки никогда не учатся на своих ошибках. Не важно, сколько раз я проделывала с ними этот трюк, они всегда рано или поздно, хлопая крыльями, слетали с башни полюбопытствовать. Для примитивного мозга галки любое тело, горизонтально лежащее на кладбище, означало одно: пищу.

Как я делала уже дюжину раз, я вскочила на ноги и метнула камень, спрятанный в кулаке. Я промахнулась — но я почти всегда промахивалась.

С презрительным «кар» эта тварь взлетела в воздух и понеслась за церковь, в сторону реки.

Встав на ноги, я осознала, что голодна. Естественно! Я не ела с завтрака. На миг я слегка призадумалась, быть может, я найду оставшиеся пироги с джемом или кусок торта на церковно-приходской кухне. Дамы Алтарной гильдии Святого Танкреда собирались вчера, и шанс есть.

Пробираясь сквозь траву по колено, я услышала необычное сопение и на мгновение подумала, что нахальная галка вернулась, чтобы сказать свое последнее слово.

Я остановилась и прислушалась.

Ничего.

И затем оно снова прозвучало.

Иногда я считаю проклятием, а иногда благословением то, что я унаследовала острый слух Харриет, поскольку я могу, как люблю рассказывать Фели, слышать то, от чего у вас волосы дыбом встанут. Один из звуков, которые я особенно четко улавливаю, — это плач.

Он доносился из северо-восточного угла церковного кладбища — откуда-то из окрестностей деревянного сарая, где могильщик хранил инструменты для копания могил. Я медленно подкрадывалась на цыпочках, а звук становился все громче: кто-то умеет здорово рыдать в старомодной манере, сногсшибательной и душераздирающей.

Простой факт природы: в то время как большинство мужчин пройдут мимо плачущей женщины, словно у них шоры на глазах, а в ушах песок, ни одна женщина не может равнодушно слышать звук, означающий, что у кого-то горе, и не устремиться немедленно на помощь.

Я украдкой глянула за черную мраморную колонну и увидела ее, она, растянувшись во весь рост, лежала лицом вниз на плите из известняка, рыжие волосы растеклись по стершейся надписи, будто ручейки крови. Если бы не сигарета, стильно торчавшая между ее пальцами, ее можно было бы принять за рисунок кого-то из прерафаэлитов вроде Берн-Джонса. Я вмешалась почти с сожалением.

— Привет, — сказала я. — Вы в порядке?

Еще один простой факт природы — подобные разговоры вечно начинаются с чрезвычайно глупой фразы. Я пожалела в тот же момент, когда произнесла ее.

— О! Разумеется, я в порядке, — вскрикнула она, вскакивая на ноги и утирая глаза. — С чего это ты подкрадываешься ко мне таким образом? Ты вообще кто?

Резко дернув головой, она отбросила волосы назад и выпятила подбородок. У нее были высокие скулы и впечатляюще треугольное лицо звезды немого кино, и по ее оскалу я определила, что она испугана.

— Флавия, — представилась я. — Меня зовут Флавия де Люс. Я живу неподалеку — в Букшоу.

Я ткнула большим пальцем в приблизительном направлении.

Она продолжала вглядываться в меня, словно женщина во власти ночного кошмара.

— Простите, — продолжила я. — Я не хотела пугать вас.

Она выпрямилась во весь рост — не выше пяти футов и пары дюймов — и сделала шаг ко мне, словно вспыльчивая версия Венеры Боттичелли, которую я однажды видела на коробке из-под печенья «Хантли и Палмерс».

Я упрямо стояла на месте, изучая ее платье. Оно было сшито из кремового хлопка, с корсетом в оборках и расширяющейся книзу юбкой, все разрисованное множеством крошечных цветочков — красных, желтых, синих и ярко-оранжевых, как маки, и я не могла не заметить, что подол заляпан слегка подсохшей грязью.

— В чем дело? — поинтересовалась она, взволнованно затягиваясь сигаретой. — Никогда раньше не видела знаменитость?

Знаменитость? Я понятия не имела, кто она такая. Я подумала было сказать ей, что действительно видела кое-кого знаменитого, и это был Уинстон Черчилль. Отец показал мне его, когда мы ехали в лондонском такси. Черчилль стоял перед «Савоем», засунув большие пальцы в карманы жилета и разговаривая с мужчиной в желтом макинтоше. «Старый добрый Уинни», — выдохнул отец, словно сам себе.

— О, какой в этом прок! — воскликнула женщина. — Чертово место… чертовы люди… Чертовы автомобили… — И она снова зарыдала.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — поинтересовалась я.

— О, уйди и оставь меня в покое, — всхлипнула она.

Ну и ладно, подумала я. На самом деле я подумала кое-что другое, но поскольку я стараюсь стать лучше…

Я постояла еще миг, слегка подавшись вперед, чтобы рассмотреть, вступают ли ее капающие слезы в реакцию с пористой поверхностью надгробия. Слезы, насколько мне известно, состоят преимущественно из воды, хлористого натрия, марганца и калия, а известняк в основном из кальцита, растворяющегося в хлористом натрии, — но только при высоких температурах. Так что если температура на кладбище Святого Танкреда не возрастет внезапно на несколько сот градусов, маловероятно, что здесь произойдет что-то с химической точки зрения любопытное.

Я отвернулась и пошла прочь.

— Флавия…

Я оглянулась. Она протягивала ко мне руку.

— Извини, — сказала она. — Просто у меня был ужасный день, с самого утра.

Я остановилась, затем медленно, осторожно зашагала обратно, в то время как она утирала глаза тыльной стороной ладони.

— Для начала, Руперт был в отвратительном настроении, еще до того, как мы уехали из Стоутмура. Боюсь, мы поссорились из-за пустяка, а потом еще фургон — это просто стало последней каплей. Он ушел, чтобы найти кого-нибудь, кто его починит, а я… что ж, вот я здесь.

— Мне нравятся ваши рыжие волосы, — сказала я. Она тут же прикоснулась к ним и улыбнулась, почему-то я знала, что она так сделает.

— Морковкина верхушка, меня так дразнили, когда я была в твоем возрасте. Морковкина верхушка! Подумать только!

— Верхушки моркови зеленые, — заметила я. — Кто такой Руперт?

— Кто такой Руперт? — переспросила она. — Ты шутишь!

Она ткнула пальцем, и я повернулась посмотреть: на узкой тропинке в углу кладбища стоял ветхий фургон — «остин-8». На его крыле броскими золотыми буквами, все еще различимыми, несмотря на толстый слой грязи и пыли, были слова «Куклы Порсона».

— Руперт Порсон, — пояснила она. — Все знают Руперта Порсона. Руперт Порсон и белка Снодди — в «Волшебном королевстве». Ты что, не видела его по телевизору?

Белка Снодди? «Волшебное королевство»?

— У нас в Букшоу нет телевизора, — сказала я. — Отец считает, что это грязное изобретение.

— Твой отец — необычайно мудрый человек, — произнесла она. — Твой отец, без сомнения…

Ее прервало металлическое дребезжание болтающегося щитка цепи, когда викарий, покачиваясь, вырулил из-за угла церкви. Он слез и прислонил свой видавший виды «рэли»[4] к ближайшему надгробию. Пока он шел к нам, я размышляла над тем, что каноник Дэнвин Ричардсон не являет собой образ типичного сельского викария. Он крупный, широколицый и добродушный, и, если бы у него были татуировки, его можно было бы принять за капитана одного из тех проржавевших бродячих пароходов, которые устало тащатся из одного купающегося в солнце порта в другой по бог знает каким колониям, еще оставшимся у Британской империи.

Его черное церковное облачение было перепачкано и покрыто полосами известковой пыли, как будто он падал с велосипеда.

— Проклятье! — сказал он, заметив меня. — Я потерял велосипедный зажим для брюк и порвал брючину в клочья, — и затем, отряхнувшись по пути к нам, он добавил: — Синтия убьет меня.

Глаза женщины расширились, и она бросила на меня быстрый взгляд.

— Недавно она выцарапала иголкой мои инициалы на всех моих вещах, — продолжил он, — но это не помогло мне не терять вещи. На прошлой неделе — листы для гектографа[5] для приходского бюллетеня, за неделю до этого — медную дверную ручку от ризницы. Это поистине сводит с ума. Привет, Флавия, — поздоровался он. — Всегда рад видеть тебя в церкви.

— Это наш викарий, каноник Ричардсон, — пояснила я рыжеволосой женщине. — Возможно, он сможет помочь.

— Дэнвин, — представился викарий, протягивая руку незнакомке. — После войны мы не особенно придерживаемся церемоний.

Женщина подала два или три пальца, касаясь его ладони, но ничего не сказала. Когда она вытянула руку, короткий рукав ее платья соскользнул, и я мельком увидела безобразный зелено-пурпурный синяк на верхней части руки. Она торопливо прикрыла его левой рукой, потянув вниз хлопковую ткань.

— Чем могу помочь? — поинтересовался викарий, делая жест в сторону фургона. — Нечасто мы в нашем маленьком пасторальном болоте оказываем содействие августейшему театральному народу.

Она храбро улыбнулась.

— Наш фургон сломался — или что-то в этом роде. Барахлит карбюратор. Если бы дело было связано с электрикой, уверена, Руперт починил бы его в мгновение ока, но, боюсь, то, что относится к топливу, — это выше его сил.

— Голубушка, голубушка, — сказал викарий. — Я уверен, Берт Арчер в гараже все вам сделает. Я позвоню ему, если хотите.

— О нет, — быстро возразила женщина, может быть, слишком быстро, — мы не хотим вас так утруждать. Руперт пошел на центральную улицу. Наверняка он уже нашел кого-то.

— Если бы нашел, он бы уже вернулся, — заметил викарий. — Давайте я позвоню Берту. Он частенько дремлет дома после обеда. Он не так молод, как прежде, да и все мы, если на то пошло. Тем не менее излюбленная моя максима в том, что — это касается и двигателей, даже послушных, — благословение церкви никогда не повредит.

— О нет. Столько беспокойства. Уверена, у нас все будет в порядке.

— Чепуха, — сказал викарий, уже пробираясь сквозь лес могильных камней и на полной скорости направляясь к дому приходского священника. — Никаких проблем. Вернусь мигом.

— Викарий! — окликнула женщина. — Пожалуйста!

Он остановился на полпути и неохотно вернулся к нам.

— Дело в том… Понимаете, мы…

— Ага! Вопрос в деньгах, значит? — сказал викарий.

Она печально кивнула, склонив голову, рыжие волосы каскадом рассыпались по лицу.

— Уверен, что можно что-то придумать, — сказал викарий. — А! Вот и ваш муж.

Через церковный двор скособоченной поступью к нам ковылял коротышка с непропорционально большой головой, его правая нога при каждом шаге раскачивалась, описывая большой неуклюжий полукруг. Когда он подошел ближе, я увидела, что его голень сжимает тяжелая железная подпорка.

Должно быть, ему за сорок, хотя точно определить сложно.

Несмотря на очень маленький рост, его бочкообразная грудная клетка и мощные руки, казалось, сейчас порвут сковывающий их костюм из сирсакера.[6] Наоборот, его правая нога внушала жалость: судя по тому, как брюки свободно болтались вокруг того, что под ними, я могла определить, что она тонкая, как спичка. Со своей большой головой он напоминал мне гигантского осьминога, бредущего на неровных щупальцах по церковному двору.

Пошатываясь, он остановился и почтительно приподнял шоферскую фуражку, демонстрируя буйную гриву светлых волос, в точности соответствующих его вандейковской эспаньолке.

— Руперт Порсон, я полагаю? — произнес викарий, обмениваясь с новоприбывшим радушным приветственным рукопожатием. — Я Дэнвин Ричардсон, а это мой юный друг Флавия де Люс.

Порсон кивнул мне и бросил почти незаметный молниеносный мрачный взгляд на женщину, перед тем как на полную мощность включить улыбку-прожектор.

— Проблемы с двигателем, я понимаю, — продолжил викарий, — кого угодно выведут из себя. Хотя, поскольку они привели к нам создателя «Волшебного королевства» и белки Снодди, это лишь подтверждает старый афоризм, не так ли?

Он не уточнил, какой именно старый афоризм имеет в виду, но никто и не спросил.

— Я собирался сказать вашей жене, — говорил викарий, — что святой Танкред сочтет за честь, если вы согласитесь поставить небольшое представление в приходском зале, пока ремонтируют ваш фургон. Разумеется, я понимаю, должно быть, вы очень востребованы, но я буду ругать себя, если не сделаю хотя бы попытку доставить радость детям — да и взрослым тоже! — Бишоп-Лейси. Хорошо время от времени позволять детям совершать набеги на свои копилки ради достойных культурных поводов, вы согласны?

— Что ж, викарий, — произнес Порсон медоточивым голосом, слишком мощным, слишком звучным, слишком сладким для такого крошечного человека, подумала я. — У нас действительно весьма плотный график. Наши гастроли были убийственными, понимаете ли, и лондонские спектакли…

— Я понимаю, — сказал викарий.

— Но, — добавил Порсон, драматично подняв указательный палец, — ничто не доставит нам большего удовольствия, чем если нам позволят выступить в обмен на ужин, как прежде. Разве не так, Ниалла? Это будет как в давние времена.

Женщина кивнула, но ничего не сказала. Она пристально смотрела на холмы вдали.

— Ну что ж, — подытожил викарий, энергично потирая руки, словно он добывал огонь, — решено. Пойдемте, я покажу вам зал. Он довольно невзрачный, но славится своей сценой, и акустика, как говорят, там замечательная.

С этими словами двое мужчин скрылись за углом церкви.

На миг повисло ощущение, что говорить не о чем. Затем женщина сказала:

— У тебя случайно нет сигареты? Умираю, так курить хочу.

Я отрицательно покачала головой с довольно идиотским видом.

— Хмм, — протянула она. — У тебя вид ребенка, который вполне может иметь при себе сигареты.

Первый раз в жизни я не нашлась что сказать.

— Я не курю, — выдавила я.

— И почему же? — поинтересовалась она. — Слишком молода или слишком мудра?

— Я размышляла, не начать ли мне на следующей неделе, — запинаясь, ответила я. — Просто она еще не наступила.

Она откинула голову и расхохоталась во весь рот, словно кинозвезда.

— Ты мне нравишься, Флавия де Люс, — объявила она. — Но у меня есть преимущество, не так ли? Ты сказала мне, как тебя зовут, а я тебе нет.

— Ниалла, — сказала я. — Мистер Порсон назвал вас Ниаллой.

Она протянула руку с серьезным лицом.

— Верно, — согласилась она, — он так сказал. Но ты можешь звать меня Матушкой Гусыней.


2


Матушка Гусыня!

Меня никогда не интересовали легкомысленные замечания, особенно когда их делают посторонние, и, в частности, я не дала бы за них и лягушкиной задницы, когда они исходят от взрослого. По моему опыту, дурацкие шуточки в устах того, кто не настолько глуп, часто являются не более чем маскировкой чего-то намного, намного худшего.

И тем не менее, несмотря на это, я поймала себя на том, что проглатываю резкую и восхитительно ядовитую остроту, уже крутившуюся на кончике языка, и вместо нее выдавливаю жалкую улыбку.

— Матушка Гусыня? — с сомнением повторила я.

Она снова ударилась в слезы, и я порадовалась, что попридержала язык. Я вот-вот получу немедленное вознаграждение в виде кое-чего пикантного.

Кроме того, я уже начала ощущать легкую, хоть и незаметную эмпатию с этой женщиной. Может, это жалость? Или страх? Я не могла понять, я только знала, что какая-то глубоко спрятанная химическая субстанция внутри одной из нас настоятельно нуждалась в своем давно утраченном дополнении — или противоядии? — внутри другой.

Я ласково положила ладонь ей на плечо и протянула носовой платок. Она взглянула на него скептически.

— Все в порядке, — уверила я. — Это просто пятна от травы.

Это повергло ее в поразительную истерику. Она спрятала лицо в платок, и ее плечи затряслись так неистово, что на миг я подумала, что она развалится на части. Чтобы дать ей время прийти в себя — и потому что я пришла в изрядное замешательство от ее взрыва, — я отошла недалеко, чтобы рассмотреть надпись на высоком стершемся надгробии, отмечавшем могилу Лидии Грин, которая «умирла» в 1638 году в возрасте «ста трицати пяти лет».

«Аднажды она зелена была, аднако ныне вся бела, говорилось там, и мало кто рыдает за нее».

Если бы Лидия до сих пор жила, прикинула я, ей было бы сейчас четыреста сорок семь лет, и, вероятно, с такой персоной стоило бы познакомиться.

— О, я чувствую себя такой дубиной.

Я повернулась и увидела, что женщина утирает глаза и подавленно улыбается мне.

— Меня зовут Ниалла, — сказала она, протягивая руку. — Ассистент Руперта.

Я поборола отвращение и пожала ее пальцы кратким, как молния, движением. Как я и подозревала, ее ладонь была влажной и липкой. Как только позволили приличия, я спрятала руку за спину и вытерла ее о юбку.

— Ассистент? — Слово выскочило у меня изо рта, не успела я его удержать.

— О, я знаю, викарий предположил, что я жена Руперта. Но ничего такого. Честно! Вовсе не так.

Я непроизвольно глянула на фургон «Куклы Порсона». Она сразу же уловила.

— Ну да… Мы и правда путешествуем вместе. Полагаю, нас с Рупертом объединяет то, что ты могла бы назвать… очень сильной привязанностью друг к другу. Но муж и жена…

Она меня за идиотку держит, что ли? Не прошло и недели с тех пор, как Даффи читала вслух мне и Фели «Оливера Твиста», и я знала так же верно, как свое имя, что эта женщина, Ниалла, была Нэнси для Билла Сайкса в лице Руперта Порсона. Разве она не поняла, что я заметила грязный синячище на ее руке?

— Это такое удовольствие — блуждать по Англии с Рупертом. Его узнают повсюду, куда мы приходим, знаешь ли. Не далее чем позавчера, например, мы играли на ярмарке в Селби, и на почте нас опознала полная леди в шляпе с цветами. «Руперт Порсон! — закричала она. — Руперт Порсон пользуется королевской почтой, как другие люди!» — Ниалла засмеялась. — А потом она стала умолять его об автографе. Так всегда, видишь ли. Настояла, чтобы он написал: «С наилучшими пожеланиями от белки Снодди». Когда он так подписывается, он всегда рисует несколько орешков. Она заявила, что это для племянницы, но я-то знаю. Когда путешествуешь так много, развиваешь определенное чутье на такие вещи. Можешь всегда понять.

Она продолжала щебетать. Если я и дальше буду молчать, не далее как через минуту она признается, какой у нее размер трусиков.

— Кто-то на «Би-би-си» рассказал Руперту, что двадцать три процента его аудитории — это бездетные домохозяйки. Немало, не так ли? Но в «Волшебном королевстве» есть что-то такое, что удовлетворяет природную жажду побега. Именно так они и сказали Руперту: «природная жажда побега». Каждый хочет сбежать, не так ли? Тем или иным способом, имею в виду.

— Каждый, за исключением Матушки Гусыни, — заметила я.

Она рассмеялась.

— Послушай, я не морочу тебе голову. Я действительно Матушка Гусыня. По крайней мере, когда надеваю костюм. Подожди, пока не увидишь, — высокий остроконечный колпак со свисающими полями и серебряной пряжкой, седой парик с развевающимися локонами и просторное пышное платье, которое выглядит так, будто когда-то его носила матушка Шиптон. Ты знаешь, кто такая матушка Шиптон?

Разумеется, я знала. Одна старая карга, которая, как утверждали, жила в XVI веке и предсказывала будущее, помимо прочего, предвидев Великую чуму, Большой лондонский пожар, аэропланы, линкоры и конец света в 1881 году; подобно Нострадамусу мамаша Шиптон изрекала свои пророчества плохими виршами: «Огонь и вода сотворят чудеса» и тому подобное. Также я знала, что и сегодня есть люди, которые верят, что она предвидела использование тяжелой воды в создании атомной бомбы. Что до меня, я не верила ни единому ее слову. Старушечий бред сивой кобылы.

— Я слышала это имя, — сказала я.

— Не важно. Это на нее я похожа, когда принаряжаюсь для представления.

— Блестяще, — сказала я, хотя не имела это в виду. Она могла заметить, что я хочу отделаться от нее.

— Что милая девочка вроде тебя делает в месте вроде этого? — спросила она с усмешкой, обведя церковное кладбище взмахом руки.

— Я часто прихожу сюда поразмыслить, — ответила я.

Это, кажется, позабавило ее. Она поджала губы и имитировала отрепетированный сценический голос:

— И о чем Флавия де Люс размышляет на этом чудном старом сельском кладбище?

— Об уединении, — выпалила я, не желая быть намеренно грубой. Я просто сказала правду.

— Об уединении, — повторила она, кивнув. Я поняла, что мой колючий ответ не оттолкнул ее. — Об уединении многое можно сказать. Но ты и я знаем, не так ли, Флавия, что уединение и одиночество — не одно и то же?

Я слегка обрадовалась. Наконец-то я встретила человека, который кажется, задумывался иногда о тех же вещах, что и я.

— Нет, — признала я.

Повисло долгое молчание.

— Расскажи мне о своей семье, — наконец тихо попросила Ниалла.

— Рассказывать особо нечего, — сказала я. — У меня есть две сестры, Офелия и Дафна. Фели семнадцать лет, а Даффи тринадцать. Фели играет на фортепиано, Даффи читает. Отец — филателист. Он очень привязан к своим маркам.

— А ваша мать?

— Мертва. Она погибла от несчастного случая, когда мне был год.

— Господи! — воскликнула она. — Кто-то рассказывал мне о семействе, живущем в огромном запущенном старом особняке неподалеку отсюда: эксцентричный полковник и выводок девиц, бегающих повсюду, словно краснокожие индейцы. Ты не одна из них, а?

По выражению моего лица она тут же поняла, что да.

— О, бедная крошка! — сказала она. — Прости, я не хотела… Я хочу сказать…

— Все нормально, — перебила ее я. — На самом деле все обстоит намного хуже, но я не люблю об этом говорить.

Я увидела, как в ее взгляде появилась растерянность: выражение глаз взрослого человека, отчаянно барахтающегося в поисках почвы для взаимного понимания с ребенком.

— Но чем ты занимаешься? — спросила она. — Разве у тебя нет никаких интересов… или хобби?

— Я увлечена химией, — рассказала я, — и люблю собирать газетные вырезки в альбом.

— Правда? — Она пришла в восторг. — Чудесно! В твоем возрасте я тоже это любила. Картинки, вырезанные из сигаретных пачек; и засушенные цветы: анютины глазки, резеда, наперстянка, дельфиниум; старые пуговицы, валентинки, стихи о бабушкиной прялке из «Девичьего ежегодника»… Чудесное развлечение!

Мои собственные альбомы состояли из трех пухлых бордовых томов с вырезками из океана древних журналов и газет, который залил, а потом затопил библиотеку и гостиную в Букшоу, выплеснувшись в неиспользуемые спальни и комнаты, где хранили ненужную мебель, перед тем как их, наконец, влажными гниющими стопками не сложили в тайник в подвале. С их страниц я бережно вырезала все, что смогла найти о ядах и отравителях, пока мои альбомы не начали трещать по швам от описаний склонностей майора Герберта Роуза Армстронга, любителя-садовода и адвоката, отправившего на тот свет свою жену с помощью заботливо приготовленного зелья из содержащего мышьяк гербицида; Томаса Нейла Крима,[7] Хоули Харви Криппена[8] и Джорджа Чепмена[9] (поразительно, не так ли, что имена столь многих отравителей начинаются с английской буквы С?), которые с помощью стрихнина, скополамина и сурьмы соответственно отправили целую армию жен и других женщин в могилу; Мэри Энн Коттон (понимаете, о чем я?), которая, после нескольких успешных опытных прогонов на свиньях перешла к отравлению семнадцати человек мышьяком;[10] Дейзи де Мелкер, женщины из Южной Африки со страстью к водопроводчикам: сначала она выходила за них замуж, а потом разводилась с помощью дозы стрихнина.

— Собирать вырезки в альбом — идеальное времяпрепровождение для юной леди, — говорила Ниалла. — Аристократично… и при этом познавательно.

В точности мои мысли.

— Моя мама выбросила мой в мусорное ведро, когда я сбежала из дома, — сказала она с призвуком, который, если бы вырвался, мог стать смешком.

— Вы сбежали из дома? — уточнила я.

Этот факт заинтриговал меня почти так же сильно, как наперстянка на ее платье, из которой, припоминаю, можно извлечь растительный алкалоид дигиталин (более известный нам, химикам, как С36Н56О14). На миг я с удовольствием вспомнила о том, как несколько раз в лаборатории я вымачивала в спирте листья наперстянки, собранные в нашем огороде, наблюдая за кристаллизацией тонких сияющих иголок и за восхитительным изумрудно-зеленым раствором, который образовывался после того, как я растворяла их в соляной кислоте и воде. Выделившейся осадком камеди, разумеется, можно вернуть исходный зеленый оттенок серной кислотой, затем придать светло-красный цвет парами брома и снова изумрудно-зеленый добавлением воды. Волшебно! Конечно, это смертельный яд, и в качестве такового он, конечно же, намного более захватывающий, чем глупые пуговицы и «Девичий ежегодник».

— Ммм, — произнесла она. — Устала мыть, вытирать, подметать и убирать и слушать, как тошнит соседей; устала лежать в кровати ночью, прислушиваясь, не зацокает ли по мостовой конь принца.

Я ухмыльнулась.

— Руперт все изменил, конечно же, — продолжала она. — «Пойдем со мной к вратам Диарбекира,[11] — сказал он мне. — Поехали на восток, и я сделаю тебя принцессой в струящихся шелках и бриллиантах размером с кочан капусты».

— И он сделал?

— Нет. На самом деле он сказал: «Моя чертова ассистентка бросила меня. Поехали со мной в Лайм-Реджис на выходные, и я дам тебе гинею, шесть приемов пищи и спальный мешок. Я научу тебя искусству манипуляции», — заявил он, и я была настолько глупа, что подумала, будто речь идет о марионетках.

Не успела я поинтересоваться подробностями, как она вскочила на ноги и отряхнула юбку.

— Кстати, о Руперте, — заметила она, — нам лучше пойти посмотреть, как продвигаются дела у них с викарием. В приходском зале зловещая тишина. Ты полагаешь, могли они уже поубивать друг друга?

Ее цветастое платье грациозно зашуршало между надгробиями, и мне оставалось лишь последовать за ней.


Внутри мы обнаружили викария, стоящего посреди зала. Руперт находился на возвышении, на центральной сцене, положив руки на бедра. Если бы он выходил на поклон в театре «Олд Вик», освещение не могло бы быть более выразительным. Будто посланный судьбою, неожиданный луч солнечного света сиял сквозь витражное стекло в задней части зала, падая круглым золотым пучком прямо на поднятое лицо Руперта. Тот встал в позу и начал извергать Шекспира:

Когда клянешься мне, что вся ты сплошь
Служить достойна правды образцом,
Я верю, хоть и вижу, как ты лжешь,
Вообразив меня слепым юнцом.
Польщенный тем, что я еще могу
Казаться юным правде вопреки,
Я сам себе в своем тщеславье лгу,
И оба мы от правды далеки.

Как упомянул викарий, акустика в зале замечательная. Викторианские строители соорудили его внутренности в форме раковины моллюска, изогнутые деревянные панели служили резонатором для самого слабого звука — все равно что находиться внутри скрипки Страдивари. Теплый медоточивый голос Руперта звучал повсюду, окутывая нас своим богатым тембром:

Не скажешь ты, что солгала мне вновь,
И мне признать свой возраст смысла нет.
Доверьем мнимым держится любовь,
А старость, полюбив, стыдится лет.
Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,
И, кажется, довольны мы вполне![12]

— Как меня слышно, викарий?

Чары немедленно разрушились. Все равно как Лоуренс Оливье вставил бы: «Раз, раз! Проверка… один… два… три» посреди «Быть или не быть».

— Блестяще! — воскликнул викарий.

Что больше всего удивило меня в речи Руперта, так это то, что я знала, о чем он говорит. Благодаря почти неощутимым паузам в конце каждой строки и своеобразным жестам длинными белыми пальцами, с помощью которых он демонстрировал оттенки значений, я поняла слова. Каждое из них.

Как будто их всосало в мои поры осмосом, они захлестнули меня, и я поняла эти горькие слова старика, обращенные к юной любви.

Я взглянула на Ниаллу. Она поднесла руку к горлу.

В последовавшем гулком деревянном молчании викарий стоял как столб, будто высеченный из черно-белого мрамора.

Я стала свидетельницей того, что поняли не все присутствующие.

— Браво! Браво!

Сложенные руки викария внезапно разразились серией резонирующих громовых аплодисментов.

— Браво! Сонет сто тридцать восьмой, если я не ошибаюсь. И, если я могу высказать свое скромное мнение, вероятно, никто еще не читал его так прекрасно.

Руперт явно возгордился.

Снаружи солнце скрылось за облаком. Золотой луч вмиг погас, и мы снова стали четырьмя обыкновенными людьми в полутемном грязном помещении.

— Великолепно, — заметил Руперт. — Этот зал великолепно подойдет.

Хромая, он пересек сцену и начал неуклюже спускаться по узким ступенькам, опираясь о стену раскрытой ладонью.

— Осторожно! — сказала Ниалла, быстро идя к нему.

— Уйди! — отрезал он с выражением крайней свирепости. — Я справлюсь.

Она резко остановилась на полпути — как будто он ударил ее по лицу.

— Ниалла думает, что я ее ребенок. — Он рассмеялся, пытаясь представить дело как шутку.

По убийственному взгляду Ниаллы я поняла, что она ничего подобного не думает.


3

— Что ж, — жизнерадостно объявил викарий, потирая руки, будто ничего не произошло. — Решено. С чего начнем? — Он с энтузиазмом смотрел то на одного, то на другую.

— С разгрузки фургона, полагаю, — сказал Руперт. — Полагаю, мы можем оставить здесь вещи до представления?

— О, конечно… конечно, — согласился викарий. — Приходской холл безопасен, как дом. Может, даже безопаснее.

— Потом надо, чтобы кто-то осмотрел фургон… и нам требуется место, где можно остановиться на пару дней.

— Предоставьте это мне, — заявил викарий. — Уверен, я все улажу. Теперь давайте засучим рукава и приступим. Пойдем, Флавия, дорогая. Уверен, мы сможем найти что-нибудь достойное твоих особых талантов.

Что-нибудь достойное моих особых талантов? Почему-то я усомнилась — разве что речь идет о преступном отравлении, являющемся моим главным развлечением.

Тем не менее, не в настроении возвращаться домой в Букшоу прямо сейчас, я нацепила свою лучшую улыбку в стиле «Руководства для девочек» (устаревшее издание) ради викария и пошла за ним вместе с Рупертом и Ниаллой на церковный двор.

Когда Руперт распахнул заднюю дверь фургона, я бросила первый взгляд в жизнь странствующего артиста. Полутемные внутренности «остина» были как нельзя лучше оснащены рядами лакированных ящиков, каждый из которых сверху, снизу и с боков плотно обставлен соседями — это очень напоминало коробки с обувью в хорошо организованной сапожной лавке, когда каждый ящик можно легко выдвинуть и вдвинуть. На полу фургона были свалены коробки большего размера — на самом деле тара для упаковки — с веревочными ручками по бокам, чтобы облегчить их выгрузку и переноску, когда потребуется.

— Руперт сделал все сам, — гордо объяснила Ниалла. — Ящики, складную сцену, осветительное оборудование… прожекторы из старых банок из-под краски, не так ли, Руперт?

Руперт отсутствующе кивнул, вытаскивая охапку железных труб.

— И это еще не все. Он нарезал веревки, сделал подпорки, раскрасил декорации, вырезал кукол… все, за исключением этого, разумеется.

Она указала на громоздкий черный чемодан с кожаной ручкой и отверстиями в боку.

— Что там? Животное?

Ниалла рассмеялась…

— Лучше. Это гордость и отрада Руперта — магнитофон. Он заказывал его из Америки. Это обошлось ему в приличную сумму, могу сказать. Но это дешевле, чем нанимать оркестр «Би-би-си» для музыкального сопровождения!

Руперт уже начал вытаскивать коробки из «остина», сопровождая работу ворчанием. Его руки — словно грузоподъемные краны на верфях — поднимали и поворачивали… поднимали и поворачивали, пока наконец все не оказалось на траве.

— Позвольте, я помогу, — предложил викарий, хватаясь за веревочную ручку на конце черного сундука в форме гроба со словом «Галлигантус», нанесенным на него белой краской, в то время как Руперт взялся за противоположный конец.

Ниалла и я ходили взад-вперед, взад-вперед с более легкими предметами и деталями, и через полчаса все было сложено в приходском зале перед сценой.

— Хорошая работа! — объявил викарий, отряхивая рукава. — Действительно хорошая работа! Теперь как насчет субботы? Дайте-ка подумать… Сегодня четверг… У вас будет еще один день на подготовку плюс ремонт фургона.

— Подходит, — сказал Руперт. Ниалла кивнула, хотя ее не спрашивали.

— Тогда суббота. Я скажу Синтии сделать копии рекламных листовок на гектографе. Завтра она разнесет их по лавкам… разложит в стратегических местах. Синтия молодчина по этой части.

Среди множества слов, приходивших на ум, чтобы описать Синтию Ричардсон, «молодчины» не было, зато было «великанша-людоедка».

В конце концов, это Синтия однажды поймала меня, когда я на цыпочках балансировала на алтаре Святого Танкреда, чтобы с помощью отцовской опасной бритвы соскрести образец кобальтовой сини со средневекового витражного стекла. Кобальтовая синь — это смешанный базовый арсенат кобальта, который готовится путем обжигания, средневековые художники использовали его для рисования на стекле, и я просто умирала от желания проанализировать его в лаборатории, чтобы определить, насколько успешными оказались его создатели на важном пути очищения его от железа.

Синтия схватила меня, стащила и отшлепала, найдя недостойное, с моей точки зрения, применение подвернувшемуся экземпляру «Гимнов древних и современных» (стандартное издание).

— То, что ты натворила, Флавия, не стоит поздравлений, — заявил отец, когда я поведала ему об этом грубом произволе. — Ты испортила находившуюся в идеальном состоянии двояковогнутую бритву от Тьер-Иссара.

Должна признать, что Синтия — отличный организатор, однако таковыми были и мужчины с кнутами, присматривавшие за постройкой пирамид. Конечно, если кто-то и может оклеить рекламными объявлениями весь Бишоп-Лейси из конца в конец за три дня, то это Синтия Ричардсон.

— Постойте! — воскликнул викарий. — Мне только что пришла в голову блестящая идея! Скажите, что вы думаете. Почему бы не поставить два спектакля вместо одного? Я не претендую на роль эксперта в искусстве кукольного театра, в любом случае, не знаю, что возможно, что нет, однако почему бы не поставить спектакль для детей днем в субботу и еще один вечером, когда больше взрослых будут свободны и смогут посетить его?

Руперт ответил не сразу, он стоял, потирая подбородок. Даже я сразу поняла, что два представления удвоят кассу.

— Что ж… — наконец сказал он. — Допустим. Это будет один и тот же спектакль, хотя…

— Великолепно! — заявил викарий. — Что нам надо… программу, да?

— Начнем с короткой музыкальной пьесы, — размышлял Руперт. — Новой, над которой я сейчас работаю. Никто ее еще не видел, так что это отличная возможность обкатать ее. Затем «Джек и бобовое зернышко». Все всегда требуют «Джека и бобовое зернышко», что маленькие, что большие. Классическая вещь. Очень популярная.

— Грандиозно! — сказал викарий. Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и огрызок карандаша и нацарапал несколько слов. — Как насчет этого? — спросил он с последним росчерком и с довольным выражением лица зачитал вслух написанное:

Прямо из Лондона!

— Надеюсь, вы простите маленькое преувеличение и восклицательный знак в конце, — прошептал он Ниалле.

Кукольный театр Порсона

(под управлением упомянутого Порсона.

Как показывают на телеканале «Би-би-си»).

Программа

I. Музыкальная интерлюдия.

II. «Джек и бобовое зернышко».

(Номер один ставится впервые на сцене;

номер два признан всемирно популярной пьесой для всех, и детей и взрослых).

Суббота, 22 июля 1950 года, в приходском зале Святого Танкреда,

Бишоп-Лейси.

Спектакли начинаются в 14:00 и 19:00 ровно!

— Иначе они будут канителиться, — добавил он. — Я скажу Синтии набросать сверху рисунок маленькой фигурки с шарнирами на веревочках. Она чрезвычайно талантливая художница, знаете ли, не то чтобы у нее было много возможностей для самовыражения… О Бог мой! Я заболтался. Я лучше пойду займусь своими телефонными делами.

И с этими словами он ушел.

— Эксцентричный старичок, — заметил Руперт.

— Он нормальный, — сказала я. — Ведет довольно грустный образ жизни.

— А, — произнес Руперт, — знаю, что ты имеешь в виду. Похороны и тому подобное.

— Да, — подтвердила я. — Похороны и тому подобное.

Но я скорее имела в виду Синтию.

— Где тут провода? — неожиданно спросил Руперт.

На миг я была ошарашена. Должно быть, я выглядела крайне несообразительной.

— Провода, — повторил он. — Ток. Электричество. Хотя не думаю, чтобы ты знала, где это, не так ли?

Так получилось, что я знала. Лишь несколько недель назад меня насильно завербовали в помощь миссис Уитти, я стояла с ней за сценой и помогала передвигать массивные рычаги дряхлого пульта управления осветительной аппаратурой, когда ее первокурсники — балетные танцоры — порхали по подмосткам на репетиции «Золотых яблок солнца», Помона (Дейдре Скидмор в сачке для ловли бабочек) соблазняла сопротивляющегося Гиацинта (краснолицего Джеральда Планкетта в импровизированных лосинах, перешитых из пары длинных брюк), демонстрируя ему вечнозеленый ассортимент фруктов из папье-маше.

— Направо от сцены, — сказала я. — За черной первой кулисой.

Руперт моргнул раз или два, бросил на меня колкий взгляд и зацокал по узким ступенькам на сцену. В течение нескольких секунд мы слышали, как он бормочет что-то себе под нос в сопровождении металлических звуков хлопающих приборных панелей и включающихся и выключающихся переключателей.

— Не обращай на него внимания, — прошептала Ниалла. — Он всегда нервничает с той самой минуты, когда объявляют представление, и до финального занавеса. Помимо этого, он, в общем-то, нормальный.

Пока Руперт возился с электричеством, Ниалла начала освобождать связки гладких деревянных шестов, туго стянутых кожаными ремешками.

— Сцена, — пояснила она. — Это все совмещается с винтами и гайками-барашками. Руперт разработал и сделал все это сам. Осторожно — пальцы.

Я подошла к ней помочь с более длинными связками.

— Я сама справлюсь, спасибо, — сказала она. — Делала это сотни раз, довела до автоматизма. Единственное, что надо делать вдвоем, — поднять пол.

Шорох за спиной заставил меня обернуться. Сзади стоял викарий с довольно несчастным выражением лица.

— Не лучшие новости, боюсь, — сказал он. — Миссис Арчер говорит, что Берт уехал в Лондон на учебу и вернется только завтра, и никто не берет трубку на ферме «Голубятня», где я надеялся вас разместить. Но миссис Ингльби нечасто отвечает на телефон, когда она одна дома. В субботу она привезет яйца, но это слишком поздно. Я бы предложил дом священника, но Синтия довольно решительно напомнила мне, что мы как раз красим гостевые комнаты: кровати вынесены в коридор, шкафы загромождают лестничные пролеты и так далее. Это сведет с ума, действительно.

— Не беспокойтесь, викарий, — произнес Руперт со сцены.

Я чуть не выскочила из кожи. Забыла, что он там.

— Мы расположимся прямо здесь, на церковном дворе. В фургоне есть хорошая палатка с шерстяными пледами и резиновым полом, маленький примус и консервированные бобы на завтрак. Нам будет уютно, словно клопам в одеяле.

— Что ж, — ответил викарий, — если бы дело касалось только меня, я…

— Ах, — перебил Руперт, подняв палец. — Я знаю, о чем вы думаете: нельзя, чтобы бродяги разбивали лагерь среди могил. Почтение к дорогим почившим и так далее.

— Ну, — признал викарий, — в этом есть ничтожная доля правды, но…

— Мы устроимся в незанятом углу, хорошо? Никакого осквернения. Не первый раз нам доведется спать на церковном кладбище, правда, Ниалла?

Ниалла слегка покраснела и стала зачарованно разглядывать что-то на полу.

— Что ж, полагаю, вопрос решен, — подытожил викарий. — На самом деле у нас мало вариантов, не так ли? Кроме того, это лишь одна ночь. Что в этом плохого? Боже мой! — воскликнул он, взглянув на часы. — Как tempus быстро fugit! Я дал Синтии торжественное обещание сразу же вернуться. Она готовит ранний ужин, видите ли. Мы всегда ужинаем рано по четвергам, из-за хора. Я бы пригласил вас присоединиться, но…

— Не стоит, — перебил его Руперт. — Мы и так достаточно обременили вас сегодня, викарий. Кроме того, верьте или нет, но Ниалла — дока по части приготовления яичницы с беконом на костре. Мы поедим, словно корсиканские бандиты, и уснем, словно мертвецы.

Ниалла чересчур осторожно присела на еще не открытую коробку, и я заметила, что она внезапно устала. Темные круги под глазами, казалось, появились так быстро, как грозовые облака на фоне луны.

Викарий потер подбородок.

— Флавия, милочка, — сказал он. — У меня блестящая идея. Почему бы тебе не прийти завтра с самого утра и не помочь? Уверен, «Куклы Порсона» весьма обрадуются услугам энергичной помощницы. Завтра мне надо навестить на дому больных, в том числе лежачих, и Алтарную гильдию, — добавил он. — Ты могла бы послужить моим locum tenens,[13] так сказать. Предоставить нашим гостям свободу действий, что ли, помимо помощи в качестве мастера на все руки.

— С радостью, — сказала я, делая едва заметный книксен.

Ниалла, во всяком случае, вознаградила меня улыбкой.

Снаружи, на задней части церковного двора, я подняла из травы «Глэдис», мой верный велосипед, и через несколько секунд мы уже летели по испещренным солнечными пятнами и тенями переулкам домой в Букшоу.


4

— Всем привет, — обратилась я к спине Фели, незаметно пробравшись в гостиную.

Не поворачиваясь от зеркала, в котором она себя разглядывала, Фели взглянула на мое отражение в потускневшем от времени стекле.

— На этот раз ты допрыгалась, — сказала она. — Отец искал тебя весь день. Он только что звонил в деревню констеблю Линнету. Должна сказать, он выглядел очень разочарованным, услышав, что они не выудили твой мокрый трупик из утиного пруда.

— Откуда ты знаешь, что не выудили? — проницательно возразила я. — Откуда ты знаешь, что я не призрак, вернувшийся, чтобы вогнать тебя в могилу?

— Потому что у тебя развязались шнурки и сопли текут, — сказала Дафна, отрывая взгляд от книги. Это была «Навеки Эмбер»,[14] и она читала ее второй раз.

«О чем она?» — я поинтересовалась у нее на первом заходе. «О бабочках в янтаре»,[15] — ответила она с самодовольной усмешкой, и я взяла на заметку внести эту книгу в свой список для чтения. Обожаю труды по естествознанию.

— Ты не собираешься спросить, где я была? — полюбопытствовала я. Я просто умирала от желания рассказать им о «Куклах Порсона» и все о Ниалле.

— Нет, — ответила Фели, трогая себя пальцем за подбородок и наклоняясь ближе к зеркалу для лучшего обзора. — Никто ни капли не интересуется тем, что ты делаешь. Ты словно приблудная собака.

— Я не приблудная, — заметила я.

— О да, именно такая! — сказала она с резким смешком. — Назови хоть одного человека в этом доме, кому ты нужна, и я дам тебе гинею. Вперед, называй!

— Харриет, — ответила я. — Я была нужна Харриет, иначе я бы не родилась.

Фели резко обернулась и плюнула на пол. На самом деле плюнула.

— К твоему сведению, позорище, Харриет впала в глубокое нервное расстройство сразу после твоего рождения.

— Ха! — воскликнула я. — Я тебя подловила. Ты говорила, что меня удочерили.

Это правда. Когда Даффи или Фели хотели разозлить меня как можно сильнее, они вспоминали это заявление.

— Так и было, — объяснила она. — Отец и Харриет заключили соглашение о том, что усыновят тебя, еще до твоего рождения. Но, когда пришло время и твоя биологическая мать тебя родила, по ошибке тебя отдали кому-то другому — паре в Восточном Кенте, кажется. К несчастью, они тебя вернули. Говорят, первый раз за двухсотлетнюю историю приюта люди вернули ребенка, потому что тот не понравился. Харриет ты тоже не пришлась по душе, когда она принесла тебя домой, но бумаги были уже подписаны, и совет попечителей отказался принимать тебя назад во второй раз. Я никогда не забуду тот день, когда я услышала, как Харриет говорит отцу в гардеробной, что никогда бы не полюбила такое крысинолицее мяучело. Но что она могла поделать? То, что любая нормальная женщина в ее обстоятельствах. Она впала в состояние глубокой тревожности, из которого, вероятно, так и не вышла. Она была в его власти, когда упала — или прыгнула? — с горы в Тибете. Отец всегда винил в этом тебя, наверняка ты осознаешь это.

В комнате стало холодно, поскольку внезапно я окоченела с ног до головы. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но обнаружила, что язык высох и съежился, словно сморщенный кусок кожи. Горячие слезы выступили у меня на глазах, когда я вылетела из комнаты.

Я покажу этой проклятой свинье Фели штуку-другую. Я ее так спеленаю веревкой, что потребуется нанимать матроса, чтобы развязать узлы перед ее похоронами.

Есть дерево, растущее в Бразилии, под названием carica digitata, местные именуют его «шамбуру». Они верят, что это такой смертельный яд, что просто сон под его листьями вызовет, для начала, незаживающие язвы, после чего рано или поздно наступит великолепная мучительная смерть.

К счастью для Фели, carica digitata не растет в Англии. К счастью для меня, здесь водится болиголов пятнистый. Знаю я болотистый уголок в низине Ситона, меньше чем в десяти минутах от Букшоу, где он растет. Могу съездить туда и вернуться до ужина.

Недавно я обновила свои записки касательно кониина, действующего вещества болиголова. Я извлеку его дистилляцией с помощью подручной щелочи — возможно, небольшого количества двууглекислого натрия, который я держу в лаборатории на случай кулинарных излишеств миссис Мюллет. Затем замораживанием и рекристаллизацией я удалю переливающиеся частицы менее сильнодействующего конгидрина. Получится почти чистый кониин с чудесным слабым запахом, и понадобится меньше чем полкапли этого маслянистого вещества, чтобы расплатиться по старым счетам.

Возбуждение, рвота, пена изо рта, жуткие судороги — я загибала пальцы по пути:

— Благословенный цианид,
Быстродействующий мышьяк,
Как попало брошу в суп.
Зажгу похоронные свечи,
Закажу скобы для гроба,
Проучу за шутки над Флавией де Люс!

Мои слова эхом отражались от высокого расписного потолка фойе и галерей из темного полированного дерева наверху. Если не учитывать тот факт, что я не упомянула болиголов, этот маленький стишок, который я сочинила по совершенно другому случаю, идеально выражал мои сегодняшние чувства.

Я пробежала по черно-белой плитке, затем вверх по изгибающейся лестнице в восточное крыло дома. Крыло Тара, как мы его называли, получило свое имя в честь Тарквиния де Люса, одного из старых дядюшек Харриет, обитавшего в Букшоу до нас. Дядя Тар провел большую часть жизни, запершись в великолепной викторианской химической лаборатории в юго-восточной части дома, исследуя «толику вселенной», как он написал в одном из писем к сэру Джеймсу Джинсу, автору «Динамической теории газов».

Прямо под лабораторией, в длинной галерее, есть портрет дяди Тара. На нем он поднял взгляд от микроскопа, поджав губы и нахмурив брови, как будто некто с мольбертом, палеткой и коробкой с красками грубо ворвался к нему в тот момент, когда дядя готовился открыть элемент делюсиум.

«Отстаньте! — ясно говорило выражение его лица. — Отстаньте, оставьте меня в покое!»

И они оставили его, а впоследствии и дядя Тар оставил нас.

Лаборатория со всем своим содержимым уже несколько лет принадлежала мне. Никто не заходил сюда, что хорошо.

Когда я полезла в карман за ключом, что-то белое выпорхнуло на пол. Это оказался носовой платок, который я одолжила Ниалле на церковном кладбище, и он до сих пор был влажным.

В моем сознании возник образ Ниаллы, какой я ее увидела в первый раз, — лежащей ниц на пострадавшем от времени могильном камне, с волосами, расплескавшимися, словно рыжее море, и горячими слезами, шипевшими в пыли.

Все встало на место, словно механизм в замке. Конечно же!

Возмездию придется подождать.

Парой маникюрных ножниц, которые я украла с туалетного столика Фели, я вырезала четыре влажных круга из льняного платка, стараясь избегать зеленых пятен, которые я на нем оставила, и выбирая только те участки, которые были противоположны пятнам по диагонали, куда плакала Ниалла.

Их я пинцетом затолкала в пробирку, куда затем впрыснула трехпроцентный раствор сульфосалициловой кислоты, чтобы осадить белок. Это так называемый тест Эрлиха.

Работая, я с удовольствием размышляла о том, как глубоко великий Александр Флеминг изменил мир, внезапно чихнув в чашку Петри. Это та разновидность науки, что дорога моему сердцу. Кто, в конце концов, может честно сказать, что никогда не чихал на культуру бактерий? Это могло случиться с каждым. Это случалось со мной.

Чихнув, потрясающе наблюдательный Флеминг заметил, что бактерии в чашке избегают, словно в ужасе, частиц разбрызгавшейся слизи. Вскоре он выделил конкретный протеин в своих соплях, отпугивавший бактерий примерно так же, как собака с пеной в пасти заставляет держаться подальше от нищих. Он назвал его лизоцим, и именно это вещество я сейчас тестировала.

К счастью, даже в разгар лета в фамильных залах Букшоу холодно и сыро, как в пресловутом склепе. Температура в помещениях восточного крыла, где располагается моя лаборатория, — несмотря на отопление, злонамеренно установленное воюющими братьями только в западном крыле некогда политически разделенного дома, — отродясь не превышала шестидесяти градусов по Фаренгейту,[16] что, на мое везение, является именно той температурой, при которой лизоцим выпадает в осадок, когда добавляется сульфосалициловая кислота.

Я наблюдала, зачарованная, как начала формироваться дымка из кристаллов, их белые частицы осторожно дрейфовали в маленькую зиму внутри пробирки.

Следующим шагом я зажгла бунзеновскую горелку и аккуратно подогрела мензурку с водой до семидесяти градусов.[17] Это заняло немного времени. Когда термометр показал, что все готово, я окунула дно пробирки в теплую ванну и нежно его покрутила.

Когда новообразованный осадок растворился, я испустила вздох удовольствия.

— Флавия. — В лабораторию проник голос отца. Он пересек вестибюль, проплыл по изогнутой лестнице, проник в восточное крыло и проложил путь по длинному коридору в его самую южную часть, просочился сквозь закрытую дверь, столь же легкий, как будто его принесло в Англию из Дальней Фулы.[18]

— Ужин, — мне показалось, что я слышу, как он это говорит.


— Это чертовски раздражает, — заметил отец.

Мы сидели за длинным узким обеденным столом, отец в дальнем конце, Даффи и Фели по бокам, а я в самом низу, на мысе Кейп-Хорн.

— Это чертовски раздражает, — повторил он, — сидеть и слушать, как кое-чья дочь сознается, что похитила у кое-кого одеколон для проклятых химических опытов.

Не важно, буду я отрицать или признаю вину, отец сочтет это одинаково раздражающим. Я просто не могла выиграть. Я научилась, что лучше всего хранить молчание.

— Черт побери, Флавия, я только что купил эту проклятую бутылку. Я же не могу поехать в Лондон по такой жаре, воняя, как испортившаяся свиная лопатка, не так ли?

Отец бывал более чем красноречив, когда злился. Я слямзила бутылочку «Роже и Галле», чтобы наполнить пульверизатор, которым мне надо было обрызгать дом после эксперимента, связанного с сульфидом водорода и оказавшегося захватывающе неудачным.

Я покачала головой.

— Извини, — сказала я, принимая вид висельника и промакивая глаза салфеткой. — Я бы купила тебе новую бутылочку, но у меня нет денег.

Фели рассматривала меня через длинный стол в молчаливом презрении с таким видом, будто я жестяная утка в тире. Нос Даффи прочно уткнулся в Вирджинию Вульф.

— Но я могу сделать тебе порцию, — жизнерадостно предложила я. — Это ведь просто спирт, цитрусовые масла и садовые травы. Я попрошу Доггера нарвать немного розмарина и лаванды и возьму апельсины, лимоны и лаймы у миссис Мюллет…

— Ничего подобного вы не сделаете, мисс Флавия, — заявила миссис Мюллет, пробиваясь — в буквальном смысле — в зал, она распахнула дверь обширным бедром и поставила большой поднос на стол.

— О нет! — услышала я, как Даффи шепчет Фели. — Снова «слизень».

«Слизень», как мы его называли, — это десерт по собственному рецепту миссис Мюллет, который, насколько мы смогли определить, состоит из свернувшегося зеленого желе в оболочке из-под колбасы, покрытого сверху двойными девонширскими сливками и украшенного веточками мяты и прочими разнообразными растительными отходами. Он лежал на подносе, непотребно колыхаясь время от времени, словно некий гигантский омерзительный садовый слизняк. Я не смогла сдержать дрожь.

— Аппетитно, — заметил отец. — Как же аппетитно.

Он говорил с иронией, но антенны миссис Мюллет не настроены на сарказм.

— Я знала, что вам понравится, — сказала она. — Не далее как сегодня утром я говорила Альфу: «Альф, давненько полковник и девочки не ели мое чудесное желе. Они всегда высказываются по поводу моих желе, — (что правда), — и я люблю готовить их для моих дорогих».

Фели издала звук, словно мучимый морской болезнью пассажир у перил «Королевы Мэри», пересекающей Северную Атлантику в ноябре.

— Кушайте, дорогие, — сказала миссис Мюллет, ничуть не обеспокоившись. — Это вкусно. — И с этими словами она ушла.

Отец уставился на меня одним из своих фирменных взглядов. Хотя он взял последний выпуск «Лондонского филателиста» за стол, как всегда, он его не открывал. Отец — страстный, чтобы не сказать — яростный коллекционер почтовых марок, его жизнь целиком посвящена разглядыванию через лупу кажущегося бесконечным запаса маленьких цветных головок и пейзажей. Но сейчас он не смотрел на марки, он уставился на меня. Плохое предзнаменование.

— Где ты была весь день? — поинтересовался он.

— В церкви, — ответила я быстро и чинно и, надеюсь, набожно. Я мастерица подобной отвлеченной болтовни.

— В церкви? — переспросил он. Он весьма удивился. — Зачем?

— Помогала одной женщине, — объяснила я. — Ее фургон сломался.

— А, — сказал он, позволив себе полумиллиметровую улыбку. — И ты оказалась на месте, чтобы предложить свои услуги механика.

Даффи ухмыльнулась, глядя в книгу, и я поняла, что она с удовольствием следит за моим унижением. Надо отдать должное, Фели оставалась полностью погруженной в полировку ногтей на фоне белой шелковой блузки.

— Она путешествует с театром кукол, — сказала я. — Викарий попросил их, имею в виду Руперта Порсона и Ниаллу, так ее зовут, поставить спектакль в приходском зале в субботу, и он хочет, чтобы я им помогла.

Отец был слегка разочарован. Викарий являлся одним из его немногих друзей в Бишоп-Лейси, и маловероятно, чтобы он отказался от моих услуг.

— Руперта показывают по телевизору, — добровольно объяснила я. — Он довольно известен.

— Не в моих кругах, — заметил отец, взглянув на наручные часы и отодвигая кресло от стола. — Восемь часов, — сказал он. — Четверг.

Ему не надо было объяснять. Без единого слова Даффи, Фели и я встали из-за стола и послушно проследовали в гостиную, одна за другой, словно под конвоем.

По четвергам в Букшоу проходили радиовечера. Недавно отец объявил, что мы должны проводить больше времени вместе, семьей, так и получилось, что радиовечера стали подкреплением регулярных принудительных лекций по средам. На этой неделе мы должны слушать сказочную Пятую симфонию Людвига ван Бетховена, или Луи, как я его называла, когда хотела позлить Фели. Припоминаю, что однажды Фели сказала, что на оригинальной партитуре имя Бетховена было напечатано как Луи.

Луи Бетховен звучало для меня все равно что имя второстепенного гангстера из фильма с Эдвардом Робинсоном, персонажа с болезненным рябым лицом, беспокойными подергиваниями и автоматом Томпсона в футляре из-под скрипки.

«Сыграй-ка эту штуку, как ее, Лунную сенату Луи Б.», — рычала я бандитским голосом, входя в комнату, где она упражнялась. Через секунду я вылетала со всех ног, Фели неслась следом за мной, а ноты планировали на ковер.

Сейчас Фели сосредоточилась на том, чтобы артистически вытянуться во весь рост на диване-честерфильде, словно кинозвезда. Даффи упала боком в мягкое кресло, свесив ноги на одну сторону.

Отец включил радио и сел на простой деревянный стул, так прямо держа спину, будто шомпол проглотил. Пока электронные лампы прогревались, я прошлась колесом по комнате и села, как Будда, скрестив ноги и изобразив то, что долженствовало быть непроницаемым выражением лица.

Отец бросил на меня испепеляющий взгляд, но программа уже началась, и он решил ничего не говорить.

После длинного и скучного вступления ведущего, которое, казалось, продлится до следующего столетия, наконец началась Пятая симфония.

Ду-ду-ду-Да.

Я спрятала подбородок в ладонях, уперлась локтями в колени и отдалась музыке.

Отец говорил нам, что понимание музыки имеет первостепенную важность в образовании порядочной женщины. Это его точные слова, и я пришла к пониманию, что есть музыка, подходящая для размышлений, музыка для письма и музыка для расслабления.

Полуприкрыв глаза, я повернула лицо к окнам. С моего удачного местоположения на полу я видела оба конца террасы, отражающиеся в стекле створчатой двери, которая была приоткрыта, и если глаза меня не подводили, там что-то двигалось: какая-то темная фигура прошла мимо окна.

Правда, я не осмелилась вскочить и посмотреть. Отец настаивал, чтобы мы слушали внимательно. Даже постукивание носком тут же вызовет сердитый взгляд и обвиняющее движение пальцем.

Я слегка подалась вперед и увидела, как мужчина, одетый с ног до головы в черное, сел на скамейку под розовыми кустами. Он откинулся на спинку, закрыв глаза и слушая музыку, струившуюся из открытых дверей. Это был Доггер.

Доггер был Человеком отца с большой буквы Ч: садовником, шофером, камердинером, управляющим поместьем и мастером на все руки. Как я уже сказала, он делал все.

Злоключения Доггера в качестве военнопленного что-то сломали в нем: иногда, время от времени, что-то с яростью, превышающей мыслимые пределы, вонзалось в его мозг и разрывало на части, словно алчный зверь, превращая Доггера в дрожащую развалину.

Но сегодня он был мирным. Сегодня он оделся по случаю симфонии в темный костюм и что-то вроде форменного галстука и начистил туфли, так что они сверкали, словно зеркала. Он неподвижно сидел под розами, закрыв глаза и подняв лицо, подобно умиротворенным коптским святым, которых я видела на страницах «Сельской жизни», посвященных искусству, его гриву светлых волос сзади неземным светом подсвечивало садящееся солнце. Приятно знать, что он там.

Я довольно вытянулась и снова обратила внимание на Бетховена и его мощную Пятую симфонию.

Хотя Бетховен величайший музыкант и великолепный сочинитель симфоний, он довольно часто терпел удручающую неудачу, заканчивая их. Пятая это идеально иллюстрировала.

Я помнила, что конец этой пьесы, аллегро, был одним из тех случаев, когда Бетховен просто не мог наконец нажать «стоп».

Дум… дум… дум-дум-дум прозвучит, и вы подумаете, что это конец.

Но нет…

Дум, да, дум, да, дум, да, дум, да, дум, да, дум — ДА дум.

Вы встанете и потянетесь, удовлетворенно вздыхая при мысли о великом произведении, которое только что прослушали, и тут вдруг:

ДА дум. ДА дум. ДА дум. И так далее. ДА дум.

Все равно что клочок липкой бумаги, который приклеился к вашему пальцу и вы не можете его отцепить. Чертова штука пристала как банный лист.

Я припомнила, что симфониям Бетховена иногда давались имена: Героическая, Пасторальная и так далее. Эту следовало бы назвать Вампирской, потому что она просто отказывалась успокоиться и умереть.

Но, если не считать приставучий конец, я любила Пятую, и больше всего я любила в ней то, о чем думала как о «бегущей музыке».

Я представляла, как, простирая руки, широкими зигзагами бегу очертя голову в солнечном тепле вниз по холму Гудгер с хвостиками, болтающимися у меня за спиной на ветру, и изо всех сил распеваю Пятую симфонию.

Мои приятные грезы были нарушены голосом отца.

— Это вторая часть, анданте кон мото, — громко объявил он. Отец всегда называл части музыкальных произведений голосом, который более соответствовал манежу, а не гостиной. — Означает «прогулочным шагом, в движении», — добавил он, откидываясь на спинку стула, как будто первый раз в жизни исполнил свой долг.

Это казалось мне избыточным: как можно идти прогулочным шагом без движения? Это противоречило законам физики, но ведь композиторы не такие, как все мы.

Большая часть из них, к примеру, мертвы.

Подумав о мертвецах и кладбищах, я вспомнила о Ниалле.

Ниалла! Я чуть не забыла о Ниалле! Отцовский призыв к ужину прозвучал тогда, когда я заканчивала химический опыт. Я сформировала в мозгу образ легкого тумана, кружащихся частиц в пробирке и волнующего послания, которое они несли.

Разве что я сильно ошибаюсь, но Матушка Гусыня в положении.


5

Я подумала, знает ли она сама об этом.

Еще до того, как Ниалла поднялась, рыдая, с известняковой плиты, я заметила, что она не носит обручального кольца. Не то чтобы это имело какое-то значение: даже у Оливера Твиста была незамужняя мать.

Но на ее платье была свежая грязь. Хотя я зарегистрировала этот факт в каких-то спутанных зарослях собственного мозга, я не размышляла над ним до настоящего времени.

Когда перестаешь об этом думать, кажется совершенно очевидным, что она помочилась на церковном кладбище. Поскольку дождя не было, свежая грязь на ее подоле означает, что она сделала это второпях, скорее всего в северо-западном углу, вдали от хищных глаз, за кучей земли, которую могильщик мистер Гаскинс держит под рукой на случай копательных манипуляций с могилами.

Должно быть, она была в отчаянном положении, решила я.

Да! Вот оно! Нет на земле женщины, которая уединилась бы в столь неподходящем месте («крайне неблагоприятном», как выразилась бы Даффи), разве что у нее нет выбора. Причин было много, но первым делом мне в голову пришла та, на которую я недавно наткнулась на страницах «Еженедельника австралийских женщин», пока морозила пятки в приемной стоматологической клиники на Фаррингтон-стрит. «Десять ранних признаков благословенного события» — называлась статья, и потребность в частом мочеиспускании была в верхней части списка.

— Четвертая часть. Аллегро. До-диез, — пророкотал отец, словно проводник, объявляющий следующую железнодорожную станцию.

Я адресовала ему краткий кивок, чтобы продемонстрировать, что я внимательно слушаю, и снова нырнула в свои мысли. Так, на чем я остановилась? Ах да, на Оливере Твисте.

Однажды, по пути в Лондон, Даффи указала нам из окна такси точное место в Блумсбери, где стоял приют Оливера. Хотя теперь там была довольно привлекательная зеленая площадь, я легко представила, как с трудом поднимаюсь по давно исчезнувшим, занесенным снегом ступеням крыльца, поднимаю гигантский медный дверной молоток и обращаюсь с просьбой о прибежище. Когда я расскажу о моей полусиротской жизни в Букшоу с Фели и Даффи, меня ни о чем не спросят. Меня приветствуют с распростертыми объятиями.

Лондон! Дьявольщина! Я совсем забыла. Сегодня день, когда мне надо было ехать в город с отцом ставить брекеты. Не удивительно, что он зол. Пока я смаковала смерть на церковном кладбище и болтала с Ниаллой и викарием, отец наверняка дымился и пыхтел по всему дому, словно перегруженный миноносец. У меня такое чувство, что дело еще не закончено.

Что ж, слишком поздно. Бетховен — наконец-то — заканчивал утомительный путь к домашнему очагу, словно пахарь Томаса Грея,[19] оставляющий мир мраку, а меня — отцу.

— Флавия, на пару слов, если можно, — сказал он, выключая радио со зловещим «клац».

Фели и Даффи поднялись со своих мест и молча вышли из зала, остановившись в дверях лишь для того, чтобы адресовать мне парочку своих фирменных гримас «Ну сейчас ты получишь!».

— Черт возьми, Флавия, — сказал отец, когда они ушли. — Ты знала так же хорошо, как и я, что мы сегодня записаны по поводу твоих зубов.

По поводу моих зубов! Это прозвучало так, будто министерство здравоохранения выдавало мне полный комплект зубных протезов.

Но его слова были достаточно справедливы: я недавно испортила отличный набор брекетов, выпрямив их, чтобы открыть замок. Отец, разумеется, поворчал, но записал меня к врачу, собираясь связать меня и отволочь в Лондон, в расположенную на третьем этаже скобяную лавку на Фаррингтон-стрит, где меня распнут на доске, словно Бориса Карлоффа,[20] и начнут засовывать в рот разнообразные железяки и прикручивать их к моим деснам.

— Я забыла, — сказала я. — Извини. Тебе следовало напомнить мне за завтраком.

Отец моргнул. Он не ожидал столь решительного — или столь мастерски уклончивого! — ответа. Хотя он был успешным армейским офицером, но, когда дело доходило до домашних маневров, он оказывался совершенно беспомощным.

— Может, мы поедем завтра? — жизнерадостно добавила я.

Хотя с первого взгляда не скажешь, но это был мастерский удар. Отец презирал телефон со страстью, превосходившей все мыслимые пределы. Он относился к этой вещи — «инструменту», как он ее называл, — не просто как к передышке, с точки зрения почтальона, но как к прямой атаке на традиции королевской почты в целом и использованию почтовых марок в частности. Соответственно он категорически отказывался пользоваться телефоном, за исключением критических ситуаций. Я знала, что ему потребуются недели, если не месяцы, чтобы снова взять трубку. Даже если он напишет дантисту, потребуется время, чтобы отправить письмо и получить ответ. На этот срок я соскочу с крючка.

— И помнишь, — отец высказал запоздалую мысль, — что завтра приезжает тетя Фелисити?

Мое сердце упало, словно батискаф профессора Пикара.

Сестра отца сваливалась на нас каждое лето, приезжая из Хэмпстеда. Хотя у нее не было своих детей (возможно, потому, что она никогда не была замужем), тем не менее у нее были весьма удивительные взгляды на должное воспитание потомства, взгляды, которые она никогда не уставала громко излагать.

«Детей следует пороть розгами, — частенько говаривала она, — чтобы они не подались в политику или юриспруденцию, в случае чего их следует дополнительно утопить». Что довольно мило подытоживало всю ее философию. Все же, как у всех грубых, суровых тиранов, в ней таились несколько капель сентиментальности где-то глубоко внутри, временами выплывавшие на поверхность (чаще всего на Рождество, но иногда, с запозданием, на дни рождения), когда она наваливала на нас тщательно отобранные подарки.

Даффи, например, жадно поглощавшая «Мельмота Скитальца» и «Аббатство кошмаров»,[21] получала от тетушки Фелисити экземпляр комиксов «Джумбо», а Фели, отродясь не интересовавшаяся ничем, кроме косметики и собственной прыщавой шкурки, открывала пакет, чтобы обнаружить в нем пару гуттаперчевых автомобильных калош («Идеально для ремонта машины в сельских условиях»).

И тем не менее однажды, когда мы подшучивали над тетушкой Фелисити на глазах у отца, он пришел в ярость, как никогда на моей памяти. Но быстро совладал с собой, прикоснувшись пальцем к уголку глаза, чтобы унять нервный тик.

«Вам когда-нибудь приходило в голову, — спросил он этим своим ужасным спокойным голосом, — что ваша тетя Фелисити не такая, какой может казаться?»

«Ты имеешь в виду, — нанесла ответный удар Фели, — что она только изображает из себя чокнутую?»

Я могла только возбужденно наблюдать за ее смелостью.

Отец мгновение испепелял ее фирменным яростным взглядом льдисто-голубых глаз де Люсов, затем развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

«Боже ж ты мой!» — сказала Даффи, но только после того, как он скрылся из виду.

Так что мерзкие подарочки тети Фелисити мы продолжили принимать в тишине — по крайней мере в моем присутствии.

Не успела я припомнить все ее злоупотребления моим собственным добрым нравом, как отец продолжил:

— Ее поезд прибывает в Доддингсли в пять минут одиннадцатого, и я бы хотел, чтобы ты ее встретила.

— Но…

— Пожалуйста, не возражай, Флавия. Я планирую уладить кое-какие счета в деревне. Оливия устраивает что-то вроде сольного концерта на утреннем чаепитии Женского института, а Дафна просто отказывается ехать.

Сожри мою селезенку! Мне следовало ожидать чего-то в этом духе.

— Я попрошу Мунди прислать машину. Закажу, когда он сегодня вечером придет к миссис Мюллет.

Кларенс Мунди — владелец единственного в Букшоу такси.

Миссис Мюллет оставалась у нас допоздна, чтобы закончить чистку кастрюль и сковородок, которую она делает раз в полгода; этот ритуал всегда наполняет кухню жирным горячим дымом и вызывает у обитателей Букшоу тошноту. По такому случаю отец всегда настаивает на том, чтобы отправить ее домой на такси. В Букшоу циркулируют различные теории о причинах, которые заставляют его это делать.

Очевидно, что я не смогу быть на пути в или из Доддингсли с тетушкой Фелисити и одновременно помогать Руперту и Ниалле ставить кукольное шоу. Мне просто придется расставить приоритеты и первым делом заняться наиболее важными делами.


Хотя небо на востоке уже окрасилось золотом, солнце еще не взошло, когда я понеслась по дороге в Бишоп-Лейси. Шины «Глэдис» жужжали деловито и язвительно, как бывает, когда она особенно довольна.

Низкий туман стелился над полями по обе стороны канав, и я притворялась, что я призрак Кэти Эрншо, летящий к Хитклифу (за исключением велосипеда) над йоркширскими торфяниками. Время от времени костлявая рука тянулась из-за изгородей ежевики, чтобы схватить меня за красный шерстяной свитер, но «Глэдис» и я были слишком быстры.

Проезжая мимо Святого Танкреда, я увидела маленькую белую палатку Руперта, установленную в высокой траве в задней части церковного кладбища. Он разбил ее на земле горшечника[22] — участке, где хоронили нищих, поэтому здесь лежали тела, но не было надгробий. Полагаю, Руперту и Ниалле об этом не сказали, и я решила, что от меня они об этом не услышат.

Не успела я пройти и нескольких футов по влажной траве, как мои туфли и носки промокли насквозь.

— Ау! — тихо окликнула я. — Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не было. Ни звука. Я вздрогнула, когда любопытная галка спорхнула с крыши башни и с идеальным аэродинамическим хлопком приземлилась на осыпающейся известняковой стене.

— Ау! — окликнула я снова. — Тук-тук. Дома кто-нибудь?

В палатке послышался шорох, и Руперт высунул голову наружу, волосы гривой спадали ему на глаза, красные, будто их питали динамо-машины.

— Господи, Флавия! — воскликнул он. — Это ты?

— Простите, — сказала я. — Я рановато.

Он втянул голову обратно в палатку, словно черепаха, и я услышала, как он пытается разбудить Ниаллу. После нескольких зевков и ворчаний брезент начал вспучиваться под странными углами, словно внутри кто-то веником подметал разбитое стекло.

Через несколько минут Ниалла наполовину вышла, наполовину выползла из палатки. На ней было то же самое платье, что вчера, и, хотя ткань выглядела неуютно влажной, она первым делом извлекла «Вудбайн»[23] и закурила, не успев даже выпрямиться.

— Здорово, — сказала она, махнув в мою сторону занятой рукой, из-за чего сигаретный дым поплыл в сторону и смешался с туманом, висевшим над могилами.

Внезапно ее скрутил ужасный приступ кашля, и галка, склонив голову набок, переступила лапами на несколько шагов в сторону, словно в отвращении.

— Вам не стоит коптить воздух этой штукой, — заметила я.

— Это лучше, чем коптить селедку, — ответила она, засмеявшись собственной шутке. — Кроме того, откуда тебе знать?

Я знала, что мой покойный двоюродный дедушка Тарквиний де Люс, чью химическую лабораторию я унаследовала, в годы студенчества был освистан и изгнан из Оксфордского союза, когда принял сторону защиты в дебатах на тему: «Табак — пагубный сорняк».

Не так давно я наткнулась на записки дяди Тара, спрятанные в дневнике. Его тщательные химические изыскания, похоже, подтвердили связь между курением и тем, что тогда называли «общим параличом». Поскольку по природе своей он был довольно застенчивым и замкнутым, его «крайнее и чрезвычайное унижение», как он это назвал, значительно посодействовало его отшельническому образу жизни.

Я обвила себя руками и сделала шаг назад. На церковном кладбище было холодно и промозгло, и внезапно на меня снизошло видение теплой кровати, из которой я выбралась, чтобы приехать сюда и помочь.

Ниалла выпустила в воздух нечто напоминающее колечки дыма. Она наблюдала, как они поднимаются, перед тем как рассеяться.

— Прости, — сказала она. — Я не в лучшей форме спозаранку. Я не хотела грубить.

— Все в порядке, — ответила я. Но это было не так.

Хрустнула ветка, необычно громко в приглушенной тишине тумана. Галка расправила крылья и взлетела на верхушку тиса.

— Кто здесь? — окликнула Ниалла, внезапно устремившись к известняковой стене и наклоняясь над ней. — Проклятые дети, — сказала она. — Пытаются напугать нас. Я слышала, как один из них смеялся.

Хотя я унаследовала чрезвычайно острый слух Харриет, я не услышала ничего, кроме хруста ветки. Я не стала говорить Ниалле, что было бы поистине странно обнаружить детей из Бишоп-Лейси на церковном кладбище в такую рань.

— Я напущу на них Руперта, — продолжила она. — Это преподаст им урок. Руперт! — громко позвала она. — Что ты там делаешь? Готова поспорить, что ленивая сволочь снова залезла в спальный мешок, — добавила она, подмигнув.

Она потянулась и дернула за одну из веревок, и, словно парашют на ветру, вся палатка обрушилась массой медленно оседающего брезента. Палатку разбили на рыхлой почве земли горшечника, и она легко обвалилась.

Руперт мигом выскочил из-под руин. Схватил Ниаллу за запястье и завернул руку ей за спину. Ее сигарета упала в траву.

— Никогда больше! — завопил он. — Никогда больше!

Ниалла указала глазами на меня, и Руперт сразу же ее отпустил.

— Черт побери, — сказал он. — Я брился. Я бы мог порезать себе к черту горло!

Он выставил подбородок, дергая им в сторону, как будто ослабляя невидимый воротник.

Странно, подумала я. Утренняя щетина никуда не делась, и более того, на его лице нет ни капли крема для бритья.


— Кости брошены, — объявил викарий.

Он шел по кладбищу, напевая что-то под нос, потирая руки и восклицая при приближении, его облачение, словно волчок, мелькало то белым, то черным сквозь туман.

— Синтия согласилась соорудить на скорую руку несколько рекламных объявлений и распространить их перед ланчем. Теперь, что касается завтрака…

— О нет, спасибо, — сказал Руперт. Он достал коробку деревянных щепок из задней части фургона и на удивление быстро развел чудесный бивачный костер, затрещавший на церковном кладбище. Следующим движением он извлек кофейник, буханку хлеба и парочку заостренных палочек, чтобы приготовить тосты. Ниалла даже умудрилась откопать баночку шотландского мармелада в их багаже.

— Точно? — переспросил викарий. — Синтия просила передать вам, что…

— Совершенно точно, — ответил Руперт. — Мы вполне привыкли…

— …готовить сами, — подхватила Ниалла.

— Тогда ладно, — подытожил викарий. — Пойдем внутрь?

Он проводил нас по траве к приходскому залу, и, когда он достал связку ключей, я бросила взгляд в сторону покойницкой. Если там кто-то и был, они уже убежали. Затянутое туманом кладбище предоставляет бесконечное количество укрытий. Кто-то вполне мог скорчиться за могильным камнем не далее чем в десяти футах, и мы бы не узнали. Окинув последним оценивающим взглядом остатки дрейфующего тумана, я повернулась и вошла внутрь.


— Ну, Флавия, что ты думаешь?

Я лишилась дара речи. То, что вчера было голой сценой, теперь стало изящным кукольным театром, словно по волшебству перенесенным за ночь из Зальцбурга XVIII столетия.

Авансцену, которая, насколько я прикинула, была от пяти до шести футов в ширину, скрывали красные бархатные портьеры, богато украшенные, с золотыми кисточками, расшитые масками Комедии и Трагедии.

Руперт скрылся за сценой, и я благоговейно наблюдала, как огни рампы, красные, зеленые и янтарные, медленно зажигались один за другим, пока нижняя часть занавесей не превратилась в богатую бархатную радугу.

Рядом со мной викарий шумно втянул в себя воздух, когда портьеры медленно разошлись. В восторге он захлопал в ладоши.

— Волшебное королевство, — выдохнул он.

Перед нашими глазами среди зеленых холмов раскинулся затейливый сельский коттедж, его соломенная крыша и наполовину обшитый деревом фасад были продуманы до мельчайших подробностей — от деревянной скамейки под окном до миниатюрных роз из папиросный бумаги в саду.

На миг я захотела там жить: уменьшиться и забраться в этот идеальный маленький мирок, в котором каждый предмет, казалось, светился как будто внутренним светом. Поселившись в этом коттедже, я бы устроила химическую лабораторию за крошечными окнами и…

Чары нарушились шумом падения и грубым «черт!» откуда-то из-за раскрашенного синего неба.

— Ниалла! — произнес голос Руперта из-за занавесей. — Где крюк для этой штуковины?

— Извини, Руперт, — отозвалась она, и я заметила, что она задержалась с ответом, — должно быть, он до сих пор в фургоне. Ты собирался паять его, помнишь? Это штука, которая поддерживает великана, — объяснила она нам. — Но все же, — добавила она, ухмыльнувшись мне, — мы не должны выдавать слишком много секретов. От этого тайна исчезает, ты не думаешь?

Не успела я ответить, как дверь приходского зала распахнулась и на фоне солнечного света возник женский силуэт. Это была Синтия, жена викария.

Она не сделала ни шагу внутрь, а стояла, ожидая, чтобы викарий поторопился к ней, что он и сделал. Ожидая его приближения, она обратила лицо к свету, и даже с того места, где я стояла, я ясно видела ее холодные голубые глаза.

Ее рот был поджат, словно губы туго сшили шнурками, редкие седовато-светлые волосы были стянуты — с виду, болезненно — в овальный пучок на затылке над исключительно длинной шеей. В бежевой блузке из тафты, коричнево-красной юбке и коричневых оксфордах[24] она ничто так не напоминала, как дедушкины часы с перекрученным заводом.

Помимо крепкой трепки, которую она мне задала, было сложно сформулировать в точности, что мне не нравится в Синтии Ричардсон. По всем рассказам, она была святая, тигрица, маяк надежды для болящих и утешение для страждущих. Ее добрые дела стали легендарными в Бишоп-Лейси.

Но тем не менее…

Что-то в ее позе отдавало фальшью: неприятное слабосилие, оттенок безволия и усталого поражения, которые можно увидеть в лицах и телах жертв бомбардировок в военных выпусках «Пикчер пост». Но в жене викария?..

Все это промелькнуло у меня в мозгу, пока она шепотом проводила совещание с мужем. И затем, лишь мельком глянув внутрь, она ушла.

— Отлично, — сказал викарий, улыбаясь все шире по мере того, как медленно приближался к нам. — Похоже, Ингльби позвонили мне в ответ.

Ингльби, Гордон и Грейс, владели фермой «Голубятня», пестрой мешаниной из полей и старых лесов, раскинувшихся к северу и западу от Святого Танкреда.

— Гордон любезно предложил вам место для палатки — в низине на поле Джубили, чудесное местечко. Это на берегу реки, недалеко отсюда. В пешей доступности. У вас будет изобилие свежих яиц, тень несравненных ив и общество зимородков.

— Звучит прекрасно, — заметила Ниалла. — Райский уголок.

— Синтия говорит, что миссис Арчер тоже звонила. Но с этого фронта не столь радостные вести, боюсь. Берт уехал в Коули, на курсы на фабрике Морриса, и не вернется до завтрашнего вечера. Ваш фургон совсем не на ходу?

По обеспокоенному выражению лица викария я поняла, что он представляет себе картину фургона с надписью «Куклы Порсона», припаркованного у входа в церковь в воскресенье утром.

— Милю или две протянет, — сказал Руперт, внезапно появляясь из-за сцены. — Теперь, когда его разгрузили, ему проще будет ехать, а я буду осторожен.

Что-то промелькнуло у меня в мозгу, но я не уловила что.

— Великолепно, — сказал викарий. — Флавия, дорогая, ты не возражаешь против поездки? Покажешь им место.


6

Разумеется, нам пришлось ехать длинной дорогой в объезд.

Если бы мы пошли пешком, это была бы прогулка в тени по каменной дорожке позади церкви, вдоль берега реки, через старый бечевник, отмечавший южную границу фермы Мальплакетов, и по ступенькам через забор на поле Джубили.

Но на транспорте, поскольку поблизости не было моста, до фермы «Голубятня» можно было добраться, только если ехать на запад к Хинли, затем милю на запад от Бишоп-Лейси и петлять вверх по крутому западному склону холма Джиббет по дороге, пыль которой сейчас вздымалась позади нас белыми волнами. Мы были на полпути к вершине, огибая лес Джиббет по тропинке настолько узкой, что окружающие ее изгороди царапали бока фургона.

— Не волнуйся о моих косточках, — заметила Ниалла, смеясь.

Мы с ней прижались друг к другу на переднем сиденье, словно червяки в банке рыбака. Руперт вел фургон, а Ниалла и я практически сидели одна у другой на коленях, обнявшись за плечи.

В карбюраторе «остина» то и дело что-то яростно взрывалось, в то время как Руперт, согласно некой древней тайной формуле, известной лишь ему, по очереди орудовал то воздушной заслонкой, то дросселем.

— Теперь об этих Ингльби! — крикнул он, перекрывая беспрестанный шум обратных вспышек. — Расскажи нам о них.

Ингльби — довольно угрюмые личности, предпочитавшие держаться особняком. Время от времени я видела Гордона Ингльби, подвозившего Грейс, свою миниатюрную кукольную жену, на деревенский рынок, где она, всегда одетая в черное, без особого энтузиазма продавала яйца и масло под полосатым тентом. Я знала, как все остальные в Бишоп-Лейси, что отшельничество Ингльби началось с трагической гибели их единственного ребенка Робина. До этого они были дружелюбными и общительными людьми, но с тех пор замкнулись в себе. Хотя прошло уже пять лет, деревня делала скидку на их горе.

— Они фермерствуют, — сказала я.

— А! — воскликнул Руперт, как будто я только что изложила в стихах всю историю семьи Ингльби со времен Вильяма Завоевателя.

Фургон взбрыкивал и дергался, пока мы взбирались все выше, и нам с Ниаллой пришлось упереться ладонями в торпеду, чтобы не стукаться головами.

— Мрачное старое место, — заметила она, кивнув на густой лес слева от нас. Даже редкие всплески солнца, сумевшие проникнуть сквозь густую листву, казалось, поглощаются темным миром древних стволов.

— Это лес Джиббет, — пояснила я. — Здесь поблизости когда-то была деревня Уаппс-Хилл, думаю, века до восемнадцатого, но от нее ничего не осталось. На старом перекрестке в середине леса стояла виселица. Если пойти по этой тропинке, можно увидеть остатки брусов. Правда, они уже сгнили.

— Фу, — поморщилась Ниалла. — Нет, спасибо.

Я решила, что лучше не говорить ей, по крайней мере пока, что именно здесь в лесу Джиббет, нашли повешенного Робина Ингльби.

— Боже мой! — воскликнул Руперт. — Это еще что такое?

Он указывал на что-то, свисавшее с ветки дерева и шевелившееся на утреннем ветру.

— Здесь была Безумная Мэг, — сказала я. — Она собирает пустые банки и мусор вдоль дороги и развешивает все это на веревках. Ей нравятся блестящие штучки. Она как сорока.

Десертная тарелка, ржавая консервная банка из-под «Боврила»,[25] обломок решетки радиатора и погнутая суповая ложка висели, словно гротескная готическая приманка для рыбы.

Руперт покачал головой и сосредоточился на заслонке и дросселе. Когда мы добрались до верхушки холма Джиббет, мотор издал особенно жуткий хлопок и с сосущим бульканьем издох. Фургон резко остановился, когда Руперт дернул за ручной тормоз.

По глубоким складкам на его лице я поняла, что он почти обессилел. Он ударил по рулю кулаками.

— Не говори этого, — сказала Ниалла. — Мы не одни.

На миг я подумала, что она имеет в виду меня, но ее палец указывал через лобовое стекло на обочину тропинки, откуда из глубин изгороди на нас уставилось мрачное, хмурое лицо.

— Это Безумная Мэг, — объяснила я. — Она живет где-то здесь, в лесу.

Когда Мэг торопливо прошла вдоль фургона, я почувствовала, как Ниалла отдернулась.

— Не волнуйтесь, она и правда совершенно безобидна.

Мэг, в лохмотьях из выцветшего черного бомбазина,[26] казалась стервятником, которого торнадо засосал и выплюнул. Красная стеклянная вишенка весело болталась на ниточке на ее черной шляпе-горшке.

— Да, безобидна, — разговорчиво сказала Мэг в открытое окно. — Но есть те, кто мудр аки змей и безобиден аки голубь. Привет, Флавия.

— Это мои друзья, Мэг, Руперт и Ниалла.

Ввиду того, что мы были прижаты бок о бок в «остине», я подумала, что вполне могу называть Руперта по имени.

Мэг разглядывала Ниаллу. Протянула грязный палец и потрогала помаду на губах Ниаллы. Ниалла слегка отпрянула, но вежливо замаскировала это маленькой имитацией чиха.

— Это «Танджи», — весело сказала она. — Сценический красный. Меняет цвет, когда наносишь его на губы. Вот, попробуйте.

Это было великолепное представление, и я должна поставить ей высшую оценку за то, как она скрыла страх за дружелюбным и жизнерадостным поведением.

Мне пришлось слегка подвинуться, чтобы она могла выудить помаду из кармана. Когда она протянула ее, грязные пальцы Мэг выхватили золотой тюбик у нее из руки. Не отводя глаз от лица Ниаллы, Мэг намалевала широкие полосы на своих потрескавшихся и грязных губах, сжимая их, как будто пила через соломинку.

— Мило! — сказала Ниалла. — Великолепно!

Она снова полезла в карман и достала эмалевую коробочку с пудрой — изысканную вещицу из сверкающей оранжевой клуазонне[27] в форме бабочки. Открыла ее, демонстрируя крошечное круглое зеркальце в крышечке, и, быстро глянув на себя, подала пудру Мэг.

— Вот, посмотрите.

Во мгновение ока Мэг цапнула коробочку и принялась тщательно рассматривать себя в зеркале, с воодушевлением поворачивая голову из стороны в сторону. Удовлетворенная увиденным, она вознаградила нас широкой улыбкой, обнажившей черные провалы на месте нескольких выпавших зубов.

— Мило! — пробормотала она. — Превосходно! — И сунула оранжевую бабочку себе в карман.

— Эй! — Руперт попытался схватить ее, и Мэг изумленно отпрянула, как будто только что увидев его. Ее улыбка исчезла так же внезапно, как появилась.

— Я тебя знаю, — мрачно заявила она, уставившись на его эспаньолку. — Ты дьявол, да. Да, вот что было и случилось вновь: дьявол вернулся в лес Джиббет.

И с этими словами она отступила в изгородь и скрылась.

Руперт неуклюже выбрался из фургона и захлопнул дверь.

— Руперт, — окликнула Ниалла. Но, вместо того чтобы пойти в кусты следом за Мэг, как я было предположила, Руперт отошел на небольшое расстояние вперед по дороге, осмотрелся и медленно вернулся, взбивая ногами пыль.

— Это просто небольшой уклон, и от вершины холма мы на расстоянии броска камня, — сообщил он. — Если мы сможем дотолкать фургон всего лишь до того старого каштана, мы легко скатимся по дальней стороне. Может, даже снова заведемся. Тебе нравится рулить, Флавия?

Хотя я провела много часов в старом «фантоме II» Харриет в нашем сарае, я всегда там либо размышляла, либо пряталась. Я никогда не управляла движущимся автомобилем. Хотя на первый взгляд эта идея не была непривлекательной, я быстро осознала, что у меня нет особого желания, потеряв управление, с грохотом нестись по восточному склону холма Джиббет и пострадать посреди живописного пейзажа.

— Нет, — сказала я. — Может быть, Ниалла…

— Ниалла не любит водить, — отрезал он.

Я сразу же поняла, что попала впросак, так сказать. Предложив Ниалле рулить, я в то же время предположила, что Руперт пошевелит своим задом и будет толкать — с парализованной ногой и все такое.

— Что я имела в виду, — сказала я, — так это то, что вы, вероятно, единственный из нас, кто может снова завести двигатель.

Старый трюк: польсти мужскому тщеславию, и я возгордилась, что вспомнила о нем.

— Верно, — согласился он, снова забираясь на водительское сиденье.

Ниалла выбралась наружу, и я следом за ней. От мыслей, которые у меня могли появиться насчет разумности того, чтобы женщина в ее положении толкала фургон вверх по холму в такую жару, я немедленно отмахнулась. И кроме того, вряд ли я могла затронуть эту тему.

Как молния, Ниалла бросилась за фургон и прижалась спиной к задней двери, воспользовавшись своими сильными ногами, чтобы толкать.

— Сними фургон с ручника, черт возьми, Руперт! — крикнула она.

Я заняла позицию рядом с ней и изо всех сил, которые во мне имелись, уперлась ногами и толкнула.

Чудо из чудес, бестолковая штуковина тронулась с места. Может, потому, что кукольные причиндалы выгрузили в приходской зал, значительно облегченный фургон вскоре пополз, медленно, как улитка, но непреклонно, к вершине холма. Как только мы стронулись с места, мы повернулись и уперлись ладонями.

Фургон полностью остановился только один раз, и это было, когда Руперт отпустил сцепление и включил зажигание. Глушитель выстрелил огромным облаком черного дыма, и, даже не глядя вниз, я поняла, что мне придется объяснять отцу, как я угробила очередную пару белых носков.

— Не отпускай сцепление сейчас! — завопила Ниалла. — Подожди, пока мы доберемся до вершины! — И она прошептала мне: — Мужчины! Мужчины и их чертовы выхлопные газы.


Десять минут спустя мы были на гребне холма Джиббет. В отдалении к реке спускалось поле Джубили — аккуратно разворачивающийся ковер изо льна настолько интенсивного цвета электрик, что Ван Гог разрыдался бы при виде его.

— Еще одно усилие, — заметила Ниалла, — и мы почти у цели.

Мы стонали и ворчали, толкали и давили горячий металл, и вдруг, как будто став невесомым, фургон начал двигаться сам по себе. Мы добрались до спуска с холма.

— Быстро! Прыгаем внутрь! — сказала Ниалла, и мы побежали вдоль фургона, набиравшего скорость и подпрыгивавшего по изрезанной колеями дороге.

Мы запрыгнули на подножку движущейся машины, и Ниалла открыла дверь. Через секунду мы повалились друг на друга на сиденье, в то время как Руперт манипулировал управлением двигателя. На полпути вниз, когда мотор наконец завелся, фургон тревожно затарахтел глушителем, перед тем как нездорово закашляться. У подножия холма Руперт тронул тормоз, и мы аккуратно выкатились на дорожку, ведущую к ферме «Голубятня».


Перегревшись от своих упражнений, «остин» фырчал и дымился, словно протекающий чайник на ферме, в сущности, забытый. По моему опыту, когда бы вы ни приехали на ферму, всегда кто-то выходит из амбара приветствовать вас, вытирая масляные руки, и кричит женщине с корзинкой яиц испечь сконы[28] и поставить чай. По меньшей мере должна быть хотя бы лающая собака.

Хотя в поле зрения не было свиней, покосившийся свинарник в ряду разваливающихся сараев весь зарос крапивой. Позади него башенкой высилась голубятня. Бадьи из-под молока в ассортименте, все ржавые, были разбросаны по двору, и одинокая наседка вяло клевала зерно, поглядывая на нас настороженным желтым глазом.

Руперт выбрался из фургона и громко хлопнул дверью.

— Ay! — окликнул он. — Есть кто-нибудь?

Ответа не было. Он прошел мимо старого чурбана для рубки дров к задней двери дома и громоподобно постучал кулаком.

— Ау! Кто-нибудь дома?

Он сложил ладони домиком, всматриваясь в запачканное сажей окно того, что некогда, вероятно, служило кладовой, затем махнул нам выходить из фургона.

— Странно, — прошептал он. — Кто-то стоит посреди комнаты. Я вижу его очертания на фоне дальнего окна. — Он еще несколько раз постучал в дверь погромче.

— Мистер Ингльби! — позвала я. — Мистер Ингльби, это я, Флавия де Люс. Я привела людей из церкви.

Повисло длительное молчание, затем мы услышали топот тяжелых ботинок по деревянному полу. Скрипнула, открываясь, дверь в темное помещение, и на пороге, моргая, показался высокий блондин в комбинезоне.

Никогда в жизни его не видела.

— Я Флавия де Люс, — сказала я, — из Букшоу. — Я помахала рукой приблизительно в том направлении, на юго-восток. — Викарий попросил меня показать этим людям дорогу на ферму «Голубятня».

Блондин вышел во двор, существенно согнувшись, чтобы пройти сквозь низкий дверной проем и не удариться головой. Он был, как описала бы Фели, «неприлично красив»: высоченный нордический бог. Когда этот светловолосый Зигфрид повернулся, чтобы аккуратно прикрыть за собой дверь, я увидела на спине его комбинезона большой выцветший красный круг.

Значит, он военнопленный.

Мои мысли сразу же метнулись к деревянному чурбану и отсутствующему топору. Он порубил Ингльби на части и сложил вместо дров в кухонную печь?

Что за нелепое предположение! Война закончилась пять лет назад, и я видела Ингльби, во всяком случае Грейс, не далее как на прошлой неделе.

Кроме того, я уже знала, что немецкие военнопленные не особенно опасны. Первый раз я их увидела во время первого похода в кинотеатр «Палас» в Хинли. Когда пленных в синих куртках в сопровождении вооруженной охраны провели в зал и рассадили, Даффи толкнула меня локтем и показала на них.

«Враги!» — прошептала она.

Когда свет погас и начался фильм, Фели наклонилась ко мне и сказала: «Только представь, ты сидишь с ними в темноте два часа. Одна… если Даффи и я пойдем за сладостями».

Показывали фильм «Где мы служим», и я не могла не заметить, что когда корабль ее величества «Торрин» в Средиземном море потопили пикирующие бомбардировщики люфтваффе, хотя пленные не аплодировали в открытую, они все же улыбались.

«С плененными немцами нельзя обращаться бесчеловечно, — сказал нам отец, когда мы вернулись домой, цитируя то, что слышал по радио: — Но им надо очень ясно продемонстрировать, что мы считаем их, офицеров и солдат, изгоями в обществе приличных людей».

Хотя я уважала слова отца, по крайней мере в принципе, было ясно, что человек, встретивший нас на ферме «Голубятня», не изгой, даже при самом буйном воображении.

Спустя пять лет после наступления мира он мог носить свой комбинезон с мишенью только из гордости.

— Позвольте представиться, я Дитер Шранц, — сказал он с широкой улыбкой, пожимая руки каждому из нас, начиная с Ниаллы. Только по этим пяти словам я уже определила, что он говорит почти на идеальном английском. Он даже произнес свое имя так, как это бы сделал англичанин, с твердыми р и ц и без неприятного рычания в произношении фамилии.

— Викарий сказал, что вы должны приехать.

— Чертов фургон сломался, — сказал Руперт, махнув головой в сторону «остина», как мне показалось, с некоторой долей агрессии. Как будто он…

Дитер улыбнулся.

— Не беспокойтесь, я помогу вам доставить его до поля Джубили, где вас расквартируют, дружище.

Дружище? Дитер явно живет в Англии довольно долго.

— Миссис Ингльби дома? — спросила я. Я подумала, что будет хорошо, если Ниалле предоставят доступ к удобствам до того, как ей придется просить об этом.

Облачко пробежало по лицу Дитера.

— Гордон уехал куда-то в лес, — сказал он, указывая на холм Джиббет. — Он любит работать один большую часть времени. Сейчас он должен спуститься, чтобы помочь Салли на лугу. Мы увидим их, когда доставим ваш автобус к реке.

Салли — это Салли Строу, член «Сельскохозяйственной женской армии»,[29] или «земельная девушка», как их называли, она работала на ферме «Голубятня» со времен войны.

— Ладно, — сказала я. — Привет! Это Клещ и Сорока.

Двое пестрых котов миссис Ингльби неторопливо вышли из амбара, зевая и потягиваясь на солнце. Она часто брала их с собой за компанию на рынок, как поступала с некоторыми из своих животных, включая, время от времени, свою любимицу гусыню Матильду.

«Клещ, — она однажды проинформировала меня, когда я поинтересовалась их именами, — потому что у него есть клещи. А Сорока болтает без умолку».

Сорока шла прямо ко мне, уже приступив к кошачьей беседе. Клещ в это время направлялся к голубятне, мрачно возвышавшейся сзади над нагромождением разваливающихся сараев.

— Вы идите вперед, — сказала я. — Я приду на поле через несколько минут.

Я взяла Сороку на руки.

— Как поживает наша хорошенькая киска? — заворковала я, уголком глаза наблюдая, поверил ли мне кто-нибудь. Я знала, что кошка не поверила, она сразу же начала изворачиваться.

Но Руперт и Ниалла уже погрузились в фургон, стоявший во дворе, до сих пор подергиваясь. Дитер подтолкнул его и вскочил на подножку, и через секунду, подпрыгивая, они вырулили со двора на дорожку, ведущую вниз по склону на поле Джубили и к реке. Негромкий взрыв глушителя подтвердил их отбытие.

Как только они скрылись из виду, я опустила Сороку на пыльную землю.

— Где Клещ? — спросила я. — Найди его.

Сорока продолжила свой длинный кошачий монолог и двинулась к голубятне.

Не приходится говорить, что я последовала за ней.


7

Голубятня представляла собой произведение искусства. По-другому не скажешь, и я совершенно не удивлюсь, если услышу, что «Национальный Трест»[30] положил на нее глаз.

Именно от этого выдающегося образчика архитектуры ферма «Голубятня» получила свое название. Это высокая круглая башня из древних кирпичей оттенка увядшей розы, но при этом среди них нет двух одинаковых. Построенная в эпоху королевы Анны, некогда она использовалась для разведения голубей к фермерскому столу. В те дни ножки маленьких голубей ломали, чтобы они оставались в гнездах и толстели (этот факт почерпнут из кухонной болтовни миссис Мюллет). Но времена изменились. Гордон Ингльби был алчным любителем голубей, и птиц, обитавших в башне в этом столетии, скорее пестовали, чем окунали в кипяток. По уикендам он отправлял их железной дорогой куда-то в отдаленные места Англии, где их отпускали, и они сразу же летели обратно на ферму «Голубятня». Здесь их встречали тиканье замысловатых механических часов, много ласки и нежных слов и изобилие зерна.

Во всяком случае, так шли дела, пока крошку Робина Ингльби не нашли повешенным за шею на виселице в лесу Джиббет. С тех пор, за исключением нескольких диких экземпляров, на ферме «Голубятня» больше не осталось голубей.

Бедняжка Робин, он был моим ровесником, и мне было трудно поверить, что кто-то настолько юный может на самом деле умереть. Тем не менее это факт.

В деревне чем больше замалчивают, тем больше слухов ходит, и я помнила тайные разговоры, захватившие в то время Бишоп-Лейси, накатывавшиеся, словно прилив на деревянный пирс.

«Говорят, малыш Робин покончил с собой». «Робина Ингльби убили его родители». «Паренька прикончили сатанисты. Помяните мои слова…»

Большинство этих предположений доносились ко мне со слов миссис Мюллет, и сейчас я думала о них, приближаясь к башне и изумленно разглядывая множество отверстий в ней.

Подобно монаху, который именовался лектором в средневековых монастырях, Даффи часто читала нам вслух за едой. Недавно нас угощали описаниями из книги Генри Сэвиджа Лэндора[31] «Через земли обетованные» — башен молчания в Персии, на вершинах которых парсы[32] хоронили своих умерших в положении сидя, подпирая палкой подбородок, чтобы сохранить вертикальное положение. Когда вороны, бранясь, собирались над телом, считалось билетом в рай, если сначала выклевывали правый глаз. Если левый — это было не настолько благоприятным.

Я не могла не думать сейчас об этом и о рассказе автора о любопытных круглых голубиных башнях Персии, в центре которых располагалась глубокая яма для сбора гуано, производство которого было единственной причиной для разведения птиц.

Может ли существовать, задумалась я, некая странная связь между башнями, птицами, смертью и разложением? Когда я на миг остановилась поразмышлять на эту тему, из башни донесся специфический звук.

Сначала я приняла его за клекотание и перекличку голубей высоко над моей головой. Или это ветер?

Звук казался слишком монотонным для того или другого, усиливаясь и затихая, словно призрачная авиационная сирена, почти на грани слышимости.

Покосившаяся деревянная дверь была приоткрыта, и я обнаружила, что легко могу пройти в пустую середину башни. Сорока потерлась о мои щиколотки и скрылась в темноте в поисках мышей.

Сильное зловоние этого места ударило меня по лицу: безошибочный химический запах голубиного помета, из которого великий Хамфри Дейви путем дистилляции выделил углекислую соль аммиака с осадком карбоната извести и поваренной соли, открытие, которое я как-то подтвердила опытом в своей химической лаборатории в Букшоу.

Высоко над моей головой бесчисленные лучи солнца, проникавшие сквозь отверстия, испещряли изогнутые стены пятнами желтого света. Как будто я вступила в дуршлаг, через который какой-то гигант процеживал бульон.

Здесь, внутри, звук шагов был еще громче — водоворот шума, усиленного закругляющимися стенами, центром которого была я. Я не смогла никого дозваться, даже если б осмелилась.

В середине помещения, насаженные на древний столб, были передвижные леса, что-то вроде библиотечной лестницы, должно быть, когда-то это приспособление использовали, чтобы подниматься под купол к птичкам.

Эта штука ужасающе застонала, когда я ступила на нее.

Я поднималась вверх дюйм за дюймом, цепляясь за жизнь, расставив руки и ноги и делая невозможно гигантские шаги с одной поперечины на другую. Я взглянула вниз только один раз, и у меня закружилась голова.

Чем выше я взбиралась, тем громче становился причитающий звук, его эхо сливалось в хор голосов, казалось, объединившийся в каком-то безумном высоком плаче.

Надо мной, слева, находилось сводчатое отверстие, выходившее в нишу, большую, чем остальные. Поднявшись на цыпочки и ухватившись за каменный выступ, я смогла подтянуться вверх до того, что мои глаза оказались на уровне пола этого грота.

Внутри, спиной ко мне, на коленях стояла женщина. Она пела. Ее тонкий голос отражался от кирпичей и кружился вокруг моей головы:

The robin's gone afloat.
The wind that rocks him to and fro
With a soft cradle-song and slow
Pleases him in the ebb ans flow.
Rocking him in a boat.[33]

Миссис Ингльби!

Перед ней на перевернутой коробке горела свеча, добавляя запах дыма к удушающей жаре маленькой каменной пещерки. Справа стояла черно-белая фотография ребенка — ее мертвого сына Робина, счастливо улыбавшегося в камеру, с гривой светлых волос, выгоревших почти добела на солнце давно минувших летних дней. Слева, на боку, словно ее вытащили на пляж, чтобы почистить от налипшей грязи, лежала игрушечная лодка.

Я задержала дыхание. Она не должна знать, что я здесь. Я медленно спущусь и…

Мои ноги задрожали. Мне особо не за что было зацепиться, и кожаные подметки плохо держались на разрушающейся деревянной перекладине. Когда я начала соскальзывать назад, миссис Ингльби снова завела свой плач, на этот раз другую песню и, странно, другим голосом: грубым, хулиганским, пиратским бульканьем:

So, though bold Robin's gone,
Yet his heart lives on,
And we drink to him with three times three.[34]

И она издала жуткий гнусавый смешок.

Я снова поднялась на цыпочки, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она вынимает пробку из высокой прозрачной бутылки и делает быстрый резкий глоток.

С длинным вздохом, содрогнувшись, она засунула бутылку под кучу соломы и зажгла новую свечу от слабого огонька той, что уже догорала. Капая воском, она поставила ее рядом с ее использованной компаньонкой.

Теперь она затянула новую песню, на этот раз более минорную; пела медленнее, как будто это заупокойная месса, произнося каждое слово с ужасной, преувеличенной отчетливостью:

Robin-Bad-fellow, wanting such a supper,
Shall have his breakfast with a rope and butter
To which let all his fellows be invited
That with such deeds of darkness are delighted.[35]

Веревка и масло? Темные делишки?

Я вдруг осознала, что у меня волосы встали дыбом, как произошло, когда Фели провела черной эбонитовой расческой по своему кашемировому свитеру и затем поднесла ее к моему затылку. Но пока я пыталась прикинуть, как быстро сумею спуститься по деревянным лесам и убежать, женщина проговорила:

— Входи, Флавия. Входи и присоединяйся к моему маленькому реквиему.

Реквиему? — подумала я. Я действительно хочу вскарабкаться в каменную клетку к женщине, которая в лучшем случае слегка пьяна, а в худшем — маньячка с манией убийства?

Я подтянулась внутрь во мрак.

Когда мои глаза привыкли к свету свечей, я увидела, что она одета в белую хлопчатобумажную блузку с короткими пышными рукавами и по-крестьянски глубоким вырезом. С иссиня-черными волосами и яркой широкой юбкой в складку ее легко можно было принять за гадалку-цыганку.

— Робин покинул нас, — сказала она.

Эти три слова чуть не разбили мое сердце. Как остальные в Бишоп-Лейси, я всегда думала, что Грейс Ингльби живет в собственном изолированном мире, мире, где Робин все еще играет на грязном дворе, преследуя наседок от забора до забора и время от времени забегая на кухню выпросить конфету.

Но это неправда: она стояла, как и я, рядом с маленьким надгробием на церковном кладбище Святого Танкреда и читала простую надпись: «Робин Теннисон Ингльби, 1939–1945, покойся с Богом».

— Робина больше нет, — снова сказала она, и теперь это прозвучало словно стон.

— Да, — ответила я, — я знаю.

Частицы пыли парили, словно крошечные миры, в тонких лучах солнечного света, пронизывавших темноту помещения. Я уселась на солому.

Стоило мне это сделать, как голубь сорвался из гнезда и вылетел сквозь маленькое сводчатое окно. У меня чуть сердце не остановилось. Я думала, голубей давно нет, и чуть не села на глупое создание.

— Я повезла его на берег моря, — продолжала Грейс, поглаживая лодочку и не обратив внимания на птицу. — Робин любил море, видишь ли.

Я подтянула колени под подбородок и обвила ноги руками.

— Он играл в песке. Построил песчаный замок.

Повисло долгое молчание, и я увидела, что она уплыла куда-то в своих мыслях.

— У вас есть мороженое? — спросила я, как будто это самый важный вопрос в мире. Я не могла думать больше ни о чем.

— Мороженое? — Она кивнула. — Оно продавалось в бумажных стаканчиках… маленьких заостренных бумажных стаканчиках. Мы хотели ванильное — мы оба любили ванильное, Робин и я. Забавно, хотя… — Она вздохнула. — Когда мы ели его, чувствовался привкус шоколада… как будто они плохо сполоснули ложку.

Я кивнула с умным видом.

— Такое иногда случается, — заметила я.

Она протянула руку и снова коснулась кораблика, проведя пальцами по его гладкому раскрашенному корпусу. И затем задула свечу.

Мы немного посидели в молчании посреди капелек света, просачивавшегося в красную кирпичную пещеру. Должно быть, так выглядит утроба, подумала я.

Горячо. В ожидании чего-то, что должно случиться.

— Зачем ты здесь? — наконец спросила она. Я заметила, что она больше не глотала звуки так, как раньше.

— Викарий прислал пару человек разбить лагерь на поле Джубили. Попросил меня показать им дорогу.

Она сдавила мою руку.

— Гордон знает? — требовательно спросила она.

— Думаю, да, — ответила я. — Он сказал викарию, чтобы они обосновались в конце тропинки.

— В конце тропинки… — Она издала длинный медленный вздох. — Да, это будет хорошо, не так ли?

— Это странствующий кукольный театр, — сказала я. — «Куклы Порсона». Они ставят спектакль в субботу. Викарий их попросил. Их фургон сломался, понимаете, и… — Меня охватил внезапный приступ вдохновения. — Почему бы вам не прийти? — предложила я. — Вся деревня будет там. Вы могли бы сесть рядом со мной и…

Миссис Ингльби в ужасе уставилась на меня.

— Нет! — сказала она. — Нет! Я не могу.

— Возможно, вы и мистер Ингльби придете вместе и…

— Нет!

Она вскочила на ноги, подняв густое облако пыли, и несколько секунд, пока оно не улеглось, мы не шевелились, словно фигурки в стеклянном шаре.

— Тебе лучше уйти, — внезапно сказала она хриплым голосом. — Пожалуйста, уходи.

Не говоря ни слова, я на ощупь пробралась к отверстию, глаза слезились от пыли. С удивительной легкостью я спустилась на деревянную перекладину и продолжила длинный путь вниз.

Должна признаться, что мне в голову пришла мысль о Джеке и бобовом зернышке.


Двор фермы был пуст. Дитер ушел к реке вместе с Рупертом и Ниаллой, сейчас они, должно быть, уже разбили лагерь. Если мне повезет, я как раз успею на чашку чаю. У меня было такое ощущение, будто я была на ногах всю ночь.

Который час, кстати?

Господи, ослепи меня вилкой для рыбы! Поезд тети Фелисити прибывает в пять минут одиннадцатого, и я совершенно забыла о ней! Отец отдаст мои кишки на подвязки!

Даже если тетушка Фелисити еще не дымится на платформе с пеной у рта, каким же образом я попаду в Доддингсли? От фермы «Голубятня» это добрых шесть миль птичьего полета, а у меня, насколько я знаю, крылья пока не отросли.

Я неслась по тропинке, размахивая руками, словно мельница, как будто это могло добавить мне скорости. К счастью, дорога все время шла под гору, и внизу я видела фургон Руперта, припаркованный под ивами.

Дитер открыл капот «остина» и копался в его внутренностях. Ниалла развешивала рубашку на кустах для просушки. Гордона Ингльби нигде не было видно, Салли Строу тоже.

— Первый шанс вырваться на солнышко, который мне подвернулся, — сообщила мне Ниалла. — Дитер занимается мотором. Что тебя так задержало?

— Который час? — взмолилась я.

— Откуда мне знать, — ответила она. — Только у Руперта есть часы, а он куда-то ушел.

Как он вечно делает. В действительности она не произнесла эти слова, но подтекст был так ясен, словно она прокричала это с верхушки Биг-Бена.

— Дитер? — позвала я.

Дитер покачал головой.

— Извините. Мне так долго запрещалось иметь часы…

— Простите, — перебила его я, — но мне надо встретить поезд.

Не успели они ответить, как я уже неслась по бечевнику на полной скорости. Легкая пробежка вдоль старой насыпи, окаймлявшей южный край поля Джубили, — и, удивительно, через несколько минут я уже прыгала по каменной дорожке к церковному кладбищу.

Часы на церковной башне показывали двадцать минут четвертого, что было невозможно. Чертова штука, вероятно, остановилась еще во времена правления Генриха VIII, и никому не было дела до того, чтобы снова ее завести.

«Глэдис», мой верный бойскаут, была точно на том месте, где я оставила ее, рядом с приходским залом. Я рванула в Букшоу.

Когда я проезжала угол Спиндл-лейн, часы, вмонтированные в стену «Тринадцати селезней», показали, что сейчас либо полдень, либо полночь. Боюсь, что я не сдержала ругательства.

Выехав из деревни, я летела как ветер на юго-запад к Букшоу, пока не достигла Малфордских ворот, где меня ждал Кларенс Мунди, опираясь на крыло автомобиля и жадно затягиваясь сигаретой. Судя по снегопаду окурков на дороге, это явно была не первая.

— Привет, Кларенс, — поздоровалась я. — Который час?

— Десять сотен часов, — ответил он, глянув на затейливые военные наручные часы. — Скорее садись.

Он включил сцепление, пока я усаживалась, и мы рванули, как ракета.

Пока мы неслись по дорогам вдоль изгородей, Кларенс работал с рычагом переключения скоростей, словно заклинатель змей с упрямой коброй, каждые несколько секунд сжимая головку рычага и переводя ее в новое положение. За окном пейзаж превращался во все ускоряющееся расплывчатое зеленое пятно, пока мне не захотелось крикнуть: «Ура!», но я сдержалась.

Во время войны Кларенс управлял гигантскими аэропланами «Сандерленд», бесконечно патрулируя обширную Атлантику в поисках немецких подводных лодок, и, когда мы практически летели между теснящимися изгородями, он, кажется, все еще представлял, что управляет одним из этих бегемотов. В любой момент, думала я, он может наклонить руль на себя, и мы поднимемся в воздух. Возможно, на пути в летнее небо мы даже заметим Харриет.

До того как выйти замуж за отца, Харриет пилотировала свой собственный хэвилендовский двухместный самолет, который она назвала «Голубым призраком», и я иногда представляла, как она летит одна в солнечном свете, ныряя в облака и выныривая из них, в компании одного лишь ветра.

Кларенс затормозил юзом у одного края платформы Доддингсли в тот момент, когда поезд приблизился к другому.

— Пять минут одиннадцатого, — сказал он, взглянув на часы. — Минута в минуту.

Как я и предвидела, первым пассажиром, вышедшим из вагона, оказалась тетушка Фелисити. Несмотря на жару, она была одета в длинную светлую автомобильную куртку и большой шлем от солнца, завязанный под подбородком широкой голубой лентой. Разные предметы топорщились от нее во всех направлениях: шляпные булавки, ручки зонтов, свернутые в трубочку журналы, газеты, трости-сиденья и тому подобное. Она напоминала ходячее птичье гнездо или, скорее, передвижной стог сена.

— Возьми мой багаж, Кларенс, — сказала она, — и осторожнее с крокодилом.

— С крокодилом? — уточнил Кларенс, подняв брови.

— С сумкой, — пояснила тетя Фелисити. — Новой, из «Хэрродс», и я не хочу, чтобы ее испортил неуклюжий сельский житель на какой-то забытой богом железнодорожной станции. Флавия, — добавила она, — ты можешь понести мою грелку.


8

Доггер встретил нас у парадного входа. Он выудил тряпичный кошелек для монет из кармана и вопросительно поднял брови в адрес Кларенса.

— Два шиллинга, — сказал Кларенс, — дорога туда и обратно плюс ожидание.

Пока Доггер отсчитывал деньги, тетушка Фелисити откинулась назад, рассматривая фасад дома.

— Шокирует, — заметила она. — Это место становится все более запущенным прямо на глазах.

Я не была в настроении говорить ей, что, когда дело касается расходов, отец заходит в тупик. Дом принадлежал Харриет, которая умерла молодой, неожиданно, не позаботившись оставить завещание. Теперь, из-за того, что отец именовал «затруднениями», маловероятно, что мы сможем еще долго оставаться в Букшоу.

— Отнеси сумки в мою комнату, Доггер, — распорядилась тетушка Фелисити, возвращая взор на землю, — и осторожно с крокодилом.

— Да, мисс Фелисити, — сказал Доггер, уже взяв по ивовой корзине под мышки и по чемодану в каждую руку. — «Хэрродс», полагаю.

— Тетя Фелисити приехала, — сказала я, проскользнув на кухню. — Почему-то мне не очень хочется есть. Думаю, я сделаю себе сэндвич с латуком и перекушу в комнате.

— Вы не сделаете ничего подобного, мисс, — заявила миссис Мюллет. — Я сделала чудесный заливной салат со свеклой и тому подобным.

Я скорчила жуткую гримасу, но, когда она неожиданно взглянула на меня, я припомнила уловку Ниаллы и умно превратила гримасу в зевок, прикрыв рот ладонью.

— Извините. Я рано встала сегодня, — сказала я.

— Я тоже. Сочувствую.

— Я была на ферме Ингльби, — поделилась я.

— Я слышала, — заметила она.

Чтоб ей в камень превратиться! Хоть что-то ускользает от ушей этой женщины?

— Миссис Ричардсон сказала, что ты помогала этим кукольникам, женщине с иудиными волосами[36] и мужчине с негнущейся ногой.

Синтия Ричардсон. Мне следовало догадаться. Присутствие кукольников явно развязало этот поджатый рот-кошелек.

— Ее зовут Ниалла, — сказала я, — а его Руперт. Она довольно милая, вообще-то. Она собирает альбомы с вырезками, во всяком случае когда-то собирала.

— Это все очень хорошо, я уверена, дорогая, но вам следовало бы…

— Еще я видела миссис Ингльби, — продолжила я. — И мы интересно поболтали.

Движения миссис Мюллет замедлились — и вовсе остановились. Она заглотнула наживку.

— Поболтали? С ней? Ха! После дождичка в четверг. Бедняжка, — добавила она запоздало.

— Она говорила о Робине, своем сыне, — сказала я с толикой правды.

— Да ладно!

— Она сказала, что Робина больше нет.

Это было чересчур даже для миссис Мюллет.

— Больше нет? Еще бы, должна я сказать. Он мертв, как дверная ручка, уже лет пять, если не больше. Мертв и похоронен. Припоминаю день, когда его нашли, повешенного за шею в лесу Джиббет. Это был понедельник, день стирки, и я только что развесила гору белья на веревках, когда к калитке подошел Том Бэттс, полицейский. «Миссис М., — говорит он, — вам лучше подготовиться к плохим новостям». «Мой Альф!» — восклицаю я, и он отвечает: «Нет, это юный Робин, сын Гордона Ингльби». И — уфф! — из меня вышел весь воздух. Я подумала, что сейчас…

— Кто его нашел? — перебила я. — Юного Робина, имею в виду.

— Как кто, Безумная Мэг. Она же живет там, в лесу Джиббет. Она заметила что-то под деревом — она не подбирает всякую всячину. Подходит поднять, а это детский совочек, из тех, которые берут на пляж, и рядом жестяное ведерко для песка.

Мать Робина возила его на пляж — чуть не сказала я, но вовремя сдержалась. Я вспомнила, что одна сплетня притягивает другую, «словно мотылька к магниту», как однажды заметила сама миссис Мюллет по совершенно другому поводу.

— И тут она увидела его, подвешенного за шею на той старой виселице, — продолжила она. — Ужасное лицо у него было, говорила она, словно почерневшая дыня.

Я начинала жалеть, что не захватила записную книжку.

— Кто преступник? — открыто спросила я.

— А, — ответила она, — в том-то все и дело. Никто не знает.

— Его убили?

— Возможно, судя по всему. Но должна сказать, что никто не знает наверняка. Они провели дознание в библиотеке — это то же самое, что аутопсия, говорит мой Альф. Доктор Дарби сказал, что мальчика повесили, и это все, что он мог сказать. Безумная Мэг утверждала, что его забрал дьявол, но вы же ее знаете. Они позвали Ингльби и этого немца, который водит их трактор, Дитера, и Салли Строу. Тупые, как ослы, почти все из них. Включая полицию.

Полиция? Разумеется!

Полиция наверняка расследовала смерть Робина Ингльби, и, если моя догадка верна, мой старый друг инспектор Хьюитт имел к этому отношение.

Что ж, инспектор — не совсем старый друг, но я недавно помогала ему в расследовании, когда он и его коллеги оказались в совершенном тупике.

Вместо того чтобы полагаться на деревенские сплетни в изложении миссис Мюллет, я получу факты прямо из первых уст, так сказать. Все, что мне требуется, — это удобный случай прокатиться на велосипеде мимо полицейского участка в Хинли. Я заскочу мимоходом, просто на чашечку чаю.


Проезжая на велосипеде мимо Святого Танкреда, я не могла не задуматься, как дела у Руперта и Ниаллы. Что ж, решила я, тормозя и разворачиваясь, узнать это не займет много времени.

Но дверь приходского зала была заперта. Я потрясла ее как следует и несколько раз громко постучала, но никто мне не открыл. Может, они еще на ферме «Голубятня»?

Я прокатила «Глэдис» по церковному кладбищу к берегу реки и подняла ее, шагая по тропинке из камней. Хотя местами бечевник зарос сорняками и глубоко просел, он быстро привел меня на поле Джубили.

Ниалла сидела под деревом и курила рядом с Дитером. Он вскочил на ноги, завидев меня.

— Я думала, вы в церкви.

Ниалла яростно затушила окурок сигареты о ствол.

— Думаю, нам следовало бы, — сказала она, — но Руперт еще не вернулся.

Очень странно, поскольку Руперт предположительно никого не знает в окрестностях Бишоп-Лейси. Что — или кто? — могли задержать его так надолго?

— Может, он ушел по поводу фургона? — предположила я, обратив внимание, что капот «остина» сейчас закрыт и закреплен на месте.

— Скорее всего, он просто ушел подуться, — заметила Ниалла. — Время от времени он так поступает. Иногда он просто хочет побыть один. Но его нет уже несколько часов. Дитер, кажется, видел, как он шел в том направлении, — добавила она, указывая пальцем за плечо.

Я повернулась и с удвоенным интересом посмотрела в сторону леса Джиббет.

— Флавия, — сказала Ниалла, — оставь его в покое.

Но я хотела видеть не Руперта.


Держась края поля, я могла избегать растущего льна. Я неуклонно двигалась вверх. Для меня подъем незначительный, но для Руперта, с его ногой в железных скобах, должно быть, это было пыткой.

Что же могло заставить его взобраться на вершину холма Джиббет? Взбрело ли ему в голову выгнать Мэг из густых зарослей и потребовать, чтобы она вернула пудру-бабочку Ниаллы? Или он обозлился из-за светловолосой привлекательности Дитера?

Я могла сочинить дюжину подобных причин, но ни одна из них не производила впечатление достаточно здравой.

Надо мной лес Джиббет венчал холм Джиббет, словно зеленая тюбетейка. Когда я приблизилась, а потом вошла под ветки этого древнего леса, это было все равно что оказаться в картине Артура Рэкхема. Здесь, в темном зеленом сумраке, воздух был острым от запаха разложения: грибов и лиственной плесени, черного перегноя, скользкого навоза и коры, разъеденной до пыли жуками. Яркая паутина свисала, словно маленькая решетка, между гнилыми стволами деревьев. Под старыми дубами и покрытыми лишайником грабами из глубоких теней между папоротниками выглядывали колокольчики, и на дальнем конце опушки я заметила пильчатые листья ядовитого пролесника, которые, если погрузить их в воду, выделяют чудесный яд цвета индиго, который я как-то заставила трансформироваться в ярко-красный цвет артериальной крови, просто добавив двухпроцентный раствор соляной кислоты.

Я с удовольствием подумала о том, что аммиак и амиды, производимые глубоким компостом на лесной почве, обеспечивают роскошный пир всеядным плесневым грибкам, превращающим их в азот, который они затем сохраняют в своей протоплазме, подкармливая бактериями. Этот мир казался мне идеальным: мир, где сотрудничество — жизненный факт.

Я сделала глубокий вдох, втягивая резкий кислый запах в легкие и смакуя химическую вонь разложения.

Но сейчас не время для приятных размышлений. Время шло, а мне еще надо было найти дорогу в сердце леса Джиббет.

Чем дальше я забиралась в глубь леса, тем тише становилось. Теперь даже птицы стали сверхъестественно тихими. Этот лес, как сказала мне Даффи, когда-то был королевским, и много лет назад короли Англии охотились здесь на кабана. Впоследствии Черная Смерть забрала жизни большинства обитателей маленькой деревеньки, выросшей на его окраине.

Я слегка вздрогнула, когда высоко надо мной на ветках порывисто зашелестели листья, хотя были ли причиной призрачные королевские охотники, пронесшиеся мимо, или неупокоенные духи жертв чумы, наверняка похороненных где-то поблизости, я не знала.

Я поскользнулась на пригорке и выставила руки в попытке удержаться. Между навозом и мной находился только гнилой ствол поросшего мхом дерева, и я инстинктивно ухватилась за него.

Восстановив равновесие, я увидела, что дерево когда-то было квадратным, а не круглым. Это не ветка и не ствол дерева, а вырезанный кусок древесины, который из-за воздействия погоды стал напоминать что-то вроде серого коралла. Или окаменелой мозговой ткани.

Мое сознание опознало его быстрее, чем я: медленно до меня дошло, что я цепляюсь за остатки старой виселицы.

Это место, где погиб Робин Ингльби.

У меня поднялись волоски на руках, как будто по ним провели сосулькой.

Я отпустила эту штуку и отступила на шаг.

Кроме остова и шатающихся ступенек, мало что осталось от этого сооружения. Время и погода разрушили почти все доски настила, за исключением одной или двух, сократив платформу до нескольких скелетоподобных остатков, торчащих из кустов ежевики, словно кости грудной клетки какого-то великана.

И тут я услышала голоса.

Как я уже говорила, у меня очень острый слух, и, стоя под разрушенной виселицей, я уловила чей-то разговор, хотя звук доносился издалека.

Медленно поворачиваясь на месте и приложив ладони к ушам, словно импровизированные локаторы, я быстро определила, что голоса доносятся откуда-то слева от меня, и осторожными шагами я начала красться в ту сторону, тихо скользя от дерева к дереву.

Внезапно лес начал редеть, и мне пришлось вести себя очень осторожно, чтобы оставаться незамеченной. Выглянув из-за ствола ясеня, я обнаружила, что нахожусь на краю большой лужайки в самом сердце леса Джиббет.

Здесь был разбит огород, и мужчина в ветхой шляпе и рабочей одежде выпалывал мотыгой сорняки между рядами широко посаженных растений.

— Что ж, с этой чертовой грядкой покончено, — говорил он кому-то, кого я еще не увидела.

— …за каждым забором пост… прячутся под каждым чертовым стогом сена.

Когда он снял шляпу, чтобы утереть лицо и макушку цветастым носовым платком, я увидела, что это Гордон Ингльби.

Его губы на обветренном лице были поразительно алого оттенка того, что отец именовал «сангвиническим темпераментом», и я наблюдала, как он вытирает слюну, брызгавшую вместе с его сердитыми словами.

— Ах! Небеса наслали на нас шпионов, — драматично произнес голос другого человека: голос, по которому я сразу же узнала Руперта.

Он сидел, развалившись, в тени за кустом и курил сигарету.

Мое сердце чуть не остановилось в груди! Он меня заметил?

Лучше сохранять тишину, решила я. Не шевелить ни единой мышцей. Если меня поймают, скажу, что пришла искать Руперта и заблудилась в лесу, словно Златовласка. В этом есть что-то правдивое, люди всегда верят сказочным отговоркам.

— Сквайр Мортон снова заезжал на прошлой неделе, болтал о всякой ерунде с Дитером. Хотя больше похоже на то, что вынюхивал.

— Ты умнее большинства из них, Гордон. У них кирпичи вместо мозгов.

— Может, и так, — ответил Ингльби, — а может, и нет. Но, как я тебе уже говорил, это финальная черта. Здесь Гордон заканчивает работу.

— Но как насчет меня, Горд? И остальных? Ты нас просто так оставишь болтаться?

— Ублюдок! — заорал Гордон, занося мотыгу, словно боевой топор, и делая несколько угрожающих шагов. Он внезапно пришел в ярость.

Руперт неуклюже поднялся на ноги, жестом защиты выставив руку перед собой.

— Прости, Горд. Я не хотел. Это просто выражение. Я не подумал.

— Ты не подумал? Ты никогда не думаешь. Ты не знаешь, каково это — жить в моей шкуре день и ночь, жить с мертвой женщиной и призраком болтающегося ребенка.

Мертвая женщина? Он говорит о миссис Ингльби?

Что ж, о чем бы ни шла речь, одно совершенно ясно: это не разговор двух людей, познакомившихся сегодня утром. Судя по всему, Гордон и Руперт знают друг друга очень давно.

Они постояли несколько секунд, глядя друг на друга и не зная, что сказать.

— Лучше мне вернуться, — наконец произнес Руперт. — Ниалла беспокоится. — Он повернулся и пошел к дальней стороне лужайки, где скрылся в лесу.

Когда он ушел, Гордон снова утер лицо, и я увидела, что его руки дрожали, когда он доставал мешочек с табаком и коробку сигаретной бумаги из кармана рубашки. Он неловко скатал сигарету, в спешке просыпая крошки табака, затем полез в карман брюк за латунной зажигалкой, закурил, глубоко втягивая дым и выдыхая так медленно, что я была уверена, что ему должно не хватать кислорода.

Удивительно быстро он закончил. Втер окурок в землю каблуком, взвалил на плечо мотыгу и скрылся из виду.

Я ждала около десяти минут, чтобы увериться, что он не вернется, затем быстро подошла к тому месту, где он стоял. Мне было нетрудно достать влажный остаток сигареты из земли с отпечатком его каблука. Я оторвала пару листьев от какого-то растения и, воспользовавшись ими в качестве импровизированной прихватки, подняла окурок, дважды обернула чистым листиком и убрала на дно кармана. Руперт тоже оставил несколько окурков под кустом, где сидел. Их я тоже подобрала и добавила к первому. Только после этого я пошла обратно по своим следам через лес и вниз по холму Джиббет.


Ниалла и Руперт восседали на гнилых сваях, охлаждая босые ноги в проточной воде. Дитера нигде не было видно.

— О, вот вы где! — радостно сказала я. — Я вас повсюду искала.

Я сняла туфли, стянула носки и присоединилась к ним. Солнце уже далеко ушло по послеполуденному небу. Пожалуй, уже слишком поздно ехать в Хинли. Пока я туда доберусь, будет уже позже пяти и инспектор Хьюитт уйдет.

Моему любопытству придется подождать.

Для человека, которому только что угрожали лезвием острой мотыги, Руперт был в удивительно хорошем настроении. Я видела, как его сухая ступня описывает круги, словно бледная рыбка, прямо под поверхностью воды.

Он опустил два пальца в реку и игриво брызнул пару капель воды в моем направлении.

— Тебе лучше топать домой, как следует поесть и хорошенько выспаться. Завтра большой день.

— Так точно, — ответила я, вставая на ноги. — Ни за что его не пропущу. Я без ума от кукольных спектаклей.


9

Ужин мы как-то пережили, со стола было убрано. Мы сидели вокруг в ожидании, пока кто-то придумает предлог, благодаря которому мы сможем разойтись каждый по своим делам: отец к маркам, Даффи в библиотеку, Фели к зеркалу, тетушка Фелисити в одну из обширных гостевых спален, а я — в лабораторию.

— И как нынче Лондон, Лисси? — поинтересовался отец.

Поскольку едва ли не каждые две недели он ездил туда на очередную выставку марок, он точно знал, как нынче Лондон. Хотя эти путешествия он всегда обставлял как сверхсекретную военную операцию. Отец предпочел бы, чтобы его поджарили, чем допустил бы, чтобы тетушка Фелисити узнала, что он в Городе.

«Она до сих пор сохранила все зубы, — говаривал он нам, — и умеет ими пользоваться».

По словам Фели, это означало, что она хочет, чтобы все было по ее желанию. По словам Даффи — что она кровавая тиранша.

— Лондон? — сказала тетушка Фелисити. — Лондон всегда один и тот же: копоть, голуби и Клемент Аттли.[37] Одна потеря за другой. Следует нанять людей с сетями ловить детей, которые бродят в Кенсингтоне, и поездами отправлять их работать на электространциях в Баттерси и Бэнксайде. Если на переключателях будут люди получше, может, электричество не будет так часто отключаться.

Даффи, которой из-за гостей не позволили читать за обедом, сидела за столом прямо напротив меня, медленно и мучительно скосив глаза на нос, как будто ее мозг только что умер и зрительные нервы и мышцы подергивались в последних приступах. Я не доставлю ей удовольствия улыбкой.

— Не знаю, куда катится мир, — продолжала тетушка Фелисити. — Я содрогаюсь при мысли о людях, с которыми нынче можно столкнуться, например, с тем мужчиной в поезде. Ты видела его на платформе, Флавия?

Я покачала головой.

— Я тоже не видела, — сказала она, — но уверена, что он держался позади, потому что думал, что я позову полицию. Всю дорогу из Лондона совал голову к нам в купе, спрашивал, приехали ли мы уже в Доддингсли. Подозрительный тип, да. Кожаные заплатки на локтях и бандана на шее, словно у вульгарного парижского танцора. Это следует запретить. В итоге мне пришлось поставить его на место. «Когда поезд остановится и на знаке за окном будет написано „Доддингсли“, — сказала я ему, — мы прибудем в Доддингсли, и ни секундой раньше».

Теперь казалось, что мозг Даффи не просто умер, но начал свертываться. Ее правый зрачок закатился в один угол, а второй глаз выглядел так, будто вот-вот взорвется и вылетит из головы.

Производить это впечатление она тренировалась годами, развивая способность выкатывать глаза в разных направлениях одновременно.

«Последствия давней экзофтальмии», — как она однажды сказала, когда я упрашивала ее научить меня этому фокусу. Я практиковалась перед стеклом, пока моя голова не начала раскалываться, но никогда не могла добиться большего, чем легкое боковое косоглазие.

«Пути Господни неисповедимы», — заметила она, когда я сообщила ей о своей неудаче.

Это точно. Воспоминание о словах Даффи подало мне идею.

— Можно мне уйти? — спросила я, отодвигая стул. — Я забыла помолиться утром, хотела бы сделать это сейчас.

Глаза Даффи вернулись на место, и челюсть отвисла — я предпочитаю думать, что от восхищения.


Когда я открыла дверь и вошла в лабораторию, микроскоп Лейтца, некогда принадлежавший дяде Тару, приветствовал меня медным блеском. Здесь, рядом с окном, я смогу настроить его отражающее зеркало, чтобы сфокусировать лучи садящегося солнца в окуляре.

Я отрезала ромбовидный образец от одного из листьев, принесенных из места, которое теперь мысленно называла Тайным садом в лесу Джиббет, и поместила его на стекло под линзой.

Настроив резкость, благодаря инструменту, увеличивающему в сто раз, я почти сразу нашла то, что искала: зазубренные цистолиты, шипами выступавшие на поверхности листа. Я подцепила лист щипчиками, позаимствованными из косметички Фели. Если я права, на другой стороне листа будет еще больше этих похожих на зубцы волосков. Так и оказалось! В окуляре микроскопа они то приходили в фокус, то размывались. Я просидела несколько минут, разглядывая твердые волоски углекислой соли кальция, которые, насколько я помнила, впервые были описаны Хью Алджерноном Уэдделом, великим ботаником и бывалым путешественником.

Больше для развлечения, чем с другой целью, я поместила лист в пробирку, в которую я влила пару унций разбавленной соляной кислоты, закрыла пробкой и хорошенько потрясла. Поднеся пробирку к свету, я увидела, как образуются и всплывают на поверхность мелкие пузырьки диоксида углерода, по мере того как кислота вступает в реакцию с углекислой солью кальция в крошечных отростках.

Тест не определяющий, поскольку цистолиты присутствуют в некоторых видах крапивы, например. Чтобы подтвердить свою находку, мне надо двинуться дальше.

Я буду вечно благодарна дядюшке Тару, который перед смертью в 1928 году оформил пожизненную подписку на «Химические выдержки и труды», которые, поскольку редакторов не проинформировали о его смерти, до сих пор регулярно прибывали каждый месяц на стол в вестибюле Букшоу.

Кипы этих захватывающих журналов, каждый выпуск с обложкой того синего цвета, который бывает у неба в середине марта, теперь были сложены по всем углам моей лаборатории, и именно в них — в одном из выпусков 1941 года, точнее — я нашла описание только что открытого теста Дюкенуа-Ливайна. Сейчас я собиралась воспроизвести собственную версию этой процедуры.

Для начала мне потребуется небольшое количество хлороформа. Поскольку последнюю бутылочку я потратила в марте на неудачную попытку шоу фейерверков на южной лужайке Букшоу, по случаю дня рождения Джозефа Пристли, первым делом надо изготовить свежую порцию.

Быстрый набег под лестницу позволил разжиться (в чулане миссис Мюллет) жестяной банкой отбеливающего порошка с хлором и (в ее кладовой для продуктов) бутылочкой чистого ванильного экстракта.

Вернувшись в безопасность лаборатории, я заперла дверь и закатила рукава.

Отбеливатель в жестянке был на самом деле не чем иным как гипохлоридом кальция. Стал бы гипохлорит кальция, призадумалась я, пахнуть так сладко, если бы назывался иначе? После подогревания ацетоном до температуры примерно между 400 и 500 градусами по Фаренгейту[38] — до того состояния, когда происходит галоформная реакция, — из образовавшихся в результате солей уксусной кислоты можно выделить вполне приличный хлороформ путем простой дистилляции. Пара пустяков.

— Ура! — крикнула я, выливая результаты в коричневую бутылочку и затыкая пробкой.

Далее, я смешала половину чайной ложки ванильного экстракта с несколькими каплями ацетальдегида (который, будучи летучим и закипающим при комнатной температуре, разумно хранился у дядюшки Тара под слоем аргона в запечатанной бутылочке), затем вылила смесь в чистую емкость, куда уже отмерила шесть с половиной столовых ложек этанола — старого доброго С2Н5ОН. Его я позаимствовала из отцовского буфета, где он лежал неоткрытый годами, после того как его подарил коллега-филателист, командированный в Россию министерством иностранных дел.

Теперь сцена была готова.

Поместив свежий образец листа в чистую пробирку, я добавила несколько капель своего алкогольно-ванильного препарата (который я подумывала назвать реагентом Дюкенуа-Ливайна-де Люс) и, подождав минуту, капельку концентрированной соляной кислоты.

Снова, как в моем предыдущем опыте, в пробирке появились маленькие пузырьки, когда образовался диоксид углерода, но на этот раз жидкость быстро приобрела синевато-пурпурный оттенок.

В возбуждении я добавила в смесь пару капель хлороформа собственного изготовления, который, поскольку хлороформ не растворяется в воде, быстро осел на дно.

Когда жидкость разделилась на два четких слоя (чистый хлороформ на дне и голубовато-пурпурный реагент Дюкенуа наверху), я как следует помешала ее стеклянной палочкой и, затаив дыхание, подождала, чтобы она успокоилась в последний раз.

Времени потребовалось немного: теперь хлороформ принял оттенок верхнего слоя жидкости, розовато-лиловый цвет синяка.

Поскольку я уже подозревала результат, я не потрудилась возопить «эврика!».

Гордон Ингльби выращивал на своей тайной поляне не пастернак, это индийская конопля!

Я читала об этой штуке в копии труда О'Шонесси «О приготовлении индийской конопли, или гашиша; их влиянии на физическое состояние и использовании в лечении столбняка и других судорожных состояний», которую я обнаружила в ящике стола дядюшки Тара.

Использовал ли дядюшка Тар индийскую коноплю? Может ли это объяснить его внезапный и эффектный уход из Оксфорда в молодости?

Гашиш, или анаша, был давно известен в качестве заменителя опиума, и доктор О'Шонесси самолично докладывал о большом успехе в его использовании для лечения судорог у детей.

И чем был детский паралич Руперта, подумала я, если не судорогами мышц, жестоко одолевавшими его день за днем всю жизнь?

Анализ окурков сигарет, которые курили Гордон и Руперт, стал для меня почти разрядкой. Результаты были такими, как я ожидала. Сполоснув и убрав пробирки (фу! как я ненавижу мыть посуду!), я записала в дневнике:

Пятница, 21 июля 1950 года, 9:50.

Тест Дюкенуа-Ливайна на листьях и остатках сигарет из леса Джиббет указывает на присутствие индийской конопли (cannabis sativa). Гордон Ингльби выращивает — и курит — эту штуку. Слышала его замечание, что для него это «финальная черта». Что он имел в виду? Кто те «другие», о которых упомянул Руперт? Кто «мертвая женщина»? Возможно, миссис Ингльби? Что бы ни происходило на ферме «Голубятня», Руперт — часть этого.

А теперь, как написал бы этот тип Пипс,[39] «в постель».

Но я не могла уснуть. Долго я лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к занавескам, тихо перешептывавшимся под дуновением ночного ветерка.

В Букшоу время идет не так, как в других местах. В Букшоу время как будто управляется не безумными суетливыми шестеренками часов в вестибюле, несущимися в своих ветхих клетках, словно хомяки, но скорее торжественным огромным приводом, который умудряется делать за год только один оборот.

Как я могу быть столь довольной, внезапно подумала я, когда кто-то, кого я знаю лично, прячется в мрачной башне голубятни?

Это заставило меня вспомнить, конечно же, «Короля Лира». Отец повез нас посмотреть на Джона Гилгуда в главной роли в Стратфорд-на-Эйвоне, и, хотя Гилгуд был великолепен, в моих ушах до сих пор звенели слова бедного Тома, нищего из Бедлама (на самом деле замаскированного Эдгара), во время бури на пустоши:

Вот к башне наш Роланд идет,
Опять тот молвил: «Фу-фу-фу!
Британской кровью как несет!»[40]

«Шекспир позаимствовал эти слова из „Джека и бобового зернышка“? — прошептала я на ухо Даффи. — Или это сказка одолжила слова у Шекспира?» «Ни то ни то, — она прошептала в ответ. — Оба сплагиатили у Томаса Нэша, из его „Возьми с собой в Саффрон-Уолден“, поставленного в 1596 году и, таким образом, предшествовавшего им».

Умница Даффи. Временами я почти готова простить ее за то, что она меня ненавидит.

Что ж, Руперт представит свою версию «Джека и бобовое зернышко» через несколько часов. Я, возможно, даже что-нибудь узнаю из нее.

Через некоторое время я встала, оделась и на цыпочках выбралась во двор.


Я нашла Доггера на скамейке, выходившей на декоративное озеро и Причуду.

Он был одет так же, как прошлым вечером: в темный костюм, начищенные туфли и галстук, который, должно быть, мог рассказать многое понимающему человеку.

На небо выкатилась полная луна, словно огромная серебряная головка сыра, Доггер сидел выпрямившись, подняв вверх лицо, как будто купался в ее лучах, и держа черный зонтик над головой.

Я тихо скользнула на скамейку рядом с ним. Он не смотрел на меня, а я на него, некоторое время мы сидели, словно парочка серьезных древних астрономов, изучающих луну.

Через некоторое время я произнесла:

— Дождя нет, Доггер.

Где-то во время войны Доггер подвергся воздействию проливных дождей: дождей безжалостных; дождей, от которых не было укрытия и спасения. По крайней мере, так рассказывала миссис Мюллет.

«Ему спокойнее под своим зонтиком, дорогуша, — говаривала она. — Даже когда собаки задыхаются в пыли».

Медленно, словно кукушка в часах, Доггер протянул руку и освободил защелку на ручке зонтика, спицы и водонепромокаемый купол сомкнулись, словно крылья летучей мыши, вокруг его руки.

— Ты что-нибудь знаешь о полиомиелите? — спросила я.

Не отводя глаз от луны, Доггер ответил:

— Детский спинно-мозговой паралич. Болезнь Гейне-Медина. Утренний паралич. Абсолютный постельный режим. По крайней мере, так мне говорили — добавил он, взглянув на меня в первый раз.

— Что-нибудь еще?

— Агония, — сказал он. — Мучительная агония.

— Спасибо, Доггер, — поблагодарила я. — Розы в этом году прекрасны. Ты вложил в них много труда.

— Спасибо за эти слова, мисс, — ответил он. — Розы прекрасны каждый год, независимо от Доггера.

— Спокойной ночи, — сказала я, вставая со скамейки.

— Спокойной ночи, мисс Флавия.

На полпути через лужайку я остановилась и оглянулась. Доггер снова раскрыл зонт и сидел под ним с прямой спиной, словно Мэри Поппинс, улыбаясь летней луне.


10

— Будь добра, никуда не уходи сегодня, Флавия, — сказал отец после завтрака. Я довольно неожиданно столкнулась с ним на лестнице. — Тетушка Фелисити хочет разобрать семейные бумаги, и она просила, чтобы ты помогла ей спустить коробки.

— Почему не Даффи? — поинтересовалась я. — Она специалист по библиотекам и тому подобному.

Это была не совсем правда, поскольку я ведала великолепной викторианской химической библиотекой, не говоря уже о куче бумаг дядюшки Тара.

Я просто надеялась, что мне не придется упоминать о кукольном спектакле, который должен был состояться через пару часов. Но Долг побил козырем Развлечение.

— Дафна и Офелия ушли в деревню отправить кое-какие письма. Они там пообедают и сходят к Фостерам посмотреть на пони Шейлы.

Скотины! Коварные негодницы!

— Но я пообещала викарию, — сказала я. — Он на меня рассчитывает. Они пытаются собрать деньги для чего-то — о, не знаю для чего. Если я не приду в церковь к девяти, Синтия — имею в виду миссис Ричардсон — сама за мной явится.

Как я и ожидала, этот довольно подлый удар заставил отца серьезно призадуматься.

Его брови нахмурились, пока он взвешивал варианты, которых было немного: либо изящно отступить, либо рискнуть лицом к лицу столкнуться с крушением «Гесперуса».[41]

— Ты ненадежна, Флавия, — сказал он. — Чрезвычайно ненадежна.

Разумеется! Это одна из тех черт, которые я в себе любила больше всего.

Предполагается, что одиннадцатилетки ненадежны. Мы уже вышли из возраста крошек-милашек: возраста, когда люди склоняются над нами и треплют по макушке, издавая звуки вроде «бу-бу», — одного воспоминания об этом достаточно, чтобы меня стошнило «Боврилом». И при этом мы еще не достигли возраста, когда нас ошибочно принимают за взрослых. Факт в том, что мы невидимы — за исключением случаев, когда мы хотим обратного.

Сейчас я не хотела. Я была зафиксирована в прицеле яростного отцовского тигриного взгляда. Я дважды моргнула: достаточно, чтобы не выглядеть непочтительной.

Я уловила тот миг, когда он поддался. Я видела это в его глазах.

— О, ладно, — сказал он, изящный даже в поражении. — Беги. И передавай викарию наилучшие пожелания.

Разрисуйте меня горошком! Я свободна! Вот это да!


Шины «Глэдис» громко и довольно гудели, когда мы неслись по бетону.

— Summer is icumen in, — запела я миру. — Lhude sing сисси![42]

Джерсийская корова подняла голову от пастбища, я встала на педалях и одарила ее шатким реверансом, проезжая мимо.

Я остановилась перед приходским залом ровно в тот момент, когда Ниалла и Руперт пробирались по высокой траве в задней части церковного кладбища.

— Хорошо ли вы спали? — окликнула я их, махая рукой.

— Как мертвые, — ответил Руперт.

Именно так Ниалла и выглядела. Ее волосы свисали длинными немытыми локонами, и черные круги под красными глазами напомнили мне о том, о чем я предпочитала не думать. Либо она всю ночь скакала в компании ведьм с колокольни на колокольню, либо они с Рупертом разругались в пух и прах.

Ее молчание сказало мне, что дело в Руперте.

— Свежий бекон… свежие яйца, — продолжил Руперт, энергично постучав кулаками по груди на манер Тарзана. — Настраивают мужчину на хороший день.

Не глядя на меня, Ниалла проскользнула мимо и нырнула в приходской зал — в уборную для леди, полагаю.

Естественно, я последовала за ней.

Ниалла стояла на коленях перед унитазом, рыдая, ее тошнило. Я заперла дверь.

— Вы беременны, не так ли? — спросила я.

Она взглянула на меня, открыв рот, с побелевшим лицом.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она.

Я хотела сказать: «Элементарно», но знала, что сейчас не время для дерзостей.

— Я провела тест на лизоцим над носовым платком, которым вы пользовались.

Ниалла с трудом поднялась на ноги и схватила меня за плечи.

— Флавия, ты не должна проболтаться об этом! Ни слова! Никто не знает, кроме тебя.

— Даже Руперт? — спросила я. Я не могла в это поверить.

— Особенно Руперт, — сказала она. — Он убил бы меня, если бы знал. Обещай мне. Пожалуйста, Флавия… обещай мне!

— Клянусь честью, — произнесла я, поднимая три пальца в скаутском салюте. Хотя меня вышвырнули из скаутской организации за непослушание (помимо других вещей), я посчитала, что вряд ли необходимо делиться этими ужасными подробностями с Ниаллой.

— Чертовски хорошо, что мы разбили лагерь в чистом поле. Нас, должно быть, было слышно на мили вокруг, когда мы вцепились друг другу в глотки. Все дело в женщине, конечно. Дело всегда в женщине, не так ли?

Это было за пределами моего опыта, но тем не менее я старалась казаться внимательной.

— Руперту не составляет труда забраться под очередную юбку. Ты сама видела: не успели мы оказаться на поле Джубили, как он ушел в лес с этой земельной девушкой, Сарой или как там ее зовут.

— Салли, — поправила я.

Хотя мысль была интересная, я знала, что Руперт курил марихуану в лесу Джиббет в обществе Гордона Ингльби. Но вряд ли я могла рассказать это Ниалле. Салли Строу нигде не было видно.

— Я думала, вы сказали, что он ушел по поводу фургона.

— О, Флавия, ты такая… — Она вмиг подавила последнее слово. — Конечно, я так сказала. Я не хотела полоскать наше грязное белье перед незнакомцем.

Она имела в виду меня — или она говорила о Дитере?

— Руперт вечно окуривает себя дымом, пытаясь заглушить духи своих проституток. Я их чувствую. Но я зашла слишком далеко, — добавила она уныло. — Я открыла фургон и швырнула в него первым, что подвернулось под руку. Не стоило этого делать. Это оказалась его новая кукла Джек, он неделями над ней работал. Старый Джек теряет вид, понимаешь ли, и может развалиться в самый неподходящий момент. Как я, — запричитала она, и ее снова стошнило.

Жаль, что я не могла оказаться полезной, но это была одна из тех ситуаций, когда свидетель ничем не может помочь.

— Он провел всю ночь на ногах, пытаясь починить эту штуку.

Судя по свежим отметинам на ее шее, ночью Руперт не только латал куклу.

— О, я хочу умереть, — застонала она.

Послышался стук в дверь: резкая быстрая череда «та-та-та-та».

— Кто здесь? — требовательно спросил женский голос, и мое сердце сжалось. Синтия Ричардсон. — Другим могут потребоваться удобства, — крикнула она. — Пожалуйста, будьте более внимательными к нуждам других людей.

— Выхожу, миссис Ричардсон, — отозвалась я. — Это я, Флавия.

Черт бы побрал эту женщину! Как я могу быстро симулировать нездоровье?

Я схватила хлопковое полотенце для рук с кольца около раковины и грубо потерла лицо. Кровь прилила к коже. Я взъерошила волосы, пустила воду в кране и побрызгала свое краснеющее чело и выпустила струйку слюны, ужасно повисшую в углу рта.

Затем я слила воду в туалете и отперла дверь.

Ожидая, пока Синтия ее откроет (я знала, что она это сделает), я поймала свое отражение в зеркале: воплощение жертвы малярии, чей доктор только что вышел позвонить гробовщику.

Когда ручка повернулась и дверь распахнулась внутрь, я сделала пару неверных шагов в коридор, надувая щеки с таким видом, будто меня вот-вот вырвет. Синтия отпрянула к стене.

— Простите, миссис Ричардсон, — дрожащим голосом сказала я. — Меня только что стошнило. Должно быть, съела что-то не то. Ниалла была очень добра ко мне… Я думаю, глоток свежего воздуха — и я буду в порядке.

И я проковыляла мимо нее с Ниаллой в кильватере; Синтия даже не посмотрела на нее.


— Ты потрясающая, — сказала Ниалла. — Правда. Ты это знаешь?

Мы сидели на могильной плите на церковном кладбище в ожидании, пока солнце высушит мое возбужденное лицо. Ниалла отложила помаду и копалась в сумочке в поисках расчески.

— Да, — ответила я прозаично. Это правда, какой смысл отрицать?

— А! — раздался голос. — Вот вы где!

К нам торопливо приближался щеголеватый человечек в широких брюках и пиджаке поверх желтой шелковой рубашки. Его шею обматывал розовато-лиловый эскотский галстук,[43] между зубов торчала незажженная трубка. Он осторожно переступал из стороны в сторону, стараясь не ступить в просевшие могилы.

— О боже! — простонала Ниалла, не шевеля губами, и затем обратилась к нему: — Привет, Матт. Короткий день в обезьяннике?

— Где Руперт? — спросил тот. — Внутри?

— Как приятно видеть тебя, Ниалла, — сказала Ниалла. — Как ты чудесно сегодня выглядишь, Ниалла. Забыл о манерах, Матт?

Матт — или кто он там? — развернулся на каблуках и пошлепал к приходскому залу, продолжая следить, куда ступает.

— Матт Уилмотт, — пояснила Ниалла. — Продюсер Руперта на «Би-би-си». На прошлой неделе у них была бурная стычка, и Руперт ушел прямо в ее разгар. Оставил с носом Матта и «Тетушку» — имею в виду корпорацию. Но как, черт возьми, он нас нашел? Руперт полагал, здесь мы будем в безопасности. «Удалимся в малонаселенную местность», как он выразился.

— Он сошел с поезда в Доддингсли вчера утром, — сказала я, совершив дедуктивное усилие и зная, что я права.

Ниалла вздохнула.

— Мне лучше пойти внутрь. Там будет фейерверк.

Не успели мы подойти к дверям, как я услышала голос Руперта, яростно отдававшийся эхом в зале.

— Мне плевать, что сказал Тони. Тони может засунуть себе в зад кисточку, и ты тоже, Матт, подумай об этом. Вы нагадили на Руперта Порсона в последний раз — многие из вас.

Когда мы вошли, Руперт был на середине маленькой лестницы, ведущей на сцену. Матт стоял в центре зала, положив руки на бедра. Никто, похоже, нас не заметил.

— О, прекрати, Руперт. Тони имеет полное право указать тебе, когда ты переходишь черту. И внемли мне, Руперт, на этот раз ты действительно переступил черту, и весьма. Все это очень хорошо — разворошить осиное гнездо и затем уклониться от критики, отправившись давать уличные представления. Так ты всегда поступаешь, верно? Но на этот раз ты как минимум обязан вежливо выслушать его.

— Я не должен Тони даже куриную гузку.

— Здесь ты ошибаешься, старик. Из скольких переделок он тебя вытаскивал?

Руперт ничего не говорил, пока Матт загибал пальцы.

— Что ж, посмотрим: маленький инцидент с Марко. Затем еще один с Сандрой Пэйсли — мерзкое дельце. Потом дельце со Спаркманом и Блонделем — это обошлось «Би-би-си» в приличную сумму. Не говоря уже о…

— Заткни глотку, Матт!

Матт продолжил считать:

— Не говоря уже о той девушке в Бэкенхеме… как бишь ее? Лулу? Лулу, бога ради!

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Руперта охватил сильный приступ ярости. Он слетел со ступенек, скобы на его негнущейся ноге жутко клацали. Я глянула на Ниаллу, которая внезапно побледнела и неподвижно застыла, как гипсовая Мадонна. Ее рука была около рта.

— Садись в свой чертов «ягуар», коротышка, и убирайся прямо в ад! — зарычал Руперт. — Оставь меня в покое!

Матт не испугался. Даже несмотря на то, что теперь они оказались нос к носу, он не отступил на ни дюйм. Вместо этого он снял воображаемую нитку с рукава своего пиджака и сделал вид, что наблюдает за тем, как она планирует на пол.

— Я не на машине, старик. Приехал на поезде. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что «Би-би-си» урезает издержки из-за фестиваля Британии[44] в следующем году, и всякое такое.

Глаза Руперта расширились, когда он заметил Ниаллу.

— Кто тебе сказал, что мы здесь? — завопил он, тыкая в нее. — Она?

— Тише, тише, — сказал Матт, в первый раз повышая голос. — Не обвиняй Ниаллу. На самом деле это была миссис Какая-то в Бишоп-Лейси. Ее сын видел ваш фургон около церкви и помчался стремглав домой сказать мамочке, что перестанет дышать и лопнет, если «Кукол Порсона» не позовут на его день рождения, но, пока он приволок ее сюда, вы уже ушли. Она совершила междугородний звонок в «Би-би-си», и коммутатор переключил ее на секретаря Тони. Тони сказал мне быстро ехать и добыть тебя. И вот он я. Конец рассказа. Так что не вини Ниаллу.

— Все подлизываешься к Ниалле, да? — продолжал кипеть Руперт. — Шныряешь тут…

Матт положил ладонь на грудь Руперта.

— И раз уж мы заговорили об этом, Руперт, я могу сказать тебе, что, если ты еще хоть пальцем ее коснешься, я…

Руперт грубо оттолкнул руку Матта.

— Не угрожай мне, ты, мерзкая маленькая улитка! Если тебе дорога жизнь!

— Джентльмены! Джентльмены! В чем дело? Прекратите немедленно!

Это был викарий. Он стоял в открытом дверном проеме, темный силуэт на фоне света дня.

Ниалла проскользнула мимо него и убежала. Я быстро последовала за ней.


— Дорогая леди, — произнес викарий, протягивая гравированную медную коллекционную тарелку, — попробуйте сэндвич с огурцом и салатом-латуком. Говорят, это замечательно успокаивает. Я сам их сделал.

Сам сделал? В доме приходского священника объявлена хозяйственная война?

Мы опять были на церковном кладбище, довольно близко к тому месту, где я впервые увидела плачущую Ниаллу, лежащую на надгробии. Неужели это было лишь два дня назад? Казалось, минула вечность.

— Нет, благодарю вас, викарий, — сказала Ниалла. — Я более-менее в порядке, и мне надо работать.


Обед был испытанием. Поскольку окна зала были закрыты тяжелыми затемняющими гардинами по случаю представления, мы сидели почти в полной темноте, пока викарий суетился с сэндвичами и кувшином лимонада, которые он, должно быть, наколдовал из воздуха. Ниалла и я сидели в одном конце первого ряда стульев, а Матт — в противоположном. Руперт незадолго до этого исчез где-то за сценой.

— Скоро нам придется открыть двери, — сказал викарий, отодвигая край гардин, чтобы выглянуть на улицу. — Наша публика уже начала собираться в очередь, их карманы полны монет. — Он посмотрел на часы. — Занавес поднимут через девяносто минут! — крикнул он, сложив ладони домиком. — Девяносто минут!

— Флавия, — сказала Ниалла, — будь душечкой, сбегай за сцену и скажи Руперту приглушить музыку, когда я начну говорить. Он все испортил во Фрингфорде, и я не хочу, чтобы это повторилось.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Пожалуйста, сделай одолжение. Мне надо еще подготовить костюм, и я не очень хочу видеть его сейчас.

На самом деле я тоже не особенно жаждала видеть Руперта. Переставляя ноги по ступенькам на сцену, я думала о Сидни Картоне, восходящем на эшафот на встречу с мадам Гильотиной.[45] Я увидела щель между черными кулисами, висевшими по обе стороны кукольной сцены, и вступила в другой мир.

Повсюду были крошечные озерца света, сверкающие ряды электрических переключателей и пультов управления, провода и кабеля, извивающиеся во всех направлениях, и мерцание лампочек, пусть неяркое, не позволяло видеть сквозь тени.

— Проходи, — произнес голос из темноты надо мной. Руперт. — С другой стороны есть лестница. Смотри под ноги.

Я на ощупь обошла заднюю часть сцены и руками нащупала перекладины. Несколько шагов, и я оказалась на возвышающейся деревянной платформе, пересекающей кукольную сцену.

Прочные перила из черного металла поддерживали Руперта за талию, когда он наклонялся вперед, чтобы управлять куклами. Хотя те были повернуты так, что я не могла видеть их лица; несколько персонажей висели на веревке позади меня: старуха, мужчина и мальчик, судя по крестьянской одежде.

С одной стороны в поле досягаемости был установлен магнитофон, обе бобины которого были нагружены блестящей коричневой лентой, которая, судя по цвету, могла быть покрыта эмульсией окиси железа.

— Ниалла просила напомнить, что надо уменьшить звук, когда она начнет говорить, — прошептала я, как будто делясь с ним секретом.

— Хорошо, — сказал он. — Не надо шептать. Занавески поглощают звук. Никто нас здесь не услышит.

Не самая успокаивающая идея. Если ему взбредет в голову, Руперт может положить могучие руки мне на шею и придушить в роскошном молчании. И концы в воду. От меня ничего не останется, кроме вялого трупика.

— Ладно, мне лучше пойти назад, — сказала я. — Я помогаю с билетами.

— Хорошо, — ответил Руперт, — но посмотри сюда, перед тем как уйти. Немногие дети получают возможность заглянуть за кулисы.

С этими словами он покрутил большую ручку, и огни на сцене под нами погасли. Я чуть не потеряла равновесие, когда маленький мирок начал образовываться, казалось, из ничего прямо под моими ногами. Я обнаружила, что смотрю вниз, словно бог, в сонный край с синим небом и зелеными раскрашенными холмами. В долине приютился соломенный домик со скамейкой во дворе и с обветшалым хлевом.

У меня перехватило дух.

— Вы все это сделали?

Руперт улыбнулся и потянулся к другой ручке. Когда он двинул ее, дневной свет угас, превратившись в темноту, и в окнах домика зажегся свет.

Хотя я смотрела на это сверху вниз, я почувствовала острую боль — странную и необъяснимую боль, которую никогда прежде не ощущала.

Это была тоска по дому.

Теперь еще больше, чем раньше, когда я бросила первый взгляд на этот домик, я страстно захотела оказаться в этом тихом месте, прогуляться по тропинке, достать ключ из кармана и открыть дверь в дом, сесть у камина, обхватить себя руками и остаться здесь навсегда.

Руперт тоже изменился. Я видела по его лицу. Освещенные снизу, его черты совершенно разгладились, и он благожелательно и широко улыбнулся.

Перегнувшись через перила, он подался вперед и снял черный хлопчатобумажный капюшон с громоздкого предмета на краю сцены.

— Познакомься с великаном Галлигантусом, — сказал он. — Последний шанс перед тем, как он понесет заслуженное наказание.

Это был лик чудовища, черты которого исказились в выражении вечной ярости и были испещрены фурункулами, подбородок покрыт седеющей черной щетиной, торчащей ковром.

Я пискнула и сделала шаг назад.

— Он из папье-маше, — объяснил Руперт. — Не бойся, он не так страшен, как кажется. Бедный старик Галлигантус, а вообще, я к нему нежно привязан. Мы здесь с ним проводим немало времени в ожидании конца спектакля.

— Он… чудесный, — сказала я, сглотнув. — Но у него нет веревок.

— Нет, он не совсем марионетка — на самом деле это просто голова и плечи. Ног у него нет. Он прикреплен петлями в том месте, где должна быть талия, удерживается прямо, вне поля зрения за сценой, и… обещай, что ты нигде это не повторишь, это фирменный секрет.

— Обещаю, — сказала я.

— В конце пьесы, когда Джек рубит бобовый стебель, мне надо лишь поднять вот этот рычаг — он подпружинен, вот видишь, и…

Когда он прикоснулся к нему, маленький металлический брусок взлетел, словно сигнал семафора, и Галлигантус опрокинулся вперед, падая перед домиком и чуть ли не полностью заняв сцену.

— Это всегда заставляет первые ряды испуганно выдохнуть, — заметил Руперт. — Всегда смеюсь, когда я это слышу. Правда, приходится позаботиться, чтобы Джек и его бедная старушка-мать не оказались на его пути. Не могу допустить, чтобы их раздавил падающий великан.

Потянувшись вниз и схватив Галлигантуса за волосы, Руперт поднял его наверх и снова закрепил на месте.

Что необъяснимо поднялось со дна моей памяти в этот момент, так это проповедь, которую викарий читал в начале года. Частью текста, взятого из Книги Бытия, была фраза: «В то время были на земле исполины». В оригинале на иврите слово «гиганты» было nephilim, что, как он сказал, означало жестокие хулиганы или свирепые тираны: физически небольшие, но страшные. Не чудовища, но человеческие создания, преисполненные злобы.

— Мне лучше пойти вниз, — сказала я. — Спасибо, что показали мне Галлигантуса.


Ниаллы нигде не было видно, и у меня не было времени ее искать.

— Дорогуша, дорогуша, — произнес викарий. — Не знаю, что тебе поручить. Просто будь в общем полезной, ладно?

Так я и поступила. В течение следующего часа я проверяла билеты и пропускала людей (преимущественно детей) на места. Я сердито посмотрела на Бобби Брокстона и жестом велела ему убрать ноги с перекладин сиденья перед ним.

— Это место зарезервировано для меня, — угрожающе прошипела я.

Я забралась на кухонный прилавок и обнаружила там второй чайник, который кто-то засунул в самую заднюю часть верхней полки, и помогла миссис Дилэни составить пустые чашки и блюдца на поднос. Я даже сбегала на почту разменять десятифутовую банкноту мелочью.

— Если викарию понадобятся монеты, — сказала мисс Кул, почтальонша, — почему бы ему не вскрыть картонные копилки из воскресной школы? Я знаю, эти деньги для миссионеров, но он всегда может засунуть туда банкноты взамен тех, что взял. Спасем его от покушения на пенни его величества, да? Но викарии не всегда так практичны, как можно подумать, да, детка?

К двум часам дня я была совершенно измотана.

Когда я наконец заняла свое место — первый ряд, центр, — жадное гудение публики усилилось до высшей точки. У нас был аншлаг.

Где-то за сценой викарий выключил верхние огни, и на несколько секунд мы оказались в кромешном мраке.

Я откинулась на спинку стула, и зазвучала музыка.


11

Это была пьеска Моцарта: одна из тех мелодий, которая производит впечатление, будто ты ее уже слышал, даже если нет.

Я представляла себе бобины в магнитофоне Руперта, крутящиеся за сценой, звуки мелодии собираются с помощью магнетизма из субатомного мира окиси железа. Поскольку с того времени, когда Моцарт впервые услышал их в своей голове, прошло почти двести лет, казалось в некотором роде соответствующим, что звуки симфонического оркестра хранятся в не более чем частицах ржавчины.

Когда кулисы раздвинулись, я оказалась захвачена врасплох: вместо домика и идиллических холмов, которые я ожидала, сцена была полностью черной. Руперт, видимо, замаскировал сельские декорации темной тканью.

Загорелся прожектор, и в самом центре сцены высветился миниатюрный клавесин, слоновая кость его двух клавиатур резко белела на фоне окружающей черноты.

Музыка стихла, и публика смолкла в выжидательной тишине. Мы все подались вперед, предвкушая…

Шевеление на одной стороне сцены привлекло наше внимание, и к клавесину уверенными шагами вышел человек — это Моцарт!

Одетый в костюм зеленого шелка, с кружевом под шеей, в белых чулках до колена и туфлях с пряжками, он выглядел так, будто вышел через окно прямо из XVIII века в наше время. Его идеально напудренный белый парик обрамлял высокомерное розовое лицо, и он поднес ладонь к глазам, вглядываясь темноту, чтобы рассмотреть, у кого хватило нахальства захихикать.

Покачав головой, он подошел к инструменту, достал спички из кармана и зажег свечи — по одной на каждом конце клавиатуры клавесина.

Это было поразительное представление! Публика взорвалась овациями. Каждый из нас знал, думала я, что мы стали свидетелями работы мастера.

Маленький Моцарт уселся на вертящийся табурет, стоявший перед клавиатурой, поднял руки, как будто готовясь начать, — и громко хрустнул суставами.

Сильный взрыв смеха разнесся по залу. Руперт, должно быть, записал вблизи звук деревянных щипцов, раскалывающих орехи, подумала я: прозвучало так, словно куколка раздробила все кости в своих ладонях.

И затем он начал играть, руки легко летали над клавишами, словно челноки над ткацким станком. Музыка была «Турецкий марш»: ритмичная, энергичная, живая мелодия, заставившая меня улыбнуться.

Нет нужды описывать все остальное: от упавшего стула до двойной клавиатуры, прищемившей пальцы куколки, словно акульими зубами; весь спектакль с начала до конца заставил покатываться со смеху.

Когда наконец маленькая фигурка сумела, несмотря ни на что, пробиться к финальному триумфальному аккорду, клавесин встал на дыбы, поклонился и аккуратно сложился в чемодан, который куколка подняла. Затем она ушла со сцены под громовые аплодисменты. Некоторые из нас даже вскочили на ноги.

Огни снова погасли.

Повисла пауза — молчание.

Когда зрители успокоились, до наших ушей донеслись звуки мелодии — совсем другой музыки.

Я сразу же узнала мотив. «Утро» из сюиты Эдварда Грига «Пер Гюнт», и это показалось мне идеальным выбором.

— Добро пожаловать в Страну волшебных сказок, — произнес женский голос, когда музыка стихла, и прожектор высветил весьма необычного и выдающегося персонажа!

Сидя справа от сцены, — должно быть, она заняла свое место, когда погас свет, подумала я, — она была облачена в гофрированный круглый воротник из елизаветинского кружева, черное паломническое платье с кружевным корсетом, черные туфли с квадратными серебряными пряжками и крошечные очки, непрочно водруженные на кончик носа. Ее волосы представляли собой массу седых локонов, выбивающихся из-под высокой остроконечной шляпы.

— Меня зовут Матушка Гусыня.

Это была Ниалла!

В зале послышались охи и ахи, и она сидела, терпеливо улыбаясь, пока волнение не улеглось.

— Хотите, чтобы я рассказала вам историю? — спросила она голосом, который не принадлежал Ниалле и в то же время не мог принадлежать никому другому.

— Да! — закричал каждый, включая викария.

— Отлично, — сказала Матушка Гусыня. — Я начну с самого начала и продолжу до самого конца. И тогда я остановлюсь.

Можно было услышать, как упадет булавка.

— Давным-давно, — приступила она, — в деревне неподалеку отсюда…

Пока она произносила эти слова, красные бархатные кулисы с золотыми кистями медленно раздвинулись, открыв уютный домик, который я видела из-за сцены, но сейчас я могла рассмотреть его намного подробнее: сверкающие окна, раскрашенные штокрозы, трехногая табуретка для доения…

— …жила бедная вдова с сыном по имени Джек.

При этих словах на сцену прогулочным шагом вышел мальчик в коротких кожаных штанах и вышитом жилете и камзоле, посвистывая не в такт музыке.

— Мама! — крикнул он. — Ты дома? Я хочу есть!

Когда он обернулся, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, от света нарисованного солнца, зрители коллективно выдохнули.

Вырезанное из дерева лицо Джека было лицом, которое узнали мы все: как будто Руперт преднамеренно смоделировал голову куклы с фотографии Робина, покойного сына Ингльби. Сходство было сверхъестественным.

Словно ветер в холодных ноябрьских лесах, волна тревожных шепотков пронеслась по залу.

— Шшш! — наконец кто-то сказал. Полагаю, это был викарий.

Я представила, что он почувствовал, увидев лицо ребенка, которого похоронил на церковном кладбище.

— Джек был очень ленивым мальчиком, — продолжала Матушка Гусыня. — И поскольку он отказывался работать, спустя немного времени небольшие сбережения его матери были полностью истрачены. В доме было нечего есть, и на покупку еды осталось не больше фартинга.

Теперь появилась бедная вдова, вышедшая из-за угла домика с веревкой в руке, на другом конце веревки была корова. Они обе были кожа да кости, но у коровы имелось преимущество в виде пары огромных карих очей.

— Нам придется продать корову мяснику, — сказала вдова.

При этих словах коровьи глаза печально обратились на вдову, затем на Джека и, наконец, на публику. «Спасите!» — казалось, говорили они.

— Ах! — сочувственно пронеслось по залу.

Вдова повернулась спиной к несчастному созданию и ушла, предоставив Джеку делать грязную работу. Как только она скрылась, у калитки объявился разносчик товаров.

— Доброе утро, сквайр, — обратился он к Джеку. — Выглядишь шустрым парнем — из тех, кому могут пригодиться бобы.

— Может быть, — ответил Джек.

— Джек считал себя ловкачом, — сказала Матушка Гусыня, — и не успели бы вы сказать Лланвайрпуллгвингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох, — что является названием места в Уэльсе,[46] как он обменял корову на горстку бобов.

Корова упиралась негнущимися ногами и впивалась копытами в землю, когда торговец утаскивал ее, а Джек стоял и рассматривал маленькую кучку бобов на ладони.

Затем неожиданно вернулась его мать.

— Где корова? — спросила она. Джек указал на дорогу и вытянул ладонь.

— Ты болван! — завопила вдова. — Безмозглый болван!

И она ударила его по заду.

В этот момент дети в зале громко засмеялись, и должна признать, что тоже хихикнула. Я в том возрасте, когда подобные вещи смотрят двумя разумами — одним, который гогочет над подобными шуточками, и другим, который позволяет себе не более чем довольно пресыщенную и самоуверенную улыбку, как у Моны Лизы.

От удара Джек взлетел в воздух, рассыпав бобы повсюду.

Теперь уже вся публика грохотала от смеха.

— Будешь спать в курятнике, — сказала вдова. — Если голоден, можешь поклевать зерно.

И с этими словами она ушла.

— Бедный я несчастный, — сказал Джек и вытянулся на лавочке у двери в домик.

Солнечный свет довольно скоро погас, и неожиданно наступила ночь. Полная луна засияла над складчатыми холмами. Зажегся свет в домике, теплый оранжевый свет пролился во двор. Джек поерзал во сне, поменял положение и захрапел.

— Но смотрите! — сказала Матушка Гусыня. — Что-то шевелится в саду!

Теперь музыка стала таинственной — звук флейты на восточном базаре.

В саду что-то шевелилось! Как по волшебству, нечто, напоминавшее сначала зеленую ниточку, а затем зеленую веревку, начало выбираться из земли, извиваясь и изгибаясь, как кобра в корзинке факира, пока его верхушка не скрылась из виду.

Пока оно росло в небо, ночь быстро сменилась днем, стебель становился все толще и толще, пока не превратился в изумрудно-зеленое дерево, на фоне которого домик стал казаться маленьким.

Снова зазвучало «Утро».

Джек потянулся, зевнул и неуклюже скатился с лавки. Положив руки на бедра, он невозможно наклонился назад, пытаясь расслабить затекшие суставы. И тут он заметил бобовый стебель.

Он отшатнулся назад, будто его ударили, попытался сохранить равновесие, ноги его подкашивались, руки крутились, как ветряная мельница.

— Мама! — завопил он. — Мама! Мама! Мама! Мама!

Старушка немедленно появилась с веником в руке, и Джек взволнованно запрыгал вокруг нее, показывая на стебель.

— Бобы, видите ли, — произнесла Матушка Гусыня, — оказались волшебными, и за ночь они выросли в бобовый стебель, поднявшийся выше облаков.

Что ж, все знают сказку о Джеке и бобовом зернышке, поэтому нет нужды повторять ее. В течение следующего часа история разворачивалась так, как сотни лет до этого: восхождение Джека, замок в облаках, великанья жена, спрятавшая Джека в печке, волшебная арфа, мешки с золотом и серебром — все это было вызвано к блестящей жизни гением Руперта.

Он держал нас в своих ладонях с начала и до конца, как будто он был великаном, а мы — Джеком. Он заставлял нас смеяться, он заставлял нас плакать, иногда то и другое одновременно. Я никогда не видела ничего подобного.

Моя голова гудела от вопросов. Как Руперт умудрялся управлять светом, звуковыми эффектами, музыкой и декорациями, одновременно манипулируя несколькими марионетками и говоря всеми голосами? Как он заставил расти бобовый стебель? Как Джек и великан могли устроить такую забавную погоню, не перепутавшись веревочками? Как восходило солнце? А луна?

Матушка Гусыня была права: бобы действительно оказались волшебными, и они околдовали нас всех.

Конец близился. Джек спускался по стеблю с сумками, полными серебра и золота, на талии. Великан преследовал его по пятам.

— Стой! — зарычал голос великана. — Стой, воришка, стой!

Не успел Джек спуститься на землю, как он уже звал мать.

— Мама! Мама! Неси топор! — закричал он и схватил его у нее из рук, соскочив на землю. Он начал яростно рубить бобовый стебель, который отдергивался от острого лезвия, словно ему больно.

Музыка нарастала до крещендо, и наступил странный момент, когда показалось, что время застыло. Затем стебель повалился на землю, и через секунду рухнул великан.

Он приземлился на двор перед домиком, на фоне его огромного торса домик казался маленьким, остекленевшие глаза пусто уставились над нашими головами. Великан был мертв, как камень.

Дети завопили — даже некоторые родители повскакивали на ноги.

Конечно, это был Галлигантус, монстр на крюке, которого я видела перед спектаклем. Но я понятия не имела, как потрясающе будет выглядеть его падение и смерть из зрительного зала.

Мое сердце колотилось о ребра. Превосходно!

— Так умер Галлигантус, — произнесла Матушка Гусыня, — жестокий великан. Спустя некоторое время его жене стало одиноко на небе, и она нашла другого великана в мужья. Джек и его мать, теперь богаче, чем мечтали в самых безумных фантазиях, жили, как все хорошие люди, долго и счастливо. И мы знаем, что так будет и у вас — у всех и каждого.

Джек беззаботно отряхнул руки, как будто убийство великанов было его повседневным занятием.

Красные занавеси медленно сомкнулись, и после этого в приходском зале начался ад.

— Это дьявол! — завопил женский голос позади зала. — Дьявол унес маленького мальчика и вздернул его! Господи, помоги нам! Это дьявол!

Я обернулась и увидела, как кто-то качается в открытых дверях. Безумная Мэг. Она указывала пальцем на сцену, а затем закрыла лицо руками. В это время зажегся верхний свет.

Викарий поспешил к ней.

— Нет! Нет! — крикнула она. — Не трогайте старую Мэг! Оставьте ее!

Он как-то ухитрился взять ее за плечи и бережно, но твердо увести на кухню, откуда еще в течение минуты или около того доносился ее надтреснутый голос, причитающий:

— Дьявол! Дьявол! Дьявол забрал бедного Робина!

Тишина воцарилась в помещении. Родители начали выводить детей — теперь притихших — к выходу.

Женщина из помощниц бесцельно побродила, прибираясь, и заторопилась прочь — вероятно, посплетничать, прикрывая рот руками, полагаю я.

Я оказалась в одиночестве.

Ниалла исчезла, хотя я не видела, как она уходила. Поскольку я слышала тихое бормотание голосов за сценой, Руперт, предположительно, до сих пор на мосту над кукольной сценой.

В этот момент я решила пустить в дело физику. Как я говорила, викторианские архитекторы зала сделали из его внутренностей идеальный звуковой отражатель. Обширные пространства темной лакированной деревянной обшивки подхватывали малейший звук и прекрасно его фокусировали. Стоя в центре помещения, я обнаружила, что благодаря своему острому слуху могу с легкостью разобрать каждое слово. Один из голосов, которые до меня доносились, принадлежал Руперту.

— Черт побери! — говорил он громким шепотом. — Черт побери, Ниалла!

Ниалла ничего не ответила, хотя мне показалось, что я слышу всхлипывание.

— Что ж, мы должны положить этому конец. Это очевидно.

Положить конец чему? Она сказала ему, что беременна? Или он говорит о своей ссоре с Маттом Уилмоттом? Или с Гордоном Ингльби?

Больше я ничего не расслышала, потому что дверь в кухню отворилась и в зал вышли викарий, ведущий под руку Безумную Мэг, и две помощницы.

— Об этом не может быть и речи, — говорила Синтия, — не может быть и речи. Это место провоняло испарениями красок. Так что у нас негде…

— Боюсь, в этом случае я должен отклонить твои возражения, дорогая. Этой бедняжке надо где-то отдохнуть, и вряд ли мы можем отослать ее…

— В лесную лачугу? — спросила Синтия, и ее щеки залила краска.

— Флавия, детка, — сказал викарий, заметив меня. — Ты не могла бы сбегать в дом священника? Дверь открыта. Будь так добра, убери книги с кушетки в моем кабинете… не важно, куда ты их положишь. Мы сейчас туда придем.

Внезапно из-за кулис появилась Ниалла.

— Секундочку, викарий, — произнесла она. — Я иду с вами.

Я видела, что она держит себя в руках, но с трудом.


Кабинет викария выглядел так, словно Чарльз Кингсли[47] только что отложил перо и вышел из комнаты. Книжные полки от пола до потолка были тесно заставлены книгами, которые, судя по мрачным переплетам, могли быть посвящены исключительно духовным вопросам. Заваленный стол заслонял большую часть единственного в комнате окна, и черная софа, набитая конским волосом, — Эверест пыльных книг — наклонилась под невероятным углом на потертом турецком ковре.

Не успела я переложить книги на пол, как пришли Ниалла и викарий, заботливо провожая Мэг к софе. Она выглядела оглушенной, едва выдавив Ниалле пару слов, когда та помогла ей лечь и расправила ее грязное платье.

Миг спустя дверной проем заняла тушка доктора Дарби. Должно быть, кто-то сбегал за ним в хирургический кабинет.

— Ммм, — решился он, ставя черный медицинский чемоданчик, открывая застежку и копаясь внутри. С громким шуршанием он достал бумажный пакетик и извлек из него мятный леденец, отправив его себе в рот.

Совершив это действо, он наклонился осмотреть Мэг.

— Ммм, — повторил он и потянулся в чемоданчик за шприцем. Наполнил его из маленькой бутылочки с прозрачной жидкостью, закатал рукав Мэг и воткнул иголку ей в руку.

Мэг не издала ни звука, но посмотрела на него глазами стукнутой кувалдой лошади.

Из высокого шкафа в углу комнаты — как по волшебству — викарий добыл подушку и пестрое вязаное шерстяное одеяло.

— Послеобеденный сон. — Он улыбнулся, бережно ее укрывая, и Мэг захрапела, не успели мы тихонько выйти из кабинета.

— Викарий, — вдруг заговорила Ниалла, — я знаю, вы будете ужасно думать обо мне, но у меня к вам очень большая просьба.

— Слушаю, — сказал викарий, обеспокоенно взглянув на Синтию, топтавшуюся в дальнем конце зала.

— Я буду вечно благодарна, если вы позволите мне принять горячий душ. Я не делала этого так давно. Чувствую себя, как лягушка, живущая под камнем.

— Конечно, дорогая, — ответил викарий. — Ванная наверху в конце коридора. Возьмите мыло и полотенце. И не обращайте внимания на маленькую яхточку, — добавил он с улыбкой. — Это моя.

Когда Ниалла двинулась вверх по ступеням, резиновые подметки скрипнули по вощеным половицам, и Синтия ушла.

— Синтия предложила отвезти тебя в Букшоу, — продолжил викарий, поворачиваясь ко мне, и я сразу поняла, что он привирает. — Полагаю, ты вернешься вечером с семьей?

— О, конечно, — ответила я. — Они все обожают «Джека и бобовое зернышко».


С «Глэдис», непрочно закрепленной на крыше, мы медленно ехали по дороге на усталом грязном «Оксфорде». Синтия, как свойственно женам викариев, имела тенденцию перекручивать руль, из-за чего нас зигзагом мотало вправо-влево между изгородями.

Сидя рядом с ней на переднем сиденье, я получила хорошую возможность рассмотреть ее вблизи, ее глубокий прикус и профиль. Даже с закрытым ртом она демонстрировала впечатляющее количество зубов, и я поймала себя на том, что серьезно пересматриваю свой бунт против брекетов.

— Всегда что-нибудь происходит, верно? — внезапно сказала она, ее лицо до сих пор горело от недавнего унижения. — Кого-то вечно выставляют из собственного дома ради кого-то более нуждающегося — не то чтобы я возражала. Сначала это были цыгане. Потом, во время войны, эвакуируемые. В прошлом году снова объявились цыгане. Дэнвин отправился к ним в лес Джиббет и лично пригласил каждого из них посетить святое причастие. Ни единый не пришел, разумеется. Цыгане — дикари, по существу, либо, вероятно, католики. Не то чтобы у них не было душ — естественно, есть, — но такое ощущение, будто их души несколько темнее, чем у других.

— Интересно, как там дела у Ниаллы? — жизнерадостно заметила я, когда мы подъезжали по каштановой аллее к Букшоу.

Синтия смотрела прямо вперед, вцепившись в колесо.


— Чепуха! — заявила тетушка Фелисити. — Мы пойдем всей семьей.

Мы были в гостиной, рассевшись друг от друга настолько далеко, насколько это было по-человечески возможно.

Отец бормотал что-то над альбомами с марками, и я видела, что Даффи задерживает дыхание в попытке симулировать лихорадку.

— Тебе и твоим девочкам надо больше выходить, Хэвиленд. Вы все бледные, как медузы. Это будет мой подарок. Я велю Кларенсу подать машину, как только мы поедим.

— Но… — выдавил отец.

— Я не потерплю никаких возражений, Хэвиленд.

Снаружи Доггер выпалывал сорняки у края террасы.

Тетушка Фелисити отрывисто постучала по подоконнику, чтобы привлечь его внимание.

— Да, мисс? — сказал он, приблизившись к французской двери и держа соломенную шляпу в руке.

— Позвони Кларенсу и скажи, что нам понадобится такси к половине седьмого и к семи.

— К половине седьмого, мисс? — переспросил Доггер, нахмурившись.

— Разумеется, — сказала тетушка Фелисити. — Ему придется совершить две поездки. Полагаю, вы и миссис Мюллет не переживете, если вас оставят дома. Кукольные спектакли не только для голубой крови, знаете ли.

— Благодарю, мисс, — произнес Доггер.

Я попыталась поймать его взгляд, но он ушел.


12

Кларенс подъехал к покойницкой без двадцати семь. Он обошел кэб, чтобы открыть дверь для тетушки Фелисити, настоявшей на том, чтобы сидеть на переднем сиденье рядом с ним, дабы, как она заявила, «присматривать за свиньями на дороге».

Она облачилась в пелерину, словно взятую из комической оперы, поверх объемного красного шелкового костюма, который вполне мог быть позаимствован в персидском гареме. Ее шляпа представляла собой обмякший мешок с фазаньим пером, колышущимся сзади, словно дым «Летучего шотландца»;[48] на ее ногах были средневековые тапочки горчично-желтого цвета с длинными загнутыми носками. Когда мы подъехали к приходскому залу, отец и Фели вышли с противоположной стороны такси.

— Теперь поезжай за остальными, Кларенс, — скомандовала тетушка Фелисити, — и не мешкай.

Кларенс поднес палец к козырьку фуражки и, резко включив передачу, уехал.

Внутри приходского зала мы увидели, что для нас зарезервирован весь первый ряд. Тетушка Фелисити явно не экономила на билетах. Они с отцом должны были сидеть в самом центре, Фели и Даффи слева от них. Я справа от отца, а Доггер и миссис Мюллет (когда приедут) сбоку от меня.

Все было готово. Верхний свет уже притушили до уровня сладостного предвкушения. Музыка звучала из-за сцены, и время от времени красные бархатные занавески на кукольной сцене соблазнительно подергивались.

Казалось, здесь собрались все жители Бишоп-Лейси. Матт Уилмотт, я заметила, занял место у стены ближе к задним рядам. Мисс Кул сидела в ряду позади него, слушая Синтию Ричардсон, завладевшую ее вниманием, и за ней сидела мисс Маунтджой, племянница покойного доктора Твайнинга, старого школьного учителя моего отца. Справа от мисс Маунтджой сидели рядышком Дитер Шранц и Салли Строу с фермы «Голубятня». Я слегка помахала им, и они оба улыбнулись.

— Haroo, mon vieux, Флавия!

Это был Максимилиан Уайт, наш крошечный сосед, который после нескольких триумфальных туров в качестве концертирующего пианиста осел наконец в нашей деревне и начал обучать музыке детей. Фели была одной из его учениц, но упросила прекратить уроки, когда Макс начал задавать слишком много вопросов о ее «амурах».

Макс помахал белой перчаткой, и я махнула в ответ.

Когда я рассматривала ряды лиц, мои глаза зацепились за темноволосую женщину в серовато-зеленом трикотажном костюме. Раньше я ее не видела, должно быть, она незнакомка в Бишоп-Лейси. Возможно, приехавшая в гости родственница.

Мужчина рядом с ней заметил мой взгляд и любезно улыбнулся: инспектор Хьюитт. Не так давно я помогла ему предать убийцу правосудию.

Во мгновение ока я очутилась рядом с ними, неуклюже переступая с ноги на ногу, пока до меня не дошло, что я могу им помешать.

— Рад тебя видеть, — сказал инспектор Хьюитт. Не самое оригинальное замечание, но оно ловко сгладило неловкость момента. — Антигона, — обратился он к темноволосой женщине, — познакомься с Флавией де Люс.

Я точно знала, что она сейчас скажет: «О да, мой муж упоминал о вас», — и сопроводит это ухмылочкой, так много говорящей о веселом разговоре, который за этим последует.

— Очень приятно познакомиться, Флавия, — сказала она, протягивая одну из самых прекрасных рук в мире и крепко пожимая мою ладонь, — и обнаружить, что ты разделяешь мою любовь к куклам.

Если бы она бросила палку и сказала мне «принеси», я бы послушалась.

— Мне нравится ваше имя, — выдавила я.

— Правда? Мой отец грек, а мать итальянка. Она учила балету, а отец был рыбаком, так что я выросла, танцуя на улицах Биллингсгейта.

Со своими темными волосами и глазами цвета морской волны она была воплощением Боттичеллиевой Флоры, чьи черты украшали тыльную сторону ручного зеркальца в Букшоу, которое отец когда-то подарил Харриет.

Я хотела поинтересоваться, на каком отдаленном острове находится ее храм, чтобы я могла прийти туда поклоняться ей, но я остановилась на том, что шаркнула ногами и пробормотала:

— Приятно познакомиться, миссис Хьюитт. Надеюсь, вам и инспектору понравится спектакль.

Когда я скользнула на свое место, викарий целеустремленно двинулся в переднюю часть зала и занял место перед сценой. Он благосклонно улыбнулся, ожидая, пока Даффи, миссис Мюллет и Доггер займут места.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки, прихожане Святого Танкреда и остальные, благодарю вас за то, что пришли. Мы удостоились чести сегодня вечером приветствовать среди нас знаменитого мастера-кукольника — если он позволит мне воспользоваться этой блистательной терминологией — Руперта Порсона!

(Аплодисменты.)

— Хотя мистер Порсон, или Руперт, если мне позволено, сегодня более всего известен по своим выступлениям на телеканале «Би-би-си» в «Волшебном королевстве», которое, как я уверен, вы все знаете, — это королевство белки Снодди…

(Аплодисменты.)

— …мне известно из достоверного источника, что он много путешествовал, демонстрируя свое мастерство кукольника во всех его разнообразных формах, и как минимум однажды выступал перед одним европейским монархом.

(Аплодисменты.)

— Но перед тем как Джек продаст корову матери за пригоршню бобов…

— Тс! Не выдавайте сюжет, викарий.

(Тулли Стокер, владелец и управляющий «Тринадцати селезней», приветствуемый улюлюканьем и смехом, включая свой собственный.)

— …и пока маэстро готовит свои волшебные веревочки, общество помощниц Святого Танкреда с удовольствием представляет для вашего музыкального развлечения двух мисс Паддок, Лавинию и Аврелию.

О Господи! Спаси! Пожалуйста, избавь нас!

Мы были спасены от их выступления во время утреннего спектакля только потому, что они были слишком заняты в своей чайной, чтобы прийти.

Мисс Паддок держали смертельной хваткой общественные мероприятия в приходском зале Святого Танкреда. Не важно, это чай, устраиваемый дамской лигой, партия в вист в Алтарной гильдии, распродажа белого слона, организованная обществом помощниц, или весеннее цветочное представление гильдии прихожан, мисс Паддок будут играть, зимой и летом, в дождь и солнце.

Мисс Лавиния усядется за пианино, пороется в своей сумочке на веревочках и, наконец, выудит потрепанные ноты — «Последняя атака Наполеона».[49]

После бесконечного ожидания, во время которого она будет придвигать лицо все ближе и ближе, пока не уткнется носом в ноты, она откинется назад, со спиной прямой, как кочерга, вознесет руки над клавиатурой, уронит их, еще раз прищурится в ноты и вцепится в музыку, словно гризли в лосося в кинохрониках «Пате».[50]

Когда она заканчивает, место занимает ее сестра, мисс Аврелия, ее пальцы в белых перчатках кончиками лениво проводят по пыльной крышке пианино и разражаются трелью (нет более подходящего слова, чтобы описать то, что она делает) «Бендемеерского ручья».[51]

После этого председатель объявит, что гильдия прихожан единогласно проголосовала за то, чтобы вручить мисс Паддок гонорар, «в знак признательности», как он всегда говорит.

И вот они завели свою пластинку!

Мисс Лавиния, устремив взор в ноты, погрузилась в «Последнюю атаку Наполеона», и я впервые заметила, что она шевелит губами, читая партитуру. Я не могла не удивиться, что именно она говорит. В этой пьесе нет слов, она что, аккорды называет? Или молится?

Слава богу, она играла немного быстрее обычного, и пьеса скоро закончилась — конечно, относительно скоро. Я заметила, что Фели сжимает челюсти, а Макс выглядит так, будто пытается прожевать каменной твердости мятную конфету.

Наступила очередь мисс Аврелии. Мисс Лавиния извлекла несколько грохочущих тактов в качестве вступления, перед тем как к ней присоединилась сестра:

There's a bower of roses by Bendemeer s Stream
And the nightingale sings round it all the day long.
At the time of my childhood twas like a sweet dream.[52]

(Детство мисс Аврелии, судя по ее виду, было при Георге III.[53])

То sit in the roses and hear the bird's song.[54]

Когда она закончила, раздались жидкие аплодисменты, и мисс Аврелия несколько секунд постояла, склонив голову, ощупывая пианино в поисках пыли и ожидая, что ее уговорят исполнить что-нибудь на бис. Но публика, не настолько глупая, чтобы поощрить ее, быстро откинулась на стульях, и некоторые из нас скрестили руки.

Когда освещение зрительного зала погасло, я обернулась бросить последний взгляд на публику. Парочка опоздавших занимали места в проходе. К моему ужасу, я узнала в них Гордона и Грейс Ингльби, она была в своем привычном жутком черном наряде, он в шляпе-котелке, бог мой! И они оба явно не радовались тому, что пришли.

Сначала в моей груди вспыхнул и завибрировал гнев. Почему никто их не предупредил? Почему никто не позаботился о том, чтобы держать их подальше?

Почему я это не сделала?

Странно, но мне вспомнились слова, некогда сказанные Даффи: долг конституционного монарха — предупреждать и советовать.

Если бы его королевское величество король Георг VI был среди нас сегодня вечером, он был бы должен отвести их в сторону и сказать о кукле с лицом их мертвого ребенка. Но его здесь не было.

Кроме того, слишком поздно… Зал погрузился в полную тьму. Никто, кроме меня, не заметил Ингльби.

И затем началось представление. Из-за бесконечных мисс Паддок, полагаю, Руперт решил исключить пьеску с Моцартом и перейти прямо к гвоздю программы.

Красные бархатные портьеры раздвинулись, точно как днем, открывая домик вдовы. Прожектор высветил Ниаллу в костюме Матушки Гусыни. В воздухе парило «Утро» Грига, живописуя о витающих образах в душе темных лесов и ледяных фьордов.

— Давным-давно, в деревне неподалеку отсюда, — начала Ниалла, — жила вдова с сыном, которого звали Джек.

И появился Джек: Джек с лицом Робина Ингльби.

Снова публика, узнавшая черты лица мертвого мальчика, едва слышно втянула воздух. Я не осмелилась обернуться и посмотреть, но, притворившись, что моя юбка застряла в механизме складывания стула, я смогла повернуться на стуле достаточно, чтобы украдкой бросить взгляд на Ингльби. Широко распахнутые глаза Грейс неотрывно смотрели вперед, но она не плакала; казалось, она примерзла к месту. Гордон сжимал ее руку, но она не замечала этого.

На сцене куколка Джек закричал:

— Мама, ты дома? Я хочу есть!

— Джек был очень ленивым мальчиком, — рассказывала Матушка Гусыня. — И поскольку он отказывался работать, спустя немного времени небольшие сбережения его матери были полностью истрачены. В доме было нечего есть, и на покупку еды осталось не больше фартинга.

Когда вздохи и шепотки улеглись, спектакль продолжился. Руперт был в хорошей форме, куколки были так убедительны в своих движениях и так идеально озвучены, что публика вскоре подпала под его чары — как и предполагал викарий.

Освещенные цветными огнями рампы, лица окружающих меня людей казались лицами с полотен Тулуз-Лотрека, красными, разгоряченными и настойчиво устремленными к маленьким деревянным актерам. Когда тетушка Фелисити взволнованно захрустела мятными леденцами для улучшения пищеварения, я заметила, что даже у отца было довольно веселое выражение лица, хотя, вызвано оно было куклами или его сестрой, я не могла определить.

Бизнес по продаже коровы за бобы и пинок под зад приветствовался еще более гомерическим смехом, чем на дневном спектакле.

Челюсти (включая даже Даффи) отвисли, когда стебель начал расти, пока Джек спал, и зрители начали радостно толкать друг друга локтями. К тому времени как Джек взобрался по бобовому стеблю в королевство великана, Руперт мог заставить всех в Бишоп-Лейси есть у него из рук.

Интересно, как Матт Уилмотт реагирует на его успех, подумала я. Вот Руперт, явно в лучшей форме в живом, так сказать, представлении, без телевизионной аппаратуры — какой бы чудесной она ни была, — стоящей между ним и его публикой. Когда я обернулась посмотреть, я увидела, что Матт ушел и его стул занял викарий.

Что более странно, Гордон Ингльби тоже отсутствовал. Его стул был пустым, но Грейс продолжала неподвижно сидеть, пустыми глазами уставившись на сцену, где жена великана только что спрятала Джека в огромной каменной печи.

— Чу! Чу! Чу! — зарычал великан, входя на кухню. — Чую запах англичанина!

— Джек выскочил из печи… — рассказывала Матушка Гусыня.

— Хозяин! Хозяин! — кричала очаровательная кукольная арфа, взволнованно дергая струнами. Эта часть мне нравилась больше всего.

— …схватил золотую арфу и давай бежать, а великан преследовал его по пятам!

Вниз по бобовому стеблю спускался Джек, зеленые листья качались вокруг него. Когда листва поредела наконец, декорации сменились на домик его матери. Это был потрясающий эффект, и я никак не могла сообразить, как Руперт это сделал. Надо будет спросить его.

— Мама! Мама! Неси топор! — завопил Джек, и старушка, прихрамывая, вышла из огорода — о, как медленно! — с топориком в руках.

Джек набросился на бобовый стебель изо всех сил, топор летал быстро и яростно, бобовый стебель все отдергивался и отдергивался, как будто в агонии, от свирепо сверкающего острия.

И затем, как раньше, бобовый стебель поддался и рухнул на землю.

Джек, казалось, посмотрел вверх, когда с громовым грохотом великан обрушился с небес.

Несколько секунд чудовище лежало, ужасно подергиваясь, струйка рубиновой крови сочилась из уголка его рта, отвратительные голова и плечи наполнили сцену летающими искрами, в то время как дым и крошечные огоньки поднимались острыми завитками от его горящих волос и эспаньолки. Но пустые глаза, невидяще уставившиеся в мои, не были глазами посаженного на крюк великана Галлигантуса — это были остекленевшие глаза Руперта Порсона.

И затем погас свет.


13

Внезапно погрузившаяся во мрак, публика хором втянула воздух и издала коллективный выдох.

На кухне у кого-то хватило присутствия духа, чтобы включить фонарик и через секунду вынести его, словно стремительный болотный огонек, в основную часть приходского зала.

Как умно было со стороны викария подумать о том, чтобы опустить занавес! По крайней мере, он попытался это сделать, но его тотчас же остановил громкий властный голос:

— Нет! Нет! Отойдите! Ничего не трогать!

Это был Доггер. Он поднялся на ноги и перекрыл дорогу викарию, широко расставив руки и, казалось, так же удивляясь собственной смелости, как все мы. Ниалла, вскочившая и сделавшая шаг к авансцене, резко замерла.

Все это происходило в сопровождении мечущегося света фонарика, отчего возникло впечатление, будто какую-то жуткую драму играют во время воздушного налета, в освещении рыскающего прожектора.

Из темноты, из задней части зала, донесся еще один голос: голос инспектора Хьюитта.

— Всем спокойно! Пожалуйста, оставайтесь на местах. Не двигайтесь, пока я не разрешу.

Он быстро приблизился к передней части зрительного зала и исчез за сценой, в то время как кто-то у дверей тщетно пощелкал несколькими выключателями, но лампы в настенных канделябрах остались темными.

Послышались ворчливые протесты, но констебль Линнет — не в униформе сегодня вечером — подошел к переднему ряду стульев, поднимая руку для привлечения внимания. Он принес еще один фонарик, которым посветил вверх на свое лицо, придав себе отталкивающий вид трупа.

— Пожалуйста, сделайте, как сказал инспектор, — обратился он к публике. — Сейчас он за главного.

Доктор Дарби, как я заметила, уже проталкивался сквозь толпу в боковом проходе по направлению к сцене.

Ниалла, когда я бросила на ее взгляд, казалось, приросла к месту; она не шевелила ни единой мышцей. Высокая шляпа Матушки Гусыни сбилась набок, и, если бы не обстоятельства, я бы громко рассмеялась.

Первой моей реакцией, конечно, было подойти к ней, но я обнаружила, что меня твердо удерживает за руку отцовская ладонь.

Когда тело Руперта обрушилось на сцену, Даффи и Фели вскочили на ноги. Отец все еще жестами пытался заставить их сесть, но они были слишком взволнованны, чтобы обращать на него внимание.

Инспектор снова появился в проходе слева от сцены. Были два таких прохода, по обе стороны от сцены, каждый вел к выходу и к нескольким ступенькам на сцену. Именно в этих загончиках обычно размещался хор хихикающих ангелочков во время ежегодного рождественского спектакля в Святом Танкреде.

— Констебль Линнет, можно ваш фонарик?

Полицейский Линнет протянул свой пятибатарейковый «Эвер Реди»,[55] напомнивший устройства, которые можно увидеть в кино, их используют для поисков на окутанных туманом торфяных делянках. Вероятно, он принес его, чтобы освещать себе путь домой по тропинкам после спектакля, не подозревая, что он окажется так кстати.

— Прошу вашего внимания, — произнес инспектор Хьюитт. — Мы делаем все возможное, чтобы восстановить свет, но может пройти некоторое время, пока мы сможем включить его на постоянной основе. Возможно, по соображениям безопасности придется несколько раз включать и выключать электричество. Прошу вас занять свои места и оставаться на них до того времени когда я смогу дать вам дальнейшие указания. Нет совершенно никаких причин для тревоги, поэтому, пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Я услышала, как он тихо говорит констеблю Линнету:

— Накройте сцену. Вон тот плакат на балконе подойдет. — Он указал на широкую полосу холста, растянувшуюся поперек балкона над главным входом: «Женский институт Святого Танкреда» — там было написано вместе с красно-белым крестом Святого Георгия и словами: «Сто лет службы. 1850–1950». — И когда вы с этим закончите, — добавил инспектор, — позвоните Грейвсу и Вулмеру. Попросите их приехать как можно скорее.

— Сегодня вечером у них крикет, — заметил полицейский Линнет.

— Что ж. В таком случае передайте им мои наилучшие пожелания и сожаления. Уверен, викарий разрешит вам воспользоваться телефоном.

— Боже мой! — сказал викарий, в замешательстве обводя взглядом зал. — У нас есть телефон, конечно же… Для общества помощниц и Женского института, знаете ли… Но, боюсь, он заперт в буфете на кухне… Слишком много людей совершают междугородние звонки друзьям в Девон, а то и в Шотландию…

— А ключ? — спросил инспектор Хьюитт.

— Я дал его джентльмену из Лондона прямо перед спектаклем, он сказал, что он с «Би-би-си» и что ему срочно надо позвонить… сказал, что возместит сумму из своего кармана, как только оператор позвонит и назовет стоимость. Как странно, я не вижу его здесь. Тем не менее есть еще телефон в доме священника, — добавил он.

Первым моим порывом было предложить взломать замок, но не успела я и слова вымолвить, как инспектор Хьюитт покачал головой.

— Уверен, мы можем снять петли без ущерба.

Он поманил пальцем Джорджа Кэрью, деревенского плотника, мигом вскочившего со стула.

Если не считать периодические тусклые вспышки фонарика за сценой, мы сидели в темноте, казалось, целую вечность.

И затем внезапно снова загорелся свет, заставив нас моргать, тереть глаза и осматриваться с довольно глупым видом.

И никуда не делся Руперт, его мертвое лицо, на котором застыло удивление, все еще занимало середину сцены. Скоро они накроют тело плакатом, и я осознала: если хочу запомнить место происшествия на всякий случай, мне надо сделать серию неизгладимых мысленных фотографий. Времени мало.

Клац!

Глаза: зрачки сильно расширены, настолько, что, если бы я могла подойти поближе, уверена, я бы смогла разглядеть свое отражение на их выпуклых поверхностях так же ясно, как Ян Ван Эйк отражался в зеркале спальни на своей картине, изображающей свадьбу Арнольфини.[56]

Недолго, однако: роговицы Руперта уже начали затягиваться пленкой, а белки — утрачивать блеск.

Клац!

Тело больше не подергивалось. Кожа приобрела молочно-голубоватый оттенок. Уголок рта вроде бы перестал кровоточить, и то незначительное количество крови, которое можно было видеть, теперь казалось чуть-чуть темнее и гуще, хотя красные, зеленые и янтарные лампы огней рампы могут влиять на мое цветовосприятие.

Клац!

На лбу, прямо под линией волос, темное пятно формой и размером с шестипенсовик. Хотя волосы еще тлеют, наполняя зал резким запахом, который можно ожидать, когда горят богатые серой аминокислоты кератина, этого недостаточно, чтобы объяснить количество дыма, продолжавшего собираться — повисшего темным облаком — над лампами. Я видела, что кулисы и декорации практически не пострадали, значит, что-то воспламенилось за сценой. Судя по запаху горящей травы, я предположила, что это ткань, скорее всего сирсакер.

Клац!

Когда Руперт обрушился вниз, Ниалла вскочила на ноги и бросилась было к сцене, но тут же остановилась. Странно, никто, включая меня, не подошел к ней, а теперь, спустя время, она медленно направлялась к кухне, закрыв руками лицо. Это замедленная реакция? — подумала я. Или что-то большее?

Полицейский констебль Линнет, громко топая, подошел к передним рядам зала со скатанным в рулон плакатом и большим складным карманным ножом, которым он перерезал веревки, которые продолжал сжимать в руке. Они с викарием быстро пристроили холст между двумя стойками, таким образом блокировав вид на покойника.

Что ж, я предполагаю, что Руперт умер. Хотя инспектор Хьюитт наверняка проверил у него признаки жизни, уйдя за сцену, я не слышала, чтобы он звонил в «Скорую помощь». Никто, насколько мне известно, не преуспел в воскрешении. На самом деле, никто не побеспокоился притронуться к телу. Даже доктор Дарби не помчался на помощь.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю, дело заняло не больше пяти минут.

Затем, как и предупреждал инспектор, свет снова погас.

Сначала возникло ощущение, будто погружаешься в то, что Даффи описывает как «стигийскую черноту», а мисс Мюллет называет «праздником слепого». Миссис Мюллет, кстати, продолжала сидеть, как и в начале спектакля, словно восковая фигура с полуулыбкой на лице. Могу лишь предполагать, что она все еще по-идиотски улыбается в темноту.

Это была та разновидность темноты, которая как будто поначалу парализует все чувства.

Но затем понимаешь, что вещи не так черны, как выглядят, и не так тихи, как кажется. Булавочные уколы света, например, проникают сквозь потрепанные гардины, использовавшиеся в качестве затемняющих занавесок на окнах с военных времен, и, хотя света во дворе было немного, его оказалось достаточно, чтобы можно было в общих чертах рассмотреть зал.

Из-за кулис донесся звук осторожных шагов, и плакат, развернутый перед кукольной сценой, внезапно осветился вспышкой желтого света из мощного фонаря.

И началось жуткое представление теней, силуэт доктора Дарби наклонился и коснулся тела — без сомнения, в поисках признаков жизни. Я могла бы сэкономить его усилия.

Тень покачала головой, и сильный вздох исторгся из публики. Теперь мне стало ясно, что после объявления Руперта мертвым инспектор Хьюитт захочет оставить все нетронутым, пока детектив-сержант Вулмер не приедет из Хинли с пластиночным фотоаппаратом.

Тетушка Фелисити тем временем копалась в сумочке в поисках мятных леденцов, и я слышала, как она вдыхает и выдыхает через нос. Слева Даффи шепталась с Фели, но поскольку отец, сидящий между нами, с регулярными интервалами прочищал горло, как всегда делает, когда нервничает или расстроен, я не могла разобрать слова.

После того что показалось еще одной вечностью, свет внезапно включился, и мы опять заморгали.

Миссис Мюллет промакивала глаза носовым платком, ее плечи тряслись, и я поняла, что она тихо плачет. Доггер тоже это заметил. Он протянул ей ладонь, она взяла ее, не поднимая глаз, и он повел ее на кухню.

Он вернулся через минуту.

— Ей комфортнее среди горшков и сковородок, — прошептал он мне, заняв свое место.

Сильная вспышка света выбелила зал, на миг лишив его всех красок, и я вместе с остальными обернулась и увидела, что приехал детектив-сержант Вулмер. Он установил массивную камеру и треногу на балконе и только что сфотографировал нас всех. Когда вспышка загорелась во второй раз, мне пришло в голову, что второй кадр запечатлеет не более чем море поднятых лиц. Что, возможно, и есть именно то, чего он хочет.

— Пожалуйста, прошу внимания. — Инспектор Хьюитт выступил из-за черных кулис и теперь стоял в центре сцены. — С прискорбием должен вам сообщить, что произошел несчастный случай и что мистер Порсон мертв.

Несмотря на то что этот факт должен был быть очевидным, его подтверждение вызвало звуковую волну, прокатившуюся по залу: мешанину судорожных вздохов, вскриков и взволнованного шепота. Инспектор терпеливо ждал, пока все уляжется.

— Боюсь, мне придется попросить вас остаться на своих местах еще некоторое время, пока мы не запишем имена и адреса и краткие показания каждого из вас. Этот процесс займет некоторое время, за это я должен извиниться. Когда вас опросят, вы сможете свободно уйти, хотя нам может потребоваться снова поговорить с вами через некоторое время. Благодарю за внимание.

Он поманил кого-то за моей спиной, и я увидела, что это детектив-сержант Грейвс. Мне стало интересно, помнит ли он меня. Первый раз я с ним встречалась в Букшоу во время полицейского расследования смерти старого отцовского однокашника Горация Бонепенни. Я не отводила глаз от его лица, пока он шел к передним рядам зала, и наконец была вознаграждена едва заметной, но очевидной улыбкой.

— Школьники! — оскорбилась тетушка Фелисити. — Полиция грабит колыбели Англии!

— Он весьма опытен, — прошептала я. — Он уже детектив-сержант.

— Вздор! — отмахнулась она и полезла за очередной мятной конфеткой.

Поскольку труп был скрыт от глаз, мне ничего не осталось, кроме как изучать окружающих людей.

Дитер, как я заметила, неотрывно смотрел на Фели. Хотя он сидел рядом с Салли Строу, чье лицо напоминало готовую взорваться грозовую тучу, он разглядывал профиль моей сестры, как будто ее волосы были алтарем из чеканного золота.

Даффи тоже обратила на это внимание. Когда она увидела замешательство на моем лице, она перегнулась через отца и прошептала:

— Слова, которые ты пытаешься выудить из памяти, — это «благоговейная страсть».

Затем она откинулась обратно и вновь перестала со мной разговаривать.

Отец не обращал на нас внимания. Он уже отступил в свой собственный мир: мир цветных чернил и перфораций-на-дюйм, мир альбомов и гуммиарабика, мир, где наше милостивое величество король Георг VI прочно устроился на троне и на почтовых марках Великобритании, мир, в котором для печали — и реальности — не было места.

Наконец начались опросы. Инспектор Хьюитт и сержант Вулмер занялись одной половиной зала, а сержант Грейвс и констебль Линнет — другой.

Это был длинный и утомительный процесс. Время, как говорится, тяжким грузом висит на наших руках или, более точно, на наших задах. Даже тетушка Фелисити неловко ерзала на своей более чем обширной подушке.

— Можете встать и размяться, — в какой-то момент разрешил инспектор Хьюитт, — но, пожалуйста, не отходите от своих мест.

Вероятно, минуло не больше часа, когда они добрались до нас, но это время показалось вечностью. Отец первым пошел в угол, где поставили простой деревянный стол и пару стульев. Я не могла слышать, о чем его спрашивал инспектор Хьюитт, и ответы тоже не расслышала, но они, похоже, заключались главным образом в отрицательных покачиваниях головой.

Не так давно инспектор Хьюитт обвинил отца в убийстве Горация Бонепенни, и хотя отец ничего не говорил на эту тему, он все еще испытывал некоторую холодность по отношению к полиции. Он быстро вернулся, и я терпеливо ждала, пока тетушка Фелисити, затем Фели, потом Даффи подходили тихо пообщаться с инспектором.

Когда каждый из них возвращался на место, я пыталась поймать их взгляды в надежде получить какой-то намек, о чем их спрашивали и что они отвечали, но напрасно. Фели и Даффи обе нацепили подобострастный вид, который у них бывает после причащения, опустив глаза и сложив руки на талии в фальшивом смирении. Отец и тетушка Фелисити были непроницаемы.

Доггер — другое дело.

Хотя он хорошо держался, пока инспектор его мурыжил, я заметила, что он возвращался на место, словно человек, идущий по канату. В уголке глаза появился тик, и его лицо приобрело напряженное и в то же время отсутствующее выражение, неизбежно предшествующее его приступам. Что бы ни случилось с Доггером во время войны, оно привило ему неспособность близко общаться с чиновничеством любого рода.

К черту последствия! Я встала со стула и опустилась на колени у его ног. Хотя инспектор Хьюитт бросил взгляд в моем направлении, он не сделал ни единого движения, чтобы остановить меня.

— Доггер, — прошептала я, — ты видел то, что я видела?

Когда я скользнула на стул, освобожденный миссис Мюллет, он взглянул на меня так, будто никогда в жизни меня не видел, и затем, словно ловец жемчуга, медленно пробивающий путь на поверхность из каких-то жутких глубин, он вернулся в реальный мир, медленно наклоняя голову.

— Да, мисс Флавия. Убийство, боюсь, мы видели убийство.


Когда подошла моя очередь, я внезапно почувствовала, как у меня колотится сердце. Жаль, я не тибетский лама и не могу контролировать его клапаны.

Но не успела я обдумать этот вопрос, как инспектор Хьюитт поманил мня. Он рылся в стопке бумаг и бланков, ожидая, пока я усядусь. На один ленивый миг я поймала себя на мысли, откуда взялись эти бланки. Должно быть, их привезли Вулмер и Грейвс, решила я. Наверняка инспектор не принес их в портфеле перед спектаклем.

Я изогнулась на стуле, чтобы взглянуть на его жену Антигону. Да, она была там, спокойно сидела среди селян на своем месте, ослепительная, несмотря на обстоятельства.

— Она очень красивая, — прошептала я.

— Благодарю, — произнес он, не поднимая глаз от бумаг, но по уголкам его губ я определила, что ему приятно.

— Теперь твое имя и адрес?

Имя и адрес! Во что играет этот тип?

— Вы и так знаете, — сказала я.

— Разумеется, знаю, — он улыбнулся, — но это неофициально, пока ты сама не скажешь.

— Флавия де Люс, Букшоу, — ответила я довольно холодно, и он записал.

— Спасибо, — сказал он. — Итак, Флавия, во сколько ты приехала сюда вечером?

— В шесть сорок ровно. С семьей. В такси. Такси Кларенса Мунди.

— И ты была в зале весь вечер?

— Конечно. Я подошла к вам поговорить, помните?

— Да. Отвечай на вопрос, пожалуйста.

— Да.

Должна признать, что инспектор Хьюитт начинал меня изрядно сердить. Я надеялась на сотрудничество, я бы предоставила ему богатое поминутное описание ужаса, произошедшего этим вечером практически у меня на коленях. Теперь я видела, что со мной будут обращаться, как будто я всего лишь очередной простофиля-свидетель.

— Ты говорила с мистером Порсоном перед спектаклем?

Что он имел в виду? Я видела мистера Порсона и разговаривала с ним несколько раз за минувшие три дня. Я ездила с ним на ферму «Голубятня» и подслушала его ссору с Гордоном Ингльби в лесу Джиббет. И это еще не все, что мне известно о Руперте Порсоне. Отнюдь не все.

— Нет, — ответила я.

В эту игру могут играть двое.

— Ясно, — заметил он. — Что ж, спасибо. Это все.

Мне только что поставили шах и мат.

— Можешь идти, — добавил он, бросая взгляд на часы. — Вероятно, тебе уже спать пора.

Ну и нахал! Спать пора! С кем, по его мнению, он говорит?

— Могу я задать вопрос?

— Можешь, — сказал он, — хотя, может быть, я не смогу на него ответить.

— Руперт — мистер Порсон — убит электрическим током?

Он строго посмотрел на меня, и я увидела, что он тщательно обдумывает ответ.

— Есть такая вероятность. Спокойной ночи, Флавия.

Он пытается отделаться от меня. Руперта поджарили, словно камбалу, и инспектор знает это так же хорошо, как и я.

Лампы-вспышки еще работали за кукольной сценой, когда я присоединилась к отцу в переднем ряду. Фели и Даффи нигде не было видно.

— Мунди уже повез их домой, — пояснил он.

— Я буду готова через секунду, — сказала я, направляясь к туалету. Никто нигде и никогда в истории не останавливал женщину на этом пути.

В последний момент я поменяла направление и проскользнула в кухню, где нашла миссис Мюллет в разгаре бурной деятельности. Она заварила большой чайник чаю и поставила дымящиеся кружки перед Ниаллой и сержантом Вулмером, сидевшими за приставным столиком.

Ниалла увидела меня прежде сержанта, и ее глаза вспыхнули — лишь на секунду, — словно у загнанного животного. Она почти незаметно качнула головой, но смысл был ясен.

Женское радио в действии. Я небрежно потерла нос, чтобы дать ей понять, что ее послание получено.

— Благодарю вас, мисс Джилфойл, — произнес сержант. — Вы так помогли мне.

Джилфойл? Это фамилия Ниаллы? Я слышала ее в первый раз.

Сержант Вулмер осушил чашку одним глотком без видимых губительных последствий.

— Первоклассный чай, миссис Мюллет, — сказал он, закрывая записную книжку. Собрал бумаги и, любезно кивнув в мой адрес, вышел обратно в зрительный зал.

Должно быть, желудок у этого человека как паровой котел, подумала я.

— Итак, дорогая, как я говорила, — произнесла миссис Мюллет, — вам нет никакого смысла возвращаться на ферму «Голубятня» сегодня вечером. Льет как из ведра — уже час или больше. Река жутко поднялась, идти вброд небезопасно. Кроме того, никто не ожидает, что вы будете спать в палатке в мокром поле в такой ситуации, ну понимаете, о чем я. Альф принес зонтик, достаточно большой для нас троих, и мы здесь совсем рядом. В комнате нашей Агнес никто не спал с тех пор, как она уехала из дома учиться стенографии по Питману[57] шесть лет назад, тринадцатого ноября. Альф и я сделали из нее что-то вроде святилища, вроде того. Там есть отдельная печка и гусиный матрас. И не говорите нет, я вас не услышу.

Глаза Ниаллы внезапно наполнились слезами, и, хоть тресни, я не могла определить, это слезы горя или радости.


Я бы заплатила гинею, чтобы узнать, какими словами обменивались отец и Доггер на заднем сиденье такси, но правда заключается в том, что я отключилась. С обогревателем, работающим на полную мощность, под шум холодного ночного дождя и тихое и монотонное шуршание дворников в темноте желание уснуть было непреодолимым. Даже сова не смогла бы бодрствовать.

Когда отец разбудил меня у входа в Букшоу, я, пошатываясь, вошла в дом и побрела по лестнице в кровать, слишком уставшая, даже чтобы раздеться.

Должно быть, я уснула прямо с открытыми глазами.


14

Солнце изобильно лилось сквозь створки моего окна; птицы на каштанах пели во все свои маленькие горлышки. Первая мысль, которая приплыла мне в голову, была о лице Руперта, его слегка раздвинутых губах и непристойно оскаленных зубах.

Я перекатилась на спину и уставилась в потолок. Я всегда считала, что пустая поверхность чудесно помогает прочистить мысли и сосредоточиться.

В смерти Руперт выглядел, решила я, поразительно похожим на собаку, на которую я однажды чуть не наступила на поле позади «Тринадцати селезней». Над ней вились мухи, ее затуманенные глаза уставились в пространство, желтоватые клыки оскалились в застывшей гримасе. (Хотя, что касается Руперта, на нем не было мух, и его зубы на самом деле были вполне презентабельны.)

Каким-то образом собака мне о чем-то напомнила, но о чем?

Конечно же! Матт Уилмотт! «Тринадцать селезней»! Матт Уилмотт остановился в «Тринадцати селезнях».

Если миссис Мюллет можно верить, дождь начался вскоре после начала представления. Матт был там примерно в шесть сорок — ну, шесть сорок пять, я видела его собственными глазами. Вряд ли он уехал в Лондон в такую непогоду. Нет, если бы он планировал уехать, он бы сделал это до спектакля. Явно у него были еще дела с Рупертом.

Ergo,[58] в этот самый момент он поглощает бекон и яйца в «Тринадцати селезнях», единственной гостинице в Бишоп-Лейси.

К счастью, я была уже одета.

В доме было тихо, как в склепе, когда я кралась вниз по восточной лестнице. Треволнения прошлой ночи исчерпали силы у всех, и они, предполагаю, все еще храпят в своих комнатах, словно стая выздоравливающих вампиров.

Когда я выскользнула из кухонной двери, мне, однако, пришлось резко остановиться. На деревянной подставке рядом с дверью между двумя полными бутылками, которые на заре оставил у нас на пороге молочник, втиснулся пакет.

Он был пурпурно-гнойничкового цвета. Прозрачный целлофан, в который он был завернут, уберег его от вчерашнего дождя. Наверху золотыми буквами были написаны слова: «Шоколад миледи — отборное ассорти — 2 фунта. Выбор герцогини». Вдоль он был перевязан ленточкой оттенка увядшей красной розы. Карточка все еще держалась, под углом, словно головной убор Безумного шляпника.

Я видела эту коробку раньше. Я видела ее несколько дней назад в засиженной мухами витрине кондитерской мисс Кул, она же почта на главной улице, где коробка изнывала с незапамятных времен — возможно, с войны, если не раньше. И я сразу же догадалась, кто принес ее к черному входу в Букшоу — Нед Кроппер.

Нед зарабатывал семь фунтов в неделю, выполняя поденные работы у Тулли Стокера в «Тринадцати селезнях», и, как многие другие, был сражен моей сестрой Офелией. Несмотря на то что вчера вечером он сопровождал на «Джека и бобовое зернышко» дочь Тулли, Мэри, это не удержало его от того, чтобы оставить свой полночный дар любви на нашем крыльце, подобно влюбленному мартовскому коту, приносящему мышь к ногам хозяйки.

Шоколадки настолько старые, подумала я, что наверняка кишат бесчисленными разновидностями любопытной плесени, но, к сожалению, у меня не было времени заняться исследованием. Неохотно я вернулась на кухню и засунула коробку в верхний ящик морозильной камеры. Я разберусь с Фели позже.


— Нед!

Я одарила его улыбкой и взмахом сильно растопыренных пальцев, на манер того, как обучают делать членов королевской семьи. С закатанными рукавами и набриолиненными волосами, напоминающими мокрый стог сена, Нед стоял высоко на верхушке покатой крыши «Тринадцати селезней», упираясь каблуками в колпак дымовой трубы, и с помощью кисти размазывал горячую смолу по черепицам, которые выглядели настолько старыми, будто глину для них обжигал король Альфред.[59]

— Спускайся! — крикнула я.

— Не могу, Флавия. На кухне течет. Тулли хочет, чтобы это починили до прихода инспектора. Сказал, он будет тут рано утром.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала я, понижая голос до громкого сценического шепота. — Я не могу все время докрикиваться до крыши.

— Тебе придется подняться наверх. — Он указал на стремянку, прислоненную к стене. — Осторожно.

Стремянка была такой же древней, как сам постоялый двор, по крайней мере мне так показалось. Она качалась и вертелась, скрипя и жутко постанывая, пока я карабкалась по ней.

— Ты насчет прошлого вечера? — спросил Нед, когда я добралась до верхушки.

Дважды проклятье! Если я так прозрачна, что даже кто-то типа Неда видит меня насквозь, с тем же успехом я могу оставить дело полиции.

— Нет, — ответила я, — на самом деле нет, мистер Умные Штаны. Некая персона попросила меня сказать тебе спасибо за милый подарок.

— Правда? — сказал Нед, и черты его лица расплылись в ухмылке классического сельского дурачка. Фольклорное общество поставило бы его перед кинокамерой, не успели бы вы три раза повернуться вокруг своей оси и плюнуть против ветра.

— Она бы пришла сама, но злой отец заточил ее в башне и кормит крошками с пола и отвратительными объедками.

— Хо! — сказал Нед. — Она не выглядела особенно недокормленной прошлым вечером. — Его черты омрачились, как будто он только что вспомнил, что произошло. — Грустные дела, я об этом кукольнике, — добавил он. — Жаль его.

— Я рада, Нед. У него было не так много друзей в мире, знаешь ли. Было бы мило, если бы ты высказал соболезнования мистеру Уилмотту. Кто-то сказал, что он остановился здесь.

Это была ложь, но с благими намерениями.

— Разве? Не знаю. Все, что я знаю, — это «Крыша! Крыша! Крыша!» — звучит по-вороньи, да? Особенно если сказать вот так: «Кры-кры-кры!»

Я покачала головой и начала спускаться по неустойчивой лестнице.

— Посмотри на себя, — окликнул меня Нед. — Ты перемазалась смолой.

— Как крыша, — сказала я, взглянув на свои грязные ладони и платье. Нед согнулся от смеха, и я выдавила прочувствованную улыбку.

Я бы с радостью скормила его свиньям.

— Она не отмывается, знаешь ли. Останется по всему телу, даже когда ты станешь старушкой.

Я подумала, где Нед подцепил этот рустикальный фольклор — вероятно, от Тулли. Я точно знала, что Майкл Фарадей синтезировал тетрахлорэтилен в 1820-х годах нагреванием гексахлорэтана и выделением хлора по мере того, как он разлагался. Образовавшийся в результате растворитель может удалить смолу с ткани. К несчастью, как бы мне ни хотелось это попробовать, у меня не было времени повторить открытие Фарадея. Вместо этого мне придется прибегнуть к майонезу, как рекомендует «Карманный справочник дворецкого и лакея», на который я наткнулась одним дождливым днем, сунув нос в кладовую в Букшоу.

— Может, Мэри знает? Она где-то здесь?

Я бы не посмела вторгнуться и спросить у Тулли о выгодном постояльце. Если быть абсолютно честной, я его боюсь, хотя сложно сказать точно почему.

— Мэри? Она понесла недельную стирку в прачечную, а потом, скорее всего, пойдет в церковь.

Церковь! Полейте меня маслом! Я совсем забыла про церковь. Отец побагровеет от ярости!

— Спасибо, Нед! — крикнула я, хватая «Глэдис» с опоры для велосипедов. — Увидимся!

— Увидимся! — засмеялся Нед и, словно Санта-Клаус, вернулся к работе.


Как я и опасалась, отец стоял у парадного входа, поглядывая на часы, когда я плавно затормозила.

— Извини! — сказала я. Он даже не потрудился спросить, где я была.

Сквозь открытую дверь я влетела в вестибюль. Даффи сидела на середине западной лестницы с книжкой на коленях. Фели еще не спустилась.

Я взлетела по восточной лестнице в свою спальню, натянула воскресное платье со скоростью актера-трансформатора, протерла лицо салфеткой и в течение двух минут, стерев капли смолы с кончиков косичек, была готова к утренней молитве.

И тут я вспомнила о шоколадных конфетах. Лучше убрать их, пока миссис Мюллет не обнаружила их в холодильнике. Если я этого не сделаю, мне придется ответить на кучу нахальных вопросов.

Я прокралась на цыпочках вниз по черной лестнице на кухню и заглянула за угол. Что-то отвратительное закипало на плите, но никого не было видно.

Я достала конфеты из морозильника и вернулась наверх так быстро, что вы не успели бы договорить фразу «Джек и бобовое зернышко».

Когда я открыла дверь в лабораторию, мой взгляд привлекло сверкание стекла, отражавшего упрямый солнечный луч из окна. Милое устройство под названием аппарат Киппа — один из прекраснейших образчиков викторианского лабораторного стекла Тара де Люса.

«Прекрасное пленяет навсегда», — однажды написал поэт Китс. Во всяком случае, так мне сказала Даффи. Нет ни тени сомнения, что Китс написал эти слова, созерцая аппарат Киппа — устройство, используемое для получения газа в результате химической реакции.

По форме это были два прозрачных стеклянных шара, установленные один над другим, соединяющая их короткая трубка с s-образной стеклянной затычкой, выступающей из верхнего шара, и вентиляционной трубой со стеклянным запорным краном, торчащим из нижнего.

Мой план тут же обрел форму: верный знак божественного вдохновения. Но у меня оставались считанные минуты, перед тем как отец влетит сюда и стащит меня вниз по лестнице.

Первым делом я достала из ящика старую отцовскую бритву — одну из тех, что я позаимствовала для более раннего эксперимента. Я осторожно стянула красную ленточку с коробки конфет, перевернула ее и сделала осторожный, идеально ровный надрез в целлофане вдоль того места, где лежала ленточка. Надрез на дне и с каждого бока — вот и все, что потребовалось, чтобы обертка раскрылась, как устричная раковина. Вернуть ее на место будет детской игрой.

Сделав это, я осторожно приподняла крышку и заглянула внутрь.

Идеально! Конфеты выглядели безупречно. Я подозревала, что время может взять свое — что, открыв коробку, я могу увидеть зрелище вроде того, которое некогда видела на церковном кладбище, когда мистер Гаскинс, церковный сторож, выкапывая новую могилу, случайно повредил ту, что была уже занята.

Но затем мне пришло в голову, что конфеты, будучи герметично запечатаны, не говоря уже о добавленных консервантах, могут все еще казаться свежими невооруженному глазу. Удача на моей стороне.

Я выбрала этот метод из-за того, что его можно было использовать при нормальной температуре. Хотя имелись и другие процедуры, способные привести к тому же результату, я выбрала следующую: в нижнюю сферу аппарата Киппа я отмерила некоторое количество обыкновенного сульфида железа. В верхний шар я осторожно капнула раствор серной кислоты, воспользовавшись стеклянной палочкой, чтобы убедиться, что жидкость попадет именно в нужную емкость.

Я наблюдала, как в нижнем контейнере пошла реакция: славное химическое гудение, которое неизменно происходит, когда что-то, содержащее серу — включая человеческое тело, — разлагается. Когда я решила, что она завершилась, я открыла нижний кран и выпустила газ в колбу с резиновой пробкой.

Далее следовала часть, которую я люблю больше всего: взяв большой шприц из меди со стеклом в ящике стола дяди Тара (я часто размышляла, не пользовался ли он им для того, чтобы делать себе инъекции семипроцентного раствора кокаина, подобно Шерлоку Холмсу), я проткнула иглой резиновую пробку, нажала на поршень и затем потянула его обратно.

Теперь у меня был шприц, заряженный сероводородом. Остался один шаг.

Проколов иглой резиновую затычку мензурки, я нажала на поршень изо всех сил большими пальцами. Лишь четырнадцать единиц атмосферного давления требуется для того, чтобы превратить газ в жидкость, и, как я была уверена, это сработало.

Теперь у меня была мензурка, содержащая идеально чистый сероводород в жидком виде. Все, что оставалось, — это снова потянуть за поршень и наблюдать, как сероводород поступает в стеклянный цилиндр шприца.

Я осторожно начинила каждую конфету каплей-двумя жидкости, прикасаясь к каждому проколу стеклянной палочкой (слегка нагретой на бунзеновской горелке), чтобы разгладить маленькие отверстия.

Я произвела процедуру так идеально, что лишь слабый-слабый душок тухлых яиц достиг моего носа. Заключенный в липкую начинку, сероводород останется изолированным, невидимым, неощущаемым, пока Фели…

— Флавия!

Это был отец, он звал меня из вестибюля.

— Иду! — отозвалась я. — Буду через секунду!

Я вернула на место крышку коробки и целлофановую обертку, в двух местах смазав ее растительным клеем, чтобы скрыть почти невидимый надрез. Затем я вернула на место ленточку.

Медленно спускаясь по витой лестнице и отчаянно стараясь выглядеть степенной и скромной, я увидела, что вся семья сгрудилась в ожидании на первом этаже.

— Полагаю, это тебе, — сказала я, протягивая коробку Фели. — Кто-то оставил это у входа.

Она слегка покраснела.

— И я должна сделать признание, — добавила я. Все глаза во мгновение ока устремились на меня — отцовские, тетушки Фелисити, Фели, Даффи и даже Доггера. — У меня был соблазн оставить их себе, — сказала я, потупив глаза, — но сегодня воскресенье, и я действительно очень стараюсь стать лучше.

Протянув жадные руки, Фели проглотила наживку, словно акула.


15

Отец и тетушка Фелисити вели нас, Доггер в черном котелке замыкал, и мы побрели, как всегда, гуськом через поля, как утки к пруду. Зеленые пейзажи, окружающие нас, казались в утреннем свете такими же древними и неизменными, как холст Констебля,[60] и я бы ни капли не удивилась, обнаружив, что мы не более чем крошечные фигурки на заднем плане одной из его картин, например «Телега сена» или «Долина Дэдхема».

День был идеальный. Яркие призмы росы сверкали, как бриллианты, в траве, хотя я знала, что в разгар дня они испарятся под солнцем.

Испарятся под солнцем! Разве не это припасла вселенная для всех нас? Наступит день, когда солнце взорвется, как красный шар, и каждый на земле быстрее, чем за фотовспышку, превратится в углерод. Разве Книга Бытия не об этом говорит? Ибо прах ты и в прах возвратишься. Это намного больше, чем нудная старая теология. Углерод — великий уравнитель, мрачный жнец.

Бриллианты — не более чем углерод, но углерод в кристаллической решетке, сделавшей его самым твердым из известных минералов в природе. Это путь, по которому мы все идем. Я уверена. Нам предназначено стать бриллиантами!

Ах, как волнительно думать о том, что еще долго после конца света будет существовать то, что останется от наших тел, превратится в сверкающую пургу из бриллиантовой пыли, несомую в вечность в красном сиянии умирающего солнца.

Что до Руперта Порсона, для него этот процесс уже начался.

— Я очень сомневаюсь, Хэвиленд, — говорила тетушка Фелисити, — что они будут проводить службу. Вряд ли это правильно в свете произошедшего.

— Англиканская церковь, Лисси, — ответил отец, — подобно времени и приливу, не ждет ни одного человека. Кроме того, он умер в приходском зале, а не в самой церкви.

— Возможно, — сказала она, фыркая. — Тем не менее я буду вне себя, если окажется, что мы проделали весь этот путь пешком напрасно.

Но отец оказался прав. Идя вдоль каменной стены, окружавшей, словно затянутый ремень, возвышавшийся над рекой церковный двор, я увидела верх синего «воксхолла» инспектора Хьюитта, осторожно выглядывавший в конце тропинки. Самого инспектора не было видно, когда мы ступили на порог и вошли в церковь.

Утренняя молитва была столь же торжественна, как заупокойная месса. Я точно это знаю, потому что мы, де Люсы, — католики; на самом деле мы привилегированные члены клуба. Нам выпала наша доля гонений и бегства. Но мы регулярно посещаем Святого Танкреда из-за его близости и потому что викарий — большой друг отца.

«Кроме того, — как говорит отец, — вести дела с местными — наш непременный долг».

Этим утром церковь была набита под завязку. Даже балкон под колокольней кишел людьми из деревни, стремившимися попасть как можно ближе, не оказавшись при этом невежливыми, к Месту Преступления.

Ниаллы нигде не было видно. Я сразу же обратила внимание. Миссис Мюллет и ее мужа Альфа тоже. Если я знаю нашу миссис Мюллет, в этот самый момент она бомбардирует Ниаллу сосисками и вопросами. «Потчует и пытает», как это называет Даффи.

Синтия уже стояла на коленях в середине первого ряда, молясь каким-то богам, которых хотела подкупить, перед началом службы. Она всегда первая опускалась на колени и первая вскакивала. Иногда я думала о ней как о духовном рулевом Святого Танкреда.

Первый раз, поскольку дело касалось того, кого я знала лично, я ждала службу с нетерпением. Викарий, как я ожидала, изречет что-нибудь вдохновленное кончиной Руперта — со вкусом, но назидательное. «В разгар жизни мы рядом со смертью» — таково мое предположение.

Но, когда викарий взошел на кафедру, он выглядел странно подавленным, и дело было не только в том, что Синтия провела указательным пальцем в белой перчатке по деревянной подставке, на которой стояли разрозненные экземпляры гимнария[61] и «Книги общей молитвы». Фактически викарий вообще не упоминал о происшествии до самого конца службы.

— В свете трагических обстоятельств минувшего вечера, — произнес он тихим торжественным голосом, — полиция попросила, чтобы приходской зал был доступен для них, пока они не закончат работу. Следовательно, только этим утром наши обычные закуски будут сервированы в доме священника. Желающие сердечно приглашаются присоединиться к нам после службы. А теперь Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух…

И все! Никаких высказываний на тему «незнакомца среди нас» вроде тех, что он изрекал, когда Горация Бонепенни убили в Букшоу. Никаких размышлений о бессмертии души… Ничего.

Если быть абсолютно честной, я чувствовала себя обманутой.

Никогда не получается выскочить из церкви, по крайней мере из Святого Танкреда, на солнце, как пробка из бутылки. Всегда приходится остановиться у двери, чтобы пожать руку викарию и сделать несколько обязательных замечаний по поводу проповеди, погоды или урожая.

Отец выбрал проповедь, Даффи и Фели — погоду (свиньи!), Даффи прокомментировала замечательную ясность неба, а Фели — тепло. Так что выбора у меня было мало, а викарий уже пожимал мне руку.

— Как дела у Мэг? — спросила я. Правду говоря, я совершенно забыла о Мэг до настоящего момента, и этот вопрос пришел мне в голову только сейчас.

Лицо викария слегка побледнело, или мне показалось?

Он глянул налево, затем направо, очень быстро. Синтия болталась на улице среди надгробий, уже на полпути к дому священника.

— Боюсь, не могу тебе сказать, — сказал он. — Понимаешь ли, она…

— Викарий! У меня к вам малоприятный разговор, вы знаете!

Это Бонни Спирлинг. Бонни был одним из Спирлингов, что из усадьбы «Наутилус», и он, как когда-то заметил отец, скатился псу под хвост из-за лошадей.

Поскольку Бонни имел форму заглавной буквы Д, никто не мог миновать его, и викарий теперь был тесно зажат между монументальным животом Бонни и готическим дверным косяком. Тетушка Фелисити и Доггер, полагаю, до сих пор заперты где-то в вестибюле, стоя в очереди, словно матросы тонущей подводной лодки перед спасительным люком.

Пока Бонни продолжал сводить счеты (что-то на тему десятины и шокирующе плохого состояния обивки на скамейках для коленопреклонения), я увидела возможность сбежать.

— О боже, — заметила я отцу, — похоже, викария задерживают. Я побегу в дом священника и посмотрю, чем могу помочь по части чашек и блюдец.

Ни один отец на земле не может найти в себе силы, чтобы отказать такому доброму ребенку, и я унеслась прочь, словно заяц.

— Доброе утро! — прокричала я Синтии, пробегая мимо.

Я перепрыгнула через ступеньки и забежала за угол к фасаду дома священника. Дверь была открыта, и я слышала голоса на кухне и в задней части дома. Женский институт, решила я: некоторые из них выскользнули со службы пораньше, чтобы поставить чайник.

Я стояла в слабо освещенном коридоре, прислушиваясь. Времени было в обрез, но совершенно ни к чему, чтобы меня застукали. Последний раз бросив взгляд на блестящий коричневый линолеум, я вошла в кабинет викария и закрыла за собой дверь.

Мэг, разумеется, давно ушла, но одеяло, которым викарий ее вчера укрыл, до сих пор валялось скомканным на софе, как будто Мэг только что отбросила его, встала и вышла из комнаты, оставив за собой, как бы это сказать помягче, лесной запах — влажных листьев, темной земли и не совсем идеальной личной гигиены.

Но не успела я включить мозг, как дверь распахнулась.

— Что ты тут делаешь?

Не стоит говорить, что это была Синтия. Она ловко прикрыла дверь за собой.

— О, здравствуйте, миссис Ричардсон, — сказала я. — Я просто зашла посмотреть, здесь ли еще Мэг. Не то чтобы она могла быть тут, конечно, но я беспокоюсь за нее, видите ли, и…

Когда не хватает слов, воспользуйтесь жестами. Эта уловка никогда не подводила меня в прошлом, и я надеялась, что не подведет и сейчас.

Я вцепилась в скомканное одеяло и начала его складывать. При этом что-то упало с едва слышным стуком на ковер.

— Я просто подумала, что помогу прибраться тут, а потом, может, мне найдут дело на кухне. Черт! — сказала я, выпуская угол одеяла из пальцев. — Ой, простите, миссис Ричардсон, боюсь, я немного неловкая. Мы такие испорченные в Букшоу, знаете ли.

Я неуклюже разложила одеяло на полу, скорчилась над ним и начала его снова складывать. Под прикрытием его пестрых шерстяных квадратиков — и телом заслоняя свои руки от Синтии, — я провела пальцами по ковру.

Я нащупала это сразу же: холодный плоский металлический предмет. Пользуясь большим пальцем как зажимом, я крепко вдавила его в свою ладонь. Пока я продолжаю двигать руками, все будет в порядке. Так работают фокусники. Я всегда смогу убрать эту штуку в карман позже.

— Дай-ка мне это, — произнесла Синтия.

Я запаниковала! Она поймала меня, в конце концов.

Когда она вошла в комнату, я начала отчаянно ерзать, подергивая ногами и тыкая локтями во все стороны, словно пиками.

— Ой! — сказала я. — От этого одеяла у меня зуд по всему телу. У меня жуткая аллергия на шерсть.

Я начала яростно чесаться: руки, тыльную сторону ладоней, икры — везде, только бы не давать рукам покоя.

Добравшись до шеи, я сунула ладонь под платье и выпустила предмет. Почувствовала, как он упал и остановился на уровне талии.

— Давай сюда, — повторила она, выхватывая одеяло у меня из рук.

Я облегченно вздохнула, поняв, что она не видела, что я подобрала. Она хотела одеяло, и я радостно отдала его ей, несколько раз почесавшись по-собачьи на всякий случай.

— Я пойду помогать на кухню, — сказала я, направляясь к выходу.

— Флавия… — произнесла Синтия, делая шаг к двери и быстрым движением хватая меня за запястье.

Я взглянула в ее голубые водянистые глаза, в которых была написана решительность.

Но в этот момент из коридора донесся смех, первые прихожане добрались из церкви.

— Уж в чем мы, девочки де Люс, сильны, — я ухмыльнулась ей в лицо, проскальзывая мимо нее и наружу, — так это в приготовлении чая!

У меня было не больше намерений заваривать чай, чем наниматься грузовым ослом в угольной шахте.

Тем не менее я направилась прямиком по коридору в кухню.

— Доброе утро, миссис Робертс! Доброе утро, мисс Роупер! Я зашла проверить, хватает ли вам чашек и блюдец.

— Хватает, спасибо, Флавия, дорогая, — сказала миссис Робертс. Она занимается этим с начала времен.

— Но ты можешь положить яйца на нижнюю полку холодильника по пути на улицу, — добавила мисс Роупер. — Продавщица яиц, должно быть, оставила их на кухонном столе вчера. Ничто не хранится при такой погоде, как должно, совершенно. А потом, детка, наполни этот кувшин лимонадом. Мистер Спирлинг любит выпить стаканчик лимонада после церкви, и он всегда так щедр, когда миска для сбора пожертвований идет по кругу, мы же не можем оказаться у него на плохом счету, не так ли?

Пока они не успели изобрести еще какое-нибудь задание, я торопливо вылетела из кухни. Позже, когда у них будет время, возможно, за мытьем посуды, миссис Робертс и мисс Роупер обменяются словами, какая я милая девочка, не то что мои сестры.

Во дворе на церковном кладбище отец все еще стоял на вымощенной булыжником дорожке, терпеливо слушая Бонни Спирлинга, который рассказывал ему, слово в слово, что он только что говорил викарию. Отец кивал время от времени, вероятно, чтобы не уснуть.

Я сошла с дорожки в траву, делая вид, что изучаю надпись на обветрившемся могильном камне, выпирающем, словно желтоватый зуб из зеленой десны (Иезекия Хафф. 1672–1746. С миром в раю). Повернувшись спиной к отставшим сплетникам, я вытащила предмет, который уронила за лиф платья: как я и знала, это оказалась оранжевая эмалевая пудра-бабочка Ниаллы. Она лежала у меня на ладони, мягко мерцая под теплыми солнечными лучами. Мэг, должно быть, выронила ее во сне, лежа на кушетке в кабинете викария.

Я верну ее Ниалле позже, подумала я, пряча находку в карман. Она будет рада получить ее обратно.

Присоединившись к семье, я увидела, что Даффи восседает на каменной стене в передней части церковного кладбища, уткнувшись носом в «Анатомию меланхолии» Роберта Бертона, свое последнее великое увлечение. Как она умудрилась пронести в церковь и обратно такой пухлый том, я даже представить не могла, пока не подошла достаточно близко, чтобы заметить аккуратно сделанный крест из алюминиевой фольги, который она приклеила к черной обложке. О, какая мошенница! Хорошая работа, Даффи!

Фели стояла, смеясь, под дубами, распустив волосы так, чтобы они упали на лицо, как она делает, когда хочет походить на Веронику Лейк. В ее внимании купался одетый в грубый шерстяной костюм высокий светловолосый нордический бог. Мне потребовалась секунда, чтобы узнать в нем Дитера Шранца, и я поняла, не без доли уныния, что он целиком угодил в плен к Фели, вбирая каждое ее слово, кивая, как слабоумный дятел, и по-идиотски улыбаясь.

Они даже не заметили выражение отвращения на моем лице.

Тетушка Фелисити говорила с пожилой дамой со слуховой трубкой. Судя по их разговору, они старые подруги.

— Но не стоит гнуть спину и брызгать слюной, — говорила пожилая леди, скрючивая пальцы с накрашенными красным цветом ногтями, как когти, и они обе непристойно закудахтали.

Доггер тем временем терпеливо сидел на скамье под тисом, закрыв глаза, с легкой улыбкой на губах и подставив лицо солнцу, и выглядел в точности как те современные медные скульптуры, которые называют «Воскресенье».

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я была предоставлена самой себе.


Двустворчатые двери на крыльце приходского зала были перекрыты веревкой, на которой висела табличка: «Полицейская черта. Не пересекать».

Я и не пересекла: я обошла здание и пробралась внутрь через один из дополнительных выходов.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. В дальнем конце коридора, как я знала, есть дверь, открывающаяся в зрительный зал. Справа от меня находились несколько ступенек, ведущих на сцену.

Я услышала рокот мужских голосов и, хотя напрягла слух до предела, не смогла разобрать ни слова. Черные бархатные портьеры, окаймлявшие сцену, должно быть, поглощали звуки.

Не в состоянии расслышать, о чем говорят, и не желая рисковать, чтобы меня поймали на подслушивании, я громко затопала по ступенькам.

— Эй! — крикнула я. — Кто-нибудь хочет чаю?

Инспектор Хьюитт стоял в кругу света, разговаривая с сержантами Вулмером и Грейвсом. Увидев меня, он тут же прервался и широкими шагами пересек сцену за кукольным театром.

— Тебе не следует здесь быть. Разве ты не видела знаки?

— Простите, — сказала я, не отвечая на его вопрос. — Я вошла через черный ход.

— Сзади нет знаков, сержант? — спросил инспектор у Грейвса.

— Простите, сэр, — отозвался сержант с глуповатой улыбкой. — Повешу прямо сейчас.

— Слишком поздно, — объявил инспектор. — Ущерб уже нанесен.

Сержант Грейвс перестал улыбаться и нахмурился.

— Простите, сэр, — повторил он. — Целиком моя вина.

— Что ж, — продолжил инспектор, — поскольку мы почти закончили, это не полная катастрофа. Но имейте в виду в следующий раз.

— Да, сэр.

— Теперь, — сказал инспектор, поворачиваясь ко мне, — что ты здесь делаешь? И не надо мне тут рассказывать сказки про чай.

По прошлому опыту я изучила, что с инспектором лучше всего быть откровенной — по крайней мере отвечая на прямые вопросы. Можно быть полезным, напомнила я себе, не выбалтывая всю информацию.

— Я делала заметки по кое-каким вопросам.

На самом деле я не делала заметки, но теперь, подумав об этом, я поняла, что это хорошая идея. Займусь этим сегодня вечером.

— Заметки? Зачем же ты их делаешь?

Поскольку я не знала, что ответить, я ничего не ответила. Вряд ли я могла сказать этому человеку, что Доггер считает, что это убийство.

— А теперь, боюсь, я должен попросить тебя уйти, Флавия.

Пока он произносил эти слова, я отчаянно оглядывалась в поисках чего-нибудь — чего угодно! — за что можно ухватиться.

И внезапно я это увидела! Я чуть не заулюлюкала от радости. Мое сердце запрыгало в груди, и я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, когда сказала:

— Эдгар Аллан По! «Украденное письмо»!

Инспектор уставился на меня так, будто я сошла с ума.

— Вы знакомы с этим рассказом, инспектор? — спросила я. — Даффи читала нам его вслух в канун Рождества.

— Разве не все его знают? — сказал он. — А теперь, пожалуйста, будь добра…

— Тогда вы помните, где было спрятано письмо — на каминной полке, на самом видном месте, свисая с грязной синей ленточки.

— Разумеется, — ответил он с беглой, но снисходительной улыбкой.

Я указала на деревянные перила кукольной сцены, расположенные не более чем в футе над его головой.

— Электричество выключено? — спросила я.

— Мы не идиоты, Флавия.

— Тогда, — заявила я, потянувшись и чуть не прикоснувшись к этой штуке, — вероятно, мы должны сказать викарию, что нашли его потерянный велосипедный зажим.


16

Поначалу было сложно разглядеть эту штуку. Черный металл на черном крашеном дереве был почти невидим. Если бы не узорчатые брызги углерода, я бы ничего не заметила.

Черное на черном. Я была горда собой.

Велосипедный зажим был надет на деревянные перила, будто они были лодыжкой. Снизу проходил электрический кабель, соединявший ряд тумблеров наверху сцены с разноцветными огнями внизу. Даже с того места, где я стояла, я видела отблеск медной проволоки в том месте, где с секции кабеля срезали изоляцию.

— Господи боже! — воскликнул инспектор. — Что заставляет тебя думать, что это принадлежит викарию?

— Несколько вещей, — начала рассказывать я, загибая пальцы. — Во-первых, я слышала, как он в четверг днем говорил, что потерял велосипедный зажим. Во-вторых, я точно знаю, что этого не было здесь до вчерашнего дня, до начала дневного спектакля. Руперт разрешил мне хорошенько рассмотреть здесь все перед утренним представлением. И наконец, на нем инициалы викария. Посмотрите, если вы чуть-чуть пригнетесь и взглянете под этим углом, вы их увидите — Д. Р., Дэнвин Ричардсон. Синтия выцарапала их иголкой, потому что он вечно теряет вещи.

— И ты точно уверена, что зажима здесь не было в субботу днем?

— Точно. Я держалась за перила в этом самом месте, когда Руперт привел меня на мост, чтобы показать, как работает Галлигантус.

— Прошу прощения? — На лице инспектора отразилось замешательство.

— Галлигантус. Это имя великана в сказке «Джек и бобовое зернышко». Вот, давайте покажу. Здесь можно забраться наверх? — спросила я, указывая на мост.

— Это крайне незаконно, но давай.

Я поднялась по стремянке на подиум позади кукольной сцены, инспектор следовал за мной по пятам.

Галлигантус все еще прочно держался на своем месте.

— В третьем акте, когда Джек рубит бобовый стебель, Руперт нажимает этот железный рычаг и освобождает Галлигантуса. Он подпружиненный, вот, видите?

Повисло очень долгое молчание. Затем инспектор достал записную книжку и снял колпачок с шариковой ручки.

— Ладно, Флавия, — вздохнув, произнес он. — Рассказывай дальше.

— Когда Джек срубает стебель, великан должен рухнуть с неба. Но он этого не сделал, конечно… Руперт упал вместо него.

— Следовательно, Руперт не мог нажать на рычаг. Ты к этому клонишь?

— Именно! Если бы он это сделал, Галлигантус бы освободился. Но он не мог этого сделать, потому что велосипедный зажим викария был прикреплен к концу рычага. Черное на черном. Руперт мог не заметить его.

— Господи боже! — воскликнул инспектор, осознав, к чему я клоню. — Значит, это не был…

— Несчастный случай? Нет, инспектор. Я бы не сказала.

Он тихо присвистнул.

— Видите? Кто-то обрезал изоляцию в этой части кабеля, — продолжила я, — прямо до голого провода, и затем насадил поверх зажим, чтобы скрыть это. Другая часть зажима удерживала конец рычага Галлигантуса.

— Образуя соединительный провод, — договорил он. — Преднамеренное короткое замыкание.

— Точно, — сказала я. — Вот, можете видеть отложение углерода в том месте, где образовалась электрическая дуга. Смотрите, дерево под ним немного обуглилось.

Инспектор Хьюитт наклонился, чтобы рассмотреть получше, но ничего не сказал.

— Мне кажется, — добавила я, — что велосипедный зажим мог оказаться здесь не раньше чем через некоторое время после первого представления. Иначе Галлигантус бы не упал.

— Флавия, — произнес инспектор, — ты должна обещать мне, что не будешь обсуждать это ни с кем. Ни слова. Понимаешь?

Секунду я внимательно смотрела на него, как будто одно это предположение было для меня чрезвычайно оскорбительным.

— Его убили электрическим током, верно? — спросила я.

Инспектор кивнул.

— Доктор Дарби считает это самым вероятным. Мы получим результаты вскрытия сегодня позже.

Мы получим результаты вскрытия? Инспектор Хьюитт имеет в виду меня? Считает меня частью своей команды? Мне надо осторожно выбирать слова.

— Мои губы запечатаны, — сказала я. — Вот вам крест…

— Благодарю, Флавия, — решительно перебил он. — Простого обещания достаточно. Теперь иди побегай и дай мне разобраться с этим делом.

Иди побегай? Что за нахальство! Вопиющая дерзость!

Боюсь, я не сдержала грубое слово, рвущееся наружу.


Как я и подозревала, Фели все еще флиртовала с Дитером под дубами.

Отец стоял около входа в церковь с озадаченным выражением лица человека, пытающегося решить, следует ли ему броситься на помощь кому-то, неразумно вошедшему в клетку с тигром, но не может окончательно сообразить, кого из двух пленников надо спасать в первую очередь.

— Фели, — наконец окликнул он, — мы не должны задерживать миссис Мюллет.

В моем желудке тут же образовался комок. Сегодня воскресенье, день недели, когда нас насильно пичкают, словно страсбургских гусей, неудачными кулинарными экспериментами миссис Мюллет вроде фаршированной свиной печени, поданной на стол целиком и выданной за мнимую денбиширскую сладкую буханку.

— Отец, — сказала Фели, беря быка за рога, — я хочу познакомить тебя с Дитером Шранцем.

Отец, разумеется, как все остальные в Бишоп-Лейси, был в курсе, что по соседству работают немецкие военнопленные. Но до этого момента он никогда не попадал в ситуацию, когда приходится вести беседу с тем, кого дома, в гостиной Букшоу, он всегда именовал врагом.

Он протянул руку.

— Приятно познакомиться, сэр, — произнес Дитер, и я увидела, что отец захвачен врасплох идеальным английским Дитера. Но не успел он ответить, как Фели выстрелила во второй раз:

— Я пригласила Дитера на чай, — сказала она. — И он принял приглашение.

— Если вы не возражаете, сэр, — добавил Дитер.

Отец имел встревоженный вид. Он достал очки из кармана жилета и начал полировать их носовым платком. К счастью, тетушка Фелисити подоспела вовремя, чтобы вмешаться.

— Конечно, он не возражает, — сказала она. — Хэвиленд не из тех, кто может затаить зло, не так ли, Хэвви?

Словно во сне, отец оглянулся и заметил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Интересная погода.

Я тут же воспользовалась его секундным замешательством.

— Идите без меня, — заявила я. — Я просто хочу заглянуть посмотреть, как там Ниалла. И сразу же пойду домой.

Никто даже не пытался меня остановить.


Коттедж миссис Мюллет притулился в дальнем конце Сапожного переулка, узкой пыльной улочки, спускавшейся на юг от главной улицы и заканчивающейся ступеньками. Это было уютное местечко со штокрозами и рыжим котом, дремлющим на солнце. Ее муж Альф сидел на скамейке во дворе, вырезая свисток из ивы.

— Ну-ну, — сказал он, увидев меня у калитки, — чему мы обязаны столь поразительным великим удовольствием?

— Доброе утро, мистер Мюллет, — поздоровалась я, без усилий включая свои лучшие жеманные интонации. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— Так себе… так себе, проблемы с пищеварением. То колотит, как кенгуру, либо горит, как Рим.

— Грустно это слышать, — сказала я на полном серьезе. Мы, де Люсы, не единственные жертвы кулинарного творчества миссис Мюллет.

— Вот, — произнес Альф, протягивая мне деревянный свисток. — Дунь в него. Посмотрим, как тебе это удастся.

Я взяла тонкий кусочек дерева и поднесла его к губам.

— Может, не стоит? — сказала я. — Не хочу разбудить Ниаллу.

— Ха! — ответил он. — Не бойся. Она ушла еще до солнца.

— Ушла?

Я изумилась. Куда она могла уйти?

— Куда? — спросила я.

— Одному богу известно. — Он пожал плечами. — Может, обратно на ферму «Голубятня», а может, и нет. Это все, что я знаю. Теперь давай-ка свистни.

Я дунула в свисток, издавший высокий резкий пронзительный звук.

— Великолепный звук, — сказала я, возвращая игрушку.

— Оставь себе, — ответил Альф. — Я сделал его для тебя. Думал, ты тут скоро объявишься.

— Потрясающе! — сказала я, потому что знала, этого от меня ожидают.


Возвращаясь в Букшоу, я размышляла, насколько похожа моя жизнь на жизни суетливых церковников из романов Энтони Троллопа, которые, казалось, проводили дни, снуя между монастырем и домом священника и между деревней и дворцом епископа, словно черные заводные жуки, носящиеся по зеленому лабиринту. Я познакомилась со «Смотрителем» во время одного из наших принудительных воскресных чтений и несколько недель спустя продолжила, пролистав по диагонали «Барсетширские башни».

Должна сознаться, что, поскольку в его произведениях не было героев моего возраста, мне не особенно понравился Троллоп. Большинство его ископаемых священников, например, откровенно вызывали у меня желание извергнуть наружу съеденные сосиски. Героиней, с которой я более всего отождествляла себя, была миссис Прауди, тираническая жена кроличьего епископа, знавшая, что она хочет и, большей частью, как это получить. Если бы миссис Прауди увлекалась ядами, она могла бы стать моей любимой героиней во всей литературе.

Хотя Троллоп точно не упоминал, у меня не было никаких сомнений, что миссис Прауди воспитывалась в доме с двумя старшими сестрами, обращавшимися с ней словно с грязью.

Почему Офелия и Дафна так меня презирают? Потому ли, что Харриет меня ненавидела, по их утверждениям? Действительно ли она, страдая от послеродовой депрессии, бросилась с горы в Тибете?

Короче говоря, вопрос заключался в следующем: это я ее убила?

Считает ли отец меня виновной в ее смерти?

Почему-то день утратил весь свой блеск, пока я угрюмо брела по тропинкам. Даже мысль об убийстве Руперта и его путаных последствиях мало подбадривала меня.

Я пару раз дунула в ивовый свисток, но он звучал, как кукушонок, выпавший из гнезда и горестно плачущий в поисках матери. Я сунула подарок на дно кармана и продолжила свой трудный путь.

Мне надо побыть одной — подумать.


Со стороны Малфордских ворот Букшоу всегда производит впечатление печали и заброшенности, как будто ему недостает жизненной силы. Но теперь, когда я шла под каштанами, что-то изменилось. Я сразу же уловила это. Несколько человек стояли на гравиевой площадке в переднем дворе, одним из них был отец, указывающий на крышу. Я бросилась бежать, я неслась по лужайке, как спринтер, выпятив грудь и работая кулаками, как поршнями.

Не следовало беспокоиться. Оказавшись ближе, я увидела, что это всего лишь тетушка Фелисити и Даффи, стоящие по один бок от отца, и Фели по другой.

Справа от Фели стоял Дитер. Я не могла поверить своим глазам!

Глаза Фели сверкали, волосы сияли на летнем солнце, и улыбка была поразительно идеальной. В серой юбке и канареечно-желтом свитере, с ниткой жемчуга Харриет вокруг шеи, она была не просто живой… она была ослепительной — эх, придушить бы ее.

— Раскин считал прямоугольные слезники[62] омерзительными, — рассказывал отец, — но он был весельчак, конечно же. Даже лучший британский известняк — не более чем бледное подобие мелкозернистого мрамора, который можно найти в Греции.


— Совершенно верно, сэр, — согласился Дитер. — Хотя разве это не ваш Чарльз Диккенс считал, что греки использовали мрамор только из-за его способности вбирать краску и цвет? Тем не менее стиль и материал ничего не значат, когда слезник помещают под портик. Это шутка архитектора, да?

Отец секунду обдумывал эти слова, потирая ладони за спиной и переводя глаза на фасад дома.

— Ей-богу! — сказал он наконец. — Кажется, вы кое-что обнаружили.

— А, Флавия, — произнесла тетушка Фелисити, заметив меня. — Подумай о дьяволе, и он появится. Я бы хотела сейчас заняться рисованием с твой помощью. Я обожаю живопись, но просто не выношу липкие тюбики и грязные лоскуты.

Даффи закатила глаза и начала медленно пятиться от сумасшедшей тетушки, думаю, опасаясь, что на нее тоже взвалят какую-нибудь работу. Я смягчилась в достаточной мере, чтобы задать ей один вопрос. Временами любопытство берет верх даже над гордостью.

— Что он тут делает? — прошептала я ей на ухо, легко качнув головой в сторону Дитера.

Разумеется, я уже знала, но это редкая возможность поговорить по-сестрински, без затаенной вражды.

— Тетушка Фелисити настояла. Сказала, он должен проводить нас до дома и остаться на чай. Думаю, она положила на него глаз, — добавила она с хриплым смешком.

Хотя я давно привыкла к преувеличениям Даффи, но должна признать, что на этот раз была шокирована.

— Ради Фели, — объяснила она.

Разумеется! Не удивительно, что отец упражняется в своем старомодном обаянии! На одну дочь меньше — значит, на треть меньше ртов, которые ему приходится кормить. Не то чтобы Фели так много ела — вовсе нет, но в сочетании с ежедневной дозой нахальства, с которой ему приходится мириться, вручить ее Дитеру стоило усилий.

Далее, подумала я, придет конец непомерным расходам на постоянное обновление серебряной амальгамы на зеркалах Букшоу. Фели помешана на зеркалах.

— И ваш отец… — Отец обращался к Дитеру.

Я так и знала! Он уже смазывает лыжи!

— …кажется, вы что-то говорили о книгах?

— Он издатель, сэр, — сказал Дитер. — «Шранц» Шранца и Маркеля. Вы могли о них не слышать, но они печатают книги в Германии…

— Конечно же! «Luxus Ausgaben Shrantz und Markel». Их Плиний — тот, что с гравюрами Дюрера, — просто замечательный.

— Пойдем, Флавия, — сказала тетушка Фелисити. — Ты знаешь, как утомительно заниматься живописью, когда темнеет.


На расстоянии я, должно быть, выглядела тонущим галеоном, когда с мольбертом тетушки Фелисити на плече, натянутым холстом под каждой мышкой, деревянной коробкой с красками и кистями в каждой руке я босыми ногами брела вброд по мелким водам декоративного озера к острову, на котором располагалась Причуда. Тетушка Фелисити двигалась в кильватере, неся трехногий стул. В твидовом костюме, мягкой шляпе и рабочем халате она напомнила мне виденные мной в «Сельской жизни» фотографии Уинстона Черчилля, время от времени баловавшегося живописью в Чартуэлле. Не хватало только сигары.

— Я годами мечтала восстановить южный фасад до состояния, в котором он был во времена дорогого дядюшки Тара, — прокричала она, как будто я находилась на другом краю земли.


— Ну-с, теперь, дорогуша, — сказала она, когда я наконец расставила художественные причиндалы так, чтобы ее устроило, — пришло время для спокойной беседы. Здесь по крайней мере нас никто не услышит, за исключением пчел и водяных крыс.

Я изумленно воззрилась на нее.

— Полагаю, ты думаешь, будто я ничего не знаю об образе жизни, который ты ведешь.

С такими утверждениями я привыкла быть крайне осторожной: подтекст мог быть каким угодно, и, до выяснения, куда дует ветер разговора, я знала, что лучше помалкивать.

— Напротив, — продолжала она, — я многое знаю о том, что ты чувствуешь: одиночество, изолированность, старшие сестры, вечно занятой отец…

Я чуть не ляпнула, что она ошибается, когда внезапно сообразила, что предстоящую беседу можно повернуть мне на пользу.

— Да, — сказала я, уставившись на воду и моргая, как будто сдерживала слезы, — временами бывает трудно.

— Именно так отзывалась твоя мать о жизни в Букшоу. Я помню, как она приходила сюда летом, еще девочкой, и я вместе с ней.

Представить тетушку Фелисити девочкой было нелегкой задачей.

— О, не надо смотреть так удивленно, Флавия. В юности я носилась здесь повсюду, словно принцесса пауни.[63] Мунутонова — так я себя называла. Таскала куски говядины из кладовой и делала вид, будто жарю собаку на походном костре, зажженном с помощью трения палочек и табака. Позже, даже несмотря на большую разницу в возрасте, Харриет и я всегда были лучшими подружками. Несчастные изгои — так мы себя именовали. Мы приходили сюда на остров поговорить. Однажды, после того как мы долго не виделись, мы просидели в Причуде всю ночь, завернувшись в одеяла и болтая, пока не взошло солнце. Дядя Тар прислал Пьерпойнта, старого дворецкого, с печеньем и телячьим холодцом. Он заметил нас из окон лаборатории, видишь ли, и…

— Какая она была? — перебила я. — Харриет, имею в виду.

Тетушка Фелисити провела темную черту на холсте, долженствующую, как я предположила, изображать ствол одного из каштанов в аллее.

— Она была в точности как ты, — ответила она. — Как ты очень хорошо знаешь.

Я сглотнула.

— Да?

— Конечно, да! Как ты могла этого не замечать?

Я могла бы все уши прожужжать ей ужасными историями, которыми меня пичкали Фели и Даффи, но предпочла этого не делать.

Запечатанные рты спасают корабли.

Доггер однажды сказал мне это, когда я задала ему довольно личный вопрос касательно отца. «Запечатанные рты спасают корабли», — ответил он, возвращаясь к подрезанию цветов, и у меня не хватило духу спросить, кто из нас троих немые, а кто суда.

Тогда я пробормотала что-то неудовлетворительное и теперь снова поймала себя на этом же.

— Боже мой, дитя! Если ты хочешь увидеть мать, тебе просто надо взглянуть в зеркало. Если хочешь узнать ее характер, загляни внутрь себя. Ты так похожа на нее, что у меня мурашки бегут.

Ну что ж…

— Дядя Тар частенько приглашал нас в Букшоу на все лето, — продолжала она, то ли не замечая, то ли решив не обращать внимания на мое пылающее лицо. — У него была экстравагантная идея, что присутствие молодых девушек в доме сохранит его неким невразумительным химическим образом — что-то насчет связей и неожиданного дуального пола молекулы углерода. Безумным, как мартовский заяц, был Тар де Люс, но при этом милым пожилым джентльменом.

Харриет, конечно, была его любимицей, потому что она никогда не уставала сидеть на высоком стуле в его вонючей лаборатории и писать под его диктовку. «Моя ассистентка-бомба» — так он ее называл. Эта шутка была понятна только им двоим. Харриет однажды мне сказала, что он подразумевал эксперимент, пошедший вкривь и вкось, в результате которого Букшоу мог исчезнуть с лица земли, не говоря уже о Бишоп-Лейси и округе. Но она заставила меня принести клятву молчания. Я не знаю, почему я тебе это рассказываю.

— Он изучал разложение первого порядка динитрогена пентоксида, — сказала я. — Этот труд в итоге послужил изобретению атомной бомбы. Среди его бумаг есть письма профессора Аррениуса[64] из Стокгольма, из которых совершенно ясно, к чему они шли.

— И ты, так сказать, осталась, чтобы подхватить факел.

— Прошу прощения?

— Чтобы нести дальше славное имя де Люсов, — сказала она. — Куда бы это тебя ни завело.

Интересная мысль: мне никогда не приходило в голову, что имя может быть компасом.

— И куда же? — спросила я несколько в шутку.

— Ты должна прислушиваться к своему вдохновению. Ты должна позволить своему внутреннему зрению стать твоей Полярной звездой.

— Я пытаюсь, — сказала я. Должно быть, я выглядела перед тетушкой Фелисити деревенской дурочкой.

— Я знаю, детка. Я слышала кое-какие рассказы о твоих делах. Например, об этом ужасном происшествии с Банпенни или как его там.

— Бонепенни, — уточнила я. — Гораций. Он умер прямо тут.

Я указала через озеро на стену кухонного огорода.

Тетушка Фелисити задумчиво корпела над работой.

— Нельзя, чтобы тебя отвлекали неприятности. Я хочу, чтобы ты это помнила. Хотя это может не быть очевидным для других, твой долг станет для тебя столь же ясным, как будто это белая линия посередине дороги. Ты должна следовать ему, Флавия.

— Даже когда он ведет к убийству? — спросила я, внезапно осмелев.

Вытянув кисть на длину руки, она нарисовала темную тень дерева.

— Даже когда он ведет к убийству.

Некоторое время мы посидели в молчании, тетушка Фелисити пачкала холст без особенно впечатляющих результатов, затем она снова заговорила:

— Если ты ничего не будешь помнить, запомни главное: вдохновение изнутри — все равно что жар в печи. Оно позволяет печь сносные батские булочки.[65] Но вдохновение снаружи — все равно что вулкан, оно меняет облик мира.

Я хотела обхватить руками эту чудаковатую старую мышь в костюме а-ля Джордж Бернард Шоу и сжимать, пока сок не потечет. Но я этого не сделала. Не могла.

Я ведь де Люс.

— Спасибо, тетушка Фелисити, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Вы молодчина.


17

Мы пили чай в библиотеке. Миссис Мюллет пришла и ушла, оставив огромный поднос с печеньями «Дженни Линд» и смородиновыми сконсами. На мой произнесенный шепотом вопрос о Ниалле она ответила пожатием плечами и нахмуренными бровями, напоминая мне, что она на работе.

Фели сидела за фортепиано. Дитеру потребовалось не больше трех минут, чтобы вежливо спросить, которая из нас играет, и Фели ответила, зардевшись как маков цвет. Сейчас, после достаточного количества мольб и упрашиваний, она приступала ко второй части «Патетической сонаты» Бетховена.

Это чудесная пьеса, и, когда музыка затихала и снова вздымалась, подобно желаниям сердца, я вспомнила, что именно эту вещь Лори Лоренс играл в «Маленьких женщинах», когда Джо, отвергнув его предложение руки и сердца, уходила прочь, и я подумала, не выбрала ли ее Фели подсознательно.

Отец мечтательно постукивал пальцем по краю блюдца, которое он держал в идеальном равновесии в ладонях. Бывали времена, когда без всяких видимых причин я ощущала прилив огромной любви — или, по меньшей мере, уважения — к нему, и сейчас был именно такой случай.

В углу Даффи свернулась, как кошка, в кресле, все еще в когтях «Анатомии меланхолии», а тетушка Фелисити делала что-то затейливое с помощью спиц и мотка зеленовато-желтой шерсти.

Внезапно я заметила, что Дитер закусил краешек губы и в уголках его глаза что-то поблескивает. Он чуть не плакал и пытался не показать этого.

Как жестоко со стороны этой ведьмы Фели выбрать пьесу столь печальную и вызывающую воспоминания — мелодию Бетховена, которая может служить лишь горьким напоминанием нашему немецкому гостю о родине, которую он утратил.

Но в этот миг Фели резко остановилась и вскочила из-за клавиатуры.

— О! — Она задержала дыхание. — Простите! Я не хотела…

И я видела, вероятно, первый раз в жизни, что она искренне огорчена. Она подбежала к Дитеру и протянула ему свой носовой платок — и, к его вечной чести, он взял.

— Нет. Это мне следует извиняться, — сказал он, промакивая глаза. — Это просто…

— Дитер, — я обнаружила, что мой рот сам выпаливает эти слова, — расскажите нам, как вы стали военнопленным. Я просто умираю от любопытства. Я без ума от истории, видите ли.

Можно было услышать звук упавшей в Антарктиде булавки.

— Флавия! — Наконец отец совладал с собой, но лишь тогда, когда было уже слишком поздно, чтобы возыметь эффект, которого он хотел.

Но Дитер уже улыбался. Мне показалось, он был рад отвлечься от мокрой темы.

— Почему бы и нет! — сказал он. — Пять лет я ждал, пока кто-нибудь задаст мне этот вопрос, но никогда, никто этого не делал. Вы, англичане, такие идеальные джентльмены — даже леди!

Тетушка Фелисити бросила на него взгляд лучезарного одобрения.

— Но, — добавил Дитер, — должен предупредить вас, это длинная история. Вы уверены, что хотите ее слушать?

Даффи закрыла книжку и отложила ее в сторону.

— Обожаю длинные истории, — сказала она. — Чем длиннее, тем лучше.

Дитер занял место на ковре перед камином, опираясь локтем на каминную полку. Его почти можно было представить в охотничьем домике в Черном лесу.[66]

— Что ж, — приступил он, — думаю, можно легко сказать, что меня сбили в Англии из-за сестер Бронте.

Сбили? Это что-то новенькое! Я сгорала от любопытства.

Глаза Даффи тут же превратились в фарфоровые дверные ручки, и даже отец выпрямился.

— Бог мой! — пробормотал он.

— Я был избалованным мальчиком, — рассказывал Дитер, — должен признать это. Я был единственным ребенком, рос в зажиточном доме под присмотром Kinderpflegerin — няньки.

Мой отец, как я уже упоминал, был издателем, а мать — археологом. Хотя они меня любили, полагаю, они были так погружены в свои собственные миры, что все, связанное с «мальчиком», было оставлено на откуп Друзилле. Так звали няньку — Друзилла.

Друзилла очень увлекалась английскими романами. Она поглощала книги, как кит пожирает планктон. Ее невозможно было увидеть без книги в руке — она научила меня читать, когда я еще сосал палец.

Друзилла перечитала все книги сестер Бронте, конечно же: «Грозовой перевал», «Джейн Эйр», «Шерли», «Незнакомку из Уайтфелл-холла» — она знала их практически наизусть.

Я был наполовину влюблен в нее, полагаю, и думал, что могу завоевать ее любовь чтением вслух по-английски ее любимых вещей.

Так я и стал англофилом. С тех пор я ничего не хотел так, как читать английские книги: Диккенса, само собой, и Конан Дойля, Джейн Остин и Томаса Харди. Когда я стал постарше, Друзилла подарила мне на Рождество подписку на «Газету для мальчиков» и «Приятелей». К двенадцати годам я был больше британцем, чем многие мальчики из Брикстона![67]

Затем пришел черед радио. Благодаря статьям в «Приятелях» и школьному другу, жившему по соседству, — его звали Вольфганг Цандер, — я сумел собрать простой одноламповый радиоприемник, с помощью которого мы настроились на трансляцию «Би-би-си».

Мы были без ума от электрических приборов, Вольфганг и я. Первой вещью, что мы сделали, был дверной звонок, работавший от батареи, следующей — телефон между моей спальней и его, с проводом, протянутым над крышами и сквозь деревья.

Долго после того, как наши семьи засыпали, этот завернутый в хлопок провод высоко в ветках гудел от наших возбужденных рассуждений. Мы могли проговорить ночь напролет, о радио, конечно же, но и об английских книгах, ибо Вольфганг, видите ли, тоже был заражен английским микробом (особенно Бронте).

Подростковое воображение — мощная штука, мы представляли себя, Вольфганг и я, рыцарями Круглого стола, которые примчатся верхом из нашей тевтонской твердыни, чтобы спасти сестер Бронте, этих трех прекрасных бледных дев, — сами их имена отождествляли их с дочерями бога грома, удерживаемыми в заложниках чудовищем в холодной каменной башне на севере.

Кроме того, — добавил он, — есть что-то в юных беспомощных барышнях во влажном климате, что заставляет каждого юношу стремиться увезти их оттуда и жениться.

Он помолчал, чтобы его слова возымели эффект, страстно переводя взгляд с одной из нас на вторую и на третью, и тогда я с внезапным потрясением поняла, что в Фели, Даффи и мне, как Дитер воображает, он нашел своих Бронте и в Букшоу — свою холодную каменную башню. Мы были его Шарлотта, Эмили и Энн!

И вот мы сидели, все три, уронив челюсти до пола.

Мои мысли вертелись, в то время как Дитер продолжал:

— Но слишком скоро мы выросли, — сказал он, вздыхая. — Слишком скоро, чтобы принять не только удовольствия мира взрослых, но и его сложности.

Рано или поздно наступает возраст, когда мальчики открывают для себя полеты, и он пришел для меня рано. Мои родители записали меня в Национал-социалистический летный корпус, и, когда мне стукнуло четырнадцать, я вдруг обнаружил себя за штурвалом «шульгляйтера», рыщущим, словно ястреб, над горой Вассеркуппе, холмами гессенского Рена.

С воздуха эти горы, хотя они совершенно другого геологического происхождения, в некоторых местах поразительно напоминают торфяники Северного Йоркшира.

— Откуда вы это знаете? — перебила Даффи.

— Дафна! — сказал отец. Его язвительный вид добавлял слово «манеры».

— Это потому, что вы бомбили Шеффилд?

После ее вопроса повисло шокирующее молчание. Какая она смелая! Даже я не спросила бы Дитера о его авиационных действиях над Англией, хотя допускаю, что несколько минут назад такая мысль приходила мне в голову.

— Потому что, — добавила Даффи, — если да, вы должны сказать.

— Я подходил к этому, — спокойно сказал Дитер.

Он продолжил не моргнув глазом:

— Когда началась война и меня перевели в люфтваффе, я всегда носил на дне рюкзака маленькие эврименовские[68] издания «Джейн Эйр» и «Грозового перевала», бережно завернутые в белый шелковый шарф, бок о бок с лордом Байроном и Шелли.

Я решил, когда война закончится, запишусь в университет — может, даже в Оксфорд, поскольку язык я уже знаю, — где буду изучать английскую литературу. Получу степень бакалавра с отличием и займу должность преподавателя в какой-нибудь известной частной школе и закончу дни почтенным уважаемым наставником, кем-то вроде вашего мистера Чипса.[69]

«До свидания, герр Шранц», — говаривал я. Но Судьба со мной еще не закончила. Был получен приказ, что мне следует немедленно отправиться во Францию.

Мой отец, кажется, столкнулся со старым знакомым в Берлине, кем-то высокопоставленным в министерстве и способным устроить все что угодно. Отец хотел, чтобы у него был сын, летающий на истребителе, сын, чье имя будет в заголовках всех газет, а не сын, грезящий, уткнувшись носом в книжку — особенно в английскую!

Не успел я возразить, как меня назначили в разведывательную группу, «люфтлоффе III», базирующуюся во Франции близ Лилля.

Нашими самолетами были «мессершмиты БФ-110», двухмоторные аппараты по прозвищу «Zerstörer».[70]

— «Разрушитель», — кисло произнесла Даффи. Временами она бывала весьма неучтива.

— Да, — ответил Дитер, — «Разрушитель». Эти, правда, были специально модифицированы в разведывательных целях. Мы не несли бомбы.

— Шпионили, — сказала Даффи. Ее щеки слегка покраснели, хотя от гнева или волнения, — я не могла определить.

— Да, шпионили, если предпочитаете, — согласился Дитер. — Во время войны разведкой занимались обе стороны.

— Он прав, ты знаешь, Дафна, — заметил отец.

— Как я говорил, — продолжил Дитер, глянув на Даффи, — «Zerstörer» был двухмоторным аппаратом с командой из двух человек — пилота и второго члена, который мог быть радистом, навигатором или пулеметчиком, в зависимости от задания.

В мой первый день в строю, когда я шел к казарме для инструктажа, оберфельдфебель — сержант — в летных ботинках щелкнул каблуками и крикнул: «Герр хауптманн![71] Хитклифф!» Разумеется, это был мой старый приятель Вольфганг Цандер.

Я быстро оглянулся, проверяя, не услышал ли его кто-нибудь, поскольку фамильярность между чинами не терпели. Но никого не было в пределах слышимости.

Мы радостно обменялись рукопожатием. «Я твой навигатор, — смеясь, сказал Вольфганг. — Тебе это сказали? Из всех навигаторов в стране выбрали именно меня, чтобы летать в твоем жестяном драконе!»

Хотя я был счастлив видеть его снова, нам следовало быть откровенными. Ситуация была сложной. Мы разработали целую систему военных хитростей — прямо как любовники в романах эпохи Регентства.

Мы подходили к самолетам, тыкая туда-сюда пальцами и ныряя под фюзеляжи, как будто обсуждаем тяги управления, но наши разговоры редко касались чего-то другого помимо английских романов. Если кто-то приближался, мы быстро переключались с Харди на Гитлера.

Во время одного из таких осмотров родился великий замысел. Я не помню, кому первому он пришел в голову — мне или Вольфгангу.

Мы ходили вокруг хвоста «Кати» — так назывался наш самолет, — когда вдруг один из нас, думаю, наверное, это был Вольфганг… а может, и я… сказал: «Как думаешь, цветет сейчас вереск в Хауорте?»[72]

Вот так просто. За пару секунд кости, как говорил Юлий Цезарь, были брошены.

И затем, как будто подслушивая нас под дверью, снова выступила судьба. Два дня спустя нам дали цель в Южном Йоркшире — железнодорожная сортировочная станция и велосипедная фабрика, которая, как считали, производила двигатели для «роллс-ройсов». Только фотографии. «Плевое дело», как говаривали парни из королевских военно-воздушных сил. Идеальная возможность лично доставить наш маленький дар.

Полет через канал прошел без приключений, на этот раз нас не атаковали «спитфайры». Погода была прекрасная, и двигатели «Кати» урчали, как парочка больших довольных кошек.

Мы прибыли к цели вовремя — точь-в-точь, как вы говорите, — и сделали фотографии. Щелк! Щелк! Щелк! — и мы закончили. Задание выполнено! Следующие пятнадцать минут были в нашем распоряжении.

Дом священника в Хауорте находился меньше чем в десяти милях к северо-западу, и с нашей скоростью, составлявшей триста миль в час, полет займет меньше двух минут.

Проблема заключалась в том, что мы были слишком высоко. Хотя мы спустились до семнадцати тысяч футов из-за фотографий, для нашей личной миссии требовалось быстро снизиться еще больше. «Мессершмит» с черными свастиками на крыльях, несущийся, словно ястреб, к тихой английской деревне, вряд ли останется незамеченным.

Я наклонил штурвал вперед, и мы начали спускаться гигантской спиралью все ниже и ниже, в ушах хлопало, словно вылетали пробки от шампанского. Под нами вереск на пустошах казался морем пурпурных волн.

На высоте в тысячу футов я потянул штурвал на себя и выровнял машину чуть ли не на высоте изгородей.

«Готовься!» — крикнул я Вольфгангу.

Мы подлетали с востока, и внезапно она появилась наверху холма — деревня Хауорт! Мы ревели, скользя над полями, чуть не задевая дымовые трубы на сельских домах.

Когда мы летели над хауортской дорогой, я первый раз заметил церковь на вершине крутой центральной улицы, затем, в ста ярдах за ней, за церковным кладбищем, знакомые очертания дома священника, где жили Бронте. Он был в точности такой, как я всегда представлял его себе: темные испещренные пятнами камни и пустые окна.

«Сейчас!» — крикнул я, и Вольфганг выбросил наш подарок из кабины в зону пониженного давления позади самолета. Хотя я этого не видел, но представлял, как наш венок летит по воздуху, переворачиваясь снова и снова, пурпурная лента реет позади до самого падения на землю. Позже кто-нибудь найдет его среди старых надгробий около двери дома священника и прочитает послание — золотые буквы на верескового цвета шелке, говорившие: «Весь мир любит вас, покойтесь с миром».

Слишком рискованно подниматься вверх на высоту полета. Нам следовало возвращаться домой на бреющем полете от точки до точки, держась открытой местности. Конечно, так мы сожжем больше горючего, но мы оба были молоды и глупы и делали то, ради чего сюда прилетели. Как только нас засекут, мы знали, все гончие ада, «ураганы» и «спитфайры», будут у нас на хвосте.

Но был идеальный августовский день. Немного удачи и попутный ветер, говорил я Вольфгангу, и мы сможем даже пролететь над домом Томаса Харди по пути домой, не потратив лишних денег рейха.

Именно в этот момент фонарь кабины перед моим лицом рассыпался дождем взрывающихся осколков. Нас подбили!

«„Спитфайр!“» — крикнул Вольфганг. Но было слишком поздно. Темная тень пронеслась мимо нас, затем заложила вираж и развернулась, ее красно-бело-синие опознавательные круги сверкали, словно безумные глаза, на летнем солнце.

«Осторожно! — завопил я. — Он заходит на второй круг!»

В этот момент я заметил, что измеритель температуры двигателя зашкаливает. Двигатель перегрелся. Я глянул в сторону и, к своему ужасу, увидел черный дым и оранжевые языки пламени, вырывающиеся из-под обтекателя. Я флюгировал винт[73] и выключил двигатель.

Теперь «спитфайр» был снова позади нас. В том, что осталось от зеркала заднего вида, я видел его фрагментарное отражение, покачивающееся из стороны в сторону у нас на хвосте. Он взял нас на прицел.

Но он не стрелял. Это нервировало больше всего.

«Давай же, — думал я. — Покончи с этим». Он играл с нами, словно терьер с крысой.

Не знаю, сколько это продолжалось. Не можешь измерять время, когда ты на грани гибели.

«Почему он не стреляет?» — окликнул я Вольфганга, но ответа не было. С пристегнутыми ремнями безопасности я не мог обернуться достаточно далеко, чтобы посмотреть на него.

Но даже с одним двигателем «Кати» легко могла держаться в воздухе, и, казалось, целую вечность британская гончая преследовала германского зайца над зеленым сельским пейзажем.

Разбитое стекло уменьшило видимость до нуля, и мне приходилось резко дергаться из стороны в сторону, чтобы видеть, что впереди. Рискованная ситуация.

И затем умер второй двигатель. Уфф! И все! У меня оставались считанные секунды для принятия решения. Под крыльями проносились деревья на поросшем лесом холме. На краю леса было покатое поле. Вот там я ее и посажу. Никаких колес, подумал я. Лучше сесть на брюхо и остановиться побыстрее.

Звук столкновения был громче, чем я мог представить. Самолет развернулся из стороны в сторону, разрывая днище о землю, его колотило и дергало, кренило, плющило — это было как будто тебя живым швырнуло в мельничное колесо.

И затем сверхъестественная тишина. Я не сразу осознал, что мы больше не движемся. Я отстегнул ремни, откинул фонарь и выпрыгнул на крыло, затем побежал назад посмотреть на Вольфганга.

«Выходи! — завопил я. — Скорее! Выбирайся!»

Но ответа не было.

Под стеклом в море крови Вольфганг сидел со счастливой улыбкой на лице. Его мертвые глаза взволнованно уставились на зеленую английскую природу.

Я спрыгнул с крыла, и меня стошнило.

Я остановился у дальнего края поля. Выше, на склоне холма, из-за деревьев вышли двое мужчин — один высокий, второй низкий — и медленно, осторожно двинулись ко мне. Один из них нес ружье, второй — вилы.

Я стоял не шевелясь. Когда они подошли ближе, я поднял одну руку в воздух, медленно достал пистолет из кобуры и отбросил его, убедившись, что они видят, что я делаю. Затем поднял вверх вторую руку.

«Вы немец?» — крикнул высокий, когда они приблизились.

«Да! — прокричал я в ответ. — Но я говорю по-английски!»

Он выглядел несколько изумленным.

«Наверное, вам следует позвонить в полицию, — предположил я, указав движением головы на разбитый „мессершмит“. — Мой друг погиб».

Высокий мужчина осторожно подошел к самолету и заглянул внутрь. Второй твердо стоял на месте, глядя на меня так, будто я прилетел с другой планеты. Он замахнулся вилами, как будто собирался воткнуть мне их в живот.

«Оставь его, Руперт, — сказал мужчина с ружьем. — Он только что потерпел крушение».

Не успел второй человек ответить, как в воздухе послышался пронзительный вой, и «спитфайр» пронесся мимо, описав в конце поля победную «бочку».[74]

Я наблюдал, как он взлетает высоко в небо, и затем произнес:

«Не rises and begins to round.
He drops the silver chain of sound».[75]

Мужчины посмотрели на меня так, будто я внезапно впал в шок, — возможно, так и было. Только позже на меня нахлынуло сокрушающее осознание, что бедный Вольфганг мертв.

«Джордж Мередит, — сказал я им. — „Взлетающий жаворонок“».


Позже, в полицейском участке в деревне, пилот «спитфайра» нанес мне визит. Он вместе с эскадрильей базировался в Каттерике и взял самолет, чтобы проверить управление, после того как механики изменили кое-какие настройки. Он не имел ни малейших намерений ввязываться в драку в тот день, как он мне сказал, но вот они мы, Вольфганг и я, вдруг оказались у него на прицеле над Хауортом. Что еще он мог сделать?

«Так уж получилось. Невезуха, старик, — сказал он. — Чертовски жаль твоего друга».

— Все это было шесть лет назад, — сказал Дитер со вздохом. — Высокий мужчина в поле с ружьем, как я узнал впоследствии, был Гордон Ингльби. Второй, с вилами, как, возможно, вы уже догадались, — Руперт Порсон.


18

Руперт Порсон? Но как человек с вилами мог быть Рупертом Порсоном?

Мои мысли крутились, как разрисованный жестяной волчок.

Последним местом на земле, где, как я могла ожидать, закончится рассказ Дитера, было поле Джубили на ферме Ингльби. Но одно стало совершенно ясно: если Руперт действительно был на ферме «Голубятня» шесть лет назад, во время войны, это объясняет, по крайней мере частично, почему деревянное лицо куклы Джека было вырезано по образу и подобию Робина Ингльби.

Отец испустил вздох.

— Я хорошо это помню, — сказал он. — Ваш самолет упал на поле Джубили, прямо под лесом Джиббет.

Дитер кивнул.

— На короткое время меня отправили в лагерь военнопленных с тридцатью или сорока другими офицерами и солдатами люфтваффе, где наши дни проходили в рытье канав и высаживании изгородей. Каторжный труд, но, по крайней мере, я все еще был в Англии. Большинство немецких пилотов, захваченных в плен, были отправлены за границу, в канадские лагеря, где было мало надежды на побег.

Когда мне предложили возможность жить и работать на ферме, я схватился за нее; хотя это было не обязательно, многие из нас сделали то же самое. Те, кто не считал себя предателем, кроме всего прочего.

Но война подходила в концу, и многие из нас об этом знали. Лучше начать мостить мою личную дорогу в Оксфорд, подумал я, чем оставить будущее на волю судьбы.

Никто больше меня не удивился, когда меня назначили на ферму Ингльби. Меня позабавила мысль о том, что Гордон, который не так давно держал меня на мушке, теперь помогает Грейс жарить для меня копченую селедку на кухне своей фермы.

— Говорите, это было шесть лет назад — в 1944-м? — уточнила я.

— Да, — кивнул Дитер. — В сентябре.

Я не смогла справиться с собой. Не успела сдержать слова и выпалила:

— Значит, должно быть, вы были на ферме «Голубятня», когда Робина нашли повешенным в лесу Джиббет.

— Флавия! — сказал отец, со стуком поставив чашку и блюдце. — Мы не сплетничаем о чужом горе.

Внезапно лицо Дитера омрачилось, и огонь — может, это гнев? — загорелся в глазах.

— Это был я, — ответил он, — я нашел его.

Вы нашли его? — подумала я. — Невозможно! Миссис Мюллет дала совершенно ясно понять, что это Безумная Мэг нашла труп Робина.

Повисло удивительно долгое молчание, и затем Фели вскочила на ноги подлить Дитеру еще чаю.

— Вы должны простить мою младшую сестру, — сказала она с ломким смешком. — Она испытывает нездоровую завороженность смертью.

В точку, Фели, подумала я. Но, хотя она попала в точку, она и половины не знала.

Остаток послеобеденного времени весьма напоминал миновавшую грозу. Отец сделал то, что я сочла благородной попыткой переключить разговор на погоду и урожай льна, в то время как Даффи, почувствовав, что мало что еще может стоить ее внимания, заползла обратно в свою книгу.

Один за другим мы с извинениями удалялись: отец занялся марками, тетушка Фелисити пошла вздремнуть перед ужином, а Даффи — в библиотеку. Через некоторое время я заскучала, слушая, как Фели щебечет с Дитером о разных деревенских балах и пикниках, и сбежала в лабораторию.

Я немного пожевала конец карандаша и записала:

Воскресенье, 23 июля 1950 года.

ГДЕ ВСЕ? Это насущный вопрос.

ГДЕ НИАЛЛА? Проведя ночь в домике миссис Мюллет, она просто исчезает. (Инспектор Хьюитт знает об этом?)

ГДЕ БЕЗУМНАЯ МЭГ? После того как она ворвалась на дневное представление «Джек и бобовое зернышко», ее отвели отдохнуть на кушетке у викария. И затем она исчезает.

ГДЕ МАТТ УИЛМОТТ? Он, похоже, ускользнул где-то во время рокового спектакля.

ЧТО РУПЕРТ ДЕЛАЛ НА ФЕРМЕ «ГОЛУБЯТНЯ» ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД? Почему, когда они с Дитером встретились на ферме в пятницу, они не признались, что уже знакомы друг с другом?

И ПОЧЕМУ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ДИТЕР УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ЭТО ОН НАШЕЛ ТЕЛО РОБИНА ИНГЛЬБИ В ЛЕСУ ДЖИББЕТ? Миссис Мюллет говорит, что это была Безумная Мэг, а миссис М. редко ошибается, когда дело касается сельских сплетен. И ПОЧЕМУ ДИТЕР МОГ СОЛГАТЬ НА ТАКУЮ ТЕМУ?

С чего начать? Если бы это был химический эксперимент, процедура была бы очевидна: я бы начала с тех материалов, что под рукой.

Миссис Мюллет! Если мне повезет, она все еще возится на кухне, перед тем как разграбить кладовую и увезти трофеи к Альфу. Я побежала к лестнице и внимательно посмотрела сквозь балюстраду. В вестибюле никого не было.

Я скатилась по перилам и устремилась на кухню.

Доггер посмотрел на меня из-за стола, где он с хирургической точностью срезал кожицу с пары огурцов.

— Она ушла, — сказал он, не успела я и слова вымолвить. — Уж полчаса как.

Он дьявол, этот Доггер! Не знаю, как ему это удается!

— Она что-нибудь сказала перед уходом? Что-нибудь интересное, имею в виду?

С Доггером в качестве публики миссис Мюллет вряд ли могла воспротивиться желанию потрещать о том, что она приняла Ниаллу (бедная бродяжка!), устроила ее в уютной кровати с грелкой и стаканом разбавленного шерри и так далее, плюс полный отчет о том, как ей спалось, чем они завтракали и что осталось на ее тарелке.

— Нет. — Доггер взял зазубренный нож для хлеба и приложил его к свежей буханке. — Мясо только что из духовки, яблочный пирог и взбитые сливки в кладовой.

Что ж, ничего не остается, кроме как начать заново с утра. Я заведу будильник, чтобы встать на рассвете, и поеду на ферму «Голубятня» и затем в лес Джиббет. Маловероятно, чтобы спустя все эти годы там остались какие-то следы, но Руперт и Ниалла разбили в пятницу лагерь на поле Джубили. Если мой план осуществится должным образом, я вернусь в Букшоу до того, как кто-то поймет, что я уезжала.

Доггер оторвал идеальный квадрат вощеной бумаги и завернул в него сэндвичи с огурцом, аккуратно отогнув край, словно больничное одеяло.

— Вчера вечером я подумал, что надо сделать их заранее, — сказал он, протягивая мне сверток. — Знал, что утром ты захочешь уехать пораньше.


Пелена влажного тумана висела над полями. Утренний воздух был сырым и промозглым, и я глубоко вдыхала, пытаясь окончательно проснуться, наполняя ноздри и легкие богатым ароматом темной земли и мокрой травы.

Въехав на велосипеде на кладбище Святого Танкреда, я увидела, что «воксхолла» инспектора здесь больше нет, а значит, заключила я, тела Руперта тоже. Не то чтобы они могли оставить его валяться на сцене кукольного театра с субботнего вечера до утра понедельника, но я поняла, что внутри приходского зала больше не будет лежать труп с выкатившимися глазами и ниточкой слюны, застывшей к настоящему моменту, как сталактит…

Если бы я думала, что тело еще там, я бы могла не устоять и вломиться, чтобы взглянуть на него еще раз.

За церковью я сняла туфли и носки и покатила «Глэдис» по залитой водой каменной дорожке. Вечерний субботний дождь увеличил уровень воды, волновавшейся вокруг ее спиц и шин, смывая накопившуюся грязь и глину от поездки в Бишоп-Лейси. К тому времени как я добралась до другого берега, «Глэдис» была чиста, словно расписная карета леди.

Я сполоснула ступни напоследок, уселась на траву и обулась.

Здесь, вдоль реки, видимость была еще хуже, чем на дороге. Деревья и изгороди виднелись бледными тенями, пока я катилась по травянистой обочине в сером шерстяном тумане, заглушавшем все звуки и цвета в мире. За исключением слабого журчания воды, царила полная тишина.

Внизу поля Джубили под ивами стоял заброшенный фургон Руперта, его веселая надпись «Куклы Порсона» явно диссонировала с местом и обстоятельствами. Признаков жизни не было.

Я аккуратно уложила «Глэдис» на траву и на цыпочках пошла к фургону. Может, Ниалла забралась внутрь и теперь спит там, а я не хочу ее испугать. Но отсутствие конденсации на лобовом стекле сказало мне то, что я и так начинала подозревать: внутри старого «остина» никто не дышит.

Я всмотрелась в окно, но не увидела ничего непривычного. Обошла фургон, подергала ручку задней двери. Заперто.

Я начала описывать расширяющиеся круги по траве в поисках следов костра, но ничего. Это место было в таком же состоянии, как когда я оставила его в субботу.

Дойдя до конца тропинки на ферму, я резко остановилась, увидев веревку, натянутую поперек дороги, на которой висела табличка. Я нырнула под нее, чтобы прочесть.

«Полицейское расследование. Доступ запрещен. Полиция Хинли».

Инспектор Хьюитт и его детективы здесь уже побывали. Но, вешая табличку, они явно не учли, что кто-то может прийти из-за разлившейся реки. Несмотря на свое обещание инспектору, сержант Грейвс так и не выучил урок касательно людей, проскальзывающих с черного хода.

Что ж, очень хорошо. Поскольку здесь все равно ничего не видать, пойду я к следующей цели. Хотя в тумане ничего не было видно, я знала, что лес Джиббет лежит неподалеку отсюда на вершине холма Джиббет. Среди деревьев влажно и сыро, но я готова поспорить, что полиция не заявилась туда раньше меня.

Я протащила «Глэдис» под преградой и медленно покатила ее по тропинке, слишком крутой, чтобы можно было ехать на велосипеде. На полпути к вершине я засунула ее за изгородь из боярышника и продолжила подъем, окруженная со всех сторон расплывчатыми проблесками синего льна.

Затем внезапно прямо передо мной показались из тумана темные деревья. Я сама не подозревала, насколько я близко.

К дереву была прибита истершаяся от ветров и дождей деревянная дощечка с красными буквами: «Держитесь… прох…»

Остальную часть надписи отстрелили браконьеры.

Как я и знала, все в лесу было влажным. Я вздрогнула от промозглости, взяла себя в руки и углубилась в растительность. Не успела я пройти и полудюжины шагов сквозь папоротники, как промочила ноги до колен.

Что-то зашуршало в подлеске. Я замерла, когда темный силуэт безмолвно пролетел передо мной: наверное, сова, перепутавшая густой утренний туман с охотничьим временем в сумерки. Хотя она напугала меня, само ее присутствие успокаивало: значит, кроме меня, в лесу никого нет.

Я двинулась дальше, стараясь придерживаться едва заметных тропинок, любая из которых, как я знала, приведет меня к поляне в самой середине леса.

Между двумя древними сучковатыми деревьями дорогу преграждало что-то вроде поросших мхом ворот, их серое дерево искривилось из-за гниения. Я наполовину перебралась через препятствие, когда до меня дошло, что я снова на ступеньках старой виселицы. Сколько проклятых душ поднялось по этим ступенькам, перед тем как их вздернули? Сглотнув, я взглянула на остатки сооружения, открытые небу.

Жесткая рука схватила меня за запястье, словно оковами из горячего железа.

— Ты что здесь делаешь, а? Что ты тут вынюхиваешь?

Это была Безумная Мэг.

Она так близко придвинула ко мне свое смуглое лицо, что я рассмотрела песочного цвета волоски на ее подбородке. Ведьма из леса, подумала я, на один миг запаниковав, перед тем как собралась с чувствами.

— О, привет, Мэг, — произнесла я как можно спокойнее, пытаясь утихомирить колотившееся сердце. — Я рада, что нашла тебя. Ты меня испугала.

Мой голос дрожал сильнее, чем я надеялась.

— Страхи живут в лесу Джиббет, — мрачно сказала Мэг. — Таких страхов, как здесь, больше нигде нет.

— Точно, — согласилась я, понятия не имея, о чем она говорит. — Я рада, что ты здесь со мной. Теперь я не буду бояться.

— Дьявола больше нет, — сказала Мэг, потирая руки. — Дьявол мертв, и все хорошо.

Я вспомнила, как она испугалась на представлении Руперта «Джек и бобовое зернышко». Для Мэг Руперт был дьяволом, убившим Робина, превратившим его в деревянную куклу и поставившим на сцену. Лучше подойти к этому вопросу издалека.

— Ты хорошо отдохнула в доме священника, Мэг? — поинтересовалась я.

Она плюнула на ствол дуба, словно в глаз ведьмы-соперницы.

— Она вышвырнула меня, — сказала она. — Забрала браслет старой Мэг и вышвырнула ее, вот так вот. Дрянь, дрянь!

— Миссис Ричардсон, — уточнила я. — Жена викария? Она выгнала тебя?

Мэг ухмыльнулась жуткой улыбкой и понеслась между деревьями чуть ли не галопом. Я следовала за ней по пятам, среди подлеска и папоротников, по валежнику и сучкам кустов. Через пять минут, задыхаясь, мы снова оказались там, откуда ушли — у подножия сгнившей виселицы.

— Вот видишь, — сказала она, показывая. — Вот сюда он его принес.

— Кого принес, Мэг?

Она имеет в виду Робина Ингльби. Я уверена.

— Дьявол принес Робина прямо сюда? — спросила я.

— Унес его в лес, вот что он сделал, — по секрету сообщила она, оглядываясь через плечо. — Дерево к дереву.

— Ты правда его видела? Дьявола, имею в виду.

Раньше это не приходило мне в голову.

Есть ли шанс, что Мэг видела кого-то в лесу с Робином? В конце концов, она жила в хижине среди деревьев, и вряд ли многое в пределах леса Джиббет ускользало от ее внимания.

— Мэг видела, — сказала она понимающе.

— Как он выглядел?

— Мэг видела. Старая Мэг многое видит.

— Можешь нарисовать? — спросила я с внезапным вдохновением. Я вытащила записную книжку из кармана и протянула ей короткий карандаш. — Вот, — сказала я, отлистывая до чистой страницы, — нарисуй мне дьявола. Нарисуй его в лесу Джиббет. Нарисуй, как дьявол уносит Робина.

Мэг издала звук, который я могу описать только как слезливый смешок. И затем она присела на корточки, разложила открытую записную книжку на коленях и начала рисовать.

Полагаю, я ожидала что-нибудь детское — не более чем фигурки-каракули из палочек, но в смуглых пальцах Мэг карандаш ожил. На странице медленно появлялась прогалина в лесу Джиббет: дерево там, дерево сям; теперь гнилая древесина виселицы, узнаваемая с первого взгляда. Она начала с краев и продвигалась к середине страницы.

Время от времени она кудахтала над своей работой, переворачивая карандаш и стирая линию. Она неплохо рисует, надо отдать ей должное. Ее эскиз лучше, чем я могла бы набросать сама.

И затем она нарисовала Робина.

Я едва осмеливалась дышать, глядя ей через плечо. Мало-помалу мертвый мальчик обретал форму у меня на глазах.

Он висел довольно мирно в воздухе, склонив шею набок со слегка удивленным довольным выражением лица, как будто внезапно и неожиданно вошел в комнату, полную ангелов. Несмотря на приглушенный свет в лесу, его аккуратно расчесанные на пробор волосы блестели здоровым и поэтому довольно нервирующим блеском. На нем был полосатый свитер и темные бриджи, ноги неаккуратно обуты в резиновые сапоги. Должно быть, он умер быстро, подумала я.

Только потом она нарисовала петлю, обвившую его шею: темный плетеный шнурок, свисавший с виселицы. Она закрасила веревку сердитыми движениями карандаша.

Я глубоко втянула воздух. Мэг торжествующе взглянула на меня в поисках одобрения.

— А теперь дьявол, — прошептала я. — Нарисуй дьявола, Мэг.

Она посмотрела мне прямо в глаза, наслаждаясь вниманием. Проницательная улыбка приподняла кончики ее губ.

— Пожалуйста, Мэг, нарисуй дьявола.

Не отводя взгляда от моих глаз, она облизнула большой палец и аккуратно перевернула страницу. Снова начала рисовать, и постепенно под кончиками ее пальцев снова возник лес Джиббет. Второй рисунок получился мрачнее первого, поскольку Мэг растирала карандашные линии, размазывая их так, чтобы изобразить полумрак на поляне. Затем появилась виселица, на этот раз под другим углом.

Как странно, подумала я, что она не начала с дьявола, как большинство людей соблазнились бы. Но только когда она изобразила устроившие ее декорации из деревьев и кустов, она начала намечать контуры фигуры, которая должна стать центром ее творения.

В приблизительном овале, который сперва она оставила пустым на странице, начал возникать силуэт: руки и плечи, за которыми последовали ноги, колени, ладони и ступни.

На нем был черный пиджак, и силуэт стоял на одной ноге, как будто захваченный врасплох посреди безумного стриптиза.

Брюки на подтяжках свисали с низкой ветки.

Мэг прикрыла бумагу рукой, рисуя черты лица. Закончив, она грубо пихнула рисунок мне, как будто бумага была отравленной.

Мне потребовалась секунда, чтобы узнать лицо: узнать в фигуре на поляне — в дьяволе — викария Дэнвина Ричардсона.

Викарий? Это так нелепо, что не выразить словами.

Несколько минут назад Мэг сказала мне, что дьявол мертв, и теперь она изображает его в виде викария.

Что творится в этих бедных запутанных мозгах?

— Ты точно уверена, Мэг? — спросила я, постукивая по записной книжке. — Это дьявол?

— Шшш! — сказала она, наклоняя голову и поднося палец к моим губам. — Кто-то идет!

Я оглянулась на поляну, которая даже моему обостренному слуху казалась совершенно тихой. Когда я посмотрела обратно, записная книжка и карандаш лежали у моих ног, а Мэг скрылась среди деревьев. Я знала, что нет смысла звать ее обратно.

Несколько секунд я постояла неподвижно, прислушиваясь, ожидая чего-то, хотя не уверена чего.

Лес, вспомнила я, — это вечно изменчивый мир. С каждой минутой двигаются тени, с каждым часом растительность поворачивается следом за солнцем. Насекомые углубляются в почву, выбрасывая ее наверх, сначала небольшими холмиками, затем все больше и больше. С каждым месяцем листья вырастают и опадают, и с каждым годом — деревья. Даффи однажды сказала, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, и с лесами то же самое. Пять зим прошло с тех пор, как Робин Ингльби умер здесь, и теперь ничего не осталось.

Я медленно прошла мимо разрушающейся виселицы и нырнула в лес. Через несколько минут я оказалась в начале поля Джубили.

Меньше чем в двадцати ярдах от меня, почти невидимый в тумане, посреди поля стоял серый трактор «фергюсон», и кто-то в зеленом комбинезоне и резиновых сапогах склонился над двигателем. Должно быть, именно его услышала Мэг.

— Привет! — прокричала я. Всегда лучше от всей души поздороваться, когда проходишь мимо. (Пусть даже я только что это придумала, это хорошее общее правило.)

Когда некто выпрямился и обернулся, я узнала Салли Строу, «земельную девушку».

— Привет, — сказала она, вытирая тряпкой испачканные маслом ладони. — Ты Флавия де Люс, да?

— Да. — Я протянула руку. — А вы Салли. Я видела вас на рынке. Всегда восхищалась вашими веснушками и рыжими волосами.

Для пущей эффективности льстить лучше всего как можно грубее.

Она широко и искренне улыбнулась и пожала мне руку, чуть не сломав пальцы.

— Называй меня просто Сэл, — сказала она. — Так делают все мои лучшие друзья.

Она чем-то напомнила мне Джойс Гренфелл, актрису: немного мужеподобная в движениях, но в других отношениях определенно женственная.

— Мой «ферги» заглох, — сказала она, указывая на трактор. — Должно быть, поломка в зажигании. Иногда с ними такое случается, знаешь ли, перегреваются, и цепь размыкается. Ничего не остается, кроме как ждать, чтобы чертова штука остыла.

Поскольку моторы — не моя сильная сторона, я с умным видом кивнула, держа рот на замке.

— Что ты здесь делаешь?

— Просто гуляю, — ответила я. — Я люблю временами уходить куда-нибудь погулять. Пройтись, что-то вроде этого.

— Везет тебе, — сказала она. — Я никогда не хожу гулять. Ну почти никогда. Дитер водил меня пару раз в «Тринадцать селезней» выпить пинту чего-нибудь, но из-за этого поднимался жуткий шум. Военнопленным это не разрешается, знаешь ли. По крайней мере во время войны нельзя было. Дитер сказал мне, что твоя сестра Офелия пригласила его на чай вчера, — добавила она несколько сдержанно. Я сразу же поняла, куда она клонит.

— Да, — сказала я, беззаботно пиная комок грязи, глядя вдаль и притворяясь, что меня это все ни капельки не интересует. Друзья мы или нет, но, если она хочет посплетничать, это будет по принципу «ты мне — я тебе». — Я видела вас на кукольном спектакле. В церкви в субботу вечером. Разве это не кошмар? Имею в виду мистера Порсона.

— Ужасно, — ответила она.

— Вы его знали?

Возможно, это нечестный вопрос, и я выстрелила им в нее без предупреждения.

Выражение лица Салли сразу же стало настороженным, и она слишком долго колебалась, перед тем как ответить.

— Я… мне доводилось его видеть. — Ее ложь была очевидной.

— Может, по телевизору? — спросила я, наверное, чересчур невинно. — В «Волшебном королевстве»? Белка Снодди?

Как только я это произнесла, сразу поняла, что зашла слишком далеко.

— Ладно, — сказала она, — к чему ты клонишь? Давай, ну же.

Она положила руки на бедра и уставилась на меня немигающим взглядом.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — ответила я.

— Ой, ну не надо. Не вешай мне лапшу на уши. На пятьдесят миль в округе все знают, что Флавия де Люс не ходит гулять в леса лишь ради своих розовых щечек.

Это правда? На пятьдесят миль? Ее ответ весьма удивил меня, я полагала, что на сотню.

— Гордон сдерет с тебя шкуру, если поймает в этом лесу, — сказала она, указывая на табличку.

Я нацепила свое лучшее глуповатое выражение лица, но ничего не сказала.

— Что ты об этом всем знаешь? — спросила Салли, обводя рукой широкий полукруг, включающий ферму. Смысл ее слов был ясен.

Я сделала глубокий вдох. Придется довериться ей.

— Я знаю, что Руперт уже давно приходит сюда за марихуаной. Я знаю, что Гордон выращивает ее в огороде в лесу Джиббет, недалеко от того места, где нашли повешенного Робина.

— И ты думаешь, мы с Дитером как-то замешаны в этом?

— Я не знаю, — ответила я. — Надеюсь, нет.

— Я тоже, — сказала Салли. — Я тоже.


19

— Руперт был дамским угодником, — медленно начала Салли, как будто не желая облекать мысли в слова, — но, вероятно, ты это уже сама выяснила.

Я кивнула, стараясь не перебивать ее. Наблюдая за инспектором Хьюиттом, я узнала, что молчание — лучшее побуждение к разговору.

— Он наезжал на ферму «Голубятня» много лет — еще до войны. И Руперт не единственный, знаешь ли. У Гордона есть регулярная маленькая армия других таких же. Он снабжает их средством, помогающим утишить боль.

— Гашишем, — сказала я. Не смогла удержаться. — Индийской коноплей, анашой.

Она взглянула на меня прищуренными глазами и продолжила:

— Некоторые, вроде Руперта, приходят только потому, что перенесли детский паралич — полиомиелит, как это теперь называют, другие, что ж, одному богу известно почему. Ты знаешь, Гордон считает себя кем-то вроде знахаря: человека, который помогает избавиться от страданий, от которых не могут или не хотят излечить доктора. Он очень осмотрителен, но ему приходится, не так ли? Не думаю, что, кроме тебя, в Бишоп-Лейси кто-нибудь когда-нибудь догадывался, что случайные путники, останавливающиеся на ферме «Голубятня», не просто заблудились и не продают сельскохозяйственные товары. Я здесь уже восемь лет, — продолжала Салли. — И даже не спрашивай, ответ — нет, я не принадлежу к числу курильщиков Гордона.

— Я так и не думала, — сказала я, подлизываясь. Сработало.

— Я выросла в хорошем доме, — рассказывала она, теперь чуть более охотно. — Мои родители были, как писали в старых романах, «бедные, но честные». Мама все время болела, но никогда не говорила нам, что с ней не так. Даже отец не знал. Тем временем я корпела в школе, получила кое-какое образование, и тут началась война.

Конечно, я хотела помочь с медицинскими счетами, поэтому я вступила в «Сельскохозяйственную женскую армию». Звучит просто, не так ли? Так оно и было — ничего более. Я была просто девушка из Кента, которая хотела сражаться против Адольфа Гитлера и снова увидеть свою мать здоровой.

Меня расквартировали вместе с сорока другими девушками в казарме «Сельскохозяйственной армии» между здешними краями и Хинли, и там я впервые увидела Руперта. Словно пчела на мед, вот каким он был, никаких сомнений. Каждое лето он странствовал по селам с кукольным театром — возвращался к корням, как он это называл, — и, когда бы я ни видела его, каждый раз у него была новая ассистентка. И всегда сногсшибательная, если ты понимаешь, о чем я.

Вскоре после того, как я пришла работать на ферму «Голубятня», Руперт явился за очередной порцией курева. Я сразу же узнала хромого коротышку, который вечно болтал с нами около казармы, в пабе, по выходным.

Я с самого начала поклялась себе, что не стану с ним связываться; пусть другие девушки ставят себе зарубку-другую. Но потом…

Ее взгляд уплыл куда-то в прошлое.

Значит, Ниалла была права! Руперт действительно уходил с Салли в тот день, когда они приехали. Части головоломки начинали складываться в целое.

Хотя туман теперь немного поредел, он все еще оставался довольно густым, окутывая Салли и меня нечетким коконом странно обнадеживающего молчания. Если на нас не натолкнутся случайно, никто не узнает, что мы были здесь, в верхней части поля Джубили. Никто не может нас подслушать, разве что придут с низу поля или тихо подкрадутся сверху из леса.

— О, Руперт был чародеем, в этом можно не сомневаться, — продолжала Салли. — Он мог очаровать… Нет, я не должна произносить это в приличном обществе, не так ли? Он мог выманить цыплят из курятника, а особенно курочек. Начинал он с Шекспира, затем переходил к вещам, которые слышал в мюзик-холлах. Если «Ромео и Джульетта» не срабатывали, он пробовал рискованные стишки. И он получал, что хотел, — во всяком случае большей частью. Пока не совершил попытку с женой Гордона.

Грейс Ингльби? Я невольно присвистнула.

— Должно быть, это было давным-давно, — сказала я. Я знаю, это прозвучало черство, хотя я не хотела.

— Давно, — подтвердила Салли. — До того как Робин умер. До того как она стала совсем странной. Хотя ты не подумаешь так, глядя на нее сейчас, когда-то она была красоткой.

— Она выглядит очень грустной, — сказала я.

— Грустной? Грустная — неподходящее слово, Флавия. Сломанная — скорее так. Этот малыш был для нее всем миром, и в день, когда он погиб, солнце погасло.

— Вы были там тогда? — спросила я осторожно. — Должно быть, для вас это было трудно.

Она продолжила, будто не слыша меня:

— Гордон и Грейс не раз рассказывали Робину об их идиллическом медовом месяце у моря, и он всегда мечтал об этом — о песке, морских ракушках, ведерке, лопатке, замках из песка, мороженом, кабинках для переодевания.

Ему снилось все это. «Мне снился прилив, Салли, — однажды он мне рассказывал, — и я плескался в море, словно розовый мячик!» Бедный малыш!

Она утерла слезинку грубым рукавом комбинезона.

— Боже! Почему я тебе это все рассказываю? Должно быть, я спятила.

В качестве знака доброй воли я без слов изобразила вот-те-крест-никому-не-скажу.

Бросив на меня быстрый и странно застенчивый взгляд, Салли продолжила свой рассказ:

— Как-то они умудрились отложить немного на день рождения Робина. Поскольку на носу был урожай, Гордон не мог уехать, и они договорились, что Грейс свозит Робина к морю на несколько дней. Это был первый раз, когда они оказались вдвоем, мать и сын, без Гордона, и первые каникулы Грейс с тех пор, как она была девочкой.

Погода была жаркой, даже для конца августа. Грейс арендовала шезлонг и купила журнал. Она наблюдала, как Робин с маленьким ведерком копается в мокром песке у воды. Он был в безопасности, знала она. Она предупредила его об опасности приливов, а Робин был очень послушным маленьким мальчиком.

Она уснула и проспала долго, потому что была измучена. Когда проснулась, увидела, как далеко ушло солнце. Был отлив, и Робина нигде не было видно. Он не послушался, и его унесло в море? Наверняка кто-то спас бы его. Наверняка кто-то бы ее разбудил.

— Это Грейс вам рассказала? — поинтересовалась я.

— Бог мой, нет! Это все выяснилось на следствии. Им пришлось вытягивать из нее это по капле. Ее нервы пришли в расстройство.

Она потратила слишком много времени, сказала она, бегая по пляжу и зовя Робина. Она подбежала к краю воды, надеясь заметить его красный купальный костюм, надеясь увидеть его среди детей, плескавшихся около берега.

Затем она снова понеслась по пляжу туда и обратно, умоляя купавшихся сказать, видели ли они мальчика со светлыми волосами. Безнадежно, конечно же. На пляже было много мальчиков, соответствовавших ее описанию.

И затем ослепленными солнцем глазами она заметила это: толпу, собравшуюся в тени под променадом. Она разрыдалась и пошла к ним, зная, что обнаружит: Робин утонул и эти люди собрались, чтобы поглазеть. Она уже начинала их ненавидеть.

Но, когда она приблизилась, раздался взрыв смеха, и она протолкалась в середину толпы, не заботясь о том, что о ней подумают.

Это был кукольный спектакль «Панч и Джуди». И там, сидя на песке, в слезах от смеха, текущих по лицу, был ее Робин. Она схватила его и сжала в объятиях, не доверяя тому, что могла сказать. В конце концов, это была ее вина, она уснула, и Робин увлекся «Панчем и Джуди», как любой другой ребенок на его месте.

Она понесла его вдоль пляжа и купила ему мороженое, потом еще одно. Затем она побежала с ним к маленькой палатке, чтобы посмотреть следующий спектакль, и присоединилась к нему, когда он захохотал, и кричала с ним: «Нет! Нет!», когда Панч схватил жезл полицейского, чтобы ударить Джуди по голове.

Они смеялись вместе с остальной толпой, когда Панч обхитрил Джека Кетча, палача, уговорив того засунуть голову в петлю, и…

Я смотрела традиционное представление «Панч и Джуди» почти каждый год на церковном празднике и была более чем знакома с сюжетом.

— «Я не хочу, чтобы меня повесили, — сказала я, цитируя знаменитые слова Панча. — Ты должен показать мне, и я сделаю это сам».

— «Я не хочу, чтобы меня повесили, — эхом повторила Салли. — Ты должен показать мне». Вот что Грейс потом сказала присяжным, когда начался допрос по поводу смерти Робина, и это были, судя по всему, ее последние разумные слова.

Хуже того, на допросе она повторила эти слова тем ужасным, придушенным, дрожащим голосом, каким кукольники озвучивают Панча: «Я не знаю, как повеситься. Ты должен показать мне».

Это было ужасно. Коронер попросил стакан воды, кто-то среди присяжных не совладал с нервами и засмеялся. Грейс совсем сломалась. Доктор настоял, чтобы ее избавили от дальнейших расспросов.

Остальные события, произошедшие в тот жуткий день на пляже и позже на ферме, пришлось собирать по крупинкам; каждый из нас мало что знал. Я видела, как Робин тащит длиннющую веревку, найденную в гараже. Позже Гордон видел, как он играл в ковбоя на краю поля Джубили. Это Дитер нашел его на виселице в лесу Джиббет.

— Дитер? Я думала, это Безумная Мэг. — Слова выскользнули до того, как я успела их удержать.

Салли тут же отвела взгляд, и я поняла, что это именно тот случай, когда мне следует заткнуться и ждать.

Внезапно она, кажется, решилась.

— Ты должна помнить, — сказала она, — что только что закончилась война. Если бы в Бишоп-Лейси узнали, что тело Робина нашел висящим в лесу немецкий военнопленный… Что ж, сама подумай.

— Могло получиться, как во «Франкенштейне»: разъяренные сельские жители с факелами и так далее.

— Точно, — сказала она. — Кроме того, полиция считала, что Мэг действительно была там до Дитера, но никому ничего не сказала.

— Откуда вы знаете? — спросила я. — Что полиция так считала, имею в виду.

Не сознавая, что делает, она вдруг распушила волосы.

— Там был некий юный констебль, — сказала она, — чье имя я не вольна открыть, который, бывало, по вечерам водил меня полюбоваться, как луна всходит над холмом Гуджер.

— Ясно, — сказала я. — Они не хотели, чтобы Мэг вызвали на допрос.

— Забавно, не так ли, — заметила она, — сколь мягок бывает закон? Нет, кто-то видел ее в деревне в то время, когда исчез Робин, так что ее не подозревали. Так решили, потому что у нее… потому что она… что ж, чтобы не заострять на этом внимание, что Мэг лучше не втягивать в это дело, и так и было сделано.

— Так, значит, это Дитер нашел тело.

— Да. Он рассказал мне об этом в тот же вечер. Он был все еще в шоке, едва соображал, рассказывая, как примчался из леса Джиббет с хриплыми воплями… перепрыгивая через заборы, поскальзываясь в грязи… вбежал во двор, всматриваясь в пустые окна. Словно слепые глаза, такими они были, повторял он, словно окна дома Бронте. Но, как я сказала, бедный Дитер был в шоке. Не ведал, что говорит.

Я почувствовала слабое движение в животе, но отнесла его на счет пирожного миссис Мюллет.

— А где в это время был Руперт?

— Странно, что ты спрашиваешь. Никто вроде бы не помнит. Руперт приходил и уходил, часто ночью. Со временем он, казалось, становился все более зависимым от зелья, которым его обеспечивал Гордон, и его визиты происходили все чаще. Если он не был здесь, когда погиб Робин, он был где-то неподалеку.

— Уверена, полиция тут везде кишела.

— Еще бы! В начале они не знали, это несчастный случай или убийство.

— Убийство? — Эта мысль не приходила мне в голову. — Кто же мог убить маленького мальчика?

— Такое случалось прежде, — печально ответила Салли. — Детей всегда убивают без хороших причин.

— А Робин?

— В итоге они решили, что нет улик, подтверждающих эту идею. Помимо Гордона, Дитера и меня — и Безумной Мэг, конечно, — никого больше не было в лесу Джиббет. Следы Робина, ведущие на поле Джубили и к старой виселице, четко прояснили, что он ушел туда один.

— И играл на виселице в сцену из «Панча и Джуди», — сказала я. — Сначала притворяясь, что он Панч, а затем — что палач.

— Да. Так они и подумали.

— Тем не менее, — сказала я, — полиция, должно быть, как следует обыскала лес.

— Только что не перекопала, — ответила она. — Мерные ленты, гипсовые слепки, фотографии, пакетики того-сего.

— Разве не странно, — заметила я, — что они не нашли делянку с коноплей? Трудно поверить, что инспектор Хьюитт пропустил ее.

— Должно быть, это было до его появления, — ответила Салли. — Если память мне не изменяет, в то время следствие вел инспектор Галли.

Ага! Вот, значит, кто решил хранить молчание по поводу Мэг. Несмотря на нехватку бдительности, у этого человека, должно быть, хотя бы были зачатки сердечности.

— И что в итоге? — спросила я. — Имею в виду допрос.

Я знала, что могу прочитать позже в газетном архиве в библиотеке, но сейчас я хотела услышать слова Салли. В конце концов, она присутствовала при этом.

— Коронер сказал присяжным, что им следует вынести одно из трех решений: смерть по причине убийства, смерть от несчастного случая и открытый вердикт.[76]

— И?

— Они остановились на смерти от несчастного случая, хотя им потребовалось чертовски много времени, чтобы достичь соглашения.

Внезапно я осознала, что туман поднимается, и Салли тоже обратила на это внимание. Хотя легкая дымка еще скрывала верхушки деревьев, река и весь склон поля Джубили, словно раскрашенная вручную фотография с аэросъемки, простирались перед нами в слабом солнечном свете.

Нас легко увидеть из фермерского дома.

Не говоря больше ни слова, Салли забралась на водительское место в трактор и включила зажигание. Двигатель сразу же завелся, коротко рыкнув, и ровно загудел.

— Я разболтала слишком много, — сказала она мне. — Не знаю, о чем я думала. Помни о своем обещании, Флавия. Мне надо, чтобы ты его сдержала.

Ее глаза встретились с моими, и я прочитала в них что-то вроде мольбы.

— У меня может быть куча неприятностей, знаешь ли, — добавила она.

Я наклонила голову, но на самом деле не сказала да. Если мне повезет, я смогу втиснуть еще один вопрос.

— Что, по-вашему, произошло с Робином и Рупертом?

Дернув головой, Салли стиснула челюсти, выжала сцепление и укатила по полю, комья черной грязи вылетали из-под гусениц трактора, перед тем как упасть обратно на землю, словно подстреленные птицы.


20

Я извлекла «Глэдис» из-за изгороди, где ее оставила, вытащила огуречные сэндвичи из багажника и уселась на зеленом берегу, чтобы поесть и подумать о мертвых.

Я достала записную книжку из кармана и открыла ее на рисунке Мэг, где Робин висел на искривленных деревяшках старой виселицы. Выражение его лица было выражением мирно спящего ребенка, с легкой улыбкой в уголках губ.

Что-то в моем мозгу щелкнуло, и я поняла, что больше не могу откладывать, мне надо нанести визит в сельскую библиотеку — или хотя бы в ремонтный гараж, строение, где хранились старые выпуски газет.

Ремонтный гараж был давно не используемой по назначению мастерской по ремонту автомобилей, находившейся в окружении сорняков в Коровьем переулке, короткой и заброшенной тропинке, соединявшей главную улицу Бишоп-Лейси с рекой. Неожиданное воспоминание о моем недавнем заключении в этом разрушающемся мавзолее вызвало у меня мурашки по всему телу.

Часть меня (более рассудительный голос) говорил: «Брось это дело. Не вмешивайся. Иди домой и побудь с семьей». Но другая часть была более настойчива. «Библиотека закрыта до четверга, — шептала она. — Никто тебя не увидит».

— Но замок, — произнесла я вслух. — Гараж закрыт.

«С каких это пор тебя останавливают запертые двери?» — ответил голос.


До ремонтного гаража, как я уже говорила, можно легко добраться со стороны реки. Я снова пересекла воду по каменной дорожке позади церкви (до сих пор никаких признаков полицейских машин) и пошла по старому бечевнику, который быстро и незаметно привел меня к Коровьему переулку.

Никого не было в поле зрения, пока я, изображая невозмутимость, шла по дорожке ко входу.

Я тряхнула дверь, но, как я и ожидала, она была заперта. Недавно поставили новый замок — йельского образца — и на окно повесили написанную от руки табличку: «Запрещено входить без сопровождения библиотекаря». И табличку, и замок, подумала я, вероятнее всего, повесили из-за моих недавних эскапад.

Хотя Доггер дал мне несколько консультаций по искусству взлома замков, внутренности йельского замка требовали особых инструментов, которых при мне не имелось.

Дверные петли были внутри, значит, шурупы не вывинтить. Даже если бы это было возможно, было бы необдуманной смелостью предпринимать такую попытку на виду у любого прохожего.

Я обошла дом. В высокой траве, прямо под окном лежал чудовищный кусок ржавого металлолома, по виду которого можно было предположить, что он знал лучшие времена в качестве мотора в «даймлере». Я забралась на него и посмотрела сквозь покрытое грязью стекло.

Газеты лежали на деревянных стеллажах, как было тысячу лет; помещение привели в порядок после катастрофы, причиненной моим последним посещением.

Пока я стояла на цыпочках, нога поскользнулась, и я чуть не влетела головой прямо в оконное стекло. Когда я схватилась за подоконник, чтобы устоять, что-то хрустнуло под пальцами и поток крошечных песчинок посыпался на землю.

Древесная труха, подумала я. Но постойте! Минуточку, древесная труха ведь не серая. Это сгнившая оконная замазка!

Я спрыгнула на землю и через несколько секунд снова была у окна с гаечным ключом из набора инструментов «Глэдис» в руках. Когда я поковыряла у краев стекла, твердый клин замазки выскочил почти без усилий. Почти слишком легко!

Отковыряв шпатлевку вокруг окна, я прижалась ртом к стеклу и всосала в себя воздух, чтобы создать вакуум. Затем медленно отклонила голову назад.

Успех! Когда оконное стекло вышло из рамы и наклонилось ко мне, я схватила его за грубые края и осторожно опустила на землю. Мигом я пролезла в окно и приземлилась на полу внутри.

Хотя разбитое стекло после моего недавнего спасения убрали, от этого места у меня все равно по телу бежали мурашки. Я быстро нашла выпуски «Хроник Хинли» за вторую половину 1945 года.

Хотя точные даты жизни Робина не были вырезаны на его надгробии, рассказ Салли указал, что он погиб где-то после сбора урожая. «Хроники Хинли» публиковались еженедельно — и до сих пор так издаются — по пятницам. Следовательно, время с конца июня и до конца года покрывают пара дюжин выпусков. Я знала, однако, что, вероятнее всего, найду эту историю не в самой последней газете. Так оно и оказалось: пятница, 7 сентября 1945 года.

Сегодня в зале органов социального обеспечения в Бишоп-Лейси проводился допрос по поводу смерти Робина Ингльби, пяти лет от роду, тело которого было найдено в понедельник в лесу Джиббет, поблизости от деревни. Инспектор Джосия Галли из полицейского участка в Хинли в настоящее время отказывается от комментариев, однако настоятельно просит любого человека, у которого может быть информация о гибели этого ребенка, немедленно связаться с полицейскими властями в Хинли по телефону 5272.

Прямо под этой заметкой была напечатана еще одна:

Постоянных покупателей информируют, что почта и кондитерская лавка на главной улице Бишоп-Лейси закрываются сегодня (в пятницу, 7 сентября) в полдень. Обе будут открыты, как обычно, в субботу утром. Мы ценим ваше постоянство. Летиция Кул, владелица.

Мисс Кул была почтмейстершей и продавщицей сладостей в нашей деревне, и я могла представить только одну причину, по которой она могла бы закрыть свой магазин в пятницу.


Я жадно обратилась к следующей неделе, выпуску от 14 сентября.

Дознание, проведенное по поводу гибели Робина Ингльби, пяти лет от роду, фермы «Голубятня» около Бишоп-Лейси, было закрыто в пятницу в 15:15 после сорокаминутного обсуждения. Коронер зафиксировал приговор — смерть из-за несчастного случая — и выразил соболезнования понесшим утрату родителям.

Вот и все. Казалось очевидным, что деревня хотела избавить родителей Робина от горя увидеть ужасные подробности в печати.

Быстрый просмотр оставшихся газет не дал ничего, кроме краткой заметки о похоронах, на которых гроб несли Гордон Ингльби, Бертрам Теннисон (дедушка Робина, приехавший из Лондона), Дитер Шранц и Кларенс Мунди, владелец такси. Имя Руперта не упоминалось.

Я вернула газеты на место и без особого ущерба для себя, если не считать поцарапанное колено, выбралась наружу через окно.

Проклятье! Начинается дождь. Черное облако наплыло на солнце, принеся в воздух внезапную прохладу.

Я побежала по заросшему сорняками участку к реке, где жирные капли уже испещряли воду идеальными маленькими кратерами. Спустилась со склона и голыми руками набрала комок липкой глины, образующей берег.

Вернувшись к ремонтному гаражу, я навалила грязь кучкой на подоконник. Стараясь не запачкать одежду, я раскатала пригоршни этой гадости между ладонями, формируя длинные тонкие серые змейки. Затем, снова забравшись на проржавевший мотор, я взялась за края оконного стекла и осторожно установила его на место. Используя указательный палец в качестве импровизированного шпателя, я вдавила глину по краям стекла, изобразив подобие плотной прочной замазки.

Насколько ее хватит — неизвестно. Если дождь не смоет ее, вполне может продержаться вечно. Не то чтобы мне это требовалось: при первой возможности, подумала я, заменю ее на настоящую шпатлевку, позаимствовав ее вместе со шпателем из Букшоу, где Доггер вечно укрепляет шатающиеся окна в старой оранжерее.

«Безумный маньяк со шпателем нанес новый удар!» — будут шептаться жители деревни.

После быстрого рывка к реке, чтобы отчистить прилипшую глину с ладоней, я была, если не считать того, что промокла до нитки, почти в презентабельном виде.

Я подняла «Глэдис» с травы и беззаботно направилась по Коровьему переулку к главной улице, изображая святую невинность.


Кондитерская лавка мисс Кул, совмещенная с деревенской почтой, являла собой реликт георгианской эпохи, зажатый между чайной и похоронным бюро на востоке и рыбным магазином на западе. Засиженные мухами витрины были скудно уставлены выцветшими коробками конфет, на крышках которых изображены пухлые леди в полосатых чулках и перьях, бесстыдно улыбавшиеся, сидя верхом на громоздких трехколесных велосипедах.

Это здесь Нед купил конфеты, которые оставил у нас на крыльце. Я была в этом уверена, потому что справа осталось темное прямоугольное пятно в том месте, где коробка покоилась с тех пор, как по центральной улице разъезжали шарабаны, запряженные лошадьми.

На скоротечный миг я задумалась, отведала ли Фели уже мое рукоделие, но я тут же запретила себе размышлять об этом. Подобным удовольствиям придется подождать.

Колокольчик над дверью звякнул, объявляя о моем приходе, и мисс Кул подняла взгляд из-за почтового прилавка.

— Флавия, деточка! — сказала она. — Какой приятный сюрприз! О, да ты вся промокла! Я как раз думала о тебе не далее как десять минут назад, и вот она ты. На самом деле я думала о твоем отце, но разве это не одно и то же? У меня есть лента марок, которые могут его заинтересовать: четыре Георга с дополнительной перфорацией прямо по лицу. Не очень правильно, верно? Как неуважительно. Мисс Рейнольдс купила их в прошлую пятницу и в субботу вернула. «В них слишком много дырок! — сказала она. — Я не хочу, чтобы мои письма к Ханне (это ее племянница из Шропшира, детка) задержали за нарушение устава почтовой связи».

Она протянула мне конверт из папиросной бумаги.

— Спасибо, мисс Кул, — произнесла я. — Уверена, отец с удовольствием добавит их в свою коллекцию, и знаю, что он хотел бы, чтобы я поблагодарила вас за заботу.

— Ты такая славная девочка, Флавия, — сказала она, краснея. — Должно быть, он очень гордится тобой.

— Да, — ответила я, — гордится. Очень.

В действительности мысль об этом никогда не приходила мне в голову.

— Тебе правда не стоит стоять в мокрой одежде, детка. Пойдем в маленькую комнатку в задней части дома, ты там разденешься. Я повешу твои вещи на кухне сохнуть. Под кроватью ты найдешь лоскутное одеяло, завернись в него, и мы мило поболтаем.

Пять минут спустя мы снова были в магазине, я — словно закутанный в плед индеец из племени черноногих, и мисс Кул в миниатюрных очках, смотревшая на весь мир, словно торговый агент из фактории в Гудзонском заливе.

Она уже шла по магазину в сторону высокой банки с мятными пластинками.

— Сколько ты сегодня хочешь, детка?

— Спасибо, не надо, мисс Кул. Сегодня я ушла из дома второпях и забыла кошелек.

— Все равно возьми одну, — сказала она, протягивая банку. — Я, думаю, тоже съем штучку. Мятные пластинки сделаны для того, чтобы делиться с друзьями, не так ли?

Она чертовски ошибалась на этот счет: мятные пластинки созданы для того, чтобы пожирать их в единоличном приступе обжорства, предпочтительно в запертой комнате, но я не осмелилась это сказать. Я была слишком занята, расставляя западню.

Несколько минут мы просидели в дружеском молчании, посасывая сладости. Серый водянистый свет из окна сочился в лавку, освещая изнутри ряды стеклянных банок с конфетами и придавая им бледное нездоровое свечение. Должно быть, мы выглядим, подумала я, со стороны как парочка алхимиков, планирующих очередную атаку на стихии.

— Робин Ингльби любил мятные пластинки, мисс Кул?

— О, что за странный вопрос! Почему ты вдруг об этом подумала?

— Не знаю, — беззаботно сказала я, проводя пальцем по краю стеклянной витрины. — Думаю, дело в том, что я видела лицо бедного Робина у той куклы в спектакле. Такой шок. Я не могла выбросить его из головы.

Довольно правдиво, кстати.

— О, бедняжечка! — произнесла она. — Уверена, никто из нас не может, но никто об этом не упоминает. Это было почти… как это сказать? — непристойно. И этот бедный человек! Какая трагедия! Я не могла уснуть после того, что случилось. Но, полагаю, это всех выбило из колеи, верно?

— Вы были на дознании по поводу смерти Робина, да?

Я становлюсь довольно хороша по этой части. Из нее как будто сразу же выпустили воздух.

— Что… что… Да, была. Но откуда же ты знаешь?

— Наверное, отец упоминал об этом как-то. Он вас очень уважает, мисс Кул. Но наверняка вы и сами знаете.

— Это уважение абсолютно взаимно, уверяю тебя, — сказала она. — Да, я входила в число присяжных. Почему ты спрашиваешь?

— Ну, честно говоря, моя сестра Офелия и я поспорили на эту тему. Она говорила, что одно время думали, что Робина убили. Я не согласилась. Это же был несчастный случай, верно?

— Не уверена, что могу обсуждать этот вопрос, детка, — ответила она. — Но это было много лет назад, не так ли? Думаю, могу рассказать тебе — как друг другу, — что полиция рассматривала эту версию. Но ничего на нашла. Ни единой ниточки. Мальчик ушел в лес один и сам себя повесил. Это был несчастный случай. Мы сказали так в нашем вердикте — смерть из-за несчастного случая, как это называется.

— Но как вы узнали, что он был один? Должно быть, вы ужасно умны, раз определили это!

— Как, по отпечаткам ног, милая! Из-за его следов! Около старой виселицы не было других. Он пошел в лес один.

Мой взгляд переместился на окно. Ливень начинал слабеть.

— Тогда шел дождь? — спросила я в приступе неожиданного вдохновения. — Перед тем, как его нашли?

— Да, — ответила она. — Лило как из ведра.

— А, — уклончиво произнесла я. — Мистер Матт Уилмотт заходил забрать почту? Вероятно, ему приходило до востребования.

Я сразу же поняла, что зашла слишком далеко.

— Прости, детка, — сказала мисс Кул с едва слышимым фырканьем. — Нам не позволено давать подобную информацию.

— Он продюсер с «Би-би-си», — сказала я, нацепив свой лучший подавленный вид. — Довольно известный, кстати. Он отвечает — во всяком случае раньше отвечал — за телепрограмму мистера Порсона, «Волшебное королевство». Я надеялась взять у него автограф.

— Если он зайдет, я передам ему, что ты просила, — сказала мисс Кул, смягчаясь. — Не думаю, что мне уже доводилось видеть этого джентльмена.

— О, благодарю вас, мисс Кул, — пролепетала я. — Я ужасно хочу добавить парочку личностей с «Би-би-си» к своей маленькой коллекции.

Иногда я ненавижу себя. Но недолго.

— Что ж, похоже, дождь закончился, — сказала я. — Мне правда надо идти. Думаю, моя одежда достаточно высохла, чтобы я могла добраться домой, и я не хочу, чтобы отец беспокоился. У него и без того есть о чем думать.

Я хорошо понимала, что каждый в Бишоп-Лейси знает о финансовых затруднениях отца. Задержки в оплате счетов в деревне — все равно что сигнальная ракета ночью. Я вполне могла записать еще пару очков на свой счет за хорошее поведение.

— Ты такой внимательный ребенок, Флавия, — сказала она. — Возьми еще одну мятную пластинку.

Через несколько минут я была одета и стояла в дверях. На улице выглянуло солнце, и идеальная радуга выгнулась в небе дугой.

— Спасибо за приятную беседу, мисс Кул, и за угощение. В следующий раз я вас угощаю, я настаиваю.

— Езжай домой осторожно, — сказала она мне. — Осторожно, лужи. И не проболтайся — имею в виду о марках. Нам не разрешается пускать в оборот марки с дефектами.

Я заговорщицки подмигнула ей и сделала знак пальцами.

Она не ответила на вопрос, любил ли Робин мятные пластинки, но это не важно, не так ли?


21

Я хорошенько встряхнула «Глэдис», и капли дождя слетели с ее рамы, как с косматой собаки. Я собралась было ехать домой, как что-то в окне похоронного бюро привлекло мое внимание: на самом деле, не более чем легкое движение.

Хотя «Соубелл и сыновья» были в этом бизнесе на этом самом месте со времен Георга III, лавка на центральной улице стояла скромно и отстраненно, как будто ждала автобуса. Правда, довольно необычно видеть кого-то входящего или выходящего отсюда.

Я неторопливо чуть-чуть приблизилась, чтобы присмотреться, изображая сильную заинтересованность в окаймленных черной рамкой некрологах, выставленных в зеркальной витрине. Хотя я не знала ни единого человека из тех, что упоминались (Дэннисон Чатфильд, Артур Бронсон-Уиллоус, Маргарет Беатрис Педдль), я внимательно вглядывалась в их имена, каждый раз удрученно покачивая головой.

Двигая глазами слева направо, как будто читаю мелкие надписи на некрологах, и фокусируя взгляд на темном интерьере бюро, я смогла рассмотреть, что внутри кто-то говорит, размахивая руками. Это его желтая рубашка и розовато-лиловый галстук зацепили мой взгляд. Матт Уилмотт!

Не успел здравый смысл ударить по тормозам, как я вломилась в лавку.

— О, здравствуйте, мистер Соубелл, — сказала я. — Надеюсь, я не помешала. Я просто хотела зайти и сообщить, что наш маленький химический эксперимент в итоге прекрасно сработал.

Боюсь, я слегка приукрасила факты. Правда заключалась в том, что однажды в воскресенье после утренней молитвы я прицепилась к нему на кладбище Святого Танкреда, интересуясь его профессиональным мнением — как эксперта по консервантам, так сказать, — насчет того, можно ли дешево и сердито добыть действенную бальзамическую жидкость путем сбора, вымачивания, кипячения и дистилляции муравьиной кислоты из большого количества красных муравьев (formica rufa).

Он потрогал пальцем свою длинную челюсть, почесал голову и некоторое время рассматривал ветки тисов, перед тем как ответить, что никогда не думал об этом.

«Надо поискать информацию, мисс Флавия», — сказал он.

Но я знала, что он не будет этим заниматься, и оказалась права. Старые ремесленники бывают ужасно скрытными, когда дело доходит до обсуждения тонкостей их ремесла.

Сейчас он стоял около темной, обшитой панелями двери, ведущей в некую, без сомнения, вызывающую суеверный ужас комнату, за возможность попасть в которую я заплатила бы гинею.

— Флавия. — Он кивнул — несколько осторожно, как я заметила. — Боюсь, ты должна нас извинить, — сказал он. — Мы…

— Ну-ну, — вмешался Матт Уилмотт, — я полагаю, это вездесущая протеже Руперта, мисс…

— …де Люс, — ответила я.

— Да, конечно, де Люс. — Он покровительственно улыбнулся, как будто все знал и просто поддразнивал.

Должна признать, что, как Руперт, этот человек обладал абсолютно великолепным профессионально поставленным голосом: богатый, сладкозвучный поток слов изливался так, будто у него в горле были деревянные трубы органа. «Би-би-си», должно быть, разводит таких людей на специальной ферме.

— Как одна из юных протеже Руперта, так сказать, — продолжал Матт, — ты, возможно, почувствуешь себя спокойнее, узнав, что «Тетушка» — как мы, сотрудники, называем Британскую телевещательную корпорацию — устраивает похороны, достойные ее одной из самых ярких звезд. Не в Вестминстерском аббатстве, понимаешь ли, но в месте, которое уступает только ему. Как только мистер Соубелл доставит… э-э-э… останки в Лондон, начнутся публичные проводы: тело выставят для прощания, возложат венки, краснолицая мать десятерых детей из Уэстон-супер-Мэра встанет на колени у гроба вместе с заплаканным потомством, и все это под телекамерами. Никто иной, как генеральный директор собственной персоной предложил трогательный штрих — установить белку Снодди на пустой перчатке — нести дежурство в изножии гроба.

— Он здесь? — спросила я, делая жест в заднюю часть дома. — Руперт все еще тут?

— Он в хороших руках, — кивнул Матт Уилмотт, и мистер Соубелл с самодовольной ухмылкой слегка поклонился в знак признательности.

Я никогда в жизни ничего так не хотела, как в этот момент спросить, могу ли я взглянуть на труп, но на этот раз мой обычно острый ум подвел меня. Я не смогла придумать ни единого благовидного предлога, чтобы бросить взгляд на останки Руперта, как их назвал Матт Уилмотт, да и неблаговидный предлог сочинить не смогла.

— Как Ниалла это переживает? — спросила я, тыкая вслепую.

Матт нахмурился.

— Ниалла? Она куда-то подевалась, — ответил он. — Похоже, никто не знает куда.

— Может, она сняла номер в «Тринадцати селезнях»? — предположила я. — Наверное, ей захотелось принять горячую ванну.

Я надеялась, Матт проглотит мою наживку, так и случилось.

— Ее нет в «Тринадцати селезнях», — ответил он. — Я сам там расположился по приезде.

Ага! Как я подозревала, Матт Уилмотт действительно был на расстоянии пешей доступности от Святого Танкреда перед, во время и, вероятно, после того, как Руперт был убит.

— Что ж, — сказала я, — простите, что побеспокоила вас.

Они сблизили головы, не успела я за дверь выйти.


Как часто бывает летом, небеса быстро очистились. Темные облака переместились к востоку, и птицы запели во всю мочь. Хотя было еще довольно рано и несмотря на свежий воздух и теплое солнце, я обнаружила, что зеваю, как кошка, по пути к Букшоу. Вероятно, это потому, что я встала до зари, либо потому, что слишком поздно легла накануне.

Какова бы ни была причина, я внезапно почувствовала себя измотанной. Даффи однажды заметила, что Сэмюэль Пепис, автор знаменитого дневника, то и дело укладывался в постель, и отец всегда говорил о замечательной восстанавливающей способности короткого сна. На этот раз я поняла, что они чувствовали.

Но как попасть в дом незамеченной? Миссис Мюллет стережет кухню, как собачка Фу гробницу китайского императора, а если я воспользуюсь парадным входом, рискую нарваться на тетушку Фелисити и заполучить нежеланные обязанности на остаток дня.

Каретный сарай был единственным местом, куда можно было легко войти и выйти, оставшись незамеченной и непотревоженной.

Я припарковала «Глэдис» за одним из больших каштанов, окаймлявших подъездную аллею, и крадучись пошла за угол дома.

Я подняла щеколду из кованого железа и бесшумно проскользнула внутрь.

Хотя мои глаза плохо видели после света на улице, я тем не менее смогла разглядеть видневшиеся в темноте очертания винтажного «роллс-ройса» Харриет, «фантома II», его никелированный радиатор тускло блестел во мраке. Сквозь маленькие грязные окна едва проникал слабый рассеянный свет, и я знала, что надо смотреть под ноги.

Иногда я прихожу сюда поразмышлять. Я забираюсь в этот дворец на колесах и устраиваюсь в его удобном салоне, на кремовой коже, притворяясь, что я — Харриет и вот-вот заведу двигатель и поеду к лучшей жизни.

Я взялась за ручку двери и тихо повернула ее. Если Доггер поблизости, я знала, что его потревожит малейший шум и он примчится проверить, кто ломится в каретный сарай. Боже, благослови прекрасный корабль «роллс-ройс» и всех, кто плавает на нем, подумала я, когда тяжелая дверь открылась в полнейшем молчании и я влезла на водительское сиденье.

Я вдохнула шикарный запах автомобиля, как некогда, должно быть, делала Харриет, и приготовилась свернуться клубочком. Если мне повезет, в этом полумраке я усну меньше чем за минуту. Потом у меня будет достаточно времени, чтобы подумать об убийстве.

Когда я с наслаждением вытянулась, мои пальцы чего-то коснулись: кожи человеческой ноги, если судить на ощупь. Не успела я вскрикнуть, как кто-то зажал мой рот ладонью.

— Тихо! — прошипел голос мне на ухо.

Мои глаза закатились, как у лошади на бойне. Даже в полумраке я увидела лицо человека, который схватил меня.

Это была Ниалла.

Первым моим порывом было откусить ей палец: у меня фобия насчет удержания меня силой, и временами мои рефлексы быстрее, чем разум.

— Ни звука, — прошептала она, слегка встряхивая меня. — Мне нужна твоя помощь.

Проклятье! Она произнесла женский пароль — сказала эти волшебные слова, простирающиеся в туманную глубину времен в некое изначальное болото. Я была в ее власти. Я тут же обмякла и кивнула. Она убрала руку.

— Полиция ищет меня? — спросила она.

— Я… я не думаю. Не знаю, — сказала я. — Я не отношусь к числу их доверенных.

Я все еще была раздражена из-за того, что меня схватили и встряхнули.

— О, прекрати, Флавия, — произнесла она. — Не злись на меня. Мне надо знать. Они ищут меня?

— Я не видела полицейских с субботнего вечера, сразу после того, как Руперт… Руперт был…

Хотя у меня не было предрассудков насчет этого слова, я не могла заставить себя сказать его в лицо Ниалле.

— Убит, — договорила она, падая обратно на сиденье. — Я тоже. Этот инспектор просто не прекращал задавать мне вопросы. Это было ужасно.

— Убит? — Я выплюнула это слово так, будто оно никогда не приходило мне в голову. — Что заставляет вас думать, будто Руперта убили?

— Так все думают: полиция, а теперь и ты. Ты только что сказала «сразу после того, как Руперт был…», а это подразумевает кое-что, не так ли? Убит… погиб, какая, собственно, разница? Ты наверняка не собиралась сказать «после того, как Руперт умер», и не притворяйся. Я не дура, Флавия, так что перестань обращаться со мной, словно я идиотка.

— Возможно, это был несчастный случай, — сказала я, увиливая, чтобы собраться с мыслями.

— Стала бы полиция полночи мурыжить публику, если бы они считали, что это несчастный случай?

Она дело говорит.

— Что хуже, — продолжила она, — они думают, что я это сделала.

— Я понимаю почему, — заметила я.

— Что? Ты на чьей стороне, в конце концов? Я сказала тебе, что мне нужна помощь, и вдруг ты обвиняешь меня в убийстве!

— Я не обвиняю вас в убийстве, — уточнила я. — Я просто излагаю очевидное.

— Что именно?

Она злилась все сильнее с каждой минутой.

— А именно, — сказала я, сделав глубокий вдох, — то, что вы прячетесь, что Руперт избивал вас, что была другая женщина и что вы беременны.

В этих водах я тонула с головой, но тем не менее была полна решимости плыть, словно щенок, сброшенный с края пирса. Но даже так воздействие моих слов на Ниаллу было впечатляющим. На миг я подумала, что она ударит меня по лицу.

— Это так очевидно? — спросила она дрожащими губами.

— Мне да, — ответила я. — Не могу говорить за остальных.

— Ты думаешь, я это сделала? Убила Руперта, имею в виду?

— Я не знаю, — сказала я. — Не мне судить, способны ли вы на такой поступок, я не Спилсбери.[77]

Хотя сэр Бернард набил руку в установлении убийц, включая двух великих отравителей доктора Криппена и майора Армстронга, он, как ни странно, покончил с собой, отравившись газом в лаборатории. Я подумала, если бы Спилсбери был жив, он первый указал бы, что у Ниаллы были средства, мотивы и возможность.

— Хватит трещать! — отрезала она. — Ты думаешь, что я убила Руперта?

— А вы убили? — я выстрелила в ответ.

— Не могу на это ответить, — сказала она. — Ты не должна меня спрашивать.

Я не была новичком в подобных женских перепалках: одиннадцать лет под одной крышей с Даффи и Фели сделали меня вполне неуязвимой перед такого рода финтами и уловками.

— Хорошо, — настаивала я, — если это не вы, тогда кто?

К этому времени я привыкла к тусклому свету в каретном сарае и наблюдала, как глаза Ниаллы расширились, словно две светящиеся луны.

Повисло долгое и довольно неприятное молчание.

— Если это не вы, — наконец сказала я, — тогда почему вы здесь прячетесь?

— Я не прячусь! Мне надо было уйти подальше. Я тебе говорила. Полиция, Мюллеты…

— Понимаю насчет Мюллетов, — заметила я. — Я бы предпочла провести утро в кресле дантиста, чем целый час слушать болтовню миссис Мюллет.

— Ты не должна так говорить, — сказала Ниалла. — Они оба были очень милы, особенно Альф. Он милый пожилой джентльмен, напоминает мне моего дедушку. Но мне надо было где-то уединиться и подумать, собраться с мыслями. Ты не знаешь, как это бывает, когда расползаешься по швам.

— Нет, я знаю. Лучше, чем вы можете представить. Я довольно часто прихожу сюда, когда мне надо побыть одной.

— Должно быть, я это почувствовала. Я сразу же подумала о Букшоу. Никто не подумал бы искать меня здесь. Не так сложно оказалось найти это место.

— Вам лучше вернуться, — сказала я ей, — до того как ваше отсутствие заметят. Инспектор не был в церкви, когда я проезжала мимо. Полагаю, они засиделись допоздна. Поскольку он вас уже допросил, нет причин, почему вы не могли совершить прогулку по окрестностям, верно?

— Нет… — ответила она неуверенно.

— К тому же, — добавила я, возвращаясь к привычной жизнерадостности, — никто не знает, что вы были здесь, кроме меня.

Ниалла сунула руку в карман на двери машины и что-то достала. Оно выскользнуло с шорохом вощеной бумаги. Когда она развернула сверток на коленях, я не смогла не обратить внимания на острые как бритва складки бумаги.

— Никто не знает, — сказала она, протягивая мне сэндвич с огурцом, — кроме тебя… и еще одного человека. Вот, съешь. Должно быть, ты умираешь от голода.


22

— Ну же! Ну же! — рычал Доггер, его руки дрожали, словно осенние листья. Он не видел, что я стою неподалеку, в дверях оранжереи.

Лезвие карманного ножа, открытое почти под прямым углом, он неуклюже пытался наточить об оселок. Металл, как безумный, скользил туда-сюда, производя жуткие скрежещущие звуки о черную поверхность.

Бедный Доггер. Эти эпизоды случаются у него без предупреждения, и спровоцировать их может что угодно: произнесенное слово, запах, донесшийся отрывок мелодии. Он отдан на милость своей поврежденной памяти.

Я медленно пятилась, пока не оказалась за стеной огорода. Тогда я начала тихо посвистывать, постепенно увеличивая громкость. Звучало так, будто я иду через лужайку к кухонному огороду. На полпути к оранжерее я запела привальную песенку, которую выучила прямо перед тем, как меня исключили из скаутской организации:

Once a jolly swagman camped by a billabong,
Under the shade of a coolibah tree,
And he sang as he watched and waited till his billy boiled,
«Who'll come a-waltzing Matilda with me?»[78]

Расправив плечи, я уверенным шагом вошла в оранжерею.

— Привет, дружище! — сказала я с сердечной австралийской улыбкой.

— Маккоркедейл? Это ты? — окликнул Доггер голосом высоким и тонким, как дуновение ветерка в струнах старой арфы. — Беннет с тобой? Вам вернули ваши языки?

Его голова склонилась набок, прислушиваясь, он поднял руку, прикрывая глаза, слепо закатившиеся вверх, к блеску оранжерейного стекла.

Я почувствовала себя так, будто вторглась в святилище, и по затылку побежали мурашки.

— Это я, Доггер, Флавия, — выдавила я.

Его брови удивленно нахмурились.

— Флавия?

Мое имя, изданное его горлом, прозвучало будто шепот из заброшенного колодца.

Я видела, что он уже пробивается обратно оттуда, где был захвачен, свет в его глазах осторожно всплывает из глубин на поверхность, словно золотая рыбка в декоративном пруду.

— Мисс Флавия?

— Прости, — сказала я, забирая нож из его дрожащих рук. — Я его сломала? Я позаимствовала его вчера, чтобы отрезать кусок бечевки, и могла повредить лезвие. Если так, я тебе куплю новый.

Это была чистейшая выдумка, я не трогала эту штуку, но я выучила, что в некоторых обстоятельствах вымысел не только позволителен, но даже может быть актом совершенного милосердия. Я взяла нож из его рук, открыла его до конца и начала тереть его плавными кругами о поверхность камня.

— Нет, все в порядке, — сказала я. — Фью! У меня были бы большие проблемы, если бы я угробила твой лучший нож, верно?

Я захлопнула нож и протянула его обратно. Доггер взял, теперь его пальцы были намного более уверенны.

— Ты был добр, что подумал покормить Ниаллу, — сказала я через некоторое время.

— Ей нужен друг, — ответил он. — Она…

— Беременна, — выпалила я.

— Да.

— Но откуда ты знаешь? Наверняка она тебе не говорила?

— Чрезмерное слюноотделение, — сказал Доггер, — и телеангиэктазия.

— Теле… что?

— Телеангиэктазия, — механически повторил он, как будто зачитывал невидимую книгу. — Расширенные вены в районе рта, носа и подбородка. Необычно, но случается в начале беременности.

— Ты меня изумляешь, Доггер, — заметила я. — Откуда ж ты знаешь такие вещи?

— Они плавают в моей голове, — тихо ответил он, — словно пробки по морю. Я читал книги, думаю. У меня было много времени.

— А! — сказала я. Это была самая длинная фраза, которую он когда-либо произносил.

Но былой плен Доггера не был темой для открытого обсуждения, и я знала, что время переключиться.

— Ты думаешь, это она сделала? — спросила я. — Я имею в виду, убила Руперта.

Доггер нахмурил брови, как будто размышления были сопряжены у него с величайшими усилиями.

— Полиция так подумает, — сказал он, медленно кивая. — Да, полиция подумает именно так. Скоро они будут здесь.

Как оказалось, он был прав.


— Широко известный факт, — возвестила тетушка Фелисити, — что Черную Смерть принесли в Англию юристы. Шекспир говорил, что нам следует повесить многих из них, и в свете нынешней санитарной реформы мы теперь знаем, что он был прав. Так не годится, Хэвиленд!

Она запихнула стопку бумаг в старую шляпную коробку и энергично закрыла крышку.

— Это совершенное унижение, — добавила она, — то, как ты пускаешь все на самотек. Если ничего не случится, у тебя скоро не будет выбора, кроме как продать Букшоу и купить квартиру без удобств в Баттерси.

— Всем привет, — сказала я, входя в библиотеку и притворяясь второй раз меньше чем за полчаса, что не замечаю происходящее.

— А, Флавия, — произнес отец. — Думаю, миссис Мюллет не откажется от дополнительной пары рук на кухне.

— Разумеется, — сказала я. — А затем мне разрешат пойти на бал?

Отец выглядел озадаченным. Мой остроумный ответ пропал впустую.

— Флавия! — вмешалась тетушка Фелисити. — Ребенок не должен так говорить с родителем. Я думала, что ты уже переросла эту дерзость. Не знаю, почему ты все спускаешь с рук девочкам, Хэвиленд.

Отец подошел к окну и устремил взгляд поверх декоративного озера на Причуду. Он спасался бегством, как он часто делал, позволяя хотя бы своим глазам избежать неприятной ситуации.

Внезапно он резко развернулся навстречу тетушке.

— Черт бы все это побрал, Лисси, — сказал он таким решительным голосом, что я думаю, он сам удивился. — Им не всегда легко. Нет… нелегко.

Полагаю, моя челюсть отвисла в тот момент, когда его закрылась.

Дорогой старый папуля! Я бы обняла его, и, если бы каждый из нас был не тем, кем был, думаю, это могло случиться.

Тетушка Фелисити продолжила копаться в бумагах.

— Установленное наследство… движимое имущество… — бормотала она, шмыгая носом. — Когда это кончится?


— Флавия, — сказала Фели, когда я шла мимо открытой двери гостиной, — можно тебя на минуту?

Она подозрительно вежлива. Явно что-то затевает.

Когда я ступила внутрь, Даффи, стоявшая около двери, тихо закрыла ее за мной.

— Мы тебя ждали, — объявила Фели. — Пожалуйста, сядь.

— Я лучше постою, — ответила я. Они обе остались стоять, поставив меня в невыгодное положение, если дело дойдет до неожиданной драки.

— Как пожелаешь, — сказала Фели, усаживаясь за маленький столик и надевая очки. Даффи стояла, прижавшись спиной к двери. — Боюсь, у нас для тебя довольно плохие новости, — продолжила она, поигрывая с очками, словно судья в Олд-Бейли.[79]

Я ничего не ответила.

— Пока ты шлялась в деревне, мы провели собрание, и все решили, что ты должна уйти.

— Короче говоря, мы проголосовали за то, чтобы исключить тебя из семьи, — добавила Даффи. — Единогласно.

— Единогласно? — сказала я. — Это одна из ваших дурацких…

— Доггер, конечно, просил о снисхождении, но над ним взяла верх тетушка Фелисити, у которой больше веса в этих делах. Он хотел, чтобы тебе позволили остаться до конца недели, но боюсь, мы не можем это позволить. Решено, что ты должна уйти до заката.

— Но…

— Отец дал инструкции мистеру Прингу, своему солиситору, составить договор о возвращении, чтобы тебя вернули в приют для незамужних матерей, которому ничего не остается, кроме как принять тебя обратно.

— Из-за договора, видишь ли, — подхватила Даффи. — У них это в уставе записано. Они не могут сказать нет. Не могут отказаться.

Я стиснула кулаки, почувствовав, что к глазам подступают слезы. Бессмысленно ждать благоразумия.

Я грубо оттолкнула Даффи от двери.

— Ты уже ела те конфеты? — спросила я у Фели.

Она была немного захвачена врасплох резкостью моего голоса.

— Ну, нет… — ответила она.

— Лучше не надо, — выплюнула я. — Они могут быть отравлены.

Как только я это ляпнула, сразу же пожалела.

Елки-палки! Я выдала себя. Вся работа в лаборатории насмарку.

Флавия, подумала я, временами ты не умнее пришибленной молнией ящерицы.

Злясь на себя за то, что я разозлилась, я величаво выплыла из комнаты, и никто не попытался меня остановить.


Я сделала глубокий вдох, расслабила плечи и открыла кухонную дверь.

— Флавия, — окликнула миссис Мюллет, — будь душечкой, принеси мне стакан шерри из кладовой. Я вся какая-то чудная. Не слишком много, смотри, а то я опьянею.

Она вытянулась на стуле у окна, упираясь каблуками в плитку и обмахиваясь маленькой сковородкой.

Я сделала как велено, и она вмиг осушила напиток.

— Что такое, миссис Мюллет? — спросила я. — Что случилось?

— Полиция, дорогуша. Они такое мне устроили, явились за этой молодой женщиной, ох уж они.

— Какой молодой женщиной? Имеете в виду Ниаллу?

Она мрачно кивнула, помахивая пустым стаканом. Я его наполнила.

— Она такая душка. Никому не причиняла вреда. Она постучалась в кухню, чтобы поблагодарить меня и Альфа, конечно же, за то, что мы приютили ее на ночь. Сказала, что уезжает и не хочет, чтобы мы сочли ее неблагодарной, вроде того. Не успела она сказать эти слова, как тут инспектор, как его там…

— Хьюитт, — подсказала я.

— Хьюитт. Это он… этот, который… появился на пороге прямо следом за ней. Засек ее, когда она шла от каретного сарая, вот как.

— И дальше?

— Спросил ее, может ли перекинуться с ней парой слов снаружи. И дальше я слышу, как бедную девочку увозят в его машине. Мне пришлось побежать к парадной двери, чтобы получше рассмотреть. Ой как утомительно, да.

Я снова наполнила ее стакан.

— Мне не стоит, дорогуша, — сказала она, — но мое бедное старое сердце не привыкло к такой суматохе.

— Вы уже лучше выглядите, миссис Мюллет, — сказала я ей. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Я как раз собиралась поставить там… это… в печь, — сказала она, указывая на строй сковородок со слоеным тестом на столе и с трудом поднимаясь на ноги. — Открой мне дверцу печки… умничка.

Я провела значительную часть жизни, придерживая дверцу нашей AGA,[80] пока миссис Мюллет кормила горами теста ее разверстую утробу. Ад в «Рае» Мильтона не мог сравниться с моим тяжелым трудом.

— Закончились сладости, вот ведь, — сказала она. — Когда дело касается деликатесов, у молодого человека мисс Офелии, похоже, бездонное брюхо.

Молодой человек мисс Офелии? Дошло уже до этого? Неужели мои блуждания по деревне вынудили меня пропустить какую-нибудь сенсационную сцену ухаживания?

— У Дитера? — уточнила я.

— Пусть даже он немец, — сказала она, кивнув, — он все равно куда более благородный, чем этот петух, который продолжает оставлять дрянные подарочки у двери в кухню.

Бедный Нед! Даже миссис Мюллет против него.

— Я случайно кое-что услышала, когда подметала вестибюль, — что-то о Хитклифе и всякое такое. Припоминаю время, когда я и моя подруга миссис Уоллер поехали на автобусе в Хинли посмотреть на него в кино. «Грозовой перевал» — так назывался фильм, хорошее имечко, однако! Ох уж этот Хитклиф, он запер жену на чердаке, словно старую тряпку! Не удивительно, что она спятила. Я знаю, я бы тоже. А теперь отчего вы смеетесь, мисс?

— Я представила, — сказала я, — как Дитер бредет по полю Джубили в дождь и грозу, чтобы похитить прекрасную Офелию.

— Что ж, все может быть, — сказала она, — но не без изрядного скандала со стороны Салли Строу — да и, как говорят, самой старой миссус.

— Старой миссус? Грейс Ингльби? Вы же не имеете в виду Грейс Ингльби?

Миссис Мюллет внезапно покраснела, как кастрюлька с кипящей свеклой.

— Я слишком много сказала, — забеспокоилась она. — Это все шерри. Альф всегда говорит, что шерри развязывает мне язык. Все, больше ни слова. Иди, детка. И смотри, я тебе ничего не говорила.

Ну-ну! — подумала я. Ну-ну-ну-ну-ну!


23

Есть что-то в возне с ядами, что прочищает мозги. Когда малейший промах может оказаться фатальным, внимание вынуждено сосредоточиться, словно зажигательное стекло, на эксперименте, и именно тогда ответы на почти сформулированные вопросы роятся в голове с готовностью пчел, возвращающихся в улей.

Отфильтровав приличное количество серной кислоты в свежесполоснутую мензурку и слегка подогрев, я осторожно добавила каплю прозрачного желе и восхищенно наблюдала, как она медленно растворялась, подрагивая и извиваясь в кислотной ванне, словно прозрачный кальмарчик.

Я получила это вещество с помощью воды и спирта из корней гельземия вечнозеленого (Gelsemium sempervirens), который блаженно цвел в углу оранжереи, к моему восторгу, его цветы напоминали крошечные воронки, вырезанные из свежего масла.

Это растение произрастает в обеих Америках, сказал мне Доггер, и было завезено в Англию путешественниками; конкретно этот экземпляр — моей матерью Харриет.

Я спросила, могу ли взять его в лабораторию, и Доггер с готовностью согласился.

Корень этого растения содержит прелестный алкалоид, именуемый гельсемин, прятавшийся внутри с сотворения мира до 1870 года, когда его выманил человек из Филадельфии с очаровательным именем Вормли,[81] накормивший этим сильным ядом кролика, который совершил обратное сальто и погиб через двадцать минут.

Гельсемин был убийцей, обществом которого я чрезвычайно наслаждалась.

А теперь пришел час магии!

В жидкость я на кончике ножа ввела маленькую дозу С2Cr2O7, или дихромата калия, красные соли которого, освещенные случайным солнечным лучом из окна, приобрели синевато-багровый оттенок крови жертвы угарного газа.

И это только начало! Дальше — больше.

Вишневый блеск уже угасал, и раствор приобретал впечатляющий фиолетовый оттенок старого синяка. Я задержала дыхание, и — да! — вот она, окончательная стадия желтовато-зеленого.

Гельсемин был химическим хамелеоном, менявшим цвет с чудесной импульсивностью, и все это без следа предыдущего оттенка.

Люди тоже таковы.

Ниалла, например.

С одной стороны, она была пленницей странствующего кукольника; молодой женщиной, не имевшей достойной упоминания семьи, кроме ребенка, которого она сейчас носит; молодой женщиной, позволявшей любовнику-полуинвалиду бить ее; молодой женщиной, оставшейся теперь без денег и видимых средств поддержки. Тем не менее по какой-то сложной причине, которую я не полностью понимала, она не вызывала у меня бесспорного сочувствия.

Было ли это потому, что она убежала со сцены преступления, так сказать, и спряталась в каретном сарае Букшоу? Я видела, что она хочет остаться одна, но вряд ли она выбрала для этого подходящее время.

Где она сейчас? — подумала я. Инспектор Хьюитт арестовал ее и посадил в камеру в Хинли?

Я написала Ниалла на клочке бумаги.

Еще был Матт Уилмотт: сказочный персонаж, который как будто вышел прямо из фильма Орсона Уэллса. Даже если не заострять на нем внимание: Матт приехал, Руперт погиб; Матт исчез после ссоры с Рупертом, и следующий раз его видели, когда он устраивал перевозку тела в Лондон для публичных похорон.

Был ли Матт убийцей, нанятым «Би-би-си»? Заставила ли шумная ссора Руперта с загадочным Тони «Тетушку» и ее генерального директора зайти слишком далеко? Был ли чудовищный конец Руперта на сцене сельского кукольного театра не более чем завершением ожесточенной дискуссии по поводу договора?

Что насчет Грейс Ингльби? Если честно, эта мрачная маленькая женщина наводила на меня ужас. Одного ее святилища погибшему ребенку в заброшенной голубиной башне было достаточно, чтобы лишить спокойствия кого угодно, а теперь миссис Мюллет намекает, что фермерская жена была для Дитера не просто хозяйкой.

И Дитер! Несмотря на все его нордическое благочестие и страсть к английской литературе, похоже, он вступил в сговор со своими тюремщиками, чтобы выращивать и поставлять коноплю тем, кого Салли Строу назвала «регулярной маленькой армией других таких же». Кто они? — задумалась я.

Руперт, конечно, был среди них главным и много лет посещал ферму Ингльби с регулярностью трамвая. Он был дамским угодником — в этом нет никаких сомнений (опять Салли). С кем он не поладил? Кто настолько хотел видеть его мертвым, что мог прикончить его?

Что до Салли, и Руперт, и Дитер были к ней неравнодушны. Руперта отправил в вечность соперник в любви?

Салли казалась центром: она была на ферме Ингльби много лет. Ясно, что она страстно увлечена Дитером, хотя в полной ли мере он отвечает ей взаимностью, это совсем другое дело.

Остается еще Гордон Ингльби. Гордон — святой в льняном костюме, делавший для болящих то, что не хотели делать никакие доктора; Гордон — торговец-садовник; Гордон — отец погибшего в лесу ребенка.

Не говоря уже о Безумной Мэг, которая была в лесу Джиббет, когда погиб Робин или, во всяком случае, вскоре после этого.

И Синтия — дорогая Синтия Ричардсон, жена викария, единственная страсть которой — ненависть к греху. Неожиданное появление парочки распущенных кукольников, предложивших поставить спектакль в приходском зале ее мужа, должно быть, жгло ее душу, словно огненное озеро в Апокалипсисе.

Несмотря на все это, душа Синтии не была очагом христианского милосердия. Что сказала Мэг, когда я спросила ее, как она отдохнула в доме священника? Что Синтия отобрала у нее браслет и вышвырнула ее, потому что она грязная. Без сомнения, она имела в виду пудру-бабочку Ниаллы, но, если это так, почему я нашла ее в складках одеяла в кабинете? Синтия забрала пудру у Мэг и затем, застигнутая врасплох одним из дюжины прихожан, роившихся в доме священника, спрятала ее, чтобы потом воспользоваться?

Маловероятно. Если есть грех, в котором Синтия Ричардсон невиновна, это грех тщеславия. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, что макияж никогда не пятнал это бледное лицо хорька; драгоценности никогда не висели на этой костлявой шее и не сверкали на этих запястьях-спичках. Выражаясь вежливо, эта женщина незамысловата, как пудинг.

Я заточила карандаш и добавила к списку шесть имен: Матт Уилмотт, Грейс Ингльби, Дитер Шранц, Салли Строу, Безумная Мэг (Даффи однажды сказала мне, что фамилия Мэг — Гросвенор, но я ей не верю)… и Синтия Ричардсон.

Я провела линию и под ней написала прописными буквами: ЛЮБОВНЫЕ СВЯЗИ — УЗНАТЬ!!!

Хотя у меня было приблизительное представление о том, что происходит между двумя людьми, состоящими в любовной связи, я была не в курсе точных физических деталей. Однажды, когда отец уехал на несколько дней на выставку в Глазго, Даффи настояла на том, чтобы читать нам вслух «Госпожу Бовари» во время каждого приема пищи утром, днем и вечером, включая чай, и закончила на третий день как раз перед тем, как отец вошел в двери.

В то время я умирала от скуки, хотя впоследствии эта книга стала одной из моих любимых, поскольку ее финальные главы содержат, вероятно, лучшее и самое волнующее описание в литературе смерти от мышьяка. Особенно мне нравилось то, как отравившаяся Эмма «приподнялась, словно гальванизированный труп». Но теперь я поняла, что была так поглощена волнующим описанием самоубийства бедной госпожи Бовари, что пропустила мимо ушей подробности ее любовных связей. Все, что я помнила, — это как наедине с Родольфом у пруда с лилиями, в окружении ряски и прыгающих лягушек, Эмма Бовари — в слезах, пряча лицо и трепеща, — «отдалась ему».

— Доггер, — сказала я, наконец найдя его и застав за выпалыванием сорняков в кухонном огороде мотыгой на длинной ручке, — ты читал «Госпожу Бовари»?

Доггер сделал паузу в работе и извлек носовой платок из нагрудного кармана рабочего комбинезона. Тщательно вытер лицо перед тем, как ответить.

— Французский роман, да? — спросил он.

— Флобер.

— А, — сказал Доггер, убирая платок обратно в карман. — Там, где ужасно несчастная женщина отравилась мышьяком.

— Мышьяком из банки синего стекла! — выпалила я, прыгая с одной ноги на другую от возбуждения.

— Да, — сказал Доггер, — из банки синего стекла. Синего не из-за опасности разложения или окисления содержимого, а скорее…

— Чтобы не перепутать с банкой с безвредным содержимым.

— Именно, — подтвердил Доггер.

— Эмма Бовари глотает этот порошок из-за нескольких неудачных любовных связей, — сказала я.

Доггер усердно отскребал комок грязи с подошвы своего ботинка мотыгой.

— У нее была любовная связь с мужчиной по имени Родольф, — добавила я, — и потом еще с одним, которого звали Леон. Не одновременно, конечно же.

— Конечно же, — повторил Доггер и снова умолк.

— Что влечет за собой любовная связь, конкретно? — спросила я, надеясь, что мой выбор слов подразумевает, хотя бы слегка, что я уже знаю ответ.

На миг я подумала, что смогу перемолчать его, хотя мое сердце знало, что пытаться переиграть Доггера в молчанку — неблагодарное дело.

— Что имел в виду Флобер, — не выдержала я, — когда сказал, что госпожа Бовари отдалась Родольфу?

— Он имел в виду, — сказал Доггер, — что они стали лучшими друзьями. Ну прямо очень близкими друзьями.

— А! — заметила я. — Так я и думала.

— Доггер! Идите сюда, пока я не заполучила серьезные внутренние повреждения! — Трубный глас тетушки Фелисити донесся из окна лестницы.

— Иду, мисс Фелисити, — крикнул он в ответ и затем сказал в мою сторону: — Мисс Фелисити требуется помощь с багажом.

— С багажом? — переспросила я. — Она уезжает?

Доггер неопределенно кивнул.

— Сы-ы-ыр! — воскликнула я. Это была тайная молитва, значение которой было известно только Богу и мне.


Тетушка Фелисити была уже на полпути вниз по западной лестнице в холщовом обмундировании, скорее подразумевавшем Африку, чем дебри Хэмпстеда. Такси Кларенса Мунди уже стояло у дверей, и Доггер помогал Берту погрузить тетушкино добро на борт.

— Мы будем скучать по вам, тетя Фе, — сказала Фели.

Тётя Фе? Похоже, в мое отсутствие Фели втерлась в доверие к сестре отца, вероятнее всего, подумала я, в надежде унаследовать фамильные драгоценности де Люсов: эту жуткую коллекцию побрякушек, которые мой дед де Люс (по линии отца и тетушки Фелисити) всучил бабушке, которая, получая каждое украшение, двумя пальцами бросала его в картонную коробку так небрежно, будто это был обыкновенный уж, и больше не обращала на него внимания.

Фели потратила целый день, пуская слюни на этот мусор, в прошлый раз, когда мы ездили в Хэмпстед на принудительный чай к тетушке Фелисити.

«Как романтично! — выдохнула она, когда тетушка Фелисити, довольно неохотно, как мне показалось, одолжила ей розовую хрустальную подвеску, которая уместно смотрелась бы на коровьем вымени. — Я надену ее на дебют Розалинды Нортон, и все глаза будут устремлены на меня. Бедная Розалинда, она ужасная душка!»

— Мне жаль, что так получилось, Хэвиленд, — проревела тетушка Фелисити с лестничного пролета, — но ты сам напортачил. Вся королевская конница, вся королевская рать не помогут тебе свести концы с концами. Разумеется, я была бы более чем счастлива избавить тебя от излишних расходов, если бы не вложилась так сильно в консоли.[82] Ничего не остается, кроме как продать эти нелепые почтовые марки.

Отец так тихо вошел в вестибюль, что я заметила его только теперь. Он стоял, держа Даффи за руку, опустив глаза, как будто внимательно изучал черно-белую плитку под ногами.

— Спасибо за визит, Фелисити, — тихо сказал он, не поднимая взгляд. — Очень мило с твоей стороны.

Мне хотелось ударить эту женщину по лицу!

Я действительно сделала полшага вперед, перед тем как твердая рука легла на мое плечо, остановив меня. Доггер.

— Что-нибудь еще, мисс Фелисити? — спросил он.

— Нет, спасибо, Доггер, — сказала она, копаясь в ридикюле двумя пальцами. Из глубин, словно аист, вылавливающий рыбу из пруда, она выудила что-то, с виду похожее на шиллинг, и со вздохом протянула ему.

— Спасибо, мисс, — ответил он, непринужденно убирая оскорбление в карман и не глядя на монету, как будто делал это каждый день.

И с этим тетушка Фелисити укатила. Миг спустя отец вступил в тень большого зала, сопровождаемый по пятам Даффи и Фели, а Доггер безмолвно исчез в маленьком коридоре за лестницей.

Это напомнило один из тех наэлектризованных моментов в пьесе в театре Уэст-Энда: когда все второстепенные персонажи растворяются за кулисами, оставляя героиню одну в центре сцены, чтобы она произнесла внушительные финальные строки молчащему залу, ожидающему ее слов с затаенным дыханием.

— Демоны ада! — сказала я и вышла во двор за глотком свежего воздуха.


Проблема с нами, де Люсами, решила я, заключается в том, что мы заражены историей так, как другие люди заражены вшами. В Букшоу были де Люсы с тех пор, как король Гарольд словил стрелу в глаз в битве при Гастингсе,[83] и большинство из них были несчастливы тем или иным запутанным образом. Похоже, мы рождаемся со следами одновременно славы и мрака в наших венах, и мы никогда не можем быть уверены, что движет нами в тот или иной момент.

С одной стороны, я знала, что никогда не буду такой, как тетушка Фелисити, но, с другой стороны, стану ли я когда-то как Харриет? Спустя десять лет после смерти Харриет все еще оставалась такой же частью меня, как ногти на руках и на ногах, хотя, вероятно, это не лучшее определение.

Я читала книги, которые ей принадлежали, ездила на ее велосипеде, сидела в ее «роллс-ройсе»; отец однажды в задумчивости назвал меня ее именем. Даже тетушка Фелисити на время оставила свою язвительность, чтобы рассказать мне, как я похожа на Харриет.

Но она подразумевала под этим комплимент? Или предупреждение?

Большую часть времени я ощущала себя самозванкой, подменышем, одетым в дерюгу дублером вместо золотой девочки, схваченной судьбой и упавшей с горы в невозможно далекой стране. Каждый, казалось, был бы намного счастливее, если бы Харриет вернулась к жизни, а я исчезла.

Эти и другие мысли крутились в моем мозгу, словно осенние листья в мельнице, когда я шла по пыльной дороге в деревню. Даже не заметив, я миновала резных грифонов на Малфордских воротах, отмечавших вход на территорию Букшоу, и теперь я была в поле видимости Бишоп-Лейси.

Ссутулившись и уныло переставляя ноги (ладно, признаюсь, я обозлилась на тетушку Фелисити за то, что она сделала такого болвана из Доггера!), я засунула руку в карман, и мои пальцы дотронулись до круглого металлического предмета, которого там не было раньше, — до монеты.

— Ой! — сказала я. — Что это?

Я достала ее и начала рассматривать. Как только мой взгляд упал на нее, я сразу поняла, что это и как оказалось в моем кармане. Я перевернула монету и хорошенько присмотрелась к оборотной стороне.

Да, никаких сомнений по части этого — и вообще никаких сомнений.


24

C того места, откуда я смотрела, чайная Святого Николая на главной улице выглядела рисованной открыткой старой доброй Англии. Ее верхние комнаты с эркерами служили жильем дедушке и бабушке теперешнего мистера Соубелла в те времена, когда они жили над своей мастерской по изготовлению гробов и мебели.

Соубелловские столы, буфеты и комоды, некогда широко известные своим неистовым черным блеском и мерцанием изукрашенных серебряных ручек, теперь утратили популярность и зачастую попадались на распродажах в усадьбах, печально и одиноко стоя на проходе, пока в конце дня их не продавали ненамного дороже, чем за фунт-другой.

«Беспринципные мошенники, которые используют это дерево, чтобы превращать вулвортские[84] буфеты в антиквариат», — однажды сказала мне Даффи.

В витрине похоронного бюро, заметила я, теперь были картонные часы, подвешенные на черный шнур в форме перевернутой буквы V. Минутная стрелка указывала на двенадцать, а часовая отсутствовала. Мистер Соубелл, по всей видимости, ушел в «Тринадцать селезней» за своей обеденной пинтой.

Я пересекла улицу и, открыв дверь в чайную, ступила внутрь. Справа от меня была крутая деревянная лестница с нарисованной синим стрелкой, указывающей наверх: «Чайная наверху». Рядом с лестницей полутемный узкий проход исчезал во мраке задней части дома. На стене еще одна услужливая стрелка — на этот раз красная и подписанная: «Уборные для джентльменов и леди» — указывала прямо.

Я знала, что туалет у чайной и похоронного бюро общий. Однажды осенним днем Фели затащила нас сюда на чай, и я была ошеломлена при виде трех женщин в черных платьях и черных вуалях, весело болтавших около двери в туалет, словно сборище зубастых ворон, перед тем как снова принять трагический вид и проскользнуть во владения мистера Соубелла. Дверь, в которой они скрылись, вела прямо в помещения похоронного бюро.

Я была права! Неброская табличка с золотыми буквами «Соубелл и сыновья» на темном лакированном фоне должна была помогать родственникам усопших не промахнуться и не попасть в коридор чайной после того, как они «намылят руки», как миссис Мюллет это именовала.

Черная обшитая панелями дверь беззвучно распахнулась.

Я оказалась в темной викторианской гостиной с флокированными черными, в середине желто-кремовыми обоями, вдоль стен комнаты стояли высокие деревянные стулья и был маленький круглый столик с веточками искусственных гипсофил. Это место пахло пылью, наложившейся на химическую основу.

Стена в дальнем конце комнаты была голой, если не считать репродукцию «Анжелюса» Милле в темной рамке, на которой мужчина и женщина, по виду фламандские крестьяне, одиноко стояли в поле на закате. Крупные руки женщины, натруженные, были молитвенно сложены перед грудью. Мужчина, сняв шляпу, неловко тискал ее в руках перед собой. Он отставил вилы, воткнув их в землю. В то время как вороны собирались над ними, словно стервятники, пара стояла, опустив глаза. Между ними, наполовину пустая, на земле стояла ивовая корзина.

Макс Уайт однажды сказал мне, что, когда оригинал картины Милле выставлялся в Америке, продажа репродукций шла вяло, пока кто-то не додумался поменять название с «Анжелюса» на «Похороны ребенка».

Вот под этой репродукцией, сообразила я, обычно устанавливают гробы. Поскольку сейчас это место пустовало, очевидно, что тело Руперта, если оно еще здесь, должно быть в другой комнате.

Слева от меня была L-образная перегородка. За ней должна быть еще одна дверь.

Я заглянула за перегородку и увидела комнату, бывшую почти близнецом первой. Единственным отличием, которое я заметила, было то, что флокированные обои были черными и розово-кремовыми и на дальней стене висела репродукция картины Холмана Ханта «Свет мира», на которой Иисус стоит у двери, словно Диоген в поисках честного человека, со светильником в руке.

Под ее темной рамой на козлах покоился гроб.

Я на цыпочках подкралась к нему, навострив уши на малейшей звук.

Я провела пальцами по отполированному дереву так, как ласкают крышку пианино, перед тем как поднять ее, открывая клавиатуру. Сунула пальцы в стык и почувствовала, что крышка приподнимается.

Мне везет! Крышку гроба еще не привинтили. Я подняла ее и заглянула внутрь.

Там, словно кукла в коробке, лежал Руперт. При жизни он казался больше, теперь было видно, какой он на самом деле маленький.

Испугалась ли я до ужаса? Боюсь, нет. С того дня, когда я нашла труп в кухонном огороде Букшоу, меня заворожила смерть, с особым акцентом на химию распада.

Вообще-то, я начала делать записи для авторитетного труда, который я назову «Де Люс о разложении», в котором я опишу, шаг за шагом, процесс гниения человеческого трупа.

Как волнующе размышлять о том, что через несколько минут после смерти органы тела, лишившиеся кислорода, начинают переваривать сами себя! Уровень аммиака начинает возрастать, и, благодаря деятельности бактерий, выделяется метан (более известный как болотный газ) вместе с сульфидом водорода, двуокисью углерода и меркаптаном, захватывающим сернистым аналогом спирта, в структуре которого сера занимает место кислорода, что объясняет его гнилостный запах.

Как любопытно, подумала я, что нам, людям, потребовались миллионы лет, чтобы выползти из болот, и тем не менее через несколько минут после смерти мы скатываемся обратно по склону.

Мое острое обоняние подсказывало, что мистер Соубелл использовал на Руперте бальзамическую жидкость на основе формалина (двухпроцентный раствор формальдегида казался наиболее вероятным, с легким букетом чего-то еще, судя по запаху, хлороформа), и по зеленоватому оттенку кончика носа Руперта я определила, что гробовщик сэкономил на ингредиентах. Остается только надеяться, что публичные похороны на «Би-би-си» пройдут при закрытом гробе.

Лучше поторопиться, однако, подумала я. Мистер Соубелл может войти в любой момент.

Бледные руки Руперта были сложены на животе, правая наверху. Я взяла ее за пальцы (все равно что поднимать связанные сосиски со льда) и потянула вверх.

К моему изумлению, левая рука поднялась следом за правой, и я сразу же заметила, что они хитро сшиты вместе. Перевернув ладони и наклонившись, чтобы разглядеть получше, я увидела то, что искала: почерневшую полосу, которая шла от основания его левого большого пальца к кончикам указательного и среднего.

Несмотря на бальзамирующие усилия мистера Соубелла, Руперт все еще изрядно пах паленым. И нет никаких сомнений: ожог на ладони точно такого размера, как ширина рычага, управляющего Галлигантусом.

Скрипнула половица.

Как только я закрыла гроб, открылась дверь и в комнату вошел мистер Соубелл. Я не слышала, как он приблизился.

Поскольку я все еще находилась в полусогнутом положении, как в тот момент, когда исследовала пальцы Руперта, я смогла медленно выпрямиться.

— Аминь, — сказала я, неумеренно крестясь.

— Что за… — опешил мистер Соубелл.

— О, здравствуйте, мистер Соубелл, — произнесла я уместно приглушенным голосом. — Я просто зашла отдать последние почести. Здесь никого не было, но я подумала, что тихая молитва не помешает. У мистера Порсона не было друзей в Бишоп-Лейси, — добавила я, доставая носовой платок из кармана и утирая воображаемую слезу. — Это так ужасно, и я подумала, что не будет вреда, если… простите, если я…

— Ладно, ладно, — сказал он. — Смерть приходит ко всем, знаешь ли, старым и молодым…

Он мне угрожает или у меня перегрелось воображение?

— И даже если мы ее ожидаем, — продолжал он, — она все равно приходит неожиданно.

Определенно она пришла так к Руперту, но это шутки такие, что ли?

Видимо, нет, поскольку на его длинном лице выражался профессиональный лоск.

— А теперь, извини, — сказал он, — я должен подготовить его в последний путь.

Последний путь? Откуда он взял эти трескучие слова? Может, есть специальный словарь для гробовщиков?

Я одарила его детской улыбкой и изобразила суетливое отступление.


Колокольчик над дверью чайной Святого Николая весело зазвенел, когда я вошла. Это заведение на верхотуре принадлежало не кому иному, как мисс Лавинии и мисс Аврелии, сестрам Паддок, тем самым мощам, которые обеспечили музыкальную прелюдию к зрелищной кончине Руперта.

Мисс Лавиния, в дальнем углу комнаты, казалось, схватилась в смертельной схватке с большим серебряным самоваром. Несмотря на простоту задачи, которая заключалась в том, чтобы кипятить воду, хитроумное изобретение, достойное Хита Робинсона, представляло собой луковицеобразного кальмара с трубками, клапанами и проводами, плевавшимися горячей водой, булькая и шипя, словно загнанный в угол дракон.

— Чая нет, боюсь, — сказала она через плечо. Она еще не увидела, кто вошел в лавку.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс Паддок? — радостно предложила я.

Она вскрикнула, когда ее рука случайно попала под сильную струю пара, и фарфоровая чашка, которую она держала, упала на пол, разлетевшись на сотню светлых осколков.

— О, это младшая девочка де Люсов, — сказала она, оборачиваясь. — Боже мой! Ты меня напугала. Я не ожидала услышать твой голос.

Поскольку я видела, что она обварила руку, я подавила свою основную нужду.

— Чем могу помочь? — повторила я.

— О, дорогуша, — сказала она, разволновавшись. — Петр вечно барахлит, когда Аврелии нет рядом. Она ладит с ним гораздо лучше меня.

— Петр? — переспросила я.

— Самовар, — ответила она, вытирая покрасневшие руки кухонным полотенцем. — Петр Великий.

— Позвольте мне, — сказала я.

Не говоря больше ни слова, я взяла мисочку с лимонными дольками с одного из круглых столиков и выжала их в кувшин с ледяной водой. Затем взяла чистую белую столовую салфетку, намочила, отжала и обернула вокруг руки мисс Паддок. Она вздрогнула, когда я прикоснулась к ней, и затем расслабилась.

— Можно? — спросила я, отстегивая опаловую брошь с ее лацкана и воспользовавшись ею, чтобы закрепить края импровизированной повязки.

— О! Мне уже лучше, — сказала она с болезненной улыбкой. — Где ты научилась этому фокусу?

— В организации скаутов, — соврала я.

Опыт приучил меня, что ожидаемый ответ зачастую лучше правды. На самом деле я мучительно искала средство в домашних справочниках миссис Мюллет, после того как перегретая мензурка сильно обожгла мне пару пальцев.

— Мисс Кул всегда так высоко отзывается о тебе, — заметила она. — Я скажу ей, что она попала «в самую точку», как говаривали эти милые парни-истребители из королевских военно-воздушных сил.

Я изобразила самую скромную свою улыбку.

— Это мелочь, мисс Паддок, просто чистая удача, что я пришла именно в этот момент. Я была рядом, у мистера Соубелла, видите ли, пришла помолиться у гроба мистера Порсона. В этом же нет никакого вреда, правда?

Я осознавала, что так обильно вешаю лапшу мисс Лавинии, что она вот-вот посыплется у нее с ушей, но дело есть дело.

— Почему бы нет, детка, — сказала она. — Думаю, мистер Порсон был бы тронут.

Она и половины не знала!

— Так печально, — я понизила голос до заговорщицкого шепота и дотронулась до ее здоровой руки. — Но я должна вам сказать, мисс Паддок, что несмотря на трагедию в субботний вечер, моя семья и я получили истинное наслаждение от «Последней атаки Наполеона» и «Бендемеерского ручья». Отец сказал, что в наше время нечасто услышишь подобную музыку.

— О, спасибо, дорогая, — прослезившись, пробормотала она. — Так мило с твоей стороны. Конечно, слава богу, мы не видели, что случилось с мистером Порсоном, поскольку были заняты на кухне. Мы владелицы единственной чайной в Бишоп-Лейси, так что на нас возлагаются определенные ожидания, боюсь. Не то чтобы мы были против…

— Нет, конечно, нет, — сказала я. — Но наверняка толпы людей предлагают вам помощь.

Она издала лающий смешок.

— Помощь? Большинство людей не знают значения этого слова. Нет, Аврелия и я оставались в одиночестве на кухне с начала до конца. Двести шестьдесят три чашки чая мы налили, но, конечно, это считая те, что мы подали после того, как вмешалась полиция.

— И никто не предложил помочь? — сказала я, изображая недоверчивость.

— Никто. Как я сказала, мы с Аврелией все время были одни на кухне. А я осталась вообще в одиночестве, когда Аврелия понесла чашку чая кукольнику.

Мои уши развернулись, как флаг на Северном полюсе.

— Она носила Руперту чай?

— Ну, она попыталась, дорогуша, но дверь была заперта.

— Дверь на сцену? Со стороны кухни?

— Нет, нет… она не хотела пользоваться этой. Ей бы пришлось идти прямо мимо Матушки Гусыни, этой женщины в свете прожектора, которая рассказывала историю. Нет, Аврелия обошла зал сзади и подошла к другой двери.

— Той, что в противоположном проходе?

— Ну да. Других ведь нет, не так ли, детка? Но, как я тебе уже сказала, она была заперта.

— Во время кукольного спектакля?

— Ну да. Странно, не так ли? Мистер Порсон попросил нас перед началом принести ему чашечку чая во время спектакля. «Просто поставьте ее на маленький столик за сценой, — сказал он. — Я найду. Работа с куклами сушит горло, знаете ли». И подмигнул нам. Так зачем же он запер дверь?

Пока она рассказывала, я чувствовала, как факты начинают выстраиваться у меня в голове.

— Именно так сказала Аврелия, когда проделала весь путь обратно с чашкой в руке. «С чего ему взбрело в голову запереть дверь?»

— Может, он этого не делал, — предположила я с внезапным приступом вдохновения. — Может, это сделал кто-то другой. У кого есть ключи, не знаете?

— К дверям на сцену есть два ключа, детка. Каждый открывает обе двери. Викарий держит один ключ на своем брелке и дубликат на гвозде в кабинете своего дома. Это все из-за того раза, когда он уехал в Брайтон на матч по крикету между К и Ц — то есть между ктиторами[85] и церковными служителями, и забрал с собой Тома Стоддарта. Том — слесарь, ты знаешь, и, когда они оба уехали, никто не мог попасть на сцену без стремянки. Это сыграло злую шутку с постановкой «Короля Лира» группы Маленького театра, должна я тебе сказать!

— И никого больше не было?

— Ни души, детка. Мы с Аврелией были на кухне все время. Дверь держали полуоткрытой, чтобы свет из кухни не нарушал темноту в зале.

— И в проходе никого не было?

— Нет, конечно. Им пришлось бы пройти через луч света из кухни, прямо у нас под носом, так сказать. Когда мы кипятили воду, мы с Аврелией стояли прямо здесь, у щели, чтобы хотя бы слышать представление. «Пуфф! Бах-бум!» О! У меня мурашки по коже бегут, как только вспоминаю об этом!

Я стояла, не шевелясь и задержав дыхание, не двигая ни единой мышцей. Держала рот на замке и сохраняла тишину.

— Вот только, — сказала она с колебанием во взгляде, — мне показалось…

— Да?

— Мне показалось, что я слышала шаги в зале. Я как раз посмотрела на настенные часы, и взгляд слегка притупился из-за света над плитой. Я выглянула наружу и увидела…

— Вы помните, во сколько?

— Было двадцать пять минут восьмого. Мы накрывали чай к восьми часам, и этим большим электрическим чайникам надо много времени, чтобы закипеть. Как странно, что ты спрашиваешь. Тот милый юный полицейский — как его зовут? — невысокий блондин с ямочками и приятной улыбкой?

— Детектив-сержант Грейвс, — подсказала я. — Кого вы увидели?

— Да, он, детектив-сержант Грейвс. Забавно, правда? Он задал мне тот же вопрос, и я ответила ему так же, как отвечу тебе.

— И как?

— Это была жена викария — Синтия Ричардсон.


25

Синтия, мстительница с мышиным лицом! Мне следовало бы знать! Синтия, скупо раздающая благодеяния в приходе Святого Танкреда рукой Ирода. Я легко могла представить, как она берет на себя задачу покарать Руперта, отъявленного бабника. Приходской зал — часть ее королевства; запасной ключ к дверям на сцену висит на гвозде в кабинете ее мужа.

Как она могла завладеть пропавшим велосипедным зажимом викария, оставалось тайной, но не мог ли он все это время быть в доме священника?

По его собственному признанию, рассеянность викария становилась проблемой. Отсюда выгравированные инициалы. Может, в минувший четверг он уехал из дома без зажима и порвал низ брюк, потому что не воспользовался зажимом.

Подробности не важны. В одном я была уверена: в доме священника происходит больше, чем видит глаз, и, что бы это ни было (муж танцует голышом в лесу и так далее), вероятно, Синтия в центре этого.

— О чем ты задумалась, детка? — Голос мисс Паддок нарушил мои размышления. — Ты вдруг так притихла.

Мне нужно было время, чтобы разобраться, и нужно было сейчас. Вряд ли мне подвернется второй шанс проникнуть в глубины познаний мисс Паддок о деревне.

— Мне… мне вдруг стало нехорошо, — сказала я, цепляясь за край стола и опускаясь на стул с проволочной спинкой. — Может, из-за вашей бедной обожженной руки, мисс Паддок. Запоздалая реакция, вероятно. Легкий шок.

Допускаю, временами я себя ненавижу за подобные хитрости, но я не могла сейчас больше ничего придумать. Судьба, в конце концов, швырнула меня в это, вот пусть она и несет ответственность.

— Ой бедняжечка! — сказала мисс Паддок. — Оставайся тут, а я принесу тебе чашечку чаю и сконс. Ты же любишь сконсы, верно?

— Я л-люблю сконсы, — ответила я, внезапно припоминая, что жертвы шока должны дрожать и трястись. К тому времени, как она вернулась со сконсами, мои зубы стучали, как кусочки мрамора в кувшине.

Она убрала вазу с ландышами (Convallaria majalis), сдернула скатерть с соседнего стола и закутала мне плечи. Когда сладкий аромат цветов донесся до моих ноздрей, я с удовольствием припомнила, что в этом растении содержится адское варево кардиотонических гликозидов, включая конваллотоксин и глюкоконваллозид, и что даже вода, в которой постояли эти цветы, ядовита. Наши предки называли этот цветок слезами Девы Марии или лестницей на небеса и имели на то причины!

— Ты не должна замерзнуть, — заботливо кудахтала мисс Паддок, наливая мне чашку чая из громоздкого самовара.

— Похоже, Петр Великий теперь хорошо себя ведет, — заметила я с рассчитанной дрожью и кивком в сторону сверкающей громадины.

— Временами он очень дерзок. — Она улыбнулась. — Это все потому, что он русский, полагаю.

— Он правда русский? — спросила я, наливая воды.

— От его безупречных макушек, — сказала она, указывая на двухголового орла, функционировавшего в качестве крана для горячей воды, — до по-королевски круглого дна. Его изготовили братья Мартынюки, знаменитые серебряных дел мастера из Одессы, и говорили, что некогда им пользовались, чтобы готовить чай для царя Николая и его несчастных дочерей. Когда после революции город заняли красные, младший из Мартынюков, Владимир, которому было тогда всего шестнадцать, завернул Петра в волчью шкуру, привязал к тележке и пешком убежал с ним — пешком! — в Голландию, где открыл магазин на одной из мощенных булыжником улочек Амстердама и переделал свое имя на ван дер Маартен.[86] Петр, — сказала она, легко, но ласково похлопав самовар, — был его единственным имуществом, кроме тележки, разумеется. Он планировал сколотить состояние, изготовляя бесчисленные копии и продавая их голландским аристократам, которые, как говорили, без ума от русского чая.

— А как на самом деле? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она, — и Владимир тоже не узнал. Он умер от инфлюэнцы во время Великой эпидемии 1918 года,[87] оставив магазинчик со всем содержимым своей домовладелице, Маргрит ван Рийн. Маргрит вышла замуж за фермера из Бишоп-Лейси Артура Элкинса, воевавшего во Фландрии, и он привез ее с собой в Англию вскоре после окончания Первой мировой войны. Артур погиб в 1924 году, когда на него обрушилась заводская труба, а Маргрит умерла от шока, когда ей принесли это известие. После ее смерти мы с сестрой обнаружили, что она завещала нам Петра Великого, и нам ничего не оставалось, кроме как открыть чайную Святого Николая. Двадцать пять лет назад это было, и, как видишь, мы до сих пор здесь. Он очень темпераментный старый самовар, видишь ли, — добавила она, сделав жест, будто собирается погладить его серебряный бок, но сдержавшись. — Конечно, он ужасный старый мошенник. О, он плюется водой, и временами случаются короткие замыкания, но в глубине у него золотое сердце — или, по крайней мере, серебряное.

— Он чудесный, — сказала я.

— Можно подумать, он не знает! Ну-ну, я говорю о нем так, будто он кот. Когда Грейс была с нами, она, бывало, звала его Тираном. Представить только! «Тиран хочет, чтобы его отполировали», — говорила она. «Тиран хочет, чтобы ему почистили электрические контакты».

— Грейс? — переспросила я.

— Грейс Теннисон. Или Ингльби, как теперь ее фамилия.

— Грейс Ингльби работала здесь?

— О да! Пока не вышла замуж за Гордона, она была нашей лучшей официанткой. Глядя на нее, не подумаешь так, но она была сильна, как бык. Нечасто такое бывает с такими миниатюрными созданиями. И ее никогда не ставил в тупик Петр со своими фокусами. Как бы он ни сверкал и ни плевался, Грейс никогда не боялась засучить рукава и как следует покопаться в его внутренностях.

— Похоже, она очень умна, — заметила я.

— Так и есть, — рассмеялась мисс Паддок. — И даже больше. Не удивительно! Один из наших завсегдатаев, кажется, это был командир эскадрильи королевских ВВС, по секрету поведал, что у Грейс самый высокий коэффициент интеллекта, который ему когда-либо встречался «у прекрасного пола», как он выразился: что, если бы люди из отдела особых операций не сманили ее заниматься секретной работой, она бы могла провести остаток войны, устанавливая радиоаппаратуру на «спитфайрах».

— Секретной работой? — выдохнула я. При мысли о Грейс Ингльби, занимающейся чем-то еще помимо сидения съежившись в башне голубятни, словно пленная дева в ожидании того, что ее спасет сэр Ланселот, хотелось смеяться.

— Разумеется, она ни слова не выболтала на эту тему, — мисс Паддок понизила голос так, как часто делают люди, говорящие о войне. — Им не разрешается, знаешь ли. Но теперь мы редко ее видим. После трагедии с ее маленьким мальчиком…

— Робином, — сказала я.

— Да. С тех пор она замкнулась в себе. Боюсь, она теперь совсем не та смешливая девушка, которая, бывало, ставила Петра на место.

— А Гордон тоже был сотрудником отдела особых операций? — спросила я.

— Гордон? — Она рассмеялась. — Боже упаси, нет. Гордон родился фермером и фермером умрет, как написал Шекспир, или это был Гарри Лодер, или Джордж Формби, или кто-то в этом роде. Моя память вся в червоточинах, и твоя тоже будет, со временем.

Я не могла придумать что сказать и сразу же увидела, что она думает, будто бы обидела меня.

— Но это будет еще не скоро, детка. Нет, я уверена, что твоя память будет еще крепка, когда мы все будем в могилах.

— Вы видели миссис Ингльби в последнее время? — спросила я.

— Только в субботу вечером в приходском зале. Конечно, у меня не было возможности перекинуться парой слов, сначала голова была занята нашим маленьким музыкальным номером. А остаток вечера — это такой кошмар, не правда ли: смерть этого бедного человека, кукла с лицом Робина. Не знаю, о чем думал Гордон, когда привел Грейс, ведь она так уязвима. Но ведь тогда он не знал, верно?

— Да, — сказала я. — Думаю, не знал.


Когда я двинулась в сторону Букшоу, уже перевалило за обеденное время. К счастью, мисс Паддок завернула в бумагу парочку намазанных маслом сконсов и настояла, чтобы я положила их себе в карман. Я грызла их, крутя педали и погрузившись в размышления.

В конце главной улицы дорога делала мягкий поворот на юго-запад, огибая кладбище Святого Танкреда.

Если бы я не глянула направо, я бы его не заметила: фургон «остин» с надписью «Куклы Порсона» золотыми буквами на боку, припаркованный около приходского зала. Шины «Глэдис» занесло в пыли, когда я надавила на ручной тормоз.

Когда я подъехала, Ниалла паковала всякую всячину внутри фургона.

— Вы его завели! — закричала я.

Она бросила на меня взгляд, как будто увидела собачьи какашки в каше, и продолжила сборы.

— Это я, Флавия, — сказала я. — Вы меня уже забыли?

— Убирайся, маленькая предательница, — отрезала она. — Оставь меня в покое.

На миг я подумала, что снова оказалась в Букшоу и говорю с Фели. Именно так меня прогоняли тысячу раз, и, кстати, я это пережила. Я решила стоять на своем.

— Почему? Что я вам сделала?

— О, прекрати, Флавия. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Ты сказала полиции, что я в Букшоу. Они подумали, что я прячусь или сбежала, или как ты это называешь.

— Я не делала ничего подобного! — возразила я. — Я не видела полицейских с тех пор, как мы столкнулись в каретном сарае.

— Но только ты знала, что я там.

Как всегда случается, когда я злюсь, мой ум начинает работать с кристальной ясностью.

— Я знала, что вы там, Доггер знал, что вы там, и миссис Мюллет тоже — итого, трое.

— Не могу поверить, что Доггер донес на меня.

— Миссис Мюллет тоже не стала бы, — сказала я.

Бог мой! Я что, вступаюсь за миссис Мюллет?

— Пусть она ужасная сплетница, но она не злая, — сказала я. — Она бы никогда вас не выдала. Инспектор Хьюитт приезжал в Букшоу — возможно, чтобы задать мне еще пару вопросов по поводу субботнего вечера, — и случайно заметил, как вы шли от каретного сарая в кухню. Вот и все. Уверена в этом.

Я видела, что Ниалла обдумывает мои слова. Я ужасно хотела взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть, но приходилось помнить, что на ее эмоции влияет буря гормонов: грозные тучи водорода, азота, кислорода, углерода и серы, комбинирующиеся и рекомбинирующиеся в вечном танце жизни.

Это почти заставило меня простить ее.

— Вот, — сказала я, эффектно доставая пудреницу-бабочку из кармана и протягивая ей. — Думаю, это ваше.

Я обвила себя руками в предвкушении волны благодарности и хвалы. Но ничего подобного.

— Спасибо, — сказала Ниалла и убрала пудреницу в карман.

Спасибо? Просто спасибо? Вот нахалка! Я ей покажу, притворюсь, что она меня не обидела, притворюсь, что мне все равно.

— Не могу не заметить, — небрежно произнесла я, — раз вы пакуете фургон, это означает, что Берт Арчер отремонтировал его и вы скоро уедете. Поскольку инспектора Хьюитта нигде не видно, предполагаю, это значит, что вы можете свободно ехать.

— Свободно? — повторила она и сплюнула в грязь. — Свободно? Викарий дал мне четыре фунта шесть шиллингов и восемь пенсов за спектакль. Счет Берта Арчера составляет семь фунтов десять шиллингов. Только потому, что викарий замолвил за меня слово, что хочет отпустить меня в Овертон, чтобы я заложила, что смогу. Если ты называешь это «свободно», тогда я свободна. Это у маленькой мисс Набоб, которая живет в усадьбе размером с Бекингемский дворец, все чертовски хорошо, и она может умничать. Так что думай что хочешь, но убирайся к черту со своим покровительством!

— Ладно, — сказала я. — Я не хотела. Вот, возьмите, пожалуйста.

Я снова покопалась в кармане и выудила монетку, которую тетушка Фелисити всучила Доггеру, думая, что это шиллинг. А Доггер в свою очередь подсунул ее мне в карман, полагая, вероятно, что я вскоре потрачу ее на мятные пластинки в лавке мисс Кул.

Я протянула ее Ниалле, которая неверяще уставилась на него.

— Четырехпенсовик! Чертов четырехпенсовик!

Слезы покатились по ее щекам, когда она зашвырнула его в траву.

— Да, это всего лишь четырехпенсовик, — сказала я. — Но это четырехпенсовик для великопостной милостыни. Эти монеты королевский монетный двор выпускает, чтобы монарх раздавал их…

— Будь проклят монарх! — завопила она. — И будь проклят монетный двор!

— …в Страстной четверг. Они довольно редкие. Если я припоминаю, Берт Арчер собирает монеты, и думаю, что великопостного четырехпенсовика будет более чем достаточно, чтобы заплатить за фургон.

Со всем величавым достоинством, которое я смогла изобразить, я взяла «Глэдис» за рукоятки и покатила домой. Когда я оглянулась, Ниалла ползала на четвереньках по кладбищенской траве, и я не могла понять, слезы, которые она утирала, были слезами злости или счастья.


26

— Все в порядке, Доггер, — сказала я, — дело в шляпе.

Я нашла его в кладовке дворецкого, где он начищал туфли отца.

Обязанности Доггера в Букшоу менялись в зависимости от его самочувствия, его участие в повседневной жизни увеличивалось и уменьшалось, очень напоминая цветные шарики в термометре Галилея, которые плавают на разных уровнях в стеклянном цилиндре в зависимости от температуры. То, что он занимался туфлями, было хорошим знаком. Это ясно указывало, что он снова продвинулся от садовника до дворецкого.

Он поднял взгляд от своего занятия.

— Правда? — спросил он.

— Будь добр, вернись мысленно к вечеру субботы в приходском зале. Ты сидел рядом со мной и смотрел «Джека и бобовое зернышко», когда вдруг за сценой пошло что-то не так. Руперт падает замертво, и через несколько минут ты говоришь мне, что опасаешься, что мы видели убийство. Как ты узнал? Откуда ты узнал, что это не несчастный случай?

Этот вопрос глодал мое подсознание, словно крыса веревку, но до сего момента я полностью этого не осознавала.

Доггер подышал на верх отцовских полковых «полувеллингтонов», перед тем как ответить, с любовью наводя последний лоск на блестящую черную поверхность рукавом рубашки.

— Обстоятельства свидетельствовали против этого, — сказал он. — Мистер Порсон был перфекционистом. Он сам изготовил все свое оборудование. Кукольник работает в темноте. Здесь нет места для ошибки. Обтрепавшийся электрический провод даже не обсуждается.

— Он не обтрепался, — заметила я. — Я видела его, когда была за сценой с инспектором Хьюиттом. Изоляцию срезали.

— Я бы удивился, если бы это было не так, — сообщил он.

— Поздравления по поводу блестящей дедукции, — сказала я, — хотя мне этот вывод в голову не пришел.

Определенно не пришел потому, что женский мозг работает иначе.

С высоты птичьего полета мужской мозг, должно быть, выглядит очень похожим на каналы Европы, с мыслями, буксируемыми тяжело бредущими по берегу ломовыми лошадьми. Нет никакого сомнения, что, несмотря на дождь и слякоть, они достигнут пункта назначения, просто следуя череде соединяющихся дорог.

Но женский мозг, исходя даже из моего скудного опыта, больше напоминает обширное, кишащее живностью болото, но болото, которое тут же узнает, когда незнакомец всего лишь омочит носок ботинка в его водах. Люди, обсуждающие этот феномен, именуют его «женской интуицией».

Хотя я сделала то же самое умозаключение, что и Доггер, я пришла к нему совсем другим путем.

Во-первых, хотя было очевидно, что Руперта убили за то, что он причинил зло какой-то женщине, думаю, что я почти с первой секунды его смерти знала, что убийца не Ниалла.

— В тот миг, когда он рухнул на сцену, — сказала я, — Ниалла вскочила на ноги и бросилась к нему. Ее первым, и автоматическим, движением было помочь ему.

Доггер потер подбородок и кивнул.

— Но она заставила себя остановиться, — продолжила я, — как только увидела дым и искры. Она быстро поняла, что прикосновение к любой части его тела может означать немедленную смерть. Для нее — и ее ребенка.

— Да, — сказал Доггер, — я это тоже заметил.

— Следовательно, Ниалла не убийца.

— Полагаю, вы вполне можете вычеркнуть ее из вашего списка, — подтвердил Доггер.


Только на полпути к ферме «Голубятня» я поняла, как же я устала. Я встала до рассвета и с тех пор из кожи вон лезла. Но время имело значение: если я не окажусь там раньше инспектора Хьюитта, я не узнаю ужасающие подробности, пока не прочитаю о них в «Новостях мира».[88]

На этот раз, вместо того чтобы пересекать реку позади церкви, я решила поехать в объезд по дороге в Хинли и добраться до фермы с запада. Таким образом я получу возможность осмотреть местность с высоты и к тому же смогу держаться под прикрытием леса Джиббет. Теперь, когда петля затягивалась, так сказать, не стоит подвергать себя опасности наткнуться на засаду хладнокровного убийцы.

К тому времени, как я проехала полпути по известковой дороге холма Джиббет, я чувствовала, будто моя кровь стала грязью, а туфли сделаны из свинца. В других обстоятельствах я бы забралась в густую чащу вздремнуть, но не в этот раз. Время истекало, и, как любил говорить отец, «усталость — оправдание хама».

Слушая вздохи и шепот ветра в верхушках деревьев леса Джиббет, я поймала себя на мысли, что где-то в глубине надеюсь, что выскочит Безумная Мэг и отвлечет меня от моей миссии. Но этому не суждено было осуществиться: кроме овсянки, постукивавшей, будто занятой сапожник, в дальнем конце леса, не было никаких признаков жизни.

Когда я добралась до верхушки холма, передо мной в сторону реки расстелилось поле Джубили — ковер цвета электрик. Когда вспыхнула война, Гордону пришлось выращивать лен, по крайней мере, как мне рассказывала миссис Мюллет, по приказу правительства его величества, которому он требовался для того, чтобы изготавливать парашюты. Но война в Британии давным давно закончилась, и парашюты больше не требовались в таком количестве.

Тем не менее, даже работая под прикрытием военной необходимости, похоже, Гордон сумел сохранить свой конопляный огород, ловко скрытый среди деревьев леса Джиббет и известный лишь горстке людей.

Который из них, подумала я, — если это был один из них — помимо столь страстной ненависти, чтобы захотеть совершить убийство, обладал достаточными познаниями в электричестве, чтобы подстроить ловушку Руперту?

Вспышка света привлекла мое внимание: отражение сбоку от дороги. Я сразу же увидела, что это один из придорожных орнаментов из рухляди, которые делает Безумная Мэг, он свисал на веревке с куста ежевики. Это был не более чем зазубренный обломок хромированного радиатора, отвалившегося от какого-то автомобиля на неровной дороге. Позади него болтался и лениво поблескивал на солнце (это он привлек мой взгляд) маленький круглый серебристый диск, который, судя по красным пятнам, когда-то был крышечкой на полупинтовой бутылке с краской.

Это напомнило мне, как ни странно, о том, что я испытала в прошлом году, когда отец возил Офелию, Дафну и меня в Лондон на полуночную службу в Бромптонскую часовню. В момент возвеличивания евхаристии, когда священник чрезмерно долго держал над головой круглую белую облатку (которую некоторые из нас считают Телом Христовым), на миг она поймала свет свечей и цветное отражение алтаря, засверкав неземным переливающимся блеском, одновременно не плотным и не прозрачным. В тот миг мне показалось, что это знак, что вот-вот случится что-то важное.

Теперь, на опушке леса Джиббет, в моей голове выступы каких-то зубчатых колесиков встали на свои места. Мне показалось, что я даже слышу щелчки.

Церковь. Щелк! Викарий. Щелк! Висящий диск. Щелк! Велосипедный зажим. Щелк! Крышка от бутылки с краской. Щелк! Мэг. Щелк!

И я как будто увидела: викарий был здесь, на ферме «Голубятня», в прошлый четверг. Здесь он зацепился брючиной за велосипедную цепь и потерял зажим. Он все-таки воспользовался им, в конце концов! И это здесь, на известняковой дороге, он упал. Белые пятна на черном облачении священника появились из-за этого.

Безумная Мэг, сорока с многолетним стажем, нашла зажим и, как она делает со всеми блестящими металлическими предметами, подобрала его и принесла с собой в дом священника.

Она вышвырнула меня. Забрала браслет старой Мэг и вышвырнула ее, вот так вот. Дрянь, дрянь!

Слова Мэг эхом отозвались в моей памяти. Она говорила о жене викария.

Это Синтия Ричардсон забрала у Мэг велосипедный зажим — ее «браслет» — и выставила из дома священника.

От дома священника только три шага до приходского зала, где эта штука оказалась за сценой в качестве орудия убийства в кукольном театре Руперта.

Должно быть, все произошло именно так. Я была в этом уверена так же, как в том, что меня зовут Флавия де Люс. И я с трудом могла дождаться, чтобы рассказать инспектору Хьюитту!

Подо мной внизу, на дальнем берегу моря синего льна, вдоль каменной стены медленно полз серый трактор «Фергюсон», волоча за собой низкий прицеп. Сверкание светлых волос на солнце подсказало мне, что двигающийся рядом с прицепом мужчина, разгружающий камни для починки стены, должно быть, Дитер, а, без сомнения, человек в комбинезоне за рулем трактора — это Салли. Даже если бы они обратили на меня внимание — чего они не сделали, — они слишком далеко, чтобы засечь, как я прокрадываюсь в фермерский дом.

Я осторожно двигалась через двор. Это место казалось утонувшим в тени: старый камень громоздился на старый камень, окна мертвыми глазами (как сказала Салли) слепо уставились в никуда. За которым из пустых проемов была спальня Робина? Какое из этих окон обрамляло его одинокое личико перед тем немыслимым понедельником в сентябре 1945 года, когда его короткая жизнь так резко закончилась на конце веревки?

Я символически постучала в дверь и подождала приличествующие тридцать секунд. Затем я повернула ручку и вошла.

— Миссис Ингльби? — окликнула я. — Это я, Флавия. Пришла посмотреть, остались ли у вас особенно крупные яйца?

Я не думала, что получу ответ, и оказалась права. Гордон Ингльби был слишком трудолюбив, чтобы слоняться по дому, когда солнце еще светит, а Грейс — что ж, Грейс была либо в башне голубятни, либо бродила по холмам. Любознательная миссис Мюллет как-то спросила, доводилось ли мне натыкаться на нее во время моих длительных прогулок по графству.

«Она чудная, эта Грейс Ингльби, — сказала миссис Мюллет. — Моя подруга Эдит — которая Эдит Кроули, детка, и она же Эдит Фишер до того, как вышла замуж за Джека, — шла на занятия церковного хора в Незер-Стоуэлл, она опоздала на автобус, видишь ли, и увидела, как Грейс Ингльби выходит из рощицы около Бидди-лейн, ведущей с горы в никуда. „Грейс, — позвала она ее. — Эй, Грейс Ингльби!“ Но Грейс перелетела через ступеньки — это ее собственные слова: „перелетела через ступеньки“, и, если можешь представить себе эту картину, не успела она сама дойти до этого места, как Грейс исчезла. „Испарилась, словно дыхание собаки в декабре“. Вот так она выразилась».

Когда дело доходит до сельских сплетен, миссис Мюллет непогрешима, словно папа Пий IX.

Я медленно шла по коридору, вполне уверенная, что я одна в доме. В конце коридора, рядом с круглым окном, тикали старинные напольные часы — единственный звук в безмолвном фермерском доме.

Я быстро заглянула в каждую комнату: гостиную, гардеробную, кухню, чулан…

Рядом с часами две ступеньки вели вверх на маленький приступок, и, заглянув за угол, я увидела, что дальше узкая лестница поднимается на второй этаж.

Под лестницей втиснулся чулан, его странно выгнутая дверь из досок, соединенных «ласточкиным хвостом», была оснащена великолепной ручкой из зеленого и белого фарфора, который мог быть только веджвудским. Я хорошенько покопаюсь здесь позже.

Когда я поднималась, при каждом шаге раздавался специфический скрип дерева: будто вскрывали крышки вереницы старых гробов, и я подумала об этом с приятной дрожью.

Осторожно, Флавия, милая. Ни к чему волноваться.

На вершине лестницы был еще один маленький пролет, от которого под прямым углом три ступеньки вели в верхний коридор.

Казалось очевидным, что все комнаты здесь будут спальнями, и я оказалась права, заглянув в первые две и обнаружив холодные спартанские комнаты, в каждой из которых стояли одноместная кровать, столик для умывальных принадлежностей, шкаф и больше ничего.

Большая спальня в фасадной части дома принадлежала Гордону и Грейс — вне всякого сомнения. Помимо двойного комода с зеркалом и двуспальной кровати с потрепанным лоскутным одеялом, в этой комнате было так же холодно и стерильно, как в остальных.

Я по-быстрому сунула нос в ящики комода: на его стороне носки, белье, наручные часы без ремешка и засаленная, залистанная колода игральных карт, на ее — нижние юбки, трусики, бутылочка с выписанными врачом ампулами снотворного (мой старый друг хлоралгидрат, заметила я, C2Y3Cl3O2 — сильнодействующее снотворное, которое в сочетании с алкоголем американские головорезы прозвали «Мики Финном». В Англии сельские доктора выписывали его чувствительным домохозяйкам, называя «кое-чем, что поможет уснуть»).

Я не смогла сдержать легкую улыбку, вспомнив случай, когда, воспользовавшись лишь спиртом, чистящим средством для туалета и бутылочкой хлорного отбеливателя, я синтезировала партию этого вещества и дала его в обработанном яблоке Фебе Сноу, призовой свинье, принадлежащей нашему соседу Максу Уайту. Феба проспала пять дней и семнадцать часов, до того как оно перестало действовать, и некоторое время «выдающаяся спящая свинья» была восьмым чудом света в британском сельскохозяйственном мире. Макс любезно одолжил ее на праздник в Святом Танкреде, где за шесть пенсов можно было посмотреть, как Феба храпит в кузове грузовика с вывеской «Спящая красавица». В итоге она заработала почти пять фунтов на стихари для хора.

Со вздохом я вернулась к делу.

В задней части ящика Грейс, спрятанная под грязным носовым платком, лежала зачитанная Библия. Я открыла обложку и прочитала слова на форзаце: «Пожалуйста, верните в церковь прихода Святого Танкреда в Бишоп-Лейси».

Когда я возвращала ее в ящик, клочок бумаги выскользнул и порхнул на пол. Я подняла его ногтями, очень стараясь не оставлять на нем отпечатки пальцев.

Слова были написаны пурпурными чернилами: «Грейс, пожалуйста, позвоните, если я могу облегчить Вашу боль». И подпись: «Дэнвин».

Дэнвин Ричардсон, викарий. Которого Безумная Мэг видела танцующим голышом неподалеку в лесу Джиббет.

Я спрятала улику в карман.

Оставалась только маленькая спаленка в задней части дома. Спальня Робина. Я прошла по безмолвной лестничной площадке и остановилась перед закрытой дверью. Только тогда у меня возникли опасения. Что, если Гордон или Грейс неожиданно влетят в дом и поднимутся по лестнице? Как я смогу объяснить вторжение в их спальни?

Я приложила ухо к темным панелям двери и прислушалась. Ни звука.

Я повернула ручку и вошла.

Как я и подозревала, это была комната Робина, но это была комната маленького мальчика, умершего пять лет назад: трогательно маленькая кроватка, сложенные одеяла, пустой шкаф, линолеум на полу. Никакого святилища, никаких свечей, никаких фотографий в рамках, запечатлевших, как покойный катается верхом на игрушечной лошадке-качалке или висит вверх ногами на яблоне. Какое горькое разочарование!

Комната была голой и простой, словно «Спальня в Арле» Ван Гога, но без теплоты; она была холодной и отчужденной, как зимняя луна.

Быстро оглядевшись, я поняла, что рассматривать здесь больше нечего, и вышла наружу, почтительно — почти нежно — прикрыв за собой дверь.

И затем я услышала шаги внизу.

Что мне делать? Две возможности промелькнули в моем мозгу. Я могу скатиться по лестнице в слезах, притворившись, что заблудилась и потеряла ориентацию во время приступа лунатизма. Я могу заявить, что у меня нервный срыв и что я не знаю, где я; что я увидела со двора перед домом лицо в верхнем окне, манящее меня длинным пальцем, и подумала, что это страдающая Грейс Ингльби.

Как бы ни были любопытны эти действия, все они приведут к неким последствиям, а в последнюю очередь я нуждалась в дополнительных затруднениях в моей жизни. Нет, подумала я, я проскользну вниз по лестнице и буду очень надеяться, что меня не поймают.

У подножия лестницы послышалось хлопанье, как будто большая птица угодила в дом. Я медленно, но спокойно прошла остаток ступеней. Внизу я высунула голову из-за стены и похолодела.

Луч яркого солнечного света озарял конец коридора. И маленький мальчик в резиновых сапогах и матроске пропал за открытой дверью.


27

Я была в этом уверена.

Он все время был в чулане под лестницей.

Я стояла как столб в дверях, столкнувшись с дилеммой. Что делать? Я наверняка знаю, что, как только выйду из этого дома, вряд ли когда-нибудь снова здесь окажусь. Лучше всего быстренько заглянуть за выгнутую дверь сейчас, перед тем как броситься преследовать привидение в матроске.

Внутри темного чулана от голой лампочки тянулся длинный шнур. Я дернула за него, и пространство озарилось слабым светом. Пусто.

Пусто, если не считать пары резиновых детских сапог, очень похожих на те, что я видела на ногах силуэта в дверях.

Главным отличием было то, что эта пара «данлопов» была заляпана глиной, все еще мокрой после утреннего дождя.

Или после могилы.

Выбежав в открытую дверь, я успела заметить синюю матроску, исчезающую за гаражом. За этими ржавыми оцинкованными стенами, насколько я знала, находилась запутанная мешанина построек — лабиринт покосившихся сараев, каждый из которых мог легко предоставить дюжину мест для укрытия.

Я вприпрыжку побежала следом, словно гончая на запах. Мне даже не пришло в голову испугаться.

Но затем я резко остановилась. За гаражом был узкий проход. Что, если беглец устремился туда, чтобы сбить меня со следа? Я медленно пошла по этому проходу, изо всех сил стараясь не задеть стены. Одна царапина острым как бритва отогнутым краем жестяного листа почти наверняка приведет к заражению крови, и я закончу свои дни, связанная по рукам и ногам, в больничной палате, с пеной у рта и мучительными спазмами.

Как будут счастливы Даффи и Фели!

«Я говорила, что добром она не кончит, — скажет Даффи отцу. — Не следовало позволять ей шляться где попало».

Так что по проходу я продвигалась медленно, дюйм за дюймом. Наконец добравшись до конца, я обнаружила, что путь дальше заблокирован старыми канистрами из-под бензина и заросшим крапивой свинарником.

Пятясь назад по коридору смерти, который теперь казался еще уже, я остановилась прислушаться, но за исключением отдаленного кудахтанья наседок я слышала только звук собственного дыхания.

Я тихо кралась между полуразрушенными сараями, уделяя особенное внимание боковому зрению и осознавая, что в любой момент из темных дверей на меня может что-нибудь наброситься.

Именно тогда я заметила следы на земле: крошечные отпечатки, которые могли оставить только вафельные подошвы детских резиновых сапог «данлоп».

Мои чувства были обострены до предела, когда я решилась пойти по следу.

Следы провели меня мимо гаража, мимо проржавевшей громадины древнего трактора, сильно покосившегося на один бок, потерявшего заднее колесо и производившего впечатление чего-то, наполовину утонувшего в песках, какой-то древней машины, выброшенной морем.

Еще один резкий поворот налево, и я обнаружила себя у входа в голубятню, возвышавшуюся надо мной, словно сказочный замок, свет позднего дня окрасил золотом его разномастные кирпичи.

Хотя я уже была здесь, но приходила с другой стороны, так что я медленно прокралась вокруг башни к ветхой деревянной двери, острая вонь голубиного помета уже начинала наполнять мои ноздри.

Может, я не права, на миг подумала я: может, мальчик в матроске пробежал мимо башни и теперь уже далеко в полях. Но следы на земле говорили другое: они вели прямо к двери в голубятню.

Что-то потерлось о мою ногу, и мое сердце чуть не остановилось.

— Мяу! — произнес голос.

Это была Сорока, более разговорчивая из кошек Ингльби.

Я приложила палец к губам, делая ей знак замолчать, пока не сообразила, что кошки не понимают язык жестов. Но, может, и понимают, потому что она без звука припала к земле и прокралась в тени внутрь голубятни.

Поколебавшись, я последовала за ней.

Внутри все было точно таким, как я запомнила: мириады солнечных лучей, проникающие сквозь щели в старинных кирпичах, вызывающий клаустрофобию пыльный воздух. На этот раз, однако, в комнате наверху не причитала никакая банши. Здесь было тихо, как в склепе, расположенном под замком смерти.

Я поставила ногу на перекладину и всмотрелась вверх, туда, где лестница исчезала в темноте над моей головой. Старое дерево зловеще хрустнуло, и я замерла. Что бы или кто бы ни был надо мной в полумраке, теперь он знает, что я загнала его в угол.

— Ау! — окликнула я, скорее чтобы подбодрить себя, чем с другой целью. — Ау! Это я, Флавия! Есть здесь кто-нибудь?

Единственным звуком, донесшимся сверху, было жужжание пчел вокруг верхних окон голубятни, гротескно усиленное пустотой внутри башни.

— Не бойтесь! — крикнула я. — Я иду!

Мало-помалу, маленькими шажками, я приступила к опасному подъему. Снова я почувствовала себя Джеком, взбирающимся по бобовому стеблю, подтягивающимся, дюйм за дюймом, навстречу неведомому ужасу. Старое дерево ужасно скрипело, и я знала, что оно может обрушиться в любой момент, и тогда меня ждет верная смерть на плитах внизу, вроде того, как великан — и Руперт — рухнули на кукольную сцену.

Казалось, подъем длится вечно. Я остановилась прислушаться: ни единого звука, кроме жужжания пчел.

Я карабкалась выше и выше, осторожно переставляя ноги с одной деревянной перекладины на другую, хватаясь за поперечины пальцами, уже начинавшими неметь.

Наконец мои глаза поравнялись со сводчатым отверстием, и моему взгляду открылась верхняя комната. Перед святилищем Робина Ингльби скорчилась фигурка — та же самая, что выбежала из фермерского дома.

Стоявшее на коленях спиной ко мне маленькое привидение было одето в полосатую сине-белую матроску с отложным воротником и короткие брюки; вафельные подошвы резиновых сапог «данлоп» уставились практически мне в лицо. Я бы могла их потрогать.

Мои колени сильно задрожали, угрожая вот-вот подкоситься и швырнуть меня в каменную бездну.

— Помогите, — сказала я, слова выскочили внезапно, необъяснимо и удивительно, из какой-то древней пресмыкающейся части моего мозга.

Вытянулась рука, белые пальцы схватили меня и с удивительной силой втащили в безопасность. Через миг я скорчилась на полу, спасенная, но дрожащая, лицом к лицу с призраком.

Хотя матросский костюмчик с изображением короны и якоря и сапожки-«данлопы» несомненно принадлежали покойному Робину Ингльби, напряженное измученное лицо, уставившееся на меня из-под бескозырки с ленточкой, было лицом его миниатюрной матери Грейс.

— Вы, — сказала я, не в состоянии сдержаться. — Это были вы.

Ее печальное лицо внезапно стало очень, очень старым. Трудно поверить, что в этой женщине остался хотя бы один атом от Грейс Теннисон, веселой, жизнерадостной девушки, которая когда-то так радостно управлялась с внутренностями Петра Великого, серебряного самовара из чайной Святого Николая.

— Робина нет, — сказала она, кашляя. — Дьявол унес его.

Дьявол унес его! Почти те же слова, которые сказала Безумная Мэг в лесу Джиббет.

— Кто был дьяволом, миссис Ингльби? Какое-то время я думала, что это Руперт, но нет. Значит, это были вы?

— Руперт теперь мертв, — сказала она, прикасаясь кончиками пальцев к вискам, как будто в ошеломлении.

— Да, — ответила я. — Руперт мертв. Это он ставил спектакль «Панч и Джуди» на берегу моря, не так ли? Вы договорились встретиться с ним там, и Робин увидел вас вместе. Вы побоялись, что он скажет Гордону.

Она одарила меня осторожной полуулыбкой.

— На берегу моря? — переспросила она с кашляющим смешком. — Нет-нет, не на берегу. Здесь… в голубятне.

Некоторое время назад я заподозрила, что единственные следы — те, что нашли пять лет назад по пути через поле Джубили в лес Джиббет, — принадлежали Грейс Ингльби, несущей мертвого Робина на руках. Чтобы оставить только его отпечатки ног, она надела его детские резиновые сапожки. Они, в конце концов, были того же размера, что ее обувь. В доказательство она сейчас была обута в них.

Пять лет спустя после его гибели она все еще надевала одежду Робина, отчаянно пытаясь выколдовать своего сына из мертвых. Или искупить то, что натворила.

— Вы отнесли его в лес и повесили на виселице. Но Робин погиб здесь, не так ли? Вот почему вы сделали его святилище тут, а не в его спальне.

Как прозаично это звучало, этот кошмарный разговор с обезумевшей женщиной! Я знала, что, если когда-нибудь вернусь домой в Букшоу, мне понадобится долгая, горячая, дымящаяся ванна.

— Я велела ему оставаться внизу, — произнесла она довольно раздраженно. — «Иди в дом, Робин, — сказала я. — Ты не должен подниматься сюда». Но он не послушался. Маленькие мальчики иногда бывают такими. Непослушными.

Она снова закашлялась и с сожалением покачала головой.

— «Я умею делать фокус с веревкой!» — крикнул он. Он весь день играл в ковбоя с веревкой, которую нашел в гараже.

В точности как рассказывала Салли. Грейс, должно быть, говорит правду.

— Он забрался сюда, не успели мы его остановить. Руперт был в ярости. Он попытался схватить его и встряхнуть, но его железная подпорка поскользнулась на кирпичах. Робин…

По ее лицу катились тихие слезы.

— Упал, — сказала я. Не было смысла уточнять.

— Упал, — повторила она, и то, как она вытолкнула из себя это слово, заставило его отразиться от кирпичей, гротескно повиснув в круглой комнате: никогда я не забуду этот звук.

С ним пришла мысль.

— Это Руперт придумал историю с Панчем и Джуди? Что Робин изображал сцену с Панчем и палачом?

— Где ты это услышала? — требовательно спросила она, вдруг вразумительно и проницательно. Я вспомнила улыбку Безумной Мэг в лесу Джиббет: у этих двух женщин так много общего.

— Ваши показания присяжным на допросе, — ответила я, — это общеизвестная информация.

Я не посчитала нужным добавить, что услышала это от Салли.

— Он заставил меня, — сказала она, утирая глаза рукавом матроски, и в первый раз я поняла, как же она похожа на Робина. Теперь, когда я это заметила, сходство показалось сверхъестественным.

— Руперт сказал мне, что никто никогда не узнает. Робин сломал шею, когда упал, и если мы… если я…

По всему ее телу пробежала дрожь.

— Если бы я не сделала, как он велел, он бы рассказал о нас Гордону. И я была бы наказана. Гордон скор на кулаки, знаешь ли.

Как и Руперт. Я видела синяки, которые он оставил на руке Ниаллы. Двое вспыльчивых мужчин. И вместо того, чтобы драться друг с другом, они оба сделали боксерские груши из своих женщин.

— И вы ни с кем не могли поговорить? Например, с викарием?

Эти слова, казалось, выбили ее из колеи, и она снова зашлась мучительным кашлем. Я ждала, пока она придет в норму.

— Викарий, — сказала она, задыхаясь, — единственный, благодаря кому я смогла вынести последние пять лет.

— Он знал о Робине? — Я не могла поверить своим ушам!

— Губы священника запечатаны, — сказала она. — Он никогда и словом не обмолвился. Он старался приходить на ферму «Голубятня» раз в неделю, просто чтобы дать мне возможность выговориться. Этот человек — святой. Его жена думала, что…

— …что у него роман с вами.

Она кивнула, сильно зажмурив глаза, как будто ей было мучительно больно.

— Вы в порядке? — спросила я.

— Подожди пару минут, — ответила она, — и я буду в порядке.

Ее тело начало оседать у меня на глазах, грозя рухнуть вниз.

Я схватила ее за руку, и на камни вывалился стеклянный пузырек, который она сжимала в кулаке, и позвякивая, укатился в угол, спугнув голубя, выпорхнувшего в отверстие. Я оттащила Грейс в центр комнаты и бросилась за пузырьком, остановившимся у кучи старого помета.

Надпись сказала мне все, что я хотела знать. «Цианистый кальций, — гласила она. — Яд».

Крысиный яд! Его часто использовали на фермах, особенно на тех, где курятники привлекали паразитов. На дне оставалась еще одна таблетка. Я вытащила пробку и понюхала. Ничего.

Грейс распростерлась по полу, извиваясь и молотя руками-ногами.

Таблетки цианистого кальция, насколько я знала, соприкасаясь с влагой рта, горла и желудка, выделяют цианид водорода, токсичный газ, убивающий за пять мнут.

Времени не было. Ее жизнь в моих руках. Я чуть не запаниковала при этой мысли, но сдержалась.

Я внимательно осмотрелась, отмечая каждую деталь. Помимо свечи, фотографии Робина и его игрушечной лодочки, в комнате ничего не было.

Ну почти ничего. На стене висела древняя поилка для птиц — опрокинутый стеклянный шар с трубкой, который благодаря силе тяжести постоянно наполнял емкость, чтобы голуби могли окунать туда свои клювы. Судя по чистоте воды, похоже, Грейс наливала ее недавно.

Стеклянный кран давал возможность перекрыть подачу воды. Я закрутила его и осторожно вынула стеклянную емкость из пружинного держателя.

Грейс ужасно стонала на полу, по-видимому, больше не замечая моего присутствия.

Осторожно ступая, я передвинулась туда, откуда взлетел голубь. Аккуратно порывшись в соломе кончиками пальцев, я была быстро вознаграждена. Яйцо. Нет, два маленьких яйца!

Бережно положив их рядом с емкостью, я подняла лодочку. На ее крошечном киле был свинцовый балласт. Черт!

Я вбила игрушку клином между двумя кирпичами в подоконнике и изо всех сил дернула, потом опять. На третий раз балласт отломался.

Пользуясь острым краем киля как импровизированным карманным ножом, я высунулась из отверстия над широким уступом, который столетиями служил насестом.

Двор фермы подо мной пустовал. Нет смысла терять время криками о помощи.

Я терла уступ тонким килем, пока не собрала то, что мне нужно, затем брезгливо счистила это пальцем в емкость с водой.

Остался один шаг.

Хотя маленький размер яиц делал это довольно сложной задачей, я разбила их по очереди, как меня научила миссис Мюллет: сначала резкий удар по середине, затем, с помощью двух половинок скорлупы, словно подставок для яиц, переливать желток из одной половинки в другую и обратно, пока последняя капля белка не вытечет в подставленную емкость.

Подобрав стеклянную пробирку, я использовала ее вместо пестика, перемалывая, растирая и помешивая, пока у меня не получилось примерно с полчашки сероватой взвеси с легчайшим оттенком желтого.

Чтобы никто из нас не мог опрокинуть емкость — Грейс теперь слабо лягалась, и лицо ее побелело от нехватки кислорода, — я села позади нее, скрестив ноги, и положила ее голову себе на колени лицом вверх. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Затем, зажав ее нос большим и указательным пальцами, я открыла ей рот, надеясь, что в приступе спазма она меня не укусит.

Она сразу же захлопнула челюсти. Это будет не так просто, как я думала.

Я сжала ее нос чуть сильнее. Теперь, если она захочет сделать вдох, ей придется открыть рот. Я ненавидела себя за то, что делаю с ней.

Она сопротивлялась, выкатив глаза, — затем ее рот распахнулся, и она всосала воздух и снова сжала челюсти.

Медленно и аккуратно я наклонилась и подняла полную до краев емкость в ожидании подходящего момента.

Это случилось раньше, чем я ожидала. Грейс широко открыла рот, снова судорожно втягивая воздух, я влила содержимое емкости ей в рот и захлопнула его, придерживая ладонью под подбородком. Пустая емкость со стуком упала на пол.

Но Грейс сопротивлялась, я видела. Какая-то ее часть так настроилась на смерть, что она удерживала жидкость во рту, отказываясь глотать.

Мизинцем правой руки я начала тыкать пальцем вдоль ее горла, словно морская птица, копающаяся в песке.

Должно быть, мы выглядели как греческие борцы: она с головой у меня в крепком захвате, и я, склонившаяся над ней, дрожа от напряженных физических усилий помешать ей выплюнуть тошнотворную смесь.

Перед тем как она обмякла, я услышала, что она проглотила. Она больше не сопротивлялась. Я осторожно приоткрыла ее рот. Если не считать слабого неприятного поблескивания, оставшегося от постороннего вещества, он был пуст.

Я подбежала к окну и высунулась как можно дальше на солнце.

Мое сердце упало. Во дворе все еще никого не было.

Затем вдруг я услышала, как тарахтит трактор, и через секунду в поле зрения появился серый «ферги», за рулем которого сидела Салли, а Дитер свесил длинные ноги с прицепа.

— Салли! Дитер! — завопила я.

Сначала они не поняли, откуда доносится мой голос. Они начали озадаченно осматривать двор.

— Наверху! Я в голубятне!

Я покопалась в кармане, выудила свисток Альфа и засвистела в него, как чокнутый полицейский.

Наконец они меня заметили. Салли помахала рукой.

— Грейс! — заорала я. — Она приняла яд! Позвоните доктору Дарби, пусть он немедленно приедет!

Дитер уже несся в дом, только что не взлетая, как его «мессершмит».

— И скажите ему, чтобы обязательно захватил амилнитрит и тиосульфат натрия! — крикнула я сквозь слезы. — Они ему понадобятся!


28

— Голубиный помет? — переспрашивал инспектор Хьюитт уже, наверное, в третий раз. — Ты хочешь сказать, что состряпала противоядие из голубиного помета?

Мы сидели в кабинете викария, пытаясь понять реакцию друг друга.

— Да, — ответила я. — У меня не было другого выхода. Голубиное гуано, полежавшее под солнечными лучами на улице, становится очень богатым на NaNO3 — натриевую селитру, поэтому мне пришлось соскребать его с наружного насеста, вместо того чтобы воспользоваться более старым, что было в комнате. Натриевая селитра — противоядие при отравлении цианидом. Я воспользовалась белками голубиных яиц, чтобы сделать суспензию. Надеюсь, с ней будет все в порядке.

— С ней все хорошо, — сказал инспектор, — хотя мы рассматриваем вопрос, не обвинить ли тебя в ведении медицинской практики без лицензии.

Я внимательно разглядывала его лицо, чтобы понять, шутит ли он, однако не похоже.

— Но, — возразила я, — доктор Дарби сказал, что сам бы лучше не справился.

— Это мало о чем говорит, — сказал инспектор, отворачиваясь от меня и глядя в окно.

Я увидела, что победила.

Инспектор Хьюитт остановил меня на полпути в Букшоу и попросил объяснить мое присутствие на ферме «Голубятня».

Торопливо сфабрикованная история о том, что я пришла за яйцами для миссис Мюллет, собирающейся испечь ангельский торт,[89] вроде бы помогла мне соскочить с крючка. По крайней мере до этого момента.

Инспектор заверил меня, что Грейс Ингльби еще жива, ее увезли в больницу в Хинли.

Он не сказал, что мое противоядие спасло ей жизни. Полагаю, это определит только время.

Викарий, уступив стол и кресло инспектору Хьюитту, стоял в углу, словно черный аист, протирая очки льняным носовым платком.

В то время как детектив-сержант Вулмер стоял около окна, делая вид, что полирует линзу анастигмата[90] своей драгоценной камеры, детектив-сержант Грейвс на секунду оторвался от записей, широко мне улыбнувшись. Я предпочитаю думать, что почти незаметное покачивание головы, которым сопровождалась улыбка, было знаком восхищения.

И хотя они еще даже не знакомы, мне также нравится мысль о том, что однажды сержант Грейвс женится на моей мерзкой сестрице Офелии и увезет ее в увитый виноградом домик достаточно далеко от Букшоу, а я бы под настроение заезжала в гости поболтать об убийствах.

Но теперь приходится принимать во внимание Дитера. Жизнь становится такой сложной.

— Просто начни с самого начала, — произнес инспектор Хьюитт, внезапно отвлекаясь от своих размышлений. — Я хочу убедиться, что мы ничего не упустили.

Мне что, послышалась нотка сарказма? Надеюсь, нет, поскольку мне действительно нравился этот человек, хотя он и мог бы быть немного почтительнее.

— У миссис Ингльби — Грейс — был роман с Рупертом Порсоном. Руперт годами приезжал на ферму «Голубятня», потому что… Гордон снабжал его марихуаной. Она облегчала боль от полиомиелита, видите ли.

Должно быть, он уловил мои колебания.

— Не беспокойся, что выдаешь его, — сказал он. — Мистер Ингльби был с нами более чем откровенен. Просто я хочу услышать твою версию.

— Несколько лет назад Руперт и Грейс договорились встретиться на побережье, — рассказывала я. — Робин увидел их вместе. И позже наткнулся на них в голубятне. Руперт попытался его схватить или что-то в этом роде, и Робин свалился в вниз, сломав шею. Это был несчастный случай, но тем не менее Робин был мертв. Руперту пришло в голову, чтобы Грейс затемно отнесла его тело в лес Джиббет и повесила на виселице. Несколько людей видели, как Робин играл с веревкой. Это Руперт сочинил историю, что Робин разыгрывал сценку между Панчем и Джеком Кетчем, которую видел на побережье в кукольном спектакле. Сказка о Панче и палаче известна каждому ребенку в Англии. Никто не стал бы подвергать сомнению рассказ о том, что Робин случайно сам себя повесил. Это могло сойти за правду. Будучи известным кукольником, Руперт не мог допустить, чтобы его имя каким-либо образом было связано со смертью ребенка. Ему надо было уничтожить свидетельства того, что он присутствовал при гибели Робина. Никто, кроме Грейс, не знал, что в тот день он был на ферме.

Вот почему он угрожал ей. Он сказал, что, если она не сделает, как он хочет, он выболтает Гордону — простите, имею в виду, что он проинформирует Гордона, что у него любовная связь с его женой. Грейс потеряла бы и сына, и мужа. Она и так наполовину сошла с ума от горя и страха, поэтому, вероятно, манипулировать ею было довольно легко.

Поскольку она такая миниатюрная, она смогла влезть в сапожки Робина, чтобы отнести его в лес Джиббет. Для своих размеров она весьма сильная. Я обнаружила это, когда она втащила меня в комнату в башне голубятни. Повесив Робина, она надела сапожки ему на ноги и пошла домой кружным путем босая.

Инспектор Хьюитт кивнул и нацарапал пару слов своим микроскопическим почерком.

— Безумная Мэг наткнулась на висящее тело и подумала, что это дело рук дьявола. Я уже отдала вам страничку из моей записной книжки, так что вы видели рисунок. Она неплохо рисует, как вы считаете?

— Ммм, — промычал инспектор. Он подцепил эту дурную привычку от слишком частого общения с доктором Дарби.

— Вот почему она побоялась прикоснуться к нему и вообще кому-то сказать. Тело Робина висело в лесу Джиббет, пока его не нашел Дитер.

В прошлую субботу в приходском зале, когда Мэг увидела лицо Робина у Джека, куклы, она подумала, что дьявол оживил труп, уменьшил и поставил на сцену. Временами сознание Мэг очень путается. Это видно по рисунку. Робин на виселице — это картина, которую она видела пять лет назад. Викарий, раздевающийся в лесу, — то, что она видела в прошлый четверг.

Викарий покраснел и оттянул пальцем воротничок.

— Да, ну… видите ли…

— О, я знаю, что вы упали, викарий, — сказала я. — Я поняла это, как только увидела вас на церковном кладбище, в тот день, когда вы встретили Руперта и Ниаллу, помните? У вас была порвана брючина, вы были измазаны известковой пылью с дороги на ферму «Голубятня» и потеряли велосипедный зажим.

— Так и было, — ответил викарий. — Моя брючина зацепилась за проклятую цепь, и я вылетел в канаву.

— Что объясняет, зачем вы пошли в лес Джиббет — раздеться и попытаться почистить одежду. Вы боялись того, что скажет Синтия, простите, миссис Ричардсон. Вы говорили об этом на церковном кладбище. Что-то о том, что Синтия вас убьет.

Викарий хранил молчание, и я не думаю, что когда-либо обожала его больше, чем в этот момент.

— Поскольку вы ездили на ферму «Голубятня» как минимум раз в неделю с тех пор, как Робин умер пять лет назад, Синтия — то есть миссис Ричардсон — вбила себе в голову мысль, что в ваших встречах с Грейс Ингльби есть что-то большее, чем видит глаз. Вот почему в последнее время вы держали свои посещения в тайне.

— Я не вправе обсуждать этот вопрос, — сказал викарий. — Ношение пасторского воротника кладет конец склонности болтать. Но я должен вступиться в ее защиту, Синтия очень преданна. Ее жизнь не всегда легка.

— Жизнь Грейс Ингльби тоже, — заметила я.

— Да, Грейс тоже.

— Во всяком случае, — продолжила я, — Мэг живет в старой хижине где-то в дебрях леса Джиббет. Она мало что упускает из того, что там происходит.

И где бы то ни было еще, хотела добавить я. Мне только что пришло в голову, что почти наверняка это Мэг слышали Руперт и Ниалла около своей палатки на церковном кладбище.

— Она видела, как вы снимаете брюки неподалеку от старой мельницы, в том самом месте, где она видела повешенного Робина. Вот почему она изобразила вас на рисунке.

— Ясно, — сказал викарий. — По крайней мере, мне кажется, что ясно.

— Мэг подобрала ваш велосипедный зажим, собираясь использовать его для этих своих висячих скульптур, но поняла, что он ваш, и…

— На нем мои инициалы, — добавил викарий. — Синтия их нацарапала.

— Мэг не умеет читать, — заметила я, — но она очень наблюдательна. Посмотрите на детали ее рисунка. Она даже вспомнила маленький значок священника англиканской церкви на вашем лацкане.

— Господи! — сказал викарий, подходя, чтобы заглянуть через плечо инспектора Хьюитта. — Действительно.

— Она пришла сюда днем в субботу, чтобы вернуть зажим для брюк, и, пока искала вас, забрела в приходской зал во время представления Руперта. Когда она увидела уменьшившегося Робина на сцене, она слетела с катушек. Вы с Ниаллой отвели ее в дом священника и уложили на вашу же кушетку в кабинете. Именно тогда зажим — и пудра Ниаллы — выпали у нее из кармана. Я нашла пудру на следующий день на полу около дивана. Зажим я не нашла, потому что Грейс Ингльби подобрала его днем раньше.

— Постой, — вмешался инспектор. — Никто не говорил, что видел миссис Ингльби в районе дома священнике — или приходского зала — в субботу днем.

— Не говорил, — согласилась я. — Что на самом деле говорили, так это то, что приходила продавщица яиц.

Если бы инспектор Хьюитт был из тех людей, у которых от удивления челюсти отвисают, он бы сейчас распахнул рот, как горгулья.

— Бог ты мой, — просто сказал он. — Кто тебе сказал?

— Миссис Робертс и мисс Роупер, — ответила я. — Они были на кухне у викария вчера после службы. Полагаю, вы их опросили.

— Полагаю, да, — сказал инспектор Хьюитт, выгибая бровь в сторону сержанта Грейвса, который начал листать страницы своей записной книжки.

— Да, сэр, — подтвердил сержант Грейвс. — Они обе дали показания, но ничего не упоминается о продавщице яиц.

— Продавщица яиц — это Грейс Ингльби, конечно же, — любезно сообщила я. — Она пришла с фермы «Голубятня» днем в субботу с яйцами для викария. Никого поблизости не было. Что-то побудило ее войти в кабинет. Возможно, она услышала храп Мэг, не знаю. Но она нашла велосипедный зажим на полу и подобрала его.

— Как ты можешь быть уверена в этом? — спросил инспектор Хьюитт.

— Я не могу быть уверена, — ответила я. — В чем я могу быть уверена, так это в том, что викарий потерял зажим в прошлый четверг, потому что он сказал мне об этом…

Викарий согласно кивнул.

— …по дороге в лес Джиббет… и что вы и я, инспектор, обнаружили его в воскресенье утром на перилах в кукольном театре. Остальное — просто догадки.

Инспектор почесал нос, сделал очередную заметку и посмотрел на меня с таким видом, будто его обсчитали.

— Что подводит нас непосредственно к Руперту Порсону, — сказал он.

— Да, — подтвердила я. — Что подводит нас непосредственно к Руперту Порсону.

— Насчет которого ты собираешься нас просветить.

Я проигнорировала его колкость и продолжила:

— Грейс знала Руперта много лет. Возможно, еще до знакомства с Гордоном. Судя по тому, что я знаю, она вполне могла путешествовать с ним когда-то в качестве ассистентки.

По внезапно появившемуся у инспектора Хьюитта замкнутому выражению лица я поняла, что попала в самую точку. Браво, Флавия! — подумала я. Переходи к самому сладкому!

Временами я даже себя удивляю.

— И даже если бы не это, — добавила я, — она наверняка посещала некоторые спектакли из тех, что он давал в селах. Она обращала особое внимание на электрическое оснащение. Поскольку Руперт сам собрал все свое оборудование, с трудом могу поверить, что он не воспользовался возможностью похвастаться деталями с коллегой-электриком. Он был очень тщеславен, когда дело касалось его умений, знаете ли.

Полагаю, Грейс взяла ключи в доме викария и пошла по кладбищу к приходскому залу. Обеденное представление к этому времени закончилось, публика ушла, и Руперт тоже. Шанс, что ее увидят, был мал. Даже если бы ее заметили, никто бы не обратил внимания, не так ли? В конце концов, она всего лишь продавщица яиц. Кроме того, они с мужем прихожане Святого Танкреда, так что никто бы не бросил на нее косой взгляд.

Она вошла в зал и, воспользовавшись левым коридором, поднялась по двум коротким пролетам на сцену, заперев за собой дверь.

Она забралась на мост над кукольной сценой и срезала изоляцию с провода с помощью велосипедного зажима вместо ножа. Потом она насадила зажим на ограждение сцены так, чтобы одним концом он касался оголенного электрического провода, а другим — металлического рычага, освобождавшего Галлигантуса. Если вы внимательно изучили зажим, вы, вероятно, уже обнаружили маленькую потертость внутри в середине и, возможно, легкие следы меди.

— Это правда! — обмолвился сержант Вулмер, и инспектор Хьюитт выстрелил в него взглядом.

— В отличие от большинства остальных подозреваемых — если не считать Дитера, который в детстве собирал радио в Германии, — Грейс Ингльби получила необходимое образование по части электричества. До войны и до замужества с Гордоном она работала на заводе, устанавливавшем радиоприемники на «спитфайрах». Мне сказали, что ее коэффициент интеллекта почти равен количеству псалмов.[91]

— Черт побери! — воскликнул инспектор Хьюитт, вскакивая. — Простите, викарий. Но почему же вы не выяснили эти подробности, сержанты?

Он переводил сердитый взгляд с одного из своих людей на другого, рассердившись на обоих.

— Со всем почтением, сэр, — отважился сказать сержант Вулмер, — может, потому что мы не мисс де Люс.

Смелые слова, и опрометчивые к тому же. Если то, что я видела в кино, правда, именно такие ремарки могут привести к тому, что сержант отправляется латать дороги еще до заката.

После раздражающего молчания инспектор сказал:

— Разумеется, вы правы, сержант. У нас нет такого доступа в дома и сердца жителей Бишоп-Лейси, не так ли? В этой области нам следовало бы поработать. Возьмите на заметку.

Не удивительно, что подчиненные его обожают!

— Да, сэр, — сказал сержант Грейвс, записывая что-то в блокноте.

— Затем, — продолжила я, — расставив ловушку, Грейс вышла наружу через правую дверь, которую она тоже заперла, вероятно, для того, чтобы никто не попал за сцену и не увидел, что она сделала. Не то чтобы кто-то мог, конечно, но полагаю, что она была под действием сильного стресса. Она давно хотела отомстить Руперту. Но, только увидев брючный зажим викария, она поняла, как именно это сделать. Как я уже говорила, она очень умная женщина.

— Но, — сказал инспектор, — если обе двери были заперты, как Руперт попал на сцену перед спектаклем? Он не мог запереть себя сам, потому что у него не было ключа.

— Он воспользовался маленькой лестницей перед сценой, — объяснила я. — Она не такая крутая, как те, что по бокам, и у нее только один пролет. Узкие лестницы представляли сложность для Руперта из-за его ноги, и он пошел кратчайшим путем. Я обратила на это внимание в прошлый четверг, когда он проверял акустику в зале.

— Довольно находчивая теория, — заметил инспектор Хьюитт. — Но она не все объясняет. Как, например, предполагаемый убийца мог знать, что этот хитроумный кусок металла приведет к смерти Руперта?

— Потому что Руперт всегда прислонялся к ограждению с электрическим проводом, когда управлял куклами. Со всем этим осветительным оборудованием, висевшим за сценой, перила должны быть заземлены через проводку. В тот миг, когда Руперт прикоснулся к находящемуся под напряжением рычагу Галлигантуса, низ его тела тесно прижался к перилам и, поскольку правая нога была в железных скобах, ток прошел прямо через его руку и через…

— …его сердце, — договорил инспектор. — Да, ясно.

— Очень похоже на святого Лаврентия, — уточнила я, — которого, как вы знаете, поджарили на решетке.

— Благодарю тебя, Флавия, — сказал инспектор Хьюитт. — Полагаю, ты убедительно изложила свою точку зрения.

— Да, — признала я несколько самодовольно, — это да. Это все?

Сержант Грейвс широко улыбался над блокнотом, словно Скрудж над своими гроссбухами.

Инспектор Хьюитт нахмурил брови с выражением, которое я уже видела: с видом невыносимого любопытства, удерживаемого в прочной узде годами тренировки и сильным чувством долга.

— Думаю, да, за исключением одного-двух пунктов.

Я одарила его превосходной сияющей улыбкой: сплошь зубы и растянутые губы. Почти возненавидев себя за это.

— Да, инспектор?

Он подошел к окну, сложив руки за спиной, как мне уже доводилось видеть в нескольких случаях. Наконец он повернулся.

— Может, я брожу в потемках, — сказал он.

Если он ждет, что я начну возражать, ему придется ждать, пока не явятся коровы в бордовых пижамах.

— Твои наблюдения касательно смерти Руперта Порсона более чем блестящи. Но как бы я ни пытался, я никак не могу проследить ход твоей мысли относительно смерти Робина Ингльби. Сапожки — да… возможно. Это предположение, допускаю, но не уверенность. Слабая улика, когда дело дойдет до суда. Если дело вновь откроют, так вот. Но нам потребуется больше чем пара детских сапог, если мы хотим одержать победу над их светлостями.

Его интонации были почти умоляющими. Я уже решила, что некоторые мои наблюдения останутся навеки запертыми в моей голове: самородки дедукции, которые я сохраню для личного удовольствия. В конце концов, в распоряжении инспектора намного больше ресурсов, чем у меня.

Но потом я подумала о его прекрасной жене Антигоне. Что она подумает обо мне, если узнает, что я разрушила его планы? Одно было точно: это положит конец моим мечтам о том, чтобы выпить чаю в саду их со вкусом украшенного особняка.

— Ладно, — неохотно сказала я. — Есть еще несколько вопросов. Первое: когда Дитер примчался обратно на ферму, после того как обнаружил тело Робина в лесу Джиббет, окна дома были пусты. Никто не ждал его прихода, как можно было бы ожидать. Наверняка мать пропавшего ребенка сходила бы с ума в ожидании хоть какого-то известия. Но Грейс Ингльби не несла вахту у окна. И почему? Причина проста: она уже знала, что Робин мертв.

Где-то за моей спиной у викария перехватило дух.

— Ясно, — кивнул инспектор Хьюитт. — Очень любопытная теория… очень любопытная. Но ее все еще недостаточно, чтобы построить дело.

— Допускаю, — согласилась я. — Но есть кое-что еще.

Я по очереди окинула взглядом их всех: викария, инспектора Хьюитта и сержанта Грейвса, жадно обративших ко мне лица и ловивших каждое мое слово. Даже неповоротливый сержант Вулмер отвлекся от полировки своих сложных линз.

— Волосы Робина Ингльби всегда были как стог сена, — рассказала я. — Взъерошенные — вот, пожалуй, подходящее слово. Это можно видеть на его фотографиях. Тем не менее, когда его нашли на виселице, его волосы были так аккуратно расчесаны, будто он только что встал с кресла парикмахера. Мэг очень точно отобразила это в рисунке. Видите?

Все дружно втянули воздух, столпившись над страницей из моего блокнота.

— Такое может сделать только мать, — договорила я. — Она не смогла удержаться. Грейс Ингльби хотела, чтобы ее сын хорошо выглядел, когда его найдут повешенным за шею в лесу Джиббет.

— Господи боже мой! — сказал инспектор Хьюитт.


29

— Боже мой! — воскликнул отец. — Это штаб-квартира «Би-би-си». Они установили камеры на Портленд-Плейс.

Он встал из кресла в энный раз и быстро пошел по гостиной, чтобы покрутить ручки на телевизоре.

— Пожалуйста, тихо, Хэвиленд, — сказала тетушка Фелисити. — Если бы «Би-би-си» были интересны твои комментарии, они послали бы за тобой.

Тетушка Фелисити не успела вернуться в Хэмпстед, как поспешила обратно в Букшоу, как только ей в голову пришла мысль. Она взяла напрокат телевизор («за разорительные деньги», как она поспешила нам указать) и поэтому теперь наслаждалась значительно возросшей диктаторской властью.

Рано утром накануне рабочие начали монтировать антенну на крыше Букшоу.

— Она должна стоять достаточно высоко, чтобы ловить сигнал из новой передающей башни в Саттон-Колдфилде, — сказала тетушка Фелисити голосом, подразумевавшим, что телевидение — это ее изобретение. — Я хотела, чтобы мы все поехали в Лондон на погребение Порсона, — продолжила она, — но, когда леди Берваш вскользь упомянула, что Ситвеллы будут смотреть его по телевизору… Нет-нет, не возражай, Хэвиленд. Это в образовательных целях. Я делаю это только ради блага девочек.

Несколько мускулистых рабочих в комбинезонах выгрузили оборудование из фургона и занесли в гостиную. Там телевизор и припал к полу, единственным серым глазом, как у циклопа, уставившись на нас, собравшихся в его зловещем свете.

Даффи и Фели устроились вдвоем на «честерфильде»,[92] изображая скуку. Отец пригласил викария и велел им следить за языком.

Миссис Мюллет водрузилась в удобное «крылатое кресло»,[93] а Доггер, предпочитавший не садиться в присутствии отца, молча стоял рядом с ней.

— Интересно, есть ли телевизоры на Портленд-Плейс, — лениво полюбопытствовала Фели, — или, может быть, люди там из окон выглядывают?

Я сразу же опознала попытку уколоть отца, чье презрение к телевидению было легендарным.

«Телевизор — это побрякушка, — отвечал он, когда мы умоляли его установить приемник. — Если бы Бог хотел, чтобы картинки посылались по воздуху, он бы никогда не даровал нам кинотеатры».

«Или Национальную галерею», — кисло добавлял он.

Но в этом случае над ним одержали победу.

— Но это же история, Хэвиленд, — громко сказала тетушка Фелисити. — Ты бы лишил своих дочерей возможности видеть, как Генрих V обращается к своим людям в день святого Криспина?

Она встала в позу в центре гостиной:

Старик о них расскажет повесть сыну,
И Криспианов день забыт не будет
Отныне до скончания веков;
С ним сохранится память и о нас —
О нас, о горсточке счастливцев, братьев.

— Вздор! — заявил отец, но тетушка Фелисити, словно Генрих V, неустрашимо продолжила:

Тот, кто сегодня кровь со мной прольет.
Мне станет братом: как бы ни был низок,
Его облагородит этот день;
И проклянут свою судьбу дворяне,
Что в этот день не с нами, а в кровати:
Язык прикусят, лишь заговорит
Соратник наш в бою в Криспинов день.[94]

— Все это очень хорошо, но в 1415 году не было телевидения, — произнес отец довольно угрюмо, совершенно не уловив смысл ее слов.

Но затем произошло кое-что знаменательное. Один из наладчиков, тот, что находился в гостиной, уставился в приемник и начал выкрикивать инструкции через окно коллеге на лужайке, а тот, голосом муштрующего сержанта, передавал их человеку на крыше.

— Держи ее, Гарри! Назад… назад… назад. Нет… ты потерял сигнал. Назад, в другую сторону…

В этот самый момент отец вошел в комнату, собираясь, как я предполагаю, обдать презрением всю эту операцию, когда его взгляд привлекло что-то на испещренном полосами экране.

— Стоп! — завопил он, и его слово затихающим эхом было передано наладчикам на лужайку и вверх на крышу.

— Бог мой, — сказал он. — 1856 год, «Британская Розовая Гвиана».[95] Немного назад! — крикнул он, показывая руками.

Снова его инструкции были переданы по цепочке наверх, и картинка немного прочистилась.

— Точно как я думал, — сказал он. — Я знал, что она где-то есть. Ее выставляют на аукцион. Включите звук.

Как иногда подстраивает судьба, «Би-би-си» в этот момент передавало программу о марках, и миг спустя отец подтащил кресло, нацепил на нос очки в проволочной оправе и отказался двигаться с места.

— Тихо, Фелисити! — гаркнул он, когда она попыталась вмешаться. — Это чрезвычайно важно.

Так и случилось, что отец позволил Одноглазому Зверю обосноваться в гостиной.

По крайней мере на какое-то время.

И теперь, когда приближался час предания Руперта земле (я слышала, как эту фразу Даффи повторяла для миссис Мюллет), Доггер отошел в вестибюль, чтобы впустить викария, который, хоть и не проводил похороны, тем не менее почувствовал профессиональную необходимость пожать руки каждому из нас, войдя в гостиную.

— Боже, боже, — сказал он. — Подумать только, что этот бедняга испустил дух прямо здесь, в Бишоп-Лейси.

Как только он занял место на диване, снова зазвенел звонок в дверь, и через несколько секунд Доггер вернулся с неожиданным гостем.

— Мистер Дитер Шранц, — объявил он в дверях, без усилий снова принимая на себя роль дворецкого.

Фели вскочила на ноги и поплыла по гостиной приветствовать Дитера, протянув руки ладонями вниз, будто шла во сне.

Она ослепительна, эта мегера!

Я молилась, чтобы она споткнулась о ковер.

— Пожалуйста, опусти занавески, Доггер, — сказал отец, и, когда Доггер исполнил просьбу, свет в комнате исчез, оставив нас всех сидеть в темноте.

На экране, как я уже говорила, плавал мокрый тротуар Портленд-Плейс перед штабквартирой «Би-би-си», и тихий торжественный голос диктора начал вещать (это мог быть Ричард Димбльби[96] или просто кто-то с похожим голосом):

— И теперь изо всех уголков королевства собираются дети. Сегодня их приводят матери и отцы, няньки, гувернантки, а некоторых, осмелюсь сказать, бабушки и дедушки.

Они часами стоят здесь, на Портленд-Плейс, под дождем, молодые и старые, каждый терпеливо ждет своей очереди сказать последнее печальное «прощай» человеку, околдовавшему их сердца; отдать последние почести Руперту Порсону, гению, каждый день в четыре часа похищавшему их у привычной жизни и, подобно Гаммельнскому крысолову, уводившему в свое «Волшебное королевство»…

Гению? Что ж, это некоторое преувеличение. Руперт был блистательным шоуменом, в этом нет никакого сомнения. Но гением? Этот человек был негодяем, бабником, задирой и скотиной.

Но разве это мешало ему быть гением? Не думаю. Мозги и мораль не имеют ничего общего друг с другом. Возьмите меня, например: часто говорят, что у меня выдающийся ум, однако мои мозги чаще всего заняты изобретением новых интересных способов причинить моим врагам внезапную, мучительную смерть с рвотой и судорогами.

Я твердо убеждена, что яды появились на земле для того, чтобы их открыли — и нашли им хорошее применение — те из нас, у кого есть ум, но не обязательно физическая сила, чтобы…

Яд! Я совсем забыла о подправленных конфетах!

Интересно, Фели уже съела их? Не похоже, если бы да, она бы не сидела здесь с таким раздражающим спокойствием, в то время как Дитер, словно конюх, восхищающийся своей кобылкой, оценивающе разглядывал ее стати.

Сероводорода, который я вколола в сладости, слишком мало, чтобы убить, в любом случае. Проникнув в тело — если предположить, что кто-то окажется настолько глуп, чтобы его проглотить, — он окислится до сульфата водорода и в этом виде постепенно выйдет с мочой.

Такое ли уж преступление то, что я совершила? Сульфид этана в изобилии добавляют в искусственно ароматизированные сладости, и, насколько я знаю, за это еще никого не повесили.

Когда мои глаза приспособились к темноте гостиной, я смогла окинуть быстрым взглядом лица, освещенные свечением телевизора. Миссис Мюллет? Нет, Фели не стала бы тратить свои конфеты на миссис Мюллет. Отец и Доггер — не обсуждается, викарий тоже.

Есть отдаленная возможность, что тетушка Фелисити могла их сожрать, но, если бы это случилось, ее яростные вопли заставили бы даже слона Сабу[97] умчаться в холмы.

Следовательно, конфеты должны все еще находиться в комнате Фели. Если бы я могла незаметно ускользнуть отсюда…

— Флавия, — сказал отец, махнув в сторону маленького экрана, — я знаю, как тяжело это должно быть, особенно для тебя. Можешь уйти, если желаешь.

Избавление! Бегом к отравленным конфетам!

Но постойте: если я сейчас удеру, что обо мне подумает Дитер? Что до других, мне глубоко наплевать… Ну разве что кроме викария, отчасти. Но чтобы меня посчитал слабой человек, которого сбили в огне…

— Спасибо, отец, — сказала я. — Думаю, я справлюсь.

Я знала, что это тот самый твердый ответ, которого он хотел, и оказалась права. Продемонстрировав требуемую отеческую заботу, он откинулся в кресле с чем-то вроде вздоха.

Какое-то кваканье донеслось из глубины кресла в углу, и я сразу определила, что это Даффи.

Телекамеры переместились во внутренности штаб-квартиры «Би-би-си», в просторную студию, до потолка заваленную цветами, среди которых возлежал Руперт — или, по крайней мере, его гроб: богато украшенный образчик плотницкого искусства отражал телевизионные прожекторы и ближайших присутствующих своей отлакированной поверхностью, его посеребренные ручки весело сверкали в полумраке.

Теперь другая камера показывала, как маленькая девочка приближается к похоронным дрогам… нерешительно… неуверенно… ее подталкивала в спину расчетливая мамаша. Дитя утерло слезинку, перед тем как возложить венок из полевых цветов на ограждение перед гробом.

Сцена сменилась крупным планом рыдающей взрослой женщины.

Затем выступил вперед мужчина в трауре. Он выбрал три розы из присланных в знак уважения цветов и тактично вручил их всем троим: одну ребенку, вторую матери и третью плачущей женщине. После этого он извлек большой белый носовой платок, отвернулся от камеры и высморкался с усиленной горем энергией.

Матт Уилмотт! Он поставил всю эту сцену! В точности как говорил! Матт Уилмотт, в глазах всего мира — сломленный человек.

Даже во время национального траура Матт был на месте, чтобы проконтролировать запоминающиеся моменты — незабываемые образы, требуемые смертью. Я чуть не вскочила и не зааплодировала. Я знала, что люди, ставшие свидетелями этих простых проявлений привязанности, лично или по телевизору, будут обсуждать их, пока не останутся без зубов, на деревянной скамейке во дворе дома в ожидании, когда их сердца перестанут биться.

— Матт Уилмотт, — продолжал голос Димбльби, — продюсер «Волшебного королевства» Руперта Порсона. Сообщают, что он был сражен, когда пришло известие о смерти кукольника; что его положили в больницу для лечения сильного сердцебиения, но, несмотря на это — и вопреки распоряжениям врача, — он настоял на том, чтобы присутствовать здесь сегодня и отдать последние почести покойному коллеге… Хотя надежный источник сообщил, что неподалеку наготове стоит «скорая помощь», на случай необходимости…

Теперь показали другой вид. Снимавшаяся откуда-то сверху картинка спускалась все ниже и ниже в студию, как будто фиксируемая глазами нисходящего ангела, все ближе и ближе к гробу, пока не остановилась у изножия, замерев на впечатляющей фигуре, которая не могла быть не чем иным, кроме как белкой Снодди.

Водруженная на деревянную подставку, кукла-перчатка с маленькими кожаными ушками, торчащими зубами и изогнувшимся в виде вопросительного знака густым хвостом была установлена так, чтобы печально смотреть на гроб своего хозяина, почтительно сложив беличьи лапы и склонив в смиренной молитве беличью голову.

Временами бывало — и сейчас был как раз такой случай — когда, будто во внезапно озаряющем свете вспышки журналистской фотокамеры — на меня снисходило понимание. Смерть — не более чем простой маскарад — да и жизнь тоже! — и они обе искусно кем-то отрежиссированы, каким-то закулисным небесным Маттом Уилмоттом.

Все мы марионетки, поставленные на сцену Богом — или Судьбой, или Химией, называйте как хотите, — где нас надевают, словно перчатки, на руки и управляют Руперты Порсоны и Матты Уилмотты мира. Или Офелии и Дафны де Люсы.

Мне хотелось заулюлюкать!

Как жаль, что здесь нет Ниаллы, чтобы я могла поделиться с ней своим открытием. В конце концов, никто не заслуживает его в большей мере. Но, насколько я знаю, она уже ведет ветхий «остин» по склонам какой-нибудь уэльсской горы в какую-нибудь уэльсскую деревню, где с помощью какой-нибудь торопливо найденной настоящей Матушки Гусыни распакует деревянные ящики и позже вечером поднимет занавес перед глазеющими селянами в каком-нибудь отдаленном зале Святого Давида и покажет свою личную версию «Джека и бобового зернышка».

Теперь, когда Руперта нет, кто из нас стал Галлигантусом? — подумала я. Кто из нас стал чудовищем, которое неожиданно обрушится с небес в жизни других людей?

— Прочувствованные слова продолжают изливаться от Лендс-Энд до Джон О'Гроутса[98] и из-за рубежа. — Он сделал паузу и испустил легкий вздох, как будто был ошеломлен моментом. — Здесь, в Лондоне, несмотря на ливень, очередь продолжает возрастать, растянувшись до Лангем-Плейс. Над главным входом в штаб-квартиру «Би-би-си» статуи Просперо и Ариэля взирают на толпы скорбящих, как будто тоже разделяют всеобщее горе… Сразу же после сегодняшней церемонии в штаб-квартире «Би-би-си», — твердо продолжал он, — гроб Руперта Порсона будет доставлен на вокзал Ватерлоо и далее на место его погребения — на кладбище Бруквуд в Суррее.

К этому моменту даже Фели поняла, что с нас достаточно.

— Хватит с нас этой слезливой ерунды! — заявила она, пересекая гостиную и выключая телевизор.

Картинка на экране превратилась в крошечную точку света и пропала.

— Раздвинь занавески, Даффи, — распорядилась она, и Даффи вскочила на ноги. — Это так утомительно, все это. Давайте впустим немного света для разнообразия.

Чего она хотела на самом деле, так это лучше видеть Дитера. Слишком тщеславная, чтобы носить очки, Фели, вероятно, видела картинку с похоронами Руперта не более чем в виде размытого пятна. Какой смысл в восхищении страстного обожателя, если ты его не видишь?

Я не могла не заметить, что отец не обратил внимания, как резко прервался наш первый телевизионный сеанс и что он уже уплывал в собственный мир.

Доггер и миссис Мюллет сдержанно вернулись к своим обязанностям, и только тетушка Фелисити слабо запротестовала.

— Воистину, Офелия, — прошипела она, — ты очень неблагодарна. Я хотела получше рассмотреть ручки гроба. Сын моей уборщицы, Арнольд, работает костюмером на «Би-би-си», и его услуги оказались особенно нужны. Ему заплатили гинею, чтобы он подобрал наиболее эффектные ручки.

— Простите, тетушка Фелисити, — нечетко произнесла Фели, — но похороны вызывают у меня такие жуткие мурашки, даже по телевизору. Я просто не могу их смотреть.

На миг в воздухе повисло ледяное молчание, указывая на то, что тетю Фелисити не так легко смягчить.

— Давайте я угощу вас конфетами, жизнерадостно заявила Фели.

И она пошла за коробкой.

Пред моим мысленным взором немедленно восстали образы викторианского ада: языки пламени, горящие ямы, вереница потерянных душ, очень напоминающая плакальщиков перед штаб-квартирой «Би-би-си», все они ожидают, когда ангел возмездия швырнет их в пламя и расплавленную серу.

Сера, в конце концов, — это сульфур (химическое обозначение S), диоксидом которого я нафаршировала конфеты. Когда они попробуют их, они… Что ж, вряд ли они о чем-то будут думать.

Фели уже приближалась к викарию, срывая целлофан с коробки древних конфет, которые Нед оставил на пороге и которые я так любовно подпортила.

— Викарий? Тетушка Фелисити? — сказала она, снимая крышку и протягивая коробку. — Угощайтесь. С миндальной нугой особенно вкусные.

Я не могла этого допустить, но что делать? Очевидно, что Фели приняла мое сгоряча высказанное предупреждение не более чем за глупый блеф.

Викарий потянулся за конфетой, его пальцы зависли над коробкой, словно над доской Уиджи,[99] как будто некий невидимый дух мог указать ему на самую вкусную конфетку.

— У меня преимущественное право на миндальную нугу! — завопила я. — Ты обещала, Фели!

Я бросилась вперед и выхватила конфету из пальцев викария, в тот же самый момент изобретательно споткнулась о край ковра и, взмахнув руками, выбила коробку из рук Фели.

— Ты свинья! — заорала Фели. — Грязная свинюшка!

Прямо как в старые добрые времена!

Не успела она собраться с мыслями, как я наступила на коробку и в неуклюжей — однако блестяще срежиссированной — попытке восстановить равновесие, размахивая руками, умудрилась вдавить липкую массу в аксминстерский ковер.

Дитер, как я заметила, широко улыбался, как будто счел это хорошей шуточкой. Фели тоже это заметила, и я видела, что она разрывается между аристократическими манерами и желанием залепить мне пощечину.

Тем временем пары сероводорода, которые высвободились из-за того, что я раздавила конфеты, начали свое смертоносное действие. Помещение внезапно наполнилось вонью тухлых яиц — и какой вонью! Пахло так, будто больной бронтозавр пустил ветры, и на миг я призадумалась, вернется ли гостиная когда-нибудь в прежнее состояние.

Все это произошло куда быстрее, чем требуется, чтобы рассказать, и мои молниеносные рассуждения были нарушены звуком отцовского голоса.

— Флавия, — произнес он тем тихим низким тоном, который использует для выражения ярости, — иди в свою комнату. Немедленно.

Его указующий перст дрожал.

Спорить было бессмысленно. Ссутулив плечи, как будто шла по глубокому снегу, я побрела к двери.

За исключением отца остальные присутствующие делали вид, что ничего не произошло. Дитер возился со своим воротником, Фели поправляла юбку, сев рядом с ним на диван, а Даффи тянулась за зачитанным томиком «Копей царя Соломона». Даже тетушка Фелисити яростно рассматривала вылезшую нитку на рукаве своего твидового жакета, а викарий, отошедший к французской двери, с преувеличенным интересом рассматривал декоративное озеро и Причуду.

На полпути я остановилась и пошла обратно. Я чуть не забыла кое-что. Покопавшись в кармане, я достала конверт с марками с лишней перфорацией, которые мисс Кул дала мне, и протянула его отцу.

— Это тебе. Надеюсь, тебе понравится, — сказала я.

Не глядя, отец взял конверт из моей руки, его дрожащий палец продолжал указывать прочь. Я крадучись пересекла комнату.

В дверях я остановилась… и обернулась.

— Если я кому-нибудь потребуюсь, — сказала я, — я буду в своей комнате, рыдать в шкафу.


Благодарности

Какое место может быть лучше для благодарностей, чем конец детектива? Согласно великому Эрику Партриджу, английские слова knowledge (знание) и acknowledgement (признательность) происходят от среднеанглийского глагола knawlechen, означающего не только знание, но и признание правильным, верным. Поэтому лучше мне прямо признаться, что я работаю с помощью значительного количества подельников.

Первые и главные среди заговорщиков — это мои редакторы Билл Мэсси из «Орион букс», Кейт Мисиак из издательской группы «Рэндом-хаус» и Кристин Кочрейн из «Даблдей Канада». За их непоколебимую веру в Флавию с самого начала я перед ними в вечном долгу. Билл, Кейт и Кристин стали моей семьей.

Снова мои дорогие друзья доктор Джон и Джанет Харланд внесли неоценимый вклад. От блестящих идей до оживленных дискуссий за хорошим ужином — они никогда не уставали быть самыми терпеливыми друзьями.

В «Орион букс», в Лондоне, Натали Брэйн, Хелен Ричардсон и Джульет Юэрс всегда демонстрировали готовность дружески поддержать.

Мой литературный агент Дениза Буковски усердно трудилась, чтобы поведать миру о Флавии. Также в агентстве «Буковски» Джерико Буэнда, Дэвид Уайтсайд и Сюзан Моррис освободили меня от беспокойства по поводу тысяч мелких деталей.

Мой неоплатный долг перед Николь из «Эппл», чья волшебная палочка превратила то, что могло стать трагедией, в совершенный триумф онлайн-поддержки. Еще раз спасибо, Николь!

В «Рэндом-хаус», Нью-Йорк, Кейт Мисиак, Нита Тоблиб, Лойал Коулз, Рэндалл Кляйн, Джина Уочтел, Тереза Зоро, Джина Сентрелло и Элисон Маккиовеккио обеспечили трогательный прием, который я никогда не забуду. А иметь Сюзан Коркоран в качестве специалиста по рекламе — это мечта каждого автора. И спасибо моему литературному редактору Конни Мунро.

Благодарю также Ассоциацию американских книготорговцев за то, что пригласили меня на независимый ланч на Американской книжной выставке. К счастью, я оказался за столом со Стэнли Хадселлом из «Маркет Блок букс» (город Трой, штат Нью-Йорк), воплощающим независимую книготорговлю. Мы могли бы проговорить ночь напролет.

Энн Кингмен и Майклу Кайнднессу из «Букс он Найтстенд» — за их изначальную веру. Когда я неожиданно столкнулся с Майклом на «Бритиш эйрвейз», я обнаружил, что, несмотря на жизнь в самом маленьком городе самого маленького округа в самом маленьком штате, он один из самых больших поклонников Флавии.

В Хостоне Дэвид Томпсон и Маккенна Джордан, Бренда Джордан, Мишель Макнамара и Кэтрин Прист из «Убийства по книге» сразу же заставили меня понять, почему так много людей очень любят Техас. Теперь я тоже его люблю.

Сара Бордерс и Дженнифер Шварц из Хостонской публичной библиотеки выполнили двойную работу по организации сессии автографов.

Особая благодарность Джонатану Топперу из «Марок и истории почты Топпера» в Хостоне, который потрудился украсить вечер захватывающей демонстрацией «пенни блэков».

И Джону Димерсу из «Милых проказ», сумевшему превратить интервью в истинное удовольствие.

Также в Хостоне представители «Рэндом-хаус» Лиз Салливан и Джианне Ламорт заставили меня почувствовать себя как дома.

Легенде среди книготорговцев Барбаре Питерс из «Отравленной ручки» в Скотсдейле, Аризона, моя глубокая благодарность за идеальное гостеприимство. Хотя она моложе меня, тем не менее Барбара — мой давно утраченный близнец.

Патрик Милликен, Джон Гудвин и Уилл Ханиско, также из «Отравленной ручки», любезно позволили мне заглянуть в закрома оживленного книжного магазина и угостили меня напитками.

Также спасибо Лисе Холстайн и Кэти Джонсон за совершенно особенный вечер, во время которого мы разговаривали обо всем на свете.

Ким Гарза в публичной библиотеке Темпе организовала оживленную дискуссию в прекрасный день. Я до сих пор храню в памяти эти счастливые лица. Спасибо тебе, Темпе!

В Вестминстере, штат Мэриленд, Лори Зук, Черил Келли, Джуди Полхаус, Камилла Марчи, Джинни Мортофф, Ванда Роулингс, Пэм Кауфман, Стейси Карлини, Шерри Дречслер завалили меня безалкогольными напитками, пирожными и ююбами[100] (также, когда мы начали припоминать сладкие угощения на давно минувших утренних кинопоказах, они научили меня правильно произносить: «ююба», а не «ююб»).

Тем временем в «Даблдей Канада» мой специалист по рекламе Шарон Кляйн оказалась совершенной динамо-машиной. Должен также признать, что я без ума от ИТ-отдела «Даблдей Канада» — Хизер Сандерсон, Шармилы Мохаммед и Марты Леонард, которые помогли в создании фан-клуба Флавии и предоставили уютное пристанище для посетителей.

Несмотря на самый ужасный снежный буран за год, Брюс Зорн и Кертис Уэстон из «Чаптерс» в Келоуне, Британская Колумбия, сумели собрать аншлаг на канадском ланче в честь первой книги цикла «Сладость на корочке пирога». Также спасибо Полу Хассельбаку, благополучно доставившему меня домой сквозь черный лед и овеваемые ветрами течения.

Триш Келлс из «Рэндом-хаус», устроившей незабываемую книжную презентацию в Ванкувере и также поработавшей шофером и смеявшейся над моими шутками, несмотря на дождь.

Деб Маквити из «32 букс» в Северном Ванкувере стала очаровательным спонсором моих первых чтений и автограф-сессии вдали от дома. Мои коллеги по чтениям Ханна Холборн и Андреа Ганрей помогли сделать это событие незабываемым. Если наши писатели столь же многообещающи, как Ханна и Андреа, нам совершенно не стоит беспокоиться о будущем.

И наконец, моей жене Ширли, любовь, общество и терпеливая поддержка которой позволили мне отдаться роскоши писательства. Амадеум и Клео тоже очень помогли.


Примечания


1

Перевод Б. Пастернака (здесь и далее — примечания переводчика).

Стихи в романе даются в переводах на русский в тех случаях, если есть опубликованные варианты, в противном случае оставлен оригинал на английском.

(обратно)


2

Цитата из душераздирающего стихотворения У. Вордсворта «Люси» о юной девушке, умершей во цвете лет, не познав любви. В переводе С. Я. Маршака.

(обратно)


3

Преданнейшие сердца более всего склонны к отчаянию из-за недобрых дел.

(обратно)


4

«Рэли» — британская марка велосипедов, одна из старейших в мире.

(обратно)


5

Гектограф — предок ксерокса, копировальный аппарат, на котором можно было сделать до ста копий (отсюда и название).

(обратно)


6

Сирсакер — легкая жатая ткань в полоску.

(обратно)


7

Томас Нейл Крим — британский врач, серийный маньяк-отравитель, повешенный в 1892 за убийство нескольких проституток. Претендовал на роль Джека Потрошителя, последними его словами были: «Я, Джек…»

(обратно)


8

Хоули Харви Криппен — тоже врач, американец, фигурант одного из самых громких дел об убийстве в XX веке. Повешен в 1910 году за убийство жены.

(обратно)


9

Джордж Чепмен — один из подозреваемых в убийствах, совершенных Джеком Потрошителем; это не доказано, однако сей обладатель бурной биографии, как говорят, отравил минимум одну из своих любовниц и покушался на жизнь одной из жен.

(обратно)


10

На самом деле ей приписывают больше жертв — десять родных детей, пятеро пасынков, четверо мужей и мать — итого, двадцать человек.

(обратно)


11

Руперт далековато звал свою подругу. Между прочим, Диарбекир — город в Турции.

(обратно)


12

138-й сонет Шекспира в переводе С. Я. Маршака.

(обратно)


13

Locum tenens (лат.) — врач или священник, замещающий другого врача или священника.

(обратно)


14

Знаменитая любовная сага Кэтлин Уиндзор, опубликованная в 1944 году и обвиненная в порнографичности.

(обратно)


15

Amber — имя Эмбер и янтарь по-английски.

(обратно)


16

15 градусов Цельсия.

(обратно)


17

21 градус Цельсия.

(обратно)


18

Дальняя Фула — страна в шести днях плавания к северу от Британии, которую античные географы считали крайним пределом обитаемого мира на севере.

(обратно)


19

Томас Грей (1716–1771) — английский поэт-сентименталист, прославившийся стихотворением «Элегия, написанная на сельском кладбище», одним из известнейших образчиков кладбищенской поэзии.

(обратно)


20

Борис Карлофф (1887–1969) — английский актер театра и кино, «мастер ужаса», особенно известный своей ролью Чудовища в фильме «Франкенштейн».

(обратно)


21

«Мельмот Скиталец» — готический роман Ч. Метьюрина, «Аббатство кошмаров» — пародийный готический роман Т. Пикока.

(обратно)


22

Земля горшечника — так называют кладбище для бедняков и бродяг. Название пошло из Библии (Иуда хотел вернуть тридцать сребреников, полученных за предательство Христа, бросил их в храме, жрецы которого купили на них землю горшечника и устроили там кладбище для погребения чужеземцев).

(обратно)


23

Английская марка сигарет, очень популярная среди солдат во время Первой и Второй мировых войн; сейчас не выпускается.

(обратно)


24

Оксфорды — туфли на шнурках, как правило мужские.

(обратно)


25

«Боврил» — густой соленый жидкий говяжий экстракт, изобретенный по заказу Наполеона III, прообраз нынешних бульонных кубиков.

(обратно)


26

Бомбазин — плотная хлопчатобумажная ткань с начесом на одной стороне, мягкая, пушистая, хорошо сохраняет тепло.

(обратно)


27

Клуазонне — перегородчатая эмаль.

(обратно)


28

Скон — английская ячменная или пшеничная лепешка.

(обратно)


29

«Сельскохозяйственная женская армия» — британская гражданская организация, созданная между Первой и Второй мировыми войнами, чтобы заменить в сельском хозяйстве мужчин, призванных в вооруженные силы.

(обратно)


30

«Национальный трест» — организация по защите и охране природных и культурных памятников в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии.

(обратно)


31

Генри Сэвидж Лэндор (1865–1924) — известный английский путешественник и художник, прославившийся путешествиями по экзотическим странам. Он бывал в Персии, России, Японии, Корее, Тибете, Китае, Африке и т. д.

(обратно)


32

Парсы — этноконфессиональная группа последователей зороастризма иранского происхождения, обитающая в Южной Азии.

(обратно)


33

Дрозд уплыл.
Ветер, укачивавший его
Нежной колыбельной, медленно,
Радует его приливом и отливом.
Укачивая его в лодке.
Стихи Кэтрин Тайнон.
(обратно)


34

Итак, хотя смелый Робин покинул нас.
Его сердце продолжает жить,
И мы выпьем за него три раза по три.
Автор неизвестен.
(обратно)


35

Робин Плохой парень, так хотевший поужинать.
Получит завтрак с веревкой и маслом.
На который пригласим всех его друзей.
Радующихся таким темным делишкам.
Английская народная баллада
(обратно)


36

У Иуды Искариота были рыжие волосы.

(обратно)


37

Клемент Аттли — премьер-министр Великобритании в 1945–1951 годах.

(обратно)


38

Между 200 и 260 градусами Цельсия.

(обратно)


39

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник, автор знаменитого подробнейшего дневника, живописующего быт и нравы лондонцев того периода и ставшего ценным источником сведений о той эпохе.

(обратно)


40

Перевод М. Кузмина.

(обратно)


41

Флавия намекает на романтическую поэму Г. Лонгфелло «Крушение „Гесперуса“» о гибели судна (ну и всего экипажа вместе с дочерью капитана для пущей слезоточивости).

(обратно)


42

Образованная Флавия поет на староанглийском «Летний канон» — древнейший сохранившийся английский канон (музыкальное произведение, в котором несколько голосов поют одну и ту же мелодию, но каждый следующий голос вступает позже предыдущего). Переводится это следующим образом: «Лето пришло, громче пой, кукушка!»

(обратно)


43

Эскотский галстук — галстук с широкими, как у шарфа, концами.

(обратно)


44

Фестиваль Британии — выставка национальных достижений, проводившаяся в мае 1951 года в Лондоне и по всей Британии и призванная стать, по словам ее организатора Герберта Моррисона, «тонизирующим средством для нации» после войны.

(обратно)


45

Сидни Картон — персонаж самого популярного романа Диккенса «Повесть о двух городах», пожертвовавший собой, поменявшись в тюрьме местами с мужем безответно любимой женщины, чтобы спасти того от эшафота.

(обратно)


46

Это действительно название деревни в Уэльсе, в переводе с валлийского оно означает: Церковь Святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви Святого Тисилио возле красной пещеры. Сначала это место называлось просто лланвайрпуллгвингилл, то бишь Церковь Святой Марии в ложбине белого орешника, но в XIX веке жители решили, что оно коротковато, и удлинили его.

(обратно)


47

Чарльз Кингсли (1819–1875) — английский священник, проповедник и писатель.

(обратно)


48

«Летучий шотландец» (Flying Scotsman) — поезд, курсирующий между Лондоном и Эдинбургом с 1862 года.

(обратно)


49

Пьеса для фортепиано композитора Эдвина Эллиса, судя по крайне скудной информации, весьма нудная и малопопулярная.

(обратно)


50

«Пате» — киностудия и компания, основанная братьями Шарлем и Эмилем Пате и производящая оборудование для съемок. В первой трети XX века была самой крупной в мире.

(обратно)


51

Произведение ирландского песенника и автора баллад Томаса Мура (1779–1852).

(обратно)


52

Есть розовая беседка около бендемеерского ручья,
И соловьи поют вокруг нее целый день.
Во времена моего детства это был будто сладкий сон.
(обратно)


53

Георг III царствовал с 1760 по 1820 год, так что злобненькая Флавия, видимо, полагает, что мисс Аврелии лет сто сорок как минимум.

(обратно)


54

Сидеть среди роз и слушать пение птиц.
(обратно)


55

«Эвер Реди» (Ever Ready) — американская компания, первой начавшая выпуск ручных электрических фонариков в 1899 году. В 1980 году батарейки Ever Ready были переименованы в «Энерджайзер» (Energizer).

(обратно)


56

Флавия имеет в виду «Портрет четы Арнольфини» знаменитого фламандского художника Яна Ван Эйка (ок. 1385–1441), который она могла видеть в Лондонской национальной галерее.

(обратно)


57

Сэр Айзек Питман (1813–1897) — разработчик самой популярной в мире системы стенографии, которая была затем адаптирована к другим языкам, включая латынь. Кстати, Англия по распространенности стенографии в обыденной жизни далеко опережает другие страны.

(обратно)


58

Следовательно (лат.).

(обратно)


59

То бишь с XI века, когда вышеозначенный король Альфред Великий правил Уэссексом. Он первый использовал в официальных документах титул короля Англии.

(обратно)