Ричард Коннел - Искатель, 1968 № 04

Искатель, 1968 № 04 2M, 150 с. (пер. Булычев, ...) (Искатель (журнал)-46)   (скачать) - Ричард Коннел - Кэтрин Маклин - Журнал «Искатель» - Илья Иосифович Варшавский - Дмитрий Александрович Биленкин - Валентин П. Михайлов - Александр Петрович Казанцев


Искатель № 4 1968

СОДЕРЖАНИЕ
В.Михайлов — День.вечер,ночь, утро
    Илья Варшавский — Петля гистерезиса
   Александр Казанцев — Сильнее времени
   Д.Биленкин — Во всех галактиках
        Кэтрин Маклин — Изображения не лгут
Ричард Коннел—Самая опасная дичь
№4 (46)
ВОСЬМОЙ ГОД ИЗДАНИЯ


В.Михайлов
День, вечер, ночь, утро

Фантастический рассказ


МЕЖДУ ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ. ДОМА

Часы показывали половину десятого. Кира лежала на диване. Стояла тишина, но что-то тревожное мешало ей быть полным безмолвием. Кира чувствовала себя так, как если бы кто-то настойчиво смотрел на нее. Она подняла голову. Кто-то сидел в кресле и действительно смотрел на нее.

Она не испугалась: скорей удивилась. Но человек встал, и она увидела, что это Александр, и у нее захватило дыхание. Александр стоял перед нею и улыбался, и тут Кира ощутила, как в нее проникает страх. Наверное, так и должно происходить, когда человек становится свидетелем чуда.

МИНУВШИМ ДНЕМ. СПУТНИК «БОЛЬШОЙ КОСМОСТАРТ»

Обратный путь был еще короче.

Но прежде был путь туда. Они держались за руки и молчали.

После обычной для приземельского кораблика тесноты внутренность прозрачной сферы, куда они попали, показалась обширной. Снаружи, доступный взорам, поднимался крутой и высокий борт «Летящего среди звезд». Он был ярко освещен, и телекамеры неотрывно держали его под прицелом. Глухие голоса провожавших блуждали, отражаясь от вогнутых стен. Шуршала обертка наивных пакетиков, приготовленных в последний момент; их втискивали в ладони уезжающих — совали так настойчиво, словно в измятых свертках находились талисманы любви и памяти и амулеты долгой жизни.

Наиболее решительные уже перешагнули мыслями через то, что навсегда уходило из жизни, и обратились к тому, что должно было в ней остаться. И Кира почувствовала, что Александр в какой-то момент перестал быть с нею, хотя еще стоял рядом и рука могла дотронуться до него.

Сигнал они расслышали не сразу. Телеоператоры экстатически изогнулись, приникая к видоискателям. Путники на какое-то малое мгновение сгрудились около выхода. Потом они скрылись, и последний, отстав, проскользнул между уже начавшими смыкаться створками. Серо-зеленый борт стал отдаляться. Но это еще только зал прощаний заскользил по направляющим, укрываясь под защиту конструкций стартового спутника. Стал виден весь корабль, затем и рамка из черного неба. Всех чуть качнуло; это зал с прозрачными переборками вернулся на свое место в системе сооружений спутника «Большой Космостарт». «Летящий среди звезд», из рода длинных кораблей, висел устойчиво, словно центр мироздания. Но настал миг, и вселенная пошатнулась. Стартовые двигатели выговорили длинное слово «прощай», уходящее в бесконечность. По Вселенной прошла рябь, а когда унялась — одним кораблем стало меньше в мире людей, одной звездой больше на небе Земли.

На этом все кончалось. Звезда должна была исчезнуть в избранном направлении со скоростью, близкой к известному людям пределу. Ей предстояло вновь возникнуть и превратиться в корабль через пятьсот лет. Поэтому все и кончалось: прожить пятьсот лет не под силу человеку.

Оставшиеся заговорили громко и взволнованно. До того слезы сдерживали кто мог усилием, которое никто и никогда не сможет оценить, — сдерживали, чтобы не стало еще тяжелее на сердце у избранных лететь. Тяжесть на сердце мешает в пути куда больше, чем целые тонны другого груза, и оставшиеся приняли на себя и это бремя. Нет, нельзя сказать, что великая техника совсем облегчила людям поиск новых материков!

Кира тоже плакала, неумело от непривычки. Она охотно отошла бы в угол, но в круглом зале не было углов: она лишь повернулась к стене и опустила голову пониже.

Показавшийся на пороге внутреннего выхода человек, уважая чувства, не сказал ни слова — только поднял руку, приглашая.

В салон ожидавшего их кораблика люди входили поодиночке и не спеша рассаживались. Свободных мест осталось много, а когда летели с Земли, их не было вовсе. Вспыхнули экраны. Планета плавно накатывалась на корабль. Гул двигателей протиснулся в салон. Забормотал автомат-информатор, советуя проверить защитную систему. Проводя рукой по амортизаторам, Кира нечаянно коснулась ладонью груди и вздрогнула: настолько беспощадной оказалась вкрадчивая память тела. Женщина закусила губу и почувствовала, как опять влажнеют щеки. Но космодром уже распахнулся перед нею — необъятное пастбище кораблей.


ДНЕМ. ГОРОД

Через час с небольшим Кира сошла с рейсового аграплана на аэродроме того города, в котором жила, и направилась домой пешком, избрав самый длинный путь.

В городе был праздник. Звездные экспедиции уходят не часто, и каждая из них — торжество не одних только улетевших. Все вышли на улицы. Дома, начинавшиеся у земли мощным стволом и ветвившиеся наверху на несколько отростков, медленно меняли краски. Плавно вращавшиеся площади мажорно звучали, и люди танцевали на них. Взрывался фейерверк. Грудами лежали цветы; лепестки их налипали на подошвы, запах разносился далеко. Кира шла, погруженная в странные, непонятные ей самой до конца мысли и ощущения. Она не замечала, как многие протягивали к ней руки, чтобы вовлечь ее, грустью выделявшуюся из остальных, в общее веселье; потом руки опускались: ее узнавали, она была такой же, как на экранах, когда транслировался старт. Несколько раз с нею заговаривали. Она смутно понимала, что говорили о героизме Александра и ее самой, отпустившей его и оставшейся одинокой, наверное, навсегда; подразумевалось, что никто не сможет вытеснить из ее сердца облик человека, чье имя будут с уважением произносить в столетиях. Кира торопливо кивала.

Затем она свернула с магистрали и углубилась в сеть улиц и улочек. Одно- и двухэтажные домики прятались в обширных чащах, ожидая своего часа. Плоские кровли чередовались с острыми, окна — то круглые, то стрельчатые, то просто квадратные — сменялись прозрачными стенами; все архитектурные стили последних столетий экспонировались тут, как на выставке. Когда-то это развлекало Киру; Александр уверял даже, что многие ее проекты были навеяны этой коллекцией стилей. На самом же деле Кира, привыкнув, перестала замечать окружающее и сейчас замечала многое с таким острым удивлением, словно оказалась здесь впервые.

Каблуки глухо ударяли о тротуар, а раньше они звенели четко. Но Кира не могла теперь идти так, как ходила, когда он был рядом: чуть откинув голову и плечи, позволяя телу быть выразительным. Лишь на миг она представила, что Александр опять вышагивает на расстоянии ладони; боль оказалась даже более сильной, чем можно было ожидать. Александр никогда больше не пойдет рядом. Как если бы он умер. Но Александр жив, и память о нем — не воспоминания о покойном. Кто-то сейчас слышит и будет слышать его смех, смотрит и будет смотреть в его глаза. Нет, все куда сложнее…

Эти мысли помешали ей как следует приготовиться ко встрече с домом, который неслышно подкрался и вдруг встал на пути. Кира остановилась бессознательно и еще несколько секунд пыталась понять, что же задержало ее; поняв, она даже не улыбнулась собственной рассеянности. Здесь они жили: Александр любил уединение. Дикий виноград нависал над окнами, подобно зреющей лавине, острая крыша казалась носом изготовившегося к прыжку корабля.

В доме затаилось Одиночество, с которым ей отныне придется дружить. Ей захотелось оттянуть встречу. Она глубоко вздохнула; запах цветов из садика донесся до нее и напомнил другие цветы, на площади. Именно там — сейчас она словно заново услышала и слова и интонацию — именно там ей сказали о предстоящем одиночестве. Предстояло прожить много лет, и прожить их одной. Раньше ей некогда было задуматься над тем, что было в ее жизни и казалось лишь началом, а на самом деле шло к концу и кончилось. Она была теперь Женой Героя — живого Героя, но вечно отсутствующего; такой ей и предстояло остаться, чего бы это ни стоило. Иначе… Почему это всем кажется, что самые тяжелые испытания придутся на долю улетевших? А что станет с оставшимися — кто подумал об этом? Совершать подвиги легче, чем ждать, когда ждать нечего.

В этом доме ей не укрыться. Здесь она будет жить хранительницей Памяти. Но может быть, укрываться и не надо? Может быть, начать все сначала? Многое забыть, многое вспомнить заново. Уйти отсюда. Бросить все — кроме разве материалов проекта и еще нескольких мелочей, которые все уместятся в эту сумку. И пусть Одиночество щелкает зубами: ему не под силу окажется укусить ee.

Она решительно вошла в садик и подошла к дому. Поставила ногу на ступеньку крыльца. И опять остановилась. Сжала губы, досадуя сама на себя. И услышала шаги. Кто-то торопливо шагал, приближаясь: кусты мешали ей разглядеть — кто, но шаги были мужскими. Внезапно Кира поняла, что надо делать: войти в дом не одной, а с кем-то. Она попросит прохожего побыть с ней четверть часа. Выпить чашку кофе. Сама она за эти минуты спокойно соберется, попрощается с пустотой комнат. И, поблагодарив незнакомца, выйдет вместе с ним, даже не оглядываясь.

План ей понравился, и она поспешила к калитке. «Кто-то должен меня защитить», — мельком подумала Кира, когда шаги прозвучали рядом и замерли. Она шагнула и встретилась глазами с прохожим. И растерянно улыбнулась.

— Ты?

Он сказал:

— Прошло много лет, не правда ли?

Она ответила:

— Да.

— Плохо, — сказал он, — быть чужим на празднике, правда?

Я говорил тебе еще тогда, что так будет. Но ты не поверила. А я все равно пришел. Может быть, я понадоблюсь. Тебе будет тоскливо. Я очень долго ждал.

— Разве? — спросила. — Ты приходил не так уж редко.

— Я приходил к Александру. Как-никак мы занимались одним и тем же.

— Да, — сказала Кира. — Но он улетел.

— А я остался. Знаешь почему? Потому, что осталась ты. Я ведь тоже мог бы улететь. Я не хуже его. Но он оставил тебя. А я не мог. Теперь пригласи меня в дом.

Сама не зная почему, Кира послушно сказала:

— Входи.

Как бы компенсируя уступку, она толкнула дверь сердито. «Смешно, — подумала она в этот миг. — И страшно глупо. Но мне страшно одной. Он поможет мне собраться. И прийти в себя. А потом уйдет. И я его никогда не увижу».


СУМЕРКИ. ДОМА

— Подожди здесь, — сказала она. — Там, кажется, беспорядок.

Гость остановился в прихожей. Он положил руку на плечо Киры, ничем не прикрытое благодаря объединенным усилиям моды и лета. Она осторожно сняла его ладонь, как сняла бы шаль. Затем вошла в комнату и затворила за собой дверь.

Было полутемно. Голубая пелена затягивала окна; так это осталось с утра. Кира нашарила кнопку. Посветлело, лишь в углу сохранилась словно бы дымка; возможно, именно здесь начиналось бесконечное пространство, в котором сейчас несся Александр, с каждой секундой удаляясь от Киры на все большее число километров. Все предметы стояли на своих местах, Никакого беспорядка. Жаль, что мебель на месте: ей следовало разбрестись, перемешаться, опрокинуться вверх ногами — создать другую, непривычную обстановку и дать Кире возможность заняться делом. Тогда она, может быть, забыла бы и невнятный страх и человека, который ждет в прихожей. Можно, кстати, пригласить его. Нет, еще минуту помедлить. Пусть подождет…

Кира медленно обошла комнату. Взяла с полки легкий темно-серый камень. Его в самом начале их знакомства привез с Луны Александр. Сделала несколько шагов — осторожно, словно пол грозил подломиться при каждом из них… Кто упрекнет ее и в чем? Кто вправе решать за нее — как прожить ей остальную, немалую, часть жизни? Кира направилась в его кабинет.

Глубокие кресла хранили спокойствие, со стен глядели портреты знаменитых теоретиков и капитанов. На письменном столе белел листок бумаги. Кира торопливо схватила его, перевернула; листок был чист. Следов не осталось, но в каждом углу комнаты свила гнездо Память. Она была похожа на птицу: не оставляла следов в полете, но вила гнезда из всего, что попадалось. Неразборчивая птица и, наверное, хищная. Не был ли памятью тот орел, что терзал Прометея?

Неподвижно стоя у стола, она услышала, как тот, в прихожей, кашлянул. Она мысленно позвала его и тотчас услышала шаги. Человек вошел в соседнюю комнату. Кира стояла не шевелясь, затаив дыхание. Шаги затихли, потом возобновились. Дверь. Он вошел. Остановился за спиной. Кира почувствовала, что в следующий миг он дотронется до нее. И она ударит его — яростно и не один раз.

Она стремительно повернулась. Его руки были уже в пути,

— С тех пор ничего не изменилось, — сказала она, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно спокойнее. — И не изменится.

Руки опустились; несколько секунд он смотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда.

— Я приду завтра, — сказал он. — С утра. Я поторопился.

Поклонившись, он вышел. Кира слышала, как за ним затворилась наружная дверь. Тогда она почувствовала, что колени дрожат и пот выступил на лбу, и опустилась на диван.

— Тварь! — сказала она себе. — Какая ты дрянь! Спешишь убедиться, что ничто не потеряно? Погоди, вот вернется Алька, он тебе…

Она оборвала себя на полуслове, потому что последние слова были сказаны по инерции (она и раньше упрекала себя так, если что-то не удавалось), и, уже произнеся их, она поняла, что Александр и в самом деле может вернуться!

Она подобрала ноги и оперлась локтем на подушку.

И в самом деле вовсе не трудно было предположить, что на корабле случилась какая-то мелкая авария. Не подвергая опасности жизнь людей, она заставила бы улетевших возвратиться. Могло произойти и другое: в последний миг экспедицию, возможно, отменили из-за каких-то новых соображений, которые в науке возникают даже более неожиданно, чем в других областях деятельности; и еще не успевший как следует разогнаться корабль теперь, быть может, уже возвращался. Это было реально; это было возможно. Конечно, вероятность того, что там, в пути, ученые экспедиции, занимавшиеся, кроме прочего, и проблемами времени, найдут способ обратить парадокс времени, была слишком ничтожной, хотя они порой и поговаривали об этом. Если бы это совершилось, они долетели бы туда, куда стремились, и успели бы вернуться обратно, привезя привет от тех, чье существование стало почти достоверным с тех пор, как было принято нечто, сочтенное сигналами. Они вернулись бы, а на Земле прошло бы не пятьсот, а пять лет, или месяцев, или недель. Правда, они и сами, откровенно говоря, в это не верили, но все же и здесь нашлось место для надежды. Как же могла, как смела Кира потерять эту надежду сразу же?

Она почувствовала, как вновь поднимаются слезы и с ними та боль, что родилась на «Большом Космостарте». Кира уткнулась лицом в подушку. Рука Александра, бесплотная, неощутимая, прикоснулась к ее волосам, и это открыло путь слезам. Заболела голова; это было приятно, боль отвлекала от другой, сильной. Кира подумала, что надо встать и найти порошок или — еще лучше — принять ионный душ. Вставать не хотелось. «Проклятая нерешительность», — подумала Кира, засыпая.


ВЕЧЕР, ДОМА

Ей снилось, что Александр вернулся. Как она и предполагала, что-то приключилось, и экспедицию вернули. Ей снилось, что она проснулась утром, а Александр уже пришел домой; он расхаживал по кабинету, а она лежала в спальне, как обычно. Но Кира вспомнила, что уснула она в кабинете, и поняла, что это сон. Тогда она проснулась.

Александр и в самом деле вернулся. Она спала в его кабинете, а он ходил по соседней комнате и напевал какую-то песенку. Кира почему-то была раздета, хотя заснула одетой, это она твердо помнила. Она сделала попытку натянуть на себя одеяло, но внезапно еще раз проснулась и поняла, что и это был сон. Она лежала одетая, но Александр все-таки был здесь. Он обнял ее и начал целовать, и это было очень хорошо. Но сердце ее почему-то сжала боль, и она опять проснулась.

Часы показывали половину десятого; были глубокие сумерки. Часы мелко постукивали на руке, перед ее глазами. Кира лежала на диване все так же, лицом вниз. Стояла тишина, но что-то тревожное и безымянное мешало ей быть полным безмолвием. Кира чувствовала себя так, словно кто-то настойчиво смотрел на нее. Она провела ладонью по ногам, пытаясь натянуть юбку на колени, но осталось ощущение, что некто упорно смотрит ей в затылок. Она резко тряхнула головой, ощущение не прошло. Тогда Кира медленно повернулась на бок.

Сон продолжался. Александр сидел в кресле и смотрел на нее. Ей показалось, что он улыбается. Были сумерки, но Кира сразу узнала его и испугалась, что больше никогда не сможет проснуться, что сон этот будет продолжаться всю жизнь.

Она подняла голову. Александр пошевелился и улыбнулся еще шире. Его обычная улыбка могла Кире присниться. Но на подбородке, заметный в полосе света, падавшей из соседней комнаты, темнел шрам, которого еще сегодня утром не было, и он-то присниться наверняка не мог, раз его раньше не было. Или мог?

Мысли обгоняли одна другую. Сон? Кажется, нет. Хуже: галлюцинация? Болезнь? Александр выглядел совсем живым, но кто знает, как должны выглядеть галлюцинации? Но, будь это болезнь, врачи уже примчались бы: здоровье каждого человека находится под контролем днем и ночью, автоматы не спят. Значит, не болезнь?

— Неужели это ты? — спросила она шепотом.

Рисунки  Н.Гришина

Он на миг стал серьезен и потянул себя за ухо — как всегда в затруднительных случаях.

— В общем, — сказал он, — это я.

— Погоди, погоди, — торопливо проговорила Кира. — Сейчас еще восьмое июля. Да? (Он кивнул.) Половина десятого. Да?

— Тридцать три минуты, — сказал он.

— Пусть. И ты улетел сегодня.

— Сегодня, — согласился Александр. — Вот именно. Восьмого июля… сего года. Забавно, а?

Ей это не показалось забавным. Исполнялись желания, и свершались чудеса, хотя в глубине души Кира всегда знала, что свершиться им не придется. Убитое Одиночество умирало в углу. Кире вдруг захотелось кричать что-то громкое и торжествующее. Все-таки самой сильной оказалась она, сильнее науки, сильнее пространства. А объяснения найдутся, коль скоро событие уже произошло! Кира уже напряглась, чтобы, вскочив, преодолеть последние сантиметры разделявшего их расстояния и обнять Александра, но что-то непонятное помешало ей, и она не двинулась с места, а лишь спросила:

— Что забавно?

— Да так, потом… Ну, как ты живешь?

— Я? — Кира удивилась: что могло произойти в ее жизни за эти несколько часов? В следующий миг она покраснела, но в темноте этого нельзя было увидеть.

— Постой, — сказала она, — вы же, наверное, не успели там даже пообедать! Я закажу что-нибудь.

— Не стоит, — успокоил ее Александр. — Я не голоден.

— Тогда закажи что-нибудь сам. — Кира смотрела на него, но губы Александра не шевельнулись, как обычно, в усилии скрыть ту улыбку, какой он обыкновенно встречал разные мелкие проявления женской непоследовательности. Все же она поторопилась объяснить:

— Я что-то проголодалась.

— Я закажу, — пообещал он. — Вино и еще что-нибудь.

Он поднялся с кресла и секунду постоял, оглядываясь, словно что-то ища или вспоминая, потом шагнул в угол и включил кристаллофон. Кира любила вечерами слушать музыку, нужный кристалл всегда был наготове. Музыка зазвучала, и Александр взглянул на Киру с таким победным видом, словно сделал что-то очень сложное. Затем вышел в соседнюю комнату и завозился там. Кира лежала и улыбалась. Ей было не просто хорошо: было чудесно.

— А где миан? — спросил Александр оттуда.

— Что, что?

Александр помолчал.

— Нет, ничего, — пробормотал он через несколько секунд и вошел в кабинет. — Заказал, — удовлетворенно сообщил он, снова уселся в кресло и стал как-то странно, внимательно и настороженно смотреть на Киру, как будто ожидая от нее чего-то необычного. Потом улыбнулся: — Никак не можешь опомниться?

Она немного смутилась: она и в самом деле все еще переживала обрушившееся на нее счастье, а ведь несколько часов назад совсем уже разуверилась в нем… Александр никогда не должен был узнать об этом, и Кира почти совсем искренне сказала:

— Я знала, что так будет. Не веришь? Честное слово!

Она хотела закончить фразу обычным «Алька» — она любила называть его так. Но снова что-то помешало ей, словно то, что он Алька, еще не было окончательно доказано.

— Я верю, — сказал он.

— Так расскажи, что у вас случилось.

— Лучше сначала ты. Что ты делала все это время?

Кира вздохнула.

— Совсем ничего. Вернулась с Космостарта, прилетела в город. Был праздник… — Она умолкла на миг, прислушиваясь: ей почудилось, что какие-то отзвуки празднества еще и сейчас долетали сюда, но это, наверное, была иллюзия: какой же праздник, раз корабль вернулся? Или никто еще не знает? — Пришла домой… — Кира медленно загибала пальцы. Александр вдруг присел на диван и поцеловал эти пальцы, но Кира высвободилась: не надо было торопить события. — Ну, поревела, легла спать. Проснулась — а ты уже здесь.

— А я уже здесь, — раздельно повторил он за нею. — Правда. Вот я и здесь. Ах, черт возьми!

— Что?

— Ничего. Я уже здесь, вот что.

— Восемь часов прошло, — подсчитала Кира. — У вас что-нибудь испортилось? Я так и думала. Я поняла сразу, как только увидела ваш корабль: в такой махине не может не испортиться что-нибудь.

— Да нет, — сказал Александр. — В общем все было в порядке.

— Почему же вы вернулись? Рассказывай… — Она торопливо поднялась. — Нет, подожди. Я переоденусь сначала. Твое вино, наверное, уже пришло. Похозяйничай пока сам, хорошо?

Она пробежала в свою спальню: переодеваясь там, следила, как в едва освещенной комнате рядом двигалась большая и ловкая фигура. Кира еще раз почувствовала себя самой счастливой, но тут же упрекнула себя: Александр, кажется, совсем не так рад, в нем чувствуется какая-то напряженность. Конечно же: экспедиция не состоялась, а он мечтал о ней столько лет… Кире сделалось стыдно, и она виновато проговорила:

— Ты, наверное, жалеешь?

— О чем? — откликнулся он из соседней комнаты,

Кира причесывалась перед зеркалом, и в нем сейчас отразился Александр; он остановился в дверях, удивленно подняв брови.

— Ну, о том, что не удалось слетать,

— А-а, — протянул он после мига молчания, потом засмеялся. — Нет, интересно все-таки… — Потом он стал очень серьезным и сказал, как будто произнося клятву: — Я очень счастлив, Кир. Очень. Поверь.

Он подошел к ней сзади, обнял, и она почувствовала, как дрожат его руки и углубляется дыхание. Она и сама не могла больше справиться с сердцем, выбивавшим праздничный благовест. За окном поднималась тьма… Внезапно Кира резко повернулась и оттолкнула Александра. Отступив на шаг, он остановился — обиженный, недоумевающий… Кира пробормотала:

— Прости, мне нехорошо… Я сейчас.

Не дожидаясь ответа, она проскользнула мимо него и с облегчением вздохнула лишь в прихожей. Она чувствовала, что избежала опасности, которую ощутила внезапно: что-то сказало ей, что рядом не Александр, что чужой человек обнимает ее и в следующий миг произойдет непоправимое… На миг возникло сумасшедшее желание: открыть дверь и бежать из дому, Александр не догонит, она всегда бегала лучше… Кира невольно усмехнулась: если это все же Александр, то незачем бежать. Все-таки она постояла минуту-другую на пороге, открыв наружную дверь. Небо в той стороне, где был центр, порозовело на миг. Фейерверк. Праздник не кончился. Значит?.. Плотно сжав губы, она затворила дверь, пересекла прихожую и вошла в автоматную. Приблизившись к информатору, она послала вызов.

— Что нового о «Летящем среди звезд»?

Ответ последовал сразу: по-видимому, она была далеко не единственной, кого интересовала сегодня судьба корабля.

— Все в норме. Разгон продолжается. Вышли из зоны видеосвязи, но микрофонная пока устойчива, хотя запоздание велико.

— Спасибо, — машинально поблагодарила она. Корабль и не думал возвращаться, и, значит, Александр был там, а не здесь.

А почему, собственно, «значит»? «Летящий» с таким же успехом может разгоняться и с дублером Александра, правда? Она вызвала службу внешней связи и назвала себя.

— Могу ли я еще заказать разговор с кораблем?

Наверное, она и тут оказалась не первой: у многих возникло желание послать вдогонку улетающим последнее, самое последнее «прости». Ответивший ей голос не выказал удивления.

— Произошло что-нибудь исключительное?

— Да, — ответила она без колебаний.

— Что именно?

Кира молчала, не зная, что ответить.

— Что же? — повторил голос. Затем произнес:

— Мы передадим ваш привет во время очередного сеанса связи. Всего доброго!

Зазвучал сигнал отбоя, и Кира медленно отошла от аппарата. Постояв немного, вздохнула и вернулась в комнату. Александр сидел, опустив голову. Кира спросила:

— Ты обиделся? Я и сама не понимаю, в чем дело. Но… Это же все-таки Александр, что бы там ни чудилось!

— Это пройдет, — сказала она. — Уже прошло.

Она заставила себя подойти к нему вплотную — так, что он мог бы снова обнять ее, если бы захотел. Александр не пошевелился. Он лишь пробормотал:

— Я понимаю…

— Это от сумерек, — неуверенно произнесла она. — Знаешь, бывает так…

— Ты хотела есть, — сказал Александр. — Все готово.

Он встал и включил яркий свет, и Кира стала вглядываться в него внимательно, как в незнакомого.


МЕЖДУ ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ. ДОМА

Да, это был все-таки Александр, но какой-то странный. Они расстались считанные часы тому назад, но он изменился намного сильнее, чем можно было ожидать. Кира не заметила этого сразу потому, что стояли сумерки, и потому еще, что знала: это Александр, и не было нужды пристально вглядываться в его давно уже изученное лицо. В миг, когда ей почудилось, что это кто-то другой, каждая черточка его лица стала, наоборот, казаться ей незнакомой, как это бывает с любым знакомым словом, если повторять его множество раз, вслушиваясь, как будто встречаешься с ним впервые; слово начинает казаться чужим, странным и лишенным смысла. Теперь же она вглядывалась в Александра осмысленно, и с каждым мгновением удивление ее возрастало все больше.

Раньше она заметила только шрам. Сейчас показалось странным, что она не увидела сразу и многое другое. Можно было подумать, что прошли годы: черты лица Александра стали суше, резче, кожа покрыта загаром — а ведь он этим летом почти не успел загореть. Морщинки у глаз и поперек лба. Он выглядит куда старше, чем следовало бы…

— Слушай, да у тебя седых волос полно! — проговорила она почти с ужасом. — Неужели приключилось что-то серьезное? Или это ваши перегрузки так старят человека? Какими же вы стали бы, если бы действительно улетели? Хотя что я говорю, — перебила она себя, — ведь корабль летит, и только ты здесь. В чем дело?

Его молчание казалось ей страшным.

— Что-то случилось именно с тобой? Почему ты вернулся? Ты… испугался? Нет? Почему же?

Александр усмехнулся.

— Как бы там ни было, — сказал он, — сядь сначала. И вы пьем за встречу.

Поднявшись, он отодвинул стул, подождал, пока Кира уселась, сел сам и налил вина.

— За встречу!

Он выпил до дна. Кира пригубила, отодвинула бокал, поставила локти на стол, оперлась подбородком о ладони.

— Итак, я слушаю. Почему ты вернулся?

— Потому, что я и должен был вернуться.

— Вот как! А другие?

— И они тоже.

— Тогда экспедиция не состоялась бы. Но корабль летит! Я только что узнавала.

— И передала мне привет?

— Д-да… Но что же с экспедицией? Я больше ничего не понимаю!

— Видишь ли, — Александр помолчал, словно подыскивая слова. — Экспедиция в общем состоялась.

— Ну так… Что? Погоди. Не поняла.

— Она. состоялась, Кир. И я был в ней с начала до конца.

— Пожалуйста, — сказала она, потирая виски, — пожалуйста, не смейся надо мной. Ты же знаешь, я ничего не понимаю в ваших тонкостях. Состоялась, и ты здесь? Постой! — она вскочила. — Вам удалось это… Ну, вы об этом говорили между собой… инверсия времени?

— Нет, — сказал он после паузы. — Это не оправдалось.

Кира снова опустилась на стул.

— Но ты же…

Не закончив, она протянула руку над столом, коснулась пальцев Александра и крепко сжала их, как будто то, что он — из плоти и крови, нуждалось в доказательствах. Только после этого она договорила:

— Но ты же вернулся так… сразу!

— Мы долетели. И вернулись на Землю. Вот в общем все.

— Сколько же вы находились в полете?

— Своих — десять лет. Там, на месте, мы были недолго. Мы не садились на планеты.

— Десять лет… А здесь прошло… меньше девяти часов? Да нет, что ты говоришь! — Голос ее зазвучал надтреснуто, глаза заблестели. — Уж лучше сразу скажи мне, что я сошла с ума! — Она залпом выпила вино и закашлялась. Прошло не сколько секунд, прежде чем она снова смогла говорить. — Нет, это, конечно, сон. Сейчас я повернусь на другой бок, и ты исчезнешь. Ты только во сне здесь. Сколько же прошло времени?

— На земле, — произнес он, глядя на нее с теплотой, — прошло пятьсот лет, как и полагалось по расчету времени. Сон… Это было бы очень просто, если бы ты спала. На самом деле все сложнее. Одним словом, мы прилетели через пятьсот лет.

Она медленно положила ладони на грудь.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я не привидение. Говоря самыми простыми словами, я сейчас из будущего. Из того, через пятьсот лет, в котором мы оказались. Там, через пять веков, уже существует — правильнее, наверное, сказать: будет существовать — аппаратура, нужная для перехронизации. Нет, не бойся, — торопливо продолжал он, заметив, как Кира вскинула брови. — Я не буду объяснять, это сложное дело я не понимаю даже некоторых принципиальных основ. — Он пожал плечами, как бы удивляясь тому, что не может понять чего- то. — Мы ведь тут задумывались о чем-то подобном — искали доказательства симметрии времени, и даже, кажется, находили порой: сначала в физике элементарных частиц, потом в метагалактической астрономии. Но это оказался не тот путь. То есть симметрия существует, но мы не в силах ее использовать. Там, в будущем, это стало ясно уже лет двести назад… через триста лет, с нашей точки зрения. Нам сейчас не удавалось и долго еще не удастся решить проблему потому, что мы исходим из теории одномерного симметричного времени, а в одном измерении поворот невозможен. Допустимо обратное движение, но тогда необходима фаза остановки, нулевая, а остановка времени означает… Короче говоря, необходимо было выйти во второе измерение времени, а для этого предстояло еще доказать его существование. Доказать же они смогли лишь тогда…

Он внезапно умолк, поняв, что Кира не слушает его. По обыкновению он увлекся, не понимая, что собеседнику нужно время, чтобы свыкнуться с идеями, которые ему самому казались уже без малого тривиальными. Наступило молчание — такое глубокое, что ему потребовалась темнота. Кира поднялась и нажала выключатель; заполнявший комнату свет потускнел, затем собрался в небольшой, напоминавший шаровую молнию ком, и ком этот внезапно исчез.

Ночь захлестнула комнату. Можно было только угадывать очертания предметов: какие-то детали костюма Александра зеленовато мерцали, и неизвестно как забредший с улицы лучик света преломился в бутылке с вином и исходил из нее. Александр сидел неподвижный, как на фотографии. Только рука его шарила по столу, движения пальцев, задевавших луч, казались осмысленными — рука искала что-то, чего не было на столе и что в той, другой жизни, обязательно должно было быть, так обязательно, что даже вошло в привычку. Странно, именно это непроизвольное движение заставило Киру поверить в то, что Александр говорит правду; в следующую минуту она подумала и о том, как, наверное, тяжело ему скрывать свои новые привычки, приобретенные за десять лет полета и еще сколько-то пребывания в будущем, и восстанавливать старые, основательно, как видно, забытые. Перед ней сидел человек намного старше, с иным опытом и новым мышлением, и даже состоял он теперь из вещества тех, будущих времен. Настоящий же Алька сейчас удаляется от планеты, заключенный в гулком теле корабля. Ей пришлось повторить эту мысль, потому что с ней что-то в сознании соглашалось, но что-то и протестовало; Александр был тут, недалеко, он дышал совсем рядом.

Она поднялась.

— Душно. Не хватает воздуха. Нет, нет, — она скорее угадала, чем заметила его движение к кондиционеру. — Не надо. Пойдем лучше гулять. Ты ведь хочешь посмотреть на город? Совсем забыл его, наверное. Дай мне плащ.

Он медленно поднялся. Кира напряженно вглядывалась в темноту. Шаги Александра прозвучали, затем замерли. Возобновились. Послышалось легкое жужжание: открылся стенной шкаф. Он вспомнил, но что с того? И так понятно, что он — это он.


НОЧЬ. НА УЛИЦЕ

Они неторопливо шли; стены домов и мостовая слабо светились, звезд высыпало, казалось, раза в два больше, чем всегда. Изредка звучали шаги прохожих, еще раз проносилась запоздавшая машина, и в этой пустоте и тишине Кира внезапно успокоилась.

— Ты был один все это время?

— Почему? — удивился он. — Нас было много. Мы вернулись все, никто не погиб.

— Я не это имею в виду.

Тогда он понял.

— Но ведь есть ты! Кто еще мог быть? Кира почувствовала укол совести.

— И вы сейчас вернулись все?

— Нет. Только я.

— Почему?

— Разве я не обещал тебе вернуться?

— А как тебе это удалось?

Он в затруднении пожал плечами:

— Подвезли.

Кира кивнула. Взяли, подвезли за пятьсот лет. Постучали: это какая эпоха? Здравствуйте, к вам гости…

— И давно они так летают во времени?

— Нет. Им долгое время не хватало опытных данных. Потом они их получили — около двух лет назад. Техническое воплощение заняло немного месяцев, у них это делается быстро.

— Значит, они к нам летают? Или это запрещено?

— Может, и летают, — неуверенно сказал он. — Не исключено. Этим занимается служба хроногации, я не очень осведомлен о ее делах; я ведь хронофизикой стал по-настоящему заниматься недавно. Но если они и бывают здесь, то так, чтобы их не заметили.

— Выходит, мы не знаем, а они, быть может, за нами наблюдают? И судят по-своему?

— А раньше? — Александр усмехнулся. — Даже и до этого — куда было уйти от потомков? Все равно они вспоминали… и судили. Просто мы иногда забываем об этом, а надо бы помнить всегда.

— Ты часто вспоминал меня?

— Я не забывал. Так что вспоминать не было нужды.

— А не будь меня здесь, ты бы вернулся?

— Нет, — ответил он, не задумываясь. — Там очень интересно. Я многое узнал. С этими знаниями мира, собственно, нельзя жить здесь.

— Наверное, вскоре ты начнешь жалеть о том, что приехал.

— Нет, — сказал он. — Это мне не грозит.

Кира внимательно посмотрела на него.

— Ну, расскажи!

— О будущем? Тогда я должен сначала вспомнить, что было и чего не было тут, в наших днях. А кроме того, они не рекомендуют рассказывать. Нельзя перемешивать эпохи.

— Где ты там живешь?

— В общем, — сказал он, — координаты те же.

— В нашем городе?

— Даже почти в нашем доме. Хотя дома этого нет, пожалуй, уже очень давно.

Кира улыбнулась, не очень весело.

— Ну, конечно, пятьсот лет… Рассказывай дальше. Им пригодилось то, что вы привезли?

— В значительной мере — да. Они не посылали экспедиций в этот район, считая его малоперспективным. Так и получилось; мы рассчитывали встретить старые цивилизации, а нашли кипящие и фыркающие планеты.

— Погоди: а сигналы, которые были приняты?

— Это были не сигналы. Вернее, сигналы, но не те. Кстати, именно этот феномен — сигналы — и дал возможность…

Он набрал побольше воздуха в легкие, и Кира поняла, что объяснение будет пространным.

— Слушай, — сказала она решительно. — Пока ты еще не начал рассказывать об этом… Давай подумаем, как мы будем жить ближайшие дни, как объясним…

Он прервал ее, коснувшись руки.

— Объяснять не придется, — сказал он просто, — потому что времени у меня — всего лишь до утра. До утра, и ни секундой больше.


НОЧЬ. ЗА ГОРОДОМ

Она остановилась и стояла долго, а его слова все звенели в ее ушах. Она сначала даже не поняла, что он сказал: так неожиданно это прозвучало. И поэтому первое, что она смогла сказать, выглядело беспомощно:

— Ты шутишь!

Он потянул себя за ухо.

— Утром экспедиция будет проходить обратно. Она заберет меня. Видишь ли, теперь мое время — то, будущее, а здесь я нахожусь лишь в гостях. Жить в чужом времени можно только под защитой энергетических экранов. А они пока что не могут действовать не только бесконечно, но даже сколько- нибудь продолжительное время без дозарядки.

— Где же эти экраны? Я их не вижу.

— Поле неощутимо. А источник его — вот он, вшит под кожу. Дай-ка руку…

Он расстегнул куртку, и Кира, поколебавшись, положила ладонь на его грудь справа. Действительно, под кожей ее пальцы почувствовали что-то небольшое и округлое. Она медленно отняла руку, ощущая, как невдалеке бьется его сердце., — Этой батареи, — сказал он чуть хриплым голосом, — хватает на двенадцать часов.

— Двенадцать часов! — ужаснулась она. — Сколько же их прошло? — Она взглянула на часы, пытаясь различить стрелки в ночном мраке, потом перевела взгляд на Александра. — Когда ты приехал? Я ведь спала…

— Прошло в общей сложности около трех часов — считая с момента старта.

— О, как много уже, как много! — почти простонала она.

— Ну, — утешил он, — мы все время с тобой. Что же мы стоим? Чудесный воздух. Там, в будущем, климат нормализован и жизнь проходит главным образом на воздухе. Идем дальше. Там что строится сейчас? Театр?

Она кивнула, зная, что Александр, несмотря на темноту, чувствует каждое ее движение.

— Да, по моему проекту.

Ее не удивил вопрос о том, что еще полсуток назад было очень хорошо известно Александру: ведь полсуток прошло для нее, для него же — больше десятилетия.

— Ну, идем же!

Теперь он взял ее под руку, и Кира повиновалась. Они пошли молча, не глядя друг на друга, но ощущая близость идущего рядом. Город кончился; справа все ближе к дороге подступал лес, слева приближалась река, оттуда повеяло влажным ветерком.

— Послушай, но у тебя ведь, наверное, есть какие-то запасные батареи! Не может быть, чтобы все ограничивалось двенадцатью часами. А как живут в экспедициях?

— Они подзаряжают батареи, — ответил Александр сразу все. — У экспедиций — большой запас энергии.

— Ага! Их можно заряжать?

— Конечно. Заряд наводится, индуцируется.

— Значит, ты можешь дома…

Он улыбнулся ее горячности.

— К сожалению, это доступно только там. Если бы я попытался зарядить, батарею здесь, даже будь у меня вся аппаратура, городская сеть мгновенно вышла бы из строя.

— И никак нельзя? Но ведь это опасно! Что, если они опоздают?

Он кашлянул.

— Все может быть, конечно. В будущем тоже так — все может быть. Но если случится, то легко и безболезненно. Мгновенно.

— Значит, ты все-таки уйдешь, — почти без звука сказала она.

— Да.

Кира прижалась к нему как можно теснее, стараясь не нарушать ритма, в котором они шагали.

— Я такая глупая… Я была очень обижена на тебя, понимаешь? И в самом деле ты меня оставил; все равно ради чего, но это обидно. Ты не сердишься на меня?

— Да нет, — сказал он. — Я не сержусь.

— Тогда придумай что-нибудь, Алька, милый… — впервые за эти часы Кира назвала его так и сама удивилась тому, что это получилось у нее легко и естественно, вспыхнула мгновенная радость: оба они, прежний Александр и этот, слились в одного человека, слились наконец!

— Слушай, а если обратиться к энергетикам? Может быть, они найдут способ зарядить тебя?

Они оба даже не заметили смешного оборота речи.

— Мало надежды: нет такой аппаратуры. Но пусть даже… а что дальше? Дважды в сутки повторять процесс дозарядки им не под силу. И потом жить, жить постоянно надо в своем времени.

— Пойдем, и рассказывай что-нибудь, я скорее приду в себя. Ну, например, о полетах. Там тоже летают?

— Да. И далеко. Мы и мечтать не могли о таких маршрутах.

— В какое же будущее прилетают они?

— Они возвращаются в свою эпоху. К звездам в той эпохе летают в гиперпространстве. Другие корабли, иные принципы движения. Нам они удивляются: говорят, что для таких полетов надо было обладать громадным мужеством.

— Наверное, очень приятно быть эталоном мужества для целой эпохи!

— Не думаю, чтобы у них его было меньше. Просто возникли иные формы проявления. Но они правы в том, что покинуть свое время очень страшно. Ведь родная земля — это не только территория. Это еще и время. Я живу в этом же городе. Но тот ли это город, если вдуматься? В центре, например, где сейчас возвышаются эти ветвистые дома, у них через пятьсот лет находится…

— Нет! — почти крикнула она. — Не надо! Молчи!

Этого нельзя слушать даже в самом лучшем настроении.

Это ведь были ее дома, она придумала и проектировала их, строительство закончилось совсем недавно — год назад. Это новые дома, и тяжело слышать, что когда-то на этом месте будет- или есть-уже что-то совсем другое, а ветвистые здания, жалкие и безнадежно устаревшие, снесены и вывезены как мусор. Ты работаешь и думаешь, что это надолго, но кто знает, каким на самом деле будет срок, в течение которого твоя мысль послужит людям?.. Кира не стала говорить этого вслух, но Александр догадался сам.

— Извини, — сказал он. — Я помолчу.

— Нет, говори. Только о другом, пожалуйста. Расскажи, как вы там живете, чем заняты…

Александр ответил не сразу.

— Мы, как ты понимаешь, в центре внимания. Живые свидетели эпохи пятисотлетней давности. Историки ухаживают за нами. Мы их понимаем. А нам не терпится включиться активно в жизнь людей нашего нового настоящего. Они это тоже понимают. Минуты на счету. Страшно увлекательно. Ну, а практически… Тянет к любимому делу. Пилоты все так же летают. Конечно, на приземельских линиях.

— На приземельских? Звездники?

— Приземелье и частью группа Земли — это те места, где только и можно летать в нашем понимании полета. Так, как мы привыкли. В особенности пилоты. Ведь нам, остальным, в конечном итоге главное — прилететь. А для них основное — лететь. Это они и делают.

— Почему же не дальше?

— Потому что дальше летают в гиперпространстве. Для нас это уже не полет. — Александр помедлил, подыскивая по привычке простую аналогию. — Ну, скажем, ты едешь куда-то на катере, и тебя радует не только приближение к цели, но и сам процесс езды: ветер, море, скорость… Но если поставить твой катер в вагон, закрытый наглухо, и в нем отвезти тебя куда нужно — цель будет достигнута, но ощущения путешествия не будет. Пилоты и возят путешественников, туристов, людей, совершающих поездки в приземелье. Приземелье очень обжито. И притом даже полет на планеты группы Земли — технически совсем не то, к чему мы привыкли. После нашего несложного кораблика — в масштабе тех лет он выглядит, как выглядели каравеллы в эпоху атомных лайнеров — новая техника по-настоящему головокружительна. Для пилотов это просто мечта.

Кира покачала головой: память о «Летящем среди звезд» была еще очень свежа, еще и суток не прошло с тех пор, как она проводила его. Несложный? Этого она не сказала бы… Но Александру приходилось верить.

— А ты? — сказала она. Таким окольным путем, через пилотов и корабли, она подошла, наконец, к тому, что интересовало ее больше всего. — Как ты? По-прежнему астрофизика?

— На сей раз хронофизика.

— Почему же именно хронофизика?

— Так получилось. Прилетев, мы заинтересовали в первую очередь именно представителей этой науки.

— Сегодня из тебя приходится каждое слово вытягивать. Пойми же, мне интересно! Неужели ты не можешь рассказать подробнее?

— Может быть, не без причины. — Александр улыбнулся. — Ты ведь знаешь, я хитрый… В общем нам удалось получить в полете некоторые факты, без которых вопрос о втором измерении времени и сейчас стоял бы на месте. Хотя объективно мы не были готовы заниматься такими вопросами; нам просто повезло. Установленные факты никуда не ложились, обосновать их теоретически нам, естественно, было не по силам. Но когда мы вернулись и представили отчеты экспедиции, их физики ухватились за наши наблюдения, смогли построить теорию и даже провести строгий эксперимент. Некогда опыт Майкельсона пригодился для вывода теории относительности. А на этот раз те самые сигналы, на поиски источника которых мы летели, оказались… Как бы это сказать… Я ведь не популяризатор, лучше дома я напишу тебе уравнения…

— Ну, хоть как-нибудь!

— В общем это были сигналы, посланные в будущее и изогнувшиеся во времени вследствие определенного стечения обстоятельств, а мы сыграли как бы роль рефлектора, отражателя этих сигналов — не наш корабль, конечно, но некоторые явления, возникшие в результате наших действий, астрофизических экспериментов, зондирования звезды… Нет, все это неточно- Конечно, такая интерпретация фактов нам и в голову не пришла, но существенным оказалось то, что уже там, в полете, кто-то все-таки попытался связать их с проблемой времени; иначе все это не нашло бы отражения в материалах экспедиции, и люди будущего еще некоторое время о них ничего не узнали бы. Вот так обстояло дело.

— А тот человек, который дал объяснение… Он, наверное, счастлив! Он сделал что-то большое, настоящее…

— Конечно, счастлив. Все мы знаем это чувство. И ты. И я. Но человек ведь редко сознает, в какой именно миг он достиг своей вершины. Ему хочется делать еще и еще… Пока ты жив, твоя жизнь еще не оправдана: ты не отдал всего, что можешь. Они, потомки, это отлично понимают и сами живут именно так.

— Знаешь, — сказала Кира, — в твоих уравнениях я, наверное, не разберусь, как бы ни старалась. Но ведь это не значит, что я не могу понять ничего. Скажи: в чем дело? Как все- таки вы живете? Не только что изучаете. Как живете?

Коснувшись ладонью ее волос, он задержал на них руку, потом рука соскользнула; Александр вгляделся в свою ладонь, то ли пытаясь найти на ней след прикосновения, то ли желая прочесть то, что ему следовало ответить.

— Общение между людьми там достигло совершенства, хотя вообще здесь невозможны остановки. Через тысячу лет будет еще лучше. Но и сейчас — простота, естественность, дружелюбие, впитавшиеся в кровь, какой-то глубокий такт.

— И как вы там?

— Представь: прилетели. Мы кто?

— Герои, — не задумываясь, ответила Кира.

— Герои. И по их представлениям куда большие, чем по нашим. Естественно, всегда то, что представляется предкам нормой жизни, потомкам кажется сплошным преодолением трудностей. Так что, для них мы преодолели не только то, что действительно было трудным, и по нашему счету также, но справились и с тем, с чем, по нашему разумению, и справляться не надо было — это само собою подразумевалось. Иная эпоха, иной уровень жизни…

— Да. Итак, прилетели герои…

— Именно. Мы и в самом деле потратили много сил: все-таки такие полеты очень нелегки. Недаром после нас состоится еще только одна такая экспедиция. Она уйдет через два года. Потом Земля перестанет их посылать: начнется разработка гиперпространственных полетов.

— Не отвлекайся. Вы прилетели.

— Первые месяц-два после возвращения мы вообще не могли делать ничего. Только ходили и смотрели. Были счастливы тем уже, что оказались снова на Земле. И тем, что она так прекрасна.

Кира кивнула: конечно, Земля в будущем должна быть еще прекраснее. Для чего же живут люди?

— Мы наслаждались. Великолепная планета! Зеленая. Чистая. Немного загадочная: никогда не знаешь, с чем тебе придется столкнуться, но заранее понимаешь, что это неизвестное будет доброжелательным, не опасным, не враждебным… Дети, попавшие в мир сказок. Легкая планета: ощущение легкости в конструкциях… Какая-то элегантность, но не броская, не подчеркнутая… Да, мы наслаждались. Понемногу приходили в себя. Мы потянулись к работе. Они это отлично понимали: меньше всего они похожи на людей, способных чем-то удовлетвориться, прожить без полного напряжения сил…

— Прости, я перебью. А на кого они вообще похожи?

— То есть? На людей… На нас с тобой: биологически люди не эволюционируют — во всяком случае, там это еще незаметно. Да, так они отлично понимали, какая перед нами трудность. Ведь, возвратившись почти сказочными героями и оставаясь, допустим на минуту, такими на весь остаток жизни — а мы не успели состариться, как видишь, — он согнул руку, напрягая бицепс, — мы ни в чем не разочаровались бы и никого бы в себе не разочаровали, в то время как, начав заниматься тем же, чем занимались они, проявляя вначале известную беспомощность, делая кучу ошибок, заслуживая если не осуждения, то, во всяком случае, критики, мы могли перестать ощущать свою полезность прежде всего в собственных глазах.

— Но почему же, в чем причина? Я так и не понимаю. Знания? Но ведь уже сегодня знания можно усваивать с такой быстротой, что за месяц…

— Не знания. Известная инерция мышления… Ведь разум не может мгновенно приспособиться к столь многому новому.

— Но разве они, потомки, не могли вам помочь преодолеть эту инерцию?

— Они и помогли. И так тактично и, я бы сказал, мудро. Без этого мы не могли бы стать, кем мы стали. Ведь чтобы творить, надо дышать этим как воздухом.

— В чем была основная трудность?

— Видишь ли, все дело было в том, что для нас из истории Земли выпало пятьсот лет. Много. История оказалась разрезанной: она кончалась на дне отлета и возобновлялась в день прилета. Оказался как бы ров в пятьсот лет шириной и глубиной. Его надо было засыпать,

— То есть?

— То есть внимательно, шаг за шагом проследить весь ход человеческой мысли за эти пять столетий. От одной научной революции к другой. Прожить эти пятьсот лет в ускоренном темпе, чтобы последние выводы не оказались для нас неожиданными, чтобы мы подошли к ним по достаточно пологому подъему.

— Вы сделали это?

— Во всяком случае, мы живем в полную силу. Послушай, мы оказались где-то…

— На реке.

— Я имею в виду разговор. Кира… Осталось немного часов. Давай проведем их так, словно ничего не случилось. Не было экспедиции. Расставания. Просто гуляем, как обычно… Ладно?

Они шли берегом реки, город остался далеко позади; в эту эпоху города обрывались сразу, не отделенные от лесов и лугов кольцом предприятий и свалок. Временами задувал ветерок — и смолкал, точно ему было лень дуть. Листьям тоже было лень шевелиться и шуршать, катерам не хотелось двигаться, и они дремали на приколе, а попадавшимся изредка парам не надо было говорить, и они молчали. Только звездам хотелось светить, и они горели, и мерцали, и обещали, и звали вечно стремящееся человечество, а реке хотелось течь, и она текла, и отражала звезды, и играла с ними, легко перебрасывая светила с одной волны на другую. Вода не стремилась к звездам, потому что светила были в ней, а рекам этого достаточно; только человеку мало тех звезд, которые живут в нем, и он ищет и всегда будет искать еще и другие. Река текла, и изредка в ней всплескивала рыба; один раз тихо проскользнула лодка — еще кому-то, видно, не спалось, но он был один и поверял свои мысли не другому человеку, а лодке и реке. Они же по-своему отвечали ему, и он понимал их язык, как всякий человек может понять язык реки, язык деревьев, язык звезд, стоит лишь ему вспомнить, что и река, и деревья, и звезды — это та же материя, из которой возник и он сам, и так же существует во времени.

— Значит, как обычно?

— Конечно, так.

— А я не могу как обычно! Никто не вынесет этого: дважды в течение суток расставаться навеки с одним и тем же — с тобой! Это мука: делать вид, что мы гуляем, как всегда, хотя каждый миг я помню, что все лучшее — позади… Как мне жаль того, что позади, Алька! Будь это возможно — я без конца возвращалась бы и возвращалась назад, в самые счастливые дни жизни и переживала бы их заново. Но вот ты можешь вернуться, а я — нет, мне придется жить от одной встречи с тобою до другой, а ведь они, наверное, будут происходить не часто. А ты хочешь, чтобы я гуляла с тобой, как в прошлом, которое для меня неповторимо, и не думала о будущем, о котором теперь только и надо думать. Ты нашел там все, а я…

— Ты ничего не понимаешь! — крикнул он. — Как я могу найти там тебя, если ты не там, а здесь? И какое может быть «все» без тебя? Разве это не ясно?

Остановившись, Кира схватила его за руки.

— Алька! — сказала она, — Значит, тебе нужна я там?

— Я же говорю об этом весь вечер…

— Ты говоришь не так. Надо было сказать просто, что ты меня любишь…

— Да, — сказал он. — Я тебя люблю.

— Ужас! — сказала она. — Я же ничего не могу сделать!

— Если бы ты захотела, — после паузы сказал Александр, — ты бы смогла.


ПЕРЕД РАССВЕТОМ. ЗА ГОРОДОМ

Кира не поверила своим ушам — до того это прозвучало просто. Она наморщила лоб.

— Я бы смогла… Что я смогла бы?

— Быть со мной. Там.

— Да говори же, пожалуйста. Почему ты не объяснил сразу же, что прилетел за мной? Скорее Ну!

— Дело в том…

— Прости, ты можешь шагать быстрее?

— Конечно.

— Так сделай одолжение. И не молчи же!

— Помнишь, я говорил о еще одной релятивистской экспедиции — последней. Там, в будущем, мы уже получили ее сигналы. Она стартует через два года после нас, корабль ее обладает теми же характеристиками, параметры рейса подобны нашим. Следовательно, расчет времени…

— Ну, ты же не на кафедре!

— Короче: они должны вернуться на Землю через два года после нас. А мы финишировали вот уже почти два года назад. Так что до их прибытия там, в будущем, осталось ну месяца два.

— Через два месяца ты встретишь их там?

— Вот именно.

— Трудно поверить. Но раз это говоришь ты…

— А главное — участники экспедиции, возвратившись, станут нашими современниками!

— Понятно, — тихо сказала Кира. — Значит, я должна участвовать в этой экспедиции.

Она помолчала, пытаясь представить, насколько сложна задача.

— И для этого я должна стать специалистом в одной из космических отраслей науки?

— Или техники. Но не просто специалистом: одним из лучших. Конкурс будет жестким, если судить по тому, как отбирали нас.

— И всего за два года?

— Времени у тебя вдвое меньше: состав экспедиции утверждается за год до отлета.

— А у меня еще самое малое на полгода работы с театром.

— Брось ее!

Кира покачала головой.

— Не смогу. Надо закончить.

— Почему?

— Да потому же, почему ты не смог не лететь.

Александр замедлил шаги.

— Что же, некуда торопиться, если так…

Он произнес это со вздохом, но Кире показалось, что, кроме сожаления, в его вздохе было и еще что-то.

— Ты напрасно сомневаешься, Алька. Мне выносливости не занимать, я закончу проект и за это же время стану специалистом. Одним из лучших. Я стану, ты понимаешь? Ты веришь?

— Верю, — кивнул он, потому что действительно верил. — Хотя ты не представляешь себе, какой это труд.

— Ничего. Там ведь понадобятся специалисты по строительству станции на планетах?

— Да, такие предусмотрены в экспедициях.

— Вот этим я и займусь. Такая работа мне под силу. Я ведь не самый плохой архитектор в мире, — похвасталась она, хотя Александр знал это уже очень давно. — А что касается особенностей работы в космосе… Остановись на минутку.

Раскрыв сумочку, Кира торопливо рылась в ней.

— На, возьми… И еще это…

— Зачем?

— Просто мне надо найти одну вещь. Ага, вот.

Она вытащила плоскую коробочку телеабонента. Выдвинув тоненькую антенну, включила:

— Ну, вот, научная микротека — прекрасная помощница. Ну, называй побыстрее!

— Что же? — спросил он, но тут же понял. — Так. Программы общей подготовки для кандидатов в звездные экспедиции с дополнением прошлого и этого годов — четыре кассеты…

Кира негромко повторила, поднеся коробочку к губам. Через секунду на поверхности коробочки зажглась синяя точка: заказ был принят.

— Основы космического строительства — две кассеты… Минералогия планет… Стройматериалы: организация производства и использование в условиях системы звезд класса К… Космотроительная техника… Атмосферы планет, издание этого года…Дальше: архитектура внеземных станций… Биологическая защита… Водо - и воздухоснабжение в известных и предполагаемых условиях, две кассеты…

— Не так быстро. — Кира положила пальцы на его рукав и продолжала посылать заказы, Александр продиктовал еще с десяток названий, после чего Кира назвала адрес и выключила аппарат.

— Пока мы доберемся до дому, — сказала она, — литература будет уже там. Я использую всю технику, буду учиться наяву и во сне. Ты доволен? Ну, говори же: ты счастлив, ты уверен во мне!

Александр стоял, держа в ладонях содержимое ее сумочки.

— Опять молчишь? Да сунь все это в сумку!

— Кира, милая… Но это еще не все. Главного ты не знаешь.

— Говори же!

— Понимаешь, мы там, в будущем, знаем, что эта экспедиция возвращается. Но, судя по сообщениям, она оказалась не столь удачной, как наша. Пойми, они возвращаются, но не все.

Не все!

— Понимаю.

— Мы еще не знаем, сколько погибло и кто…

— Я полечу.

— Но если…

— А я не боюсь. Есть ради чего рисковать.

— Ты хочешь сказать — ради меня?

— И ради себя самой: ведь и ты нужен мне.

«А кое-кто напрасно ждал все эти годы, — подумала она внезапно. — Что же, его жаль. Но помочь нечем.

— А я говорю откровенно, Кира: я боюсь.

— Зачем же ты… зачем ты дал эту надежду?

— Не знаю, что со мной, — сказал Александр вдруг. — Я ехал к тебе именно затем, чтобы позвать. Я был уверен, ни с одним из нас ничего на может случиться. Даже в момент размыва…

— Что это? Объясни.

— Размыв — просто термин хронодинамики. Явление, сопутствующее началу поворота во времени, выходу во второе измерение, момент наименьшей устойчивости системы. Бывали случаи, когда…

— Когда происходили катастрофы?

— Ну, что-то в этом роде. Но даже и в это время я был уверен, что все окончится благополучно. Я знал, что еще увижу тебя, а сейчас боюсь. Я думаю, что не имею права посылать тебя в опасность.

— Да разве ты меня посылаешь? Я лечу сама. Кстати, я и без тебя додумалась бы до этого. Не понимаю одного: судя по твоему рассказу, эта техника для перемещения во времени у вас еще не очень отработана. Как же они берут пассажиров?

— Кто тебе сказал?

— Взяли же тебя!

— Ну… мм… Я очень попросил…

— Алька! — сказала она настойчиво. —  Ну-ка, взгляни на меня!

— Ну, я имел в конце концов право…

— Aга! To самое «моральное право»? Молчишь? Кто обнаружил эти сигналы в экспедиции?

— Тот, кому повезло, — сказал Александр, пожимая плечами.

— Милый, твои ответы как загадки для детей: разгадка тут же, она просто написана вверх ногами. Я ведь знаю, чем ты должен был заниматься на корабле! Даже больше: я не забыла, о чем вы спорили еще до отлета.

— С Евгением? Он возражал. Но его сопротивление и помогло мне найти нужную точку зрения…

— Бедный Евгений, — сказала Кира, подавляя возникшее на миг искушение рассказать о сегодняшнем визите этого самого человека. — А теперь скажи: о чем ты мечтал, когда ломал голову над этим явлением? Александр потянул себя за ухо и сказал:

— Увидеть тебя.

— И после этого ты хочешь, чтобы я не шла на риск? Послушай; если ты просто намерен заставить решать меня одну, это не получится, можешь не умывать рук. Я тебе по-настоящему нужна там?

— Еще как!

— Вот ты и решил. Потому что слово «лети» — всего лишь другой способ выразить то же самое. Итак, через два месяца экспедиция прибудет на Землю?

— Для меня — да.

— Значит, через два месяца мы будем вместе — и навсегда!

— Но для тебя пройдет не два месяца, Кир; двенадцать лет, и не таких уж легких.

— Ты же перенес их! А я сильнее тебя. И сейчас у меня еще прибавилось сил. Мне только хочется представить себе все как можно яснее. Представь, я прилетела, и мы встретились снова. Как это произойдет?

— Будет хорошая погода, — начал он. — Весь город переселится на пляж. Я привезу тебя туда прямо с космодрома, что бы ты смыла пыль оставшихся в прошлом звезд. Возьмем яхту. Под парусами уйдем куда-нибудь далеко в залив…

— А потом?

— Пойдем на концерт. А вечером поплывем в подводный город. Хочешь в подводный город?

— Куда угодно, — сказала она. — Только с тобой.

— А мне угодно, — проговорил Александр, — нести тебя на руках.

Он и в самом деле поднял ее на руки — и понес — он и раньше носил ее так и ничуть не уставал, силы в нем было много, и двенадцать лет, кажется, ее не убавили.

— Вот так я унесу тебя к морю. Будем просто лежать на песке и загорать.

— Или строить из песка внеземные станции, — сказала Кира, делая вид, будто засыпает у него на руках. Но тут же напрягла мускулы, чтобы освободиться: она была слишком возбуждена, и ей не хотелось покоя.

— Да, — сказал Александр, позволяя ей встать на ноги. — Так оно и будет.

— Не пойму одного, — сказала Кира, оправляя плащ. — Разве ты не мог перед тем, как вернуться ко мне, найти в архивах список улетевших с последней экспедицией?

— Возможно, я и сумел бы, — задумчиво ответил он. — Хотя трудно проследить за судьбой каждого отдельного человека. Я не пытался, потому что… ну, потому что боялся не найти там твоего имени.

Кира кивнула. Они возвращались в город другим путем, все время держась близ реки, уходили от зари, но она догоняла их. Позади, на горизонте, возникла яркая полоса и быстро расширялась. Ее отблеск поднялся выше деревьев. Кира взглянула вверх. Звезды гасли, но солнце уже готовилось сиять, и птицы пробовали голоса.

— А птицы там есть?

— Птицы, и цветы, и все. Тебе там очень, очень понравится.

Кира кивнула, представляя себе тот мир и уже отыскивая свое место в нем.

— А как и что там строят? Расскажи.

— Ну, ты же знаешь, что я ничего не понимаю в этом.

— Просто опиши, что видел.

— Попробую, — вздохнул он, — представляю, как беспомощно это прозвучит для специалиста…

Он стал рассказывать, рисуя в воздухе руками, и один раз даже остановился, чтобы нацарапать на песке контуры. Все было новым, кое с чем Кира не согласилась бы, многого просто не понимала; было ясно лишь, что это архитектура совсем других материалов и техники, задач и потребностей и эстетические критерии тоже, очевидно, подверглись определенным изменениям.

— А что у вас находится там, где сейчас площадь?

Она назвала место, где встанет здание театра. Александр помолчал припоминая.

— Там… Ну, конечно, как я сразу не сообразил: там сейчас стоит Большая игла. Вернее, не стоит, а парит…

— Что это? — спросила она каким-то чужим голосом.

— Устройство для гиперсвязи. Но красиво сделано!

— Ты как пророк, грустно сказала Кира. — Но пророкам хочешь — веришь, хочешь — нет, а ты все знаешь точно, с тобой не поспоришь, как бы ни хотелось подчас. Вот, значит, и театр мой не доживет…

Александр проворчал что-то, досадуя на себя за то, что увлекся и сказал, чего говорить не следовало. Он попытался утешить ее:

— Всегда ведь что-то из того, что делают люди, в будущем оказывается лишним, но создателям не обязательно знать об этом заранее. В минуту, когда это делалось, оно было необходимым, а время и занимается преимущественно тем, что безжалостно ломает сделанное раньше. То, что уцелевает, становится памятником искусства, но ведь не из одних памятников состоят города. Откровенно говоря, из того, что есть в городе сейчас, сохранилось не так уж много. Есть ведь и просто сроки существования сооружений. Ты огорчилась?

— Нет, — неохотно ответила она.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем. Просто — ночь прошла, наступило утро…


УТРО. ДОМА

Наступило утро, и город охватил их сразу — еще по-ночному тихий, но густые и таинственные краски ночи, ее причудливые, фантастические линии исчезли, уступив место трезвой ясности. Они взяли машину. Город бежал, торопясь зайти им за спину. Из невидимых магистралей в срезах тротуаров ударили струи воды, и светлый пластик улицы потемнел, затем в нем отразилось утро. Из машины Кира вышла первой и несколько секунд постояла перед домом. Ей вдруг показалось, что ничего не было, и она только что возвратилась с космодрома, и сейчас снова услышит шаги за спиной. Шаги и в самом деле раздались; но на этот раз шаги Александра. Он обогнал ее и распахнул дверь. Она все еще медлила.

— Прошу, королева, — произнес Александр, склоняясь.

— Ответь: ты будешь меня любить? Что бы ни произошло?

Вместо ответа он подхватил ее на руки и внес в дом.

Время остановилось, и Кира неслась все дальше и дальше и не хотела, чтобы время снова начинало свой бег. Она взглянула на часы.

— Нет, — сказал Александр. — Не беспокойся. Они дадут предупреждение за четверть часа.

— Скажи: у тебя нет сомнений в том, что мы избрали правильный путь?

— Не понимаю, — проговорил он, глядя на нее внимательно.

— Я пока не понимаю одного: что там буду делать я.

— Ах, вот что! — Александр облегченно перевел дыхание. — Ну, найдешь занятие по вкусу.

— А мне по вкусу архитектура. Но окажется ли она там мне по силам?

— Ну… я полагаю, — сказал он, но в голосе его не ощущалось уверенности.

— Только искренне.

— Н-не знаю, — сказал он, ухватившись за мочку уха.

— Скажи еще раз: я нужна тебе там?

— Говорю еще раз: нужна — даже не то слово.

— А какая?

— Что — какая?

— Какая я тебе нужна?

Он пожал плечами.

— Такая, какая ты есть.

Она рассмеялась, но смех этот был похож на рыдание.

— Но ведь такая я здесь. А там?

— Ах, так это тебя смущает? Конечно, ты станешь на двенадцать лет старше; но какое это имеет для нас значение? И даже тогда тебе еще не будет и сорока, едва треть жизни останется позади.

Кира усмехнулась: конечно, она думала и об этих двенадцати годах, но главное заключалось вовсе не в них.

— Ты не угадал. Дело в том, что там я ведь не буду такой, как сейчас.

Он взглянул недоуменно.

— Я, наверное, немного разучился понимать тебя.

— Знаешь, — сказала она, — я не полечу.

— Ты… — выговорил он с трудом.

— Я решила. Так будет лучше.

В наступившей тишине жужжание часов казалось оглушительным. Александр взял стакан и медленно водил пальцем по его верхней, круглой грани. Раздался печальный, пронзительный звон: стакан запел. Кира повела плечами.

— Что же, правильно, — сказал Александр почти беззвучно, глядя мимо нее. — Риск был очень велик.

— Не поэтому, — ровным голосом возразила она.

— Почему же?

— Не знаю… Это не нужно.

— Кому?

— Прежде всего тебе.

— Ну, — запальчиво сказал он, — мне лучше знать!

— Ты просто не подумал как следует. Со мной тебе не станет легче. Вдвойне тяжелее.

— С чего бы это?

— Очень просто. Ведь там я не смогу жить так, как здесь.

— Там куда лучше!

— Пусть так. Но работать всерьез я там не сумею. Ты — другое дело: ты — ученый, ты сделал открытие… Это открытие ты привез туда. Оно там пригодилось. А с чем приду я? Все мои дома не доживут до той эпохи. А начинать сначала в сорок лет — смогу ли я?

— Ладно. — Александр махнул рукой. — Не станем дискутировать. Все решено — и чудесно. — Он отвернулся, но не смог сдержаться и добавил: — Если бы ты по-настоящему любила…

— Молчи! Вот если бы я не любила — тогда я смогла бы и не рассуждать об этом. Я ведь не очень честолюбива, и создать что-нибудь настоящее мне хочется в первую очередь не ради себя… Я бы полетела, не колеблясь: ведь как-никак интересно посмотреть, что происходит там, в будущем. Будь ты мне безразличен, я не стала бы бояться того, что тебе со мной станет тяжелее. А это наверняка будет так. Я чувствую, что моя вершина еще впереди, и не хочу, чтобы нас обоих всю жизнь терзала мысль, что я ее так и не достигла. А там мне до нее не добраться.

— Да почему? — взорвался он и вскочил на ноги. — Почему? Как ты не понимаешь, что здесь и тебе будет недоставать меня, а там — вдвоем — мы станем вчетверо сильнее?

Кира молчала, и со стороны могло показаться, что она тщательно анализирует, взвешивает его слова, стремясь поверить им. На самом же деле она просто прислушивалась к внутреннему голосу, голосу интуиции, и голос этот говорил ей то же, что и раньше. Через минуту она покачала головой.

— Не будем спорить, Алька… Прекрасно черпать силы в любви. И сколько этих сил понадобится, чтобы справиться со всем: с тоской о своем деле, своем времени…

— Хроностальгия, — проговорил он.

— Что?

— Так это называется. Болезнь — тоска по своему времени.

— Даже название есть… а черпать силы в любви. Но чтобы черпать, надо чтобы эти силы откуда-то брались. Пополнялись.

Откуда же?

— Просто: я — в тебе, ты — во мне…

— Как просто, правда? Вечный двигатель… Но силы должны откуда-то браться. Я готова отдать тебе все, и если ради тебя надо лететь и погибнуть, я полечу без слова. Но не погибнуть, прилететь, быть с тобой и ощущать, что с каждым днем будет иссякать то, ради чего все сделано…

— Как оно может иссякнуть?

— Но ведь там я уже не буду я, которую ты любишь, потому что я уже не буду человеком мечтающим, проектирующим, строящим, находящим в этом силы, много сил… Архитектура не наука и не техника. Строительство — да, но не архитектура… Как всякое искусство. В ней многое не только не предычислимо, но и не восстановимо, многие идеи нельзя реконструировать… И я буду жить и постоянно, неизбежно думать о том, что я не только не помогла будущему, как это сделал ты своими наблюдениями и попыткой истолковать факты, — наоборот, я в чем-то помешала ему: здесь, в моем времени, не достигла той вершины, которую могла и обязана была достичь, не сделала чего-то, что, пусть и не доживет до пятисотлетнего рубежа, но поможет еще кому-то создать еще что-то, а тот поможет следующему, а без этой цепи будет ли еще эта ваша Большая игла такой красивой? В науке, наверное, сделает не один, так другой, потому что там своя неумолимая логика, а у нас часто того, чего не сделает кто-то один, вместо него не создаст уже никто. У нас с тобой есть у каждого по две, дорогие, необходимые вещи: одна — это я для тебя и ты для меня, а второе — наше дело, творчество. Без любой из них нам плохо, но без второй будет плохо еще и другим, и мы не вправе… А для этого мы должны остаться каждый в своем времени. Моя работа сейчас — это и есть работа на будущее.

Я очень, очень счастлива, что ты приехал. И воспоминание на всю жизнь будет воспоминанием о человеке, который ради меня сломал время, совершил еще один подвиг…

— Не надо; я ведь давно переболел честолюбием, и мне нужны не титулы. Слушай, Кир: может быть, ты просто побаиваешься экспедиции? Тут ты права: жертвы будут.

— Ну хорошо, — согласилась она. — Пусть все дело будет в том, что я испугалась. Я струсила. Не решилась. Это тебя устраивает?

Александр не ответил; оба на миг замолчали, чувствуя, что продолжение разговора приведет к ссоре, а никто из них не хотел ссоры, которая должна была продлиться пятьсот лет и еще сколько-то. Потом он взглянул на часы.

— И все-таки я не понимаю…

— Что тут непонятного? — Кира отозвалась сразу: каждую минуту она была готова к продолжению разговора, понимая, что Александр все еще не примирился с ее решением. — Ты предлагаешь мне великолепный медовый месяц. Естественно, ты не видел меня двенадцать лет. Но как раз поэтому тебе трудно рассуждать разумно. А медовый месяц — не вся жизнь. Когда-нибудь мы очнулись бы и пожалели о том, что возврата нет.

— А что делать, если я не представляю жизни без тебя? Точно так же, как без Земли: десяти лет оказалось достаточно, чтобы понять, что мне необходимо и без чего я не могу обойтись. Земля и ты — это самое необходимое.

— Я счастлива оттого, что ты говоришь это, — сказала она. — Но я не должна лететь к тебе. Хотя мне страшно, страшно хотелось бы этого…

— Ты решила окончательно?

— Да, — сказала она.

— Все равно я не смогу с этим примириться.

— А я, ты думаешь, могу? Мне так хочется, так хочется найти у себя хоть какую-то ошибку. Ты ведь не представляешь, каким ущербным мне кажется будущее без тебя… Но я не нахожу возражений, и ты тоже.

— Хронокар — машина экспедиции — вынырнет здесь, за домом, и я должен буду сесть сразу, чтобы никто не успел заметить. Я бы вышел в сад, но меня ведь тоже не должны видеть: я теперь не человек, а феномен.

— Ты мне напомнил: пора полить цветы. Сиди… я быстро.

Кира вышла в соседнюю комнату, прошла в автоматную, открыла дверку приемника: заказанные кассеты лежали там, никому не нужные. Она хотела, нажав кнопку, отправить их обратно, потом передумала: это она сделает, когда Александр уедет; при нем такой поступок выглядел бы так, словно она старалась поскорее избавиться от всего, связанного с его зовом… Она настроила садовые автоматы и вышла из дому.

Цветы стояли, словно наблюдая за нею, листья переливались в отблесках росы. Было тихо, и очень явственно прозвучал шорох подъехавшей машины. Автоматы пустили воду, но и сквозь ее шелест Кира услышала звуки шагов. Кто-то открыл калитку. Кира вздрогнула: к ней? Александра не должны увидеть… Она шагнула навстречу.

— Здравствуй, — сказал Евгений. — Я пришел снова. Как ты спала?.. — Он внимательно вгляделся в ее лицо. — Ого, думаю, не ошибусь, если скажу, что ты вообще не спала! — Он подошел ближе и остановился совсем рядом. — Тебе будет нелегко, я предупреждал. С этим надо порывать сразу… Дело ведь не во мне — я ждал долго и еще могу. Но ты зря изведешь себя. Что поделать? Он не вернется…

Она улыбнулась уверенности его слов.

— Ага, — сказал он. — Уже лучше: ты улыбаешься. Знаешь что? Я нашел для тебя чудесную квартирку. Возьмем то, что тебе может понадобиться, машина ждет. А я не стану надоедать тебе, ты ведь понимаешь…

— Спасибо, — сказала Кира, по-прежнему улыбаясь. — Спасибо за то, что заботишься обо мне. Только не надо: я никуда не собираюсь отсюда.

— Будешь терзать себя?

— Наверное, — задумчиво сказала она, — я это заслужила. Никуда я не собираюсь. И не жди меня, советую от души. Не стоит. Я ведь достаточно упряма.

— Будешь хранить память?

— Буду.

— Знаешь что? Иди поспи. А я приеду вечерком.

— Нет, — сказала она. — Вечером меня не будет дома.

— Тогда завтра утром. Нет, не завтра. Послезавтра утром.

Он повернулся. Кира отрицательно покачала головой, но он уже не видел этого. Снова зашуршала машина, потом шорох рассеялся в утренней тишине. Автоматы кончали поливку. «Да, — подумала Кира, — в том-то и трагедия, что я свою лабораторию не могу забрать с собой и свои проблемы тоже. Они останутся здесь. А что мне заменит их? Трудно мне придется, и, честное слово, Алька, я не заслужила твоих упреков. Никаких…»

Она все еще глядела вслед уехавшей машине, опираясь о полуоткрытую калитку. Потом что-то другое привлекло ее внимание и заставило повернуть голову. Из соседнего сада вышел человек. Светлые, вьющиеся волосы падали на его лоб. Большие, очень большие глаза поглощали мир, ход важнейших мыслей отражался на лице — размышления о мире, который весь, до последней травинки, принадлежал этому человеку, и оставалось только освоить его как следует. Преобразователь, он стремился вперед, пытливо оглядывая все, что попадало в поле его зрения; большие глаза встретились со взглядом Киры, он улыбнулся, и Кира улыбнулась в ответ так, как не улыбалась еще никому и никогда, и почувствовала, как что-то поворачивается в ее душе, причиняя боль и радость одновременно. Человек поздоровался исполненным достоинства кивком и прошел дальше. Еще не умея как следует ходить, он широко расставлял ноги, иногда садился с размаху на тротуар, но тотчас же поднимался и упрямо шел все дальше, волоча за собой какую-то игрушку на веревочке, а бдительный робот неуклюже топал за ним, отставая на шаг. Кира затаила дыхание и почувствовала, как влажнеют глаза. Потом повернулась и кинулась в дом.

Александр дремал сидя, откинув голову на спинку дивана, Кира подошла к нему и тряхнула за плечо.

— Я готов, — пробормотал он, не открывая глаз. — Сигнал? Сейчас… Одну минуту…

— Алька! — настойчиво сказала она. — Да проснись же на минуту! Ты мне ничего не рассказал о детях! Какие там дети?

Он открыл глаза и поморгал, с трудом приходя в себя.

— Дети? Что дети? Ах, там!.. Обыкновенные, маленькие… розовые… смешные… как всегда…

Так и не совладав со сном, он опять шумно задышал. Кира отпустила его плечо и села рядом и почувствовала, как он, не просыпаясь, нащупал ее пальцы и сжал в своих. Она сидела и улыбалась, ей не хотелось спать, но лишь думать о том, что дети там — обыкновенные, маленькие и счастливые, полноправные хозяева будущего — потому что и через пятьсот лет будет существовать свое будущее, такое же прекрасное, как всегда.

Странный звук раздался рядом, и она посмотрела, не понимая. Звук повторился, и на этот раз она улыбнулась еще шире. Это был Александр; он спал, и ему, казалось, снились счастливые сны, и он смеялся во сне, как смеются дети, у которых еще много хорошего впереди.



Илья Варшавский
Петля гистерезиса

Юмористический рассказ

Хранитель Времени разглядывал мужчину лет тридцати, который расположился в кресле напротив стола. Мощные контактные линзы из синеватого стекла придавали глазам незнакомца необычайную голубизну и блеск.

Посетитель обернулся на звук открывшейся двери. При этом два блика — отражение света настольной лампы — вспыхнули на поверхности линз.

— Пожалуйста! — вошедшая секретарша положила на стол Хранителя синюю папку с надписью: «Л. К. Курочкин». — Больше ничего не нужно?

— Нет, — ответил Хранитель. — Там, в приемной, еще кто-нибудь есть?

— Старушка, которая приходила на прошлой неделе. Ее заявление у вас.

— Экскурсия в прошлый век?

— Да.

Хранитель поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб. — Она говорит… — неуверенно начала секретарша.

— Я знаю все, что она говорит, — раздраженно перебил Хранитель. — Объясните ей, что свидания с умершими родственниками Управление предоставляет только при наличии свободных мощностей. Мы здесь находимся для научной работы, а не для того, чтобы устраивать семейные рандеву. Вот тут, — он хлопнул ладонью по папке, — вот тут дела поважнее.

Секретарша с любопытством взглянула на Курочкина и вышла. Хранитель открыл папку.

— Итак, — сказал он, полистав несколько страниц, — вы просите разрешения отправиться в… первый век?

— Совершенно верно!

— Но почему именно в первый?

— Видите ли, я занимаюсь историей древнего христианства.

–. Ну и что?

Безразличный тон, которым был задан этот вопрос, несколько обескуражил Курочкина.

— Ну и… в общем моя докторская диссертация подошла к такой стадии, когда необходимо внести в нее личные впечатления.

Хотелось бы повидать…

— Кого именно повидать?

Курочкин вздрогнул. Только теперь, когда дело подошло к самому главному, ему стала ясной вся дерзость задуманного предприятия.

— Дело в том, — сказал он прерывающимся голосом, — дело в том, что я поставил себе целью получить… наглядный материал, опровергающий существование Иисуса Христа.

Хранитель барабанил пальцами о край стола.

— А не кажется ли вам, — он снова начал листать папку, — не кажется ли, что… э… проблема… так сказать… не имеет достаточной актуальности?

— Простите? — переспросил похолодевший Курочкин. — Как это не имеет достаточной актуальности?

— А очень просто. Христианство, Иисус Христос, кого это теперь интересует?

— Да что вы?! — вскричал Курочкин. — Огромный период человеческой истории связан с религией. Нельзя же так просто это списать со счета! Вспомните хотя бы крестовые походы, костры инквизиции. Земля поливалась кровью во славу Христа. Я хочу своими глазами взглянуть, как создавался миф, который принес столько зла человечеству.

— Да… инквизиция… — На бесстрастном лице Хранителя пробежала тень, слабый след какого-то воспоминания. — Пренеприятнейшее учреждение эта инквизиция. Не советовал бы вам попасть с вашей диссертацией к ним в руки. Помню… впрочем, что говорить!

— Вы были в средневековье? — спросил Курочкин.

— Был, — неохотно ответил Хранитель. — Где я только не был, хотя моя основная работа относится совсем к другой эпохе. Палеолит. Вы, вероятно, знаете о моем реферате «Прыжки питекантропов как прообраз современного танца»?

— Ну, конечно! — дипломатично ответил Курочкин. — Припоминаю, что мне совсем недавно о нем говорили.

— Правда? — Маленькие глазки Хранителя загорелись огнем. — И что же вам о нем говорили?

Курочкин почувствовал, что попал впросак.

— В общем… что это… очень интересный труд.

— Еще бы! Ведь никому до меня не удалось провести так далеко идущие аналогии. А какого труда это стоило?! Ведь ни одна кинопленка не выдерживает хронопортации, начисто засвечивается. Приходится все па разучивать там на месте. Вот, смотрите! «У-и-и! У-а-а!» — Хранитель вывернул руки в плечах и проделал три огромных прыжка. — «У-и-и! У-а-а!» Фу! — Он снова сел и вытер платком влажный лоб. — Если вы интересуетесь современными танцами, то не можете не видеть известной преемственности. Не правда ли? Сам порыв, понимаете? Формы, разумеется, меняются.

Рисунки  А.Бабановского

— Несомненно! — ответил ошеломленный Курочкин.

— Ну вот! — Хранитель налил из графина стакан воды и залпом выпил его. — В наше время еще находятся люди, которые не придают должного значения танцу, как древнейшему выразителю эмоций. А я всегда повторяю, что никакая культура не может быть постигнута без изучения танцев соответствующей эпохи. Вы со мной согласны?

— Согласен, — покорно сказал Курочкин. — Однако мне хотелось бы…

— Послушайте! — Хранитель оглядел его с ног до головы. — А вы сами-то танцуете?

— Ну… немного…

— Тогда вот что: бросьте вы своего Христа, и махнем вместе в палеолит! Вы человек молодой, здоровый, мы с вами там такие па разучим! Это же будет мировая научная сенсация! Ведь парный танец — совсем другое дело. Ну как, решились?!

Курочкин прижал руки к груди.

— Только не сейчас. Поймите, мне нужно закончить диссертацию. Может быть, позже, по возвращении из первого века…

— Вот и отлично! Значит, договорились! Отправляйтесь в свой первый, век, выясняйте, что вам там нужно, а затем — в палеолит! Идет?!

— Идет. — В голосе Курочкина не было никакого энтузиазма. — А сейчас я вас попрошу…

Хранитель придвинул к себе папку.

— Сколько дней на Христа?

— Я думаю… дней десять. Нужно побывать во многих местах…

— Пять дней! — Хранитель поставил размашистую подпись. — Пять дней за глаза хватит. Есть дела поважнее! Ну, желаю успеха! Курочкин взял папку н откланялся.

— Проводите к главному хронометристу на инструктаж! — сказал Хранитель, нагнувшись к микрофону.

Главный хронометрист был милейший человек, излучавший доброжелательность и веселье.

— Очень рад, очень рад! — сказал он, протягивая Курочкину руку. — Будем знакомы. Виссарион Никодимович Плевако.

Курочкин тоже представился.

— Решили попутешествовать? — спросил Виссарион Никодимович, жестом приглашая Курочшна занять место на диване. Курочкин сел и протянул Плевако синюю папку.

— Пустое! — сказал тот, небрежно бросив папку на стол. — Формальности обождут! Куда же вы хотите отправиться?

— В первый век.

— Первый век! — Плевако мечтательно закрыл глаза. — Ах, первый век! Расцвет римской культуры, Колизей, Пантеон, бессмертные произведения искусства! Аре лонга, вита брэвис[1], неожиданно перешел он на латынь. — Однако же у вас губа не дура! Как говорится, карпе диэм![2]

— Боюсь, что вы меня не совсем правильно поняли, — осторожно заметил1 Курочкин. — Я не собираюсь посещать Рим, моя цель — исторические исследования на Ближнем Востоке.

— Что?! — подскочил на стуле Плевако. — Вы отправляетесь в первый век и добровольно отказываетесь от посещения Рима? Странно!.. Хотя, — прибавил он, пожевав в раздумье губами, — может, вы и правы. Не стоит дразнить себя. Ведь на те несколько жалких сестерций, которые вам здесь дадут, не разгуляешься. Впрочем, — он понизил голос до шепота, — постарайтесь прихватить с собой несколько бутылок пшеничной. До утдэс[3]. Только… — Плевако приложил палец к губам. — Надеюсь вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Курочкин. — Однако мне хотелось бы знать, могу ли я рассчитывать на некоторую сумму для приобретения кое-каких материалов, представляющих огромную историческую ценность.

— Например?

— Ну хотя бы древних рукописей.

— Ни в коем случае! Ни в коем случае! Это как раз то, от чего я должен вас предостеречь во время инструктажа.

Лицо Курочкина выражало такое разочарование, что Плевако счел себя обязанным ободряюще улыбнуться.

— Вы, наверное, в первый раз отправляетесь в такое путешествие?

Курочкин кивнул головой.

— Понятно, — сказал Плевако. — И о петле гистерезиса ничего не слыхали?

— Нет, не слышал.

— Гм… Тогда, пожалуй, с этого и нужно было начать. — Плевако взял со стола блокнот и, отыскав чистую страницу, изобразил на ней две жирные точки. — Вот это, — сказал он, ткнув карандашом в одну из точек, — состояние мира в данный момент. Усваиваете?

— Усваиваю, — соврал Курочкин. Ему не хотелось с места в карьер огорчать такого симпатичного инструктора.

— Отлично! Вторая точка характеризует положение дел в той эпохе, которую вы собираетесь навестить. Согласны?

Курочкин наклоном головы подтвердил свое согласие и с этим положением.

— Тогда можно считать, — карандаш Плевако начертил прямую, соединяющую обе точки, — можно считать, что вероятность всех событий между данными интервалами лежит на этой прямой. Образно выражаясь, это тот путь, по которому вы отправитесь туда и вернетесь обратно. Теперь смотрите: предположим, там вы купили какую-то рукопись, пусть самую никчемную, и доставили ее сюда. Не правда ли?

— Да, — сказал заинтересованный Курочкин, — и что же?

— А то, что эту рукопись археологи могли разыскать, скажем, лет сто назад. — Плевако поставил крестик на прямой. — О ней были написаны научные труды, она хранится в каком-то музее и так далее. И вдруг — хлоп! Вы вернулись назад и притащили ее с собой. Что это значит?

— Минуточку! — сказал Курочкин. — Я сейчас соображу.

— И соображать нечего. Вся цепь событий, сопутствовавших находке рукописи, полетела вверх тормашками, и сегодняшнее состояние мира изменилось. Пусть хоть вот настолько, — Плевако намалевал еще одну точку рядом с первой. — Как это называется?

— Постойте! — Курочкин был явно обескуражен. Ему никогда не приходилось раньше думать о таких вещах.

— А называется это петлей гистерезиса, — продолжал Плевако, соединяя линией крестик с новой точкой. — Вот здесь, внутри этой петли, существует некая неопределенность, от которой можно ожидать всяких пакостей. Ну как, убедились?

— Убедился, — упавшим голосом сказал Курочкин. — Но что же вы рекомендуете делать? Ведь я должен доставить какие-то свидетельства, а так, как вы говорите, то и шагу там ступить спокойно нельзя.

— Можно ступить, — сказал Плевако. — Ступить можно, только нужно очень осмотрительно действовать. Вот поэтому мы категорически запрещаем ввозить туда оружие и ограничиваем путешественников валютой, а то, знаете ли, всякая блажь может прийти в голову. Один скупит и отпустит на волю рабов, другой пристрелит Чингисхана в цветущем возрасте, третий рукописи какие-нибудь приобретет и так далее. Согласны?

Курочкнн был согласен, но от этого легче не стало. Экспедиция, которую он предвкушал с таким восторгом, поворачивалась к нему оборотной стороной. Ни оружия, ни денег в далекой от современной цивилизации эпохе…

Плевако, видимо, угадал его мысли. Он встал со стула и подсел на диван рядом с Курочкиным.

— Ничего, ничего, — сказал он, положив руку ему на колено, — все не так страшно, как кажется в первый раз. Вашу личную безопасность мы гарантируем.

— Как вы можете ее гарантировать?

— Очень просто. Что бы с вами ни случилось, обратно вы вернетесь живым и невредимым, это обеспечивается законом причинности. Петля гистерезиса не может быть больше некой предельной величины, иначе весь мир провалится в тартарары. Раз вы существуете в данный момент, значит существуете независимо от того, как сложились дела в прошлом. Ясно?

— Не совсем. А если меня там убьют?

— Даже в этом случае, если не припутаются какие-нибудь особые обстоятельства. Вот в прошлом году был такой случай: один настырный старикан, кажется палеонтолог, требовал отправить его в юрский период. Куда он только не обращался! Ну, разрешили, а на следующий день его сожрал… этот… как его?..

Плевако сложил ладони, приставил их ко рту и, выпучив глаза, изобразил захлопывающуюся пасть.

— Неужели динозавр? — дрожащим голосом спросил Курочкин.

— Вот-вот, именно динозавр.

— Ну и что же?

— Ничего. В таких случаях решающее устройство должно было дать толчок назад за несколько минут до происшествия, а затем выдернуть путешественника вперед, но вместо этого оно дернуло его вместе с динозавром, так сказать, во чреве.

— Какой ужас! — воскликнул Курочкин. — Чем же это кончилось?

— Динозавр оказался слишком большим, чтобы поместиться в камере хронопортации. Ошибка была исправлена автоматическим корректором, бросившим животное снова в прошлое, а старикан был извлечен, но какой ценой?! Пришлось менять все катушки деполяризатора. Они не выдержали пиковой нагрузки.

— Могло же быть хуже! — сказал потрясенный Курочкин.

— Естественно, — согласился Плевако. — Мог перегореть главный трансформатор, там не такой уж большой запас мощности.

Несколько минут оба молчали, инструктор и кандидат в путешественники, обдумывая возможные последствия этого происшествия.

— Ну вот, — сказал Плевако, — теперь вы в общих чертах представляете себе технику дела. Все оказывается не таким уж сложным. Правда?

— Да- неуверенно ответил Курочкин, пытаясь представить себе, как его, в случае необходимости, будут дергать из пасти льва. — А каким же образом я вернусь назад?

— Это уже не ваша забота. Все произойдет автоматически по истечении времени, если только вы не наделаете каких-нибудь глупостей, грозящих катастрофическим увеличением петли гистерезиса. В этом случае ваше пребывание в прошлом будет немедленно прервано. Кстати, на сколько дней вы получили разрешение?

— Всего на пять дней, — сокрушенно сказал Курочкин. — Просто не представляю себе, как за это время можно выполнить всю программу.

— А просили сколько?

— Десять дней.

— Святая простота! — усмехнулся Плевако. — Нужно было просить месяц, может быть, дали бы десять дней. Пропускная способность пока небольшая, а заявок, знаете, сколько? Ну ладно. Становитесь на весы.

Курочкин шагнул на площадку весов. Стрелка над пультом счетной машины показала 75 килограммов.

— Так! — Плевако набрал две цифры на табуляторе. — Какая дата?

— Чего? — не понял Курочкин.

— В когда точно хотите отправиться?

— Тридцатый год нашей эры.

— Тридцатый год, тридцатый год, — промурлыкал Плевако, нажимая клавиши. — Координаты?

— Координаты? — Курочкин вынул карманный атлас. — Пожалуй, что-нибудь вроде…

Он нерешительно пошарил пальцем по карте и назвал цифры.

— Да, пожалуй, так!

— Какой долготы? — переспросил Плевако.

— Восточной.

— По Гринвичу или Пулкову?

— Гринвичу.

— Отлично! Координаты гарантируем с точностью до трех минут. В случае чего придется там пешочком. Понятно?

— Понятно.

Плевако нажал красный клавиш сбоку машины и подхватил на лету выскочивший откуда-то картонный жетон, испещренный непонятными знаками.

— Счастливого путешествия! — сказал он, протягивая жетон Курочкину. — Сейчас поднимитесь на двенадцатый этаж, отдел пять, к Казановаку. Там вам подберут реквизит. А затем на первый этаж, в сектор хронопортации. Жетон отдадите им. Вопросы есть?

— Вопросов нет! — бодро ответил Курочкин.

— Ну, тогда действуйте!

Курочкин долго бродил по разветвляющимся коридорам, прежде чем увидел дверь с надписью:

5-й ОТДЕЛ ВРЕМЕНА И НРАВЫ

— Вы Казановак? — спросил он у человека, грустно рассматривавшего какую-то тряпицу. Тот молча кивнул.

— Меня сюда направили… — начал Курочкин,

— Странно! — сказал Казановак. — Я никак не могу понять, почему все отделы могут работать ритмично, и только во «Времена и Нравы» сыплются посетители, как в рог изобилия? И никто не хочет считаться с тем, что у Казановака не две головы, а всего лишь одна!

Смущенный новой для него интерпретацией свойств рога изобилия, Курочкин не нашелся что ответить. Между тем Казановак отвел от него взгляд и обратился к девице лет семнадцати, сидевшей в углу за пультом:

— Маша! Какая же это набедренная повязка древнего полинезийца?! Это же плавки мужские безразмерные, двадцатый век. Пора уже немножко разбираться в таких вещах!

— Плавки и есть плавки, — сказала девица. — Женский купальный костюм — другое дело. Тут моды самые разные.

— Попробуйте снова набрать индекс, — терпеливо произнес Казановак. — Тринадцать эм дробь четыреста тридцать один.

Он снова обернулся в сторону Курочкина. — Чем могу служить?

— Мне нужно подобрать реквизит.

— Куда именно?

— Ближний Восток, первый век.

Казановак придвинул к себе лежавший на столе толстый фолиант и, послюнив палец, начал листать страницы.

— Вот!

Курочкин подошел к столу и взглянул через плечо Казановака на выцветший рисунок, изображающий человека в длинном лапсердаке, с ермолкой на голове и обутого в старинные штиблеты с резинками.

— Ну как, смотрится? — самодовольно спросил Казановак.

— Боюсь, что не совсем, — осторожно ответил Курочкин. — Мне кажется, что это… несколько более поздняя эпоха.

— Ага! — Казановак снова послюнил палец. — Я уже знаю, что вам нужно. Полюбуйтесь!

На этот раз на рассмотрение Курочкина был представлен наряд бухарского еврея. Однако и этот вариант был отвергнут.

— Не понимаю! — В голосе Казановака прозвучала обида. — Какой же костюмчик вы себе в конце концов мыслите?

— Что-нибудь… — Курочкин задумался. — Что-нибудь, так сказать, в библейском стиле. Ну, скажем, белая холщовая рубаха…

— Холщовых нет, — сухо сказал Казановак, — только синтетика.

— Ну, пусть синтетика, — печально согласился Курочкин.

— Еще что?

— Дальше — хитон, тоже желательно белый.

— Что такое хитон? — поинтересовалась Маша.

— Хитон — это… Как вам объяснить? Такое одеяние, похожее на плащ, только свободнее.

После долгих поисков в одном из каталогов было обнаружено нечто белое с капюшоном, почти закрывающим лицо.

— Подходит?

— Как будто подходит, — нерешительно подтвердил Курочкин. — Маша, набери!

Маша набрала шифр, и лента транспортера доставила откуда-то снизу аккуратно перевязанный пакет.

— Примерьте! — сказал Казановак, разрезая ножиком веревку.

Глаза, прикрытые контактными линзами, в обрамлении капюшона выглядели столь необычно, что Маша залилась хохотом.

— Ой, не могу!

— Ничего смешного нет! — одернул ее Казановак. — Очень практичная вещь для тамошнего климата. И головного убора не нужно, защищает от солнечных лучей. Не хотите, можете откинуть на плечи. Хитончик — первый сорт, совсем новый. Наклейку разрешается сорвать.

Курочкин нагнулся и отодрал от подола ярлык с надписью: «Театральные мастерские. Наряд кудесника. Размер 50, рост 3, 100 % нейлона».

— Так… — Казановак оглядел его с ног до головы. — . Какая обувь?

— Сандалии.

Выбор сандалий не представлял труда. По совету Маши остановились на толстых рубчатых подошвах из пластика, украшенных позолоченными ремешками.

— Носочки свои оставите или подобрать? — спросил Казановак.

— Нет, сандалии носят на босу ногу.

— Кальсоны, трусы или плавки? — поинтересовалась Маша.

— Не знаю, — растерянно сказал Курочкин. — Может быть, лучше набедренную повязку?

— Можно и повязку. А вы умеете ее повязывать?

— Тогда лучше плавки, — поспешно ответил Курочкин.

— Как хотите.

— Переодевайтесь! — Казановак указал ему на кабину в глубине комнаты. — Свои вещички свяжите в узелок. Получите их после возвращения.

Спустя несколько минут Курочкин вышел из примерочной во всем великолепии нового наряда.

— Ну как? — спросил он, поворачиваясь кругом.

— Впечатляет! — сказала Маша.

— Ну вот, — сказал Казановак, — теперь индивидуальный пакет, и можете смело отправляться.

Он пошарил в ящике стола и извлек оттуда черную коробочку.

— Получайте!

— Что тут? — поинтересовался Курочкин.

— Обычный набор. Ампула-шприц комплексного антибиотика, мазь от насекомых и одна ампула противошоковой сыворотки. На все случаи жизни. Теперь все!

— Как все, а деньги? — спросил обескураженный Курочкин.

— Какие еще деньги?

— Полагаются же какие-то суточные на самые необходимые расходы.

— Суточные?

Казановак почесал затылок и углубился в изучение какой-то книги. Он долго вычислял что-то на бумаге, рылся в ящике стола, сокрушенно вздыхал и снова писал на бумаге колонки цифр.

Наконец жестом ростовщика он выбросил на стол горсть монет.

— Вот, получайте! На четыре дня — двадцать динариев.

— Почему же на четыре?

— День отбытия и день прибытия считаются за один день, — пояснил Казановак.

Курочкин понятия не имел, что это за сумма.

— Простите, — робко сказал он, — o двадцать динариев это много или мало? То есть я хотел спросить… в общем я не представляю себе…

— Ну, копей царя Соломона вы на них не купите, но прокормиться хватит, — ответил Казановак, обнаружив при этом недюжинное знание экономической ситуации на Ближнем Востоке в эпоху римского владычества. — Все?

— Еще две бутылки водки, — попросил Курочкин, вспомнив совет Плевако. — Если можно, то пшеничной.

— Это еще зачем?

Курочкин замялся.

— Видите ли, — сказал он лживым голосом, — экипировка у меня очень легкая, а ночи там холодные.

— Маша, одну бутылочку!

— Но почему одну? — вступил в пререкания Курочкин.

— Не такие уж там холодные ночи, — резонно ответил Казановак.

Расторопная Маша принесла и водку.

Курочкин поднялся и растерянно оглянулся по сторонам.

— Извините, еще один вопрос: а куда все это можно сложить?

— Маша, достань чемодан.

— Нет, нет! — поспешно возразил Курочкин. — Чемодан — это не та эпоха. Нельзя ли что-нибудь более подходящее?

— Например?

— Ну, хотя бы суму.

— Суму? — Казановак придвинул к себе справочник. — Можно и суму.

Предложенный ассортимент сумок охватывал весь диапазон от необъятных кожаных ридикюлей, какие некогда носили престарелые гувернантки, до современных сумочек для театра из ароматного пластика.

Курочкин выбрал голубую прорезиненную сумку с длинным ремнем через плечо, украшенную шпилями высотных зданий и надписью «Аэрофлот». Ничего более подходящего не нашлось. — Теперь, кажется, все, — облегченно вздохнул он.

— Постойте — закричала Маша. — А грим?

Курочкин выбрал раздвоенную бородку и локоны, ниспадающие на плечи.

Маша макнула кисть в какую-то банку, обильно смазала клеем лицо Курочкина и пришлепнула парик и бороду.

— Просто душка! — сказала она, отступив два шага назад.

— А они… того… не отклеятся? — спросил Курочкин, выплевывая попавшие в рот волосы.

— Можете не сомневаться! — усмехнулся Казановак. — Зубами не отдерете. Вернетесь, Маша отклеит.

— Ну спасибо! — Курочкин вскинул на плечо сумку и направился к двери.

— Подождите! — остановил его Казановак. — А словари, разговорники не требуются?

— Нет, — гордо ответил Курочкин. — Я в совершенстве владею древнееврейским.

— Тогда распишитесь за реквизит. Вот здесь и здесь, в двух экземплярах.

— Ничего не забыли? — спросил лаборант.

— Сейчас проверю. — Курочкин открыл сумку и в темноте нащупал пачку сигарет, зажигалку, индивидуальный пакет и бутылку. — Минуточку! — Он пошарил в поисках рассыпавшихся монет. — Кажется, все!

— Тогда начинаем, лежите спокойно! Смотрите прямо!

До Курочкина донесся звук захлопывающейся дверцы. Сразу же после этого на стене камеры, где он находился, зажглось множество разноцветных лампочек.

Курочкин поудобнее устроился на гладкой холодной поверхности лежака. То ли от страха, то ли по другой причине его начало мутить. Где-то над головой медленно и неуклонно нарастал хватающий за сердце свист. В бешеном ритме замигали лампочки. Вспыхнула надпись:

СПОКОЙНО! НЕ ДВИГАТЬСЯ, ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА!

Лежак начал вибрировать выматывающей мелкой дрожью. Курочкин машинально прижал к себе сумку, и в этот момент что-то оглушительно грохнуло, рассыпалось треском, ослепило через закрытые веки фиолетовым светом и, перевернув на живот, бросило его в небытие…

Курочкин открыл глаза и закашлялся от набившегося в рот песка. Приподнявшись на четвереньки, он огляделся по сторонам.

Прямо перед ним расстилалась мертвая, выжженная солнцем пустыня. Слева, в отдалении, — гряда гор, справа — озеро. Несколько людей, казавшихся отсюда совсем маленькими, копошились на берегу.

Курочкин встал на ноги, отряхнулся и, прихватив сумку, направился к озеру.

Хождение в сандалиях на босу ногу по горячему песку оказалось куда более неприятным делом, чем это можно было себе представить, сидя в уютном помещении отдела «Времена и Нравы». Песок обжигал, набивался между ступнями и подошвами, прилипал к размякшим от жары ремешкам, отчего те сразу приобретали все свойства наждачного полотна.

Курочкину пришлось несколько раз присаживаться, вытряхивать песок из сандалий и обтирать ноги полою хитона, раньше чем ему удалось добраться до более или менее твердого грунта на берегу.

Его заметили. Весь облик человека в странном одеянии, с сумкой на плече, двигающегося походкой, напоминающей журавлиный шаг, был столь необычен, что трое рыбаков, чинивших на берегу сеть, бросили работу и с интересом наблюдали за при-ближением незнакомца.

— Уф! — Курочкин плюхнулся рядом с ними на песок и стащил с ног злополучные сандалии. — Ну и жарища!

Поскольку эта фраза была произнесена по-русски, она не вызвала никакого отклика у рыбаков, продолжавших разглядывать экипировку путешественника во времени.

Однако Курочкин не зря был представителем науки, ставящей радость познания выше личных неудобств.

— Мир вам, добрые люди! — сказал он, переходя на древнееврейский в надежде, что чисто библейский оборот речи несколько скрасит дефекты произношения. — Шелом алейхем!

— Шолом! — хором ответили рыбаки.

— Рыбку ловите? — спросил Курочкин, соображая, как же лучше завести с ними разговор на интересующую его тему.

— Ловим, — подтвердил высокий широкоплечий рыбак.

— Как уловы? План выполняете?

Рыбак ничего не ответил и занялся сетью.

— Иаков! Иоанн! — крикнул он зычным голосом. — Давай, а то дотемна не управимся!

— Сейчас, отец! — ответил тот, кого звали Иаковом. — Видишь, с человеком разговариваем!

— Ради бога, не обращайте на меня внимания, — смутился Курочкин. — Занимайтесь своим делом, а я просто так, рядышком посижу.

— Ничего, подождет, — сказал Иоанн, — а то мы, сыновья Зеведеевы, и так притча во языцех, с утра до ночи вкалываем. А ты откуда сам?

— Я?.. Гм… — Курочкин был совершенно не подготовлен к такому вопросу. — Я… в общем… из Назарета, — неожиданно выпалил он.

— Из Назарета? — В голосе Иоанна звучало разочарование. — Знаю я Назарет. Ничего там нету хорошего. А это тоже в Назарете купил? — ткнул он пальцем в нейлоновый хитон.

— Это? Нет, это в другом месте, далеко отсюда.

Иоанн пощупал ткань и присоединился к отцу. За ним неохотно поплелся Иаков.

Курочкин глядел на лодки в озере, на покрытые виноградниками холмы и внезапно почувствовал страх. Невообразимая дистанция в два тысячелетия отделяла его от привычного мира, который казался сейчас таким заманчивым. Что ожидает его здесь, в полудикой рабовладельческой стране? Сумеет ли он найти общий язык с этими примитивными людьми? Стоила ли вообще вся затея связанного с нею риска? Он вспомнил про старичка, проглоченного динозавром. Кто знает, не ждут ли его самого еще более тяжкие испытания? Мало ли что может случиться? Побьют камнями, распнут на кресте. Бр-рр! От одной мысли о таком конце его пробрала дрожь. Однако теперь уже поздно идти на попятный. Отпущенный Хранителем срок нужно использовать полностью.

— Скажите, друзья, — обратился он к рыбакам, — не приходилось ли вам слышать о человеке по имени Иисус Христос?

— Откуда он? — не поднимая головы, спросил Зеведей.

— Из Назарета.

— Твой земляк? — поинтересовался Иоанн.

— Земляк, — неохотно подтвердил Курочкин. Он не мог себе простить, что выбрал для рождения такое одиозное место.

— Чем занимается?

— Проповедует.,

— Не слыхал, — сказал Зеведей.

— Постой! — Иаков перекусил зубами бечевку и встал. — Кажется, Иуда рассказывал. В прошлом году ходил один такой, проповедовал.

— Верно! — подтвердил Иоанн. — Говорил. Может, твой земляк и есть?

Курочкина захлестнула радость удачи. Он и мечтать не мог, что его поиски так быстро увенчаются успехом. В нем взыграл дух исследователя.

— Иуда? — переспросил он дрожащим от волнения голосом. — Скажите, где я могу его увидеть. Поверьте, что его рассказ имеет огромное значение!

— Для чего? — спросил Зеведей.

— Для будущего. Две тысячи лет люди интересуются этим вопросом. Пожалуйста, сведите меня с этим человеком!

— А вон он, — Иаков указал на лодку в озере, — сети ставит. Может, к вечеру вернется.

— Нет, — сказал Иоанн. — У них вчера улов хороший был, наверное, в Капернаум пойдут, праздновать.

— Ну сделайте одолжение! — Курочкин молитвенно сложил руки на груди. — Отвезите меня к нему, я заплачу.

— Чего там платить! — Зеведей поднялся с песка. — Сейчас повезем сеть, можно дать крюк.

— Спасибо! Огромное спасибо! Вы не представляете себе, какую услугу оказываете науке! — засуетился Курочкин, натягивая сандалии и морщась при этом от боли. — Вот проклятье! — Он с яростью отбросил рифленую подошву с золочеными ремешками. — Натерли, подлые, теперь жжет, как крапива! Придется босиком…

Сунув под мышку сандалии и сумку, он направился к лодке, которую тащил в воду Зеведей.

— Оставь здесь, — посоветовал Иаков. — И суму оставь с нашими вещами, никто не возьмет, а то ненароком намочишь.

Совет был вполне резонным. В лодке отсутствовали скамейки, а на дне плескалась вода. Курочкин вспомнил про единственную пачку сигарет, хранившуюся в сумке, и сложил свое имущество рядом с тряпьем рыбаков.

— Ну, с богом!

Иоанн оттолкнулся веслом и направил лодку на середину озера.

— Эй, Иуда! — крикнул он, когда они поравнялись с небольшим челном, в котором сидели два рыбака. — Тебя хочет видеть тут один… из Назарета!

Курочкин поморщился. Кличка «назаретянин», видно, прочно пристала к нему. Впрочем, сейчас ему было не до этого.

— А зачем видеть? — спросил Иуда, приложив рупором ладони ко рту.

— Да подгребите же ближе! — нетерпеливо произнес Курочкин. — Не могу же я так, на расстоянии.

Иоанн несколькими сильными взмахами весел подвел лодку к борту челна.

— Он ищет проповедника, земляка. Вроде ты видел такого?

— Видал, видал! — радостно закивал Иуда. — Вон и Фома видел, — указал он на своего напарника. — Верно, Фома?

— Как же! — сказал Фома. — Ходил тут один, проповедовал.

— А как его звали? — спросил Курочкин, задыхаясь от волнения. — Не Иисус?

— Иисус? — переспросил Иуда. — Не, иначе как-то. Не помнишь, Фома?

— Иоанн его звали, — сказал Фома. — Иоанн Предтеча, а не Иисус. Все заставлял мыться в речке. Скоро, говорит, Мессия придет, а вы грязные, вонючие, вшивые, как вы перед лицом господа бога нашего такими предстанете?

— Правильно говорил! — Курочкин втянул ноздрями воздух. Запахи, источаемые его собеседниками, мало походили на легендарные аравийские ароматы. — Правильно говорил ваш Иоанн, — повторил он, сожалея, что мазь от насекомых находится в сумке на берегу. — Чему же он еще учил?

— Все больше насчет Мессии. А этот, твой Иисус, что проповедует?

— Как вам сказать? — Курочкин замялся. — Ну, он в общем проповедовал любовь к ближнему, смирение в этом мире, чтобы заслужить вечное блаженство на небесах.

— Блаженство! — усмехнулся Фома. — Богатому всюду блаженство, что на земле, что на небесах, а нищему везде худо. Дурак твой проповедник! Я б его и слушать не стал.

Курочкина почему-то взяла обида.

— Не такой уж дурак, — ответил он, задетый тоном Фомы. — Если б он был только дураком, за ним не пошли бы миллионы людей, лучшие умы человечества не спорили бы с церковниками о его учении. Нельзя все так упрощать. А насчет нищих, так он сказал: «Блаженны нищие, ибо их есть царствие небесное».

— Это как же понимать? — спросил Иаков.

— А очень просто. Он пояснял, что легче верблюду пролезть в иголье ушко, чем богатому человеку попасть в рай.

— Вот это здорово! — хлопнул себя по ляжкам Иоанн. — Как говоришь? В иголье ушко?! Ну, удружил! Да я б такого проповедника на руках носил, ноги бы ему мыл!

Богатый опыт истории научного атеизма подсказывал Курочкину, что его лекция об основах христианского учения воспринимается не совсем так, как следовало бы, и он попытался исправить положение.

— Видите ли, — обратился он к Иоанну, — философия Христа очень реакционна. Она — порождение рабовладельческого строя. Отказ от борьбы за свои человеческие права приводил к узаконению взаимоотношений между рабом и его господином. Недаром Христос говорил: «Если тебя ударят по левой щеке, подставь правую».

— Это еще почему? — спросил Зеведей. — Какой же болван будет подставлять другому щеку? Да я бы как размахнулся.

— Непротивление злу, — пояснил Курочкин, — один из краеугольных камней христианства. Считалось, что человек, который не отвечает на зло злом, спасает тем самым свою душу. Ослепленные этим учением люди шли и на смерть во имя господа бога.

— На смерть? — усомнился Фома. — Ну уж это ты того… заврался!

— Ничего не заврался! — запальчиво ответил Курочкин. — Сколько народу гибло на аренах Рима! Если не знаешь, так и не болтай по-пустому!

— Зачем же они шли на смерть?

— Затем, что во все времена человек не мог примириться с мыслью о бренности всего сущего, а Христос обещал каждому праведнику вечное блаженство, учил, что наше пребывание на земле — только подготовка к иной жизни там, на небесах.

— Н-да! — сказал Иуда. — Вон он как ловко рассказывает. А чудеса он являл какие-нибудь, твой Христос?

— Являл. Согласно библейским легендам он воскрешал мертвых, превращал воду в вино, ходил по воде, яко по суше, изгонял бесов, на него сходил святой дух. Все это, конечно, реминиценции других, более отдаленных верований.

— Чего? — переспросил Иуда. — Как ты сказал? Риме…

— Реминисценция.

— А-аа! Значит, из Рима?

— Частично христианство восприняло некоторые элементы греческой и римской мифологии, частично египетского культа, но в основном оно сложилось под влиянием заветов Моисея, которые являются тоже не чем иным, как мистификацией, попыткой увести простой народ от…

— А твой Христос чтит закон Моисея?

— Чтит.

— Значит, праведный человек!

Прошло еще не менее часа, прежде чем Курочкину удалось удовлетворить любопытство слушателей, забывших о том, что нужно ставить сети.

Багровый диск солнца уже наполовину зашел за потемневшие вершины гор. Курочкин взглянул на запад, и два ярких огненных блика загорелись на его линзах. Сидевший напротив Иаков ахнул и отшатнулся. От резкого движения утлая ладья накренилась и зачерпнула бортом воду.

С криком: «Я так и знал, что это случится!» — Курочкин вскочил, но, запутавшись в балахоне, полетел вперед, боднул в живот Зеведея, пытавшегося выправить крен, и все оказались в воде.

Леденящий ужас сковал не умеющего плавать Курочкина. Чуть слышно прошептав: «Караул, тону!» — он закрыл глаза и приготовился принять смерть.

Однако не зря Казановак комплектовал реквизит лучшими образцами швейной промышленности. Необъятный балахон из нейлоновой ткани надулся исполинским пузырем, поддерживая своего владельца в вертикальном положении.

Вскоре осмелевший от такого чудесного вмешательства судьбы Курочкин даже начал размахивать руками и давать советы рыбакам, как совладать с лодкой, которая плавала вверх килем.

Происшествие было быстро ликвидировано, и подтянутый багром Фомы Христовый следопыт снова водрузился в лодку, направившуюся к берегу.

В общем все обошлось благополучно, если не считать потерянной сети, о которой больше всего горевал Зеведей.

— Скажи, — спросил он, нахмурив брови, — если ты знал, что лодка перевернется, то почему не предупредил? Я бы переложил сеть к Иуде.

— Я не знал, честное слово, не знал! — начал оправдываться Курочкин.

— Ты же сам сказал, — вмешался Иоанн, — крикнул: «Я знал, что это случится».

Курочкин взглянул на здоровенные кулаки рыбаков, и у него засосало под ложечкой.

— Видишь ли, — дипломатично начал он, обдумывая тем временем какое-нибудь объяснение, — я не мог тебя предупредить.

— Почему?

— Потому что,, потому что это тебе бог посылал испытание, — нахально вывернулся Курочкин, — испытывал тебя в беде.

— Бог? — почесал в затылке Зеведей. Кажется, аргумент подействовал.

— Бог! — подтвердил, совершенно обнаглев, Курочкин. — Он и меня испытывал. Я вот плавать не умею, но не возроптал, и он не дал мне утонуть.

— Верно! — подтвердил Иаков. — Я сам видел, как этот назаретянин шел в воде и еще руками размахивал, а там, знаешь, как глубоко?

— Гм… — Зеведей сокрушенно покачал головой и начал собирать сучья для костра.

Солнце зашло, и с озера поднялся холодный ветер. У промокших рыбаков зуб на зуб не попадал. Один лишь Курочкин чувствовал себя более или менее сносно. Спасительная синтетическая ткань совершенно не намокла.

Зеведей разжег костер и, приладив перед огнем сук, развесил на нем промокшую одежду. Его примеру последовали Иоанн и Иаков.

— А ты чего?

— Спасибо! — сказал Курочкин. — Я сухой.

— Как это сухой? — Иоанн подошел к нему и пощупал балахон. — Верно, сухой! Как же так?

Курочкин промолчал.

— Нет, ты скажи, отчего ты не промок? — настаивал Иоанн. — Мы промокли, а ты нет. Ты что, из другого теста сделан?!

— А если и из другого?! — раздраженно сказал Курочкин.

Он все еще испытывал лихорадочное возбуждение от своего чудесного спасения. — Чего вы пристали?

— Так чудо же!

Курочкину совсем не хотелось пускаться в объяснения. Запустив руку в сумку, он нащупал бутылку водки, отвинтил пробку и, сделав основательный глоток, протянул ее Иоанну.

— На, лучше выпей!

Тот поднес к огню бутылку и разочарованно крякнул:

— Вода! Сейчас бы винца!

— Пей! — усмехнулся Курочкин. — Увидишь, какая это вода.

Иоанн глотнул, выпучил глаза и закашлялся.

— Ну и ну! — сказал он, протягивая бутылку Иакову. Попробуй!

Иаков тоже хлебнул.

— Эх, лучше старого Тивериадского!

Прикончил бутылку Зеведей.

Вскоре подъехал челн с Фомой и Иудой, Они тоже присели у костра.

После водки Курочкина потянуло в сон. Прикрыв глаза, он лежал, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение счастливо миновавшей опасности.

В отдалении о чем-то совещались рыбаки.

— Это он! — взволнованно прошептал Иоанн. — Говорю вам, это он! По воде, яко по суше, это раз, пророчествует — два, воду в вино превращает — три! Чего вам еще нужно?!

— А взгляд светел и страшен, — добавил Иаков. — И впрямь он, Мессия!

Между тем слегка захмелевший Мессия сладко посапывал, повернувшись спиной к огню. Во сне он наносил с кафедры смертельный удар в солнечное сплетение отцам церкви. Никаких следов пребывания Иисуса Христа не обнаруживалось.

На следующее утро, чуть свет, Фома с Иудой отправились в Капернаум. Зеведей с сыновьями остались ждать пробуждения Курочкина.

Тот, продрав глаза, попросил было чаю, но рыбаки о таком и не слышали. Пришлось ограничиться глотком воды.

За ночь натертые ноги распухли и покрылись струпьями. Ступая по горячему песку, Курочкин поминутно взвизгивал и чертыхался.

Не оставалось ничего другого, как соорудить из весел подобие носилок, на которых Иоанн с Иаковом понесли Мессию, державшего в каждой руке по сандалии.

Весть о новом проповеднике из Назарета распространилась по всем городу, и в синагоге, куда доставили Курочкина, уже собралась большая толпа любопытных. Его сразу засыпали вопросами.

Не прошло и получаса, как Курочкин совершенно выбился из сил. Его тошнило от голода, а судя по всему, о завтраке никто и не помышлял.

— Скажите, — спросил он, обводя взглядом присутствующих, — а перекусить у вас тут не найдется? Может, какой-нибудь буфетик есть?

— Как же так? — спросил пожилой еврей, давно уже иронически поглядывающий на проповедника. — Разве ты не чтишь закон Моисея, запрещающий трапезы в храме? Или тебе еще нет тринадцати лет?

Однако старому догматику не под силу было тягаться с кандидатом исторических наук.

— А разве ты не знаешь, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? — ловко отпарировал эрудированный Курочкин. — Как он вошел в дом божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам, — добавил он без запинки.

Блестящее знание материала принесло свои плоды. Молодой служка, пощипав в нерешительности бородку, куда-то отлучился и вскоре вернулся с краюхой хлеба.

Пока Курочкин, чавкая и глотая непрожеванные куски, утолял голод, толпа с интересом ждала, что разверзнутся небеса и гром поразит нечестивца.

— Ну вот! — Курочкин собрал с колен крошки и отправил их в рот. — Теперь можем продолжить нашу беседу. Так на чем мы остановились?

— Насчет рабов и войн, — подсказал кто-то.

— Совершенно верно! Рабовладение, так же как и войны, является варварским пережитком. Когда-нибудь человечество избавится от этих язв, и на земле наступит настоящий рай, не тот, о котором вам толкуют книжники и фарисеи, а подлинное равенство свободных людей, век счастья и изобилия.

— А когда это будет? — спросил рыжий детина.

Курочкин и тут не растерялся. Ему очень не хотелось огорошить слушателей огромным сроком в двадцать столетий.

— Это зависит от нас с вами, — прибег он к обычному ораторскому приему. — Чем быстрее люди проведут необходимые социальные преобразования, тем скорее наступит счастливая жизнь.

— А чего там будет? — не унимался рыжий.

— Все будет. Построят большие удобные дома с холодной и горячей водой. Дров не нужно будет запасать, в каждой кухне будут такие горелки, чирк — и зажегся огонь.

— Это что же, дух святой будет к ним сходить? — поинтересовался старый еврей.

— Дух не дух, а газ.

— Чего? — переспросил рыжий.

— Ну газ, вроде воздуха, только горит.

Слушатели недоверчиво-молчали.

— Это еще не все, — продолжал Курочкин. — Люди научатся летать по воздуху, и не только по воздуху, даже к звездам полетят.

— Ух ты! — вздохнул кто-то. — Прямо на небо. Вот это да!

— Будет побеждена старость, излечены все болезни, мертвых и то начнут оживлять.

— А ты откуда знаешь? — снова задал вопрос рыжий. — Ты что, там был?

Толпа заржала.

— Правильно, Симон! — раздались голоса. — Так его! Пусть не врет, чего не знает!

От громкого смеха, улюлюканья и насмешек Курочкину бросилась кровь в голову.

— Ясно, был! — закричал он, стараясь перекрыть шум. — Если бы не был, не рассказывал бы!

— Ша! — Старый еврей поднял руку, и гогот постепенно стих. — Значит, ты там был?

— Был, — подтвердил Курочкин.

— И знаешь, как болезни лечат?

— Знаю.

— Рабби! — обратился тот к скамье старейшин. — Этот человек был в раю и знает, как лечить все болезни. Так почему бы ему не вылечить дочь нашего уважаемого Иаира, которая уже семь дней находится при смерти?

Седой патриарх, восседавший на самом почетном месте, кивнул головой.

— Да будет так!

— Ну, это уже хамство! — возмутился Курочкин. — Нельзя каждое слово так буквально понимать, я же не врач в конце концов!

— Обманщик! Проходимец! Никакой он не пророк! Побить его камнями! — раздались голоса.

Дело принимало совсем скверный оборот.

— Ладно! — сказал Курочкин, вскидывая на плечо сумку. — Я попробую, но в случае чего вы все свидетели, что меня к этому принудили.

В доме старого Иаира царила скорбь. Двери на улицу были распахнуты настежь, а сам хозяин в разодранной одежде, раскачиваясь, сидел на полу. Голова его была обильно посыпана пеплом. В углу голосили женщины.

Рыжий Симон втолкнул Курочкина в комнату. Остальные толпились на улице, не решаясь войти.

— Вот, привел целителя! Где твоя дочь?

— Умерла моя дочь, мое солнышко! — запричитал Иаир. — Час назад отдала богу душу! — он зачерпнул из кастрюли новую горсть пепла.

— Неважно! — сказал Симон. — Этот пророк может воскрешать мертвых. Где она лежит?

— Там! — Иаир указал рукой на закрытую дверь. — Там лежит моя голубка, моя бесценная Рахиль!

— Иди! — Симон дал Курочкину легкий подзатыльник, отчего тот влетел в соседнюю комнату. — Иди и только попробуй не воскресить!

Курочкин прикрыл за собой дверь и в отчаянии опустился на низкую скамеечку возле кровати. Он с детства боялся мертвецов и сейчас не мог заставить себя поднять глаза, устремлен-ные в пол.

Симон сквозь щелку наблюдал за ним.

«Кажется, влип! — подумал Курочкин. — Влип ни за грош! Дернула же меня нелегкая!»

Прошло минут пять. Толпа на улице начала проявлять нетерпение.

— Ну что там? — кричали жаждавшие чудес. — Скоро он кончит?!

— Сидит! — вел репортаж Симон. — Сидит и думает.

— Чего еще думать?! Выволакивай его сюда, побьем камнями! — предложил кто-то.

Курочкин почувствовал приближение смертного часа. Нужно было что-то предпринять, чтобы хоть немного отдалить страшный миг расплаты.

— Эх, была не была! — Он закурил и дрожащей рукой откинул простыню, прикрывавшую тело на кровати.

— Ой! — вскрикнул Симон, увидевший голубой огонек газовой зажигалки. — Дух святой! Дух святой, прямо к нему в руки, я сам видел!

Толпа благоговейно затихла.

Лежавшая на кровати девушка была очень хороша собой. Если бы не восковая бледность и сведенные в предсмертной судороге руки, ее можно было принять за спящую. Курочкину даже показалось, что веки покойницы слегка дрогнули, когда он нечаянно коснулся ее руки кончиком сигареты.

Внезапно его осенило…

Когда спустя несколько минут Курочкин вышел из комнаты, где лежала Рахиль, у него был совершенно измученный вид.

Рукой, все еще сжимавшей пустую ампулу, он отирал холодный пот со лба. изнеможении опускаясь на

— Будет жить! — сказал он, в пол. — Уже открыла глаза.

— Врешь! — Симон заглянул в комнату и повалился в ноги Курочкину.

— Рабби!!! Прости мне мое неверие!

— Бог простит! — вежливо отвечал Курочкин. Он уже начал осваивать новый лексикон.

Субботний ужин в доме Иаира остался в памяти Курочкина приятным, хотя и весьма смутным воспоминанием. Счастливый хозяин не жалел ни вина, ни яств.

По случаю торжества жена Иаира вынула из заветного сундука серебряные подсвечники.

Курочкин возлежал на почетном месте, с лихвой компенсируя вынужденный пост. Правда, от ночи, проведенной на берегу, у него разыгрался радикулит, а непривычка есть лежа вынуждала приподниматься, глотая каждый кусок. От такой гимнастики поясница болела еще больше.

Воздав должное кулинарному искусству хозяйки и тивериадскому вину, Курочкин отвалился от стола и блаженно улыбнулся. Его потянуло проповедовать. Все присутствующие только этого и ждали.

Начав с чудес науки, он незаметно для себя снова перешел к антивоенной пропаганде. При этом он так увлекся описанием мощи термоядерного оружия и грозящих бед атомной войны, что у потрясенных слушателей появились слезы на глазах.

— Скажи, — спросил дрожащим голосом Иаир, — неужели бог даст уничтожить все сущее на земле?! Как же спастись?!

— Не бойся, старик! — успокоил его уже совершенно пьяный Курочкин. — Ты выполняй, что я говорю, и будет полный порядок!

Все хором начали уговаривать проповедника навсегда остаться в Капернауме, но тот настойчиво твердил, что утром должен отправиться в Иерусалим, потому что, как он выразился, «Христос не может ждать».

…Утром Иоанн с Иаковом разбудили Курочкина, но тот долго не мог понять, чего от него хотят.

Курочкин был совсем плох. Он морщился и поминутно просил пить. Пришлось прибегнуть к испытанному средству, именуемому в просторечии «похмелкой».

Вскоре перед домом Иаира выстроилась целая процессия. Во главе ее были сыновья Зеведеевы, Иуда и Фома. Дальше на подаренном Иаиром осле восседал Курочкин с. неизменной сумкой через плечо. Рядом находился новообращенный Симон, не спускавший восторженных глаз с Учителя, В отдалении толпилось множество любопытных, привлеченных этим великолепным зрелищем.

Уже были сказаны все напутственные слова, и пышный кортеж двинулся по улицам Капернаума, привлекая все больше и больше народа.

Слава Курочкина распространялась со скоростью пожара. Однако он сам, целиком поглощенный поисками прототипа Христа, оставался равнодушным к воздаваемым ему почестям.

«Что ж, — рассуждал он, мерно покачиваясь на осле, — пока пусть будет так. Нужно завоевать доверие этих простых людей. Один проповедник ищет другого, такая ситуация им гораздо более понятна, чем появление пришельца из будущего».

Толпы увечных, хромых и прокаженных выходили на дорогу, чтобы прикоснуться к его одежде.

Тут обнаружились новые свойства великолепного хитона: от трения о шерсть осла нейлоновая ткань приобретала столь мощные электрические заряды, что жаждущие исцеления только морщились и уверяли, что на них сходит благодать божья.

Вскоре такое повышенное внимание к его особе все же начало тяготить Курочкина. Жадная до сенсаций толпа поминутно требовала чудес. Больше всего ему досаждали напоминания о манне небесной, которой бог будто бы некогда обильно снабжал евреев в пустыне. Нарастала опасность голодного бунта. Даже апостолы и те начали роптать.

В конце концов пришлось пожертвовать двадцатью динариями, выданными Казановаком на текущие расходы.

Отпущенных денег хватило только на семь хлебов и корзину вяленой рыбы. В одном начальник отдела «Времена и Нравы» оказался прав: финансовая мощь его подопечного далеко не дотягивала до покупки копей царя Соломона.

Возвращавшийся с покупками Иоанн чуть не был растерзан голодной свитой, которая во мгновение ока расхитила все продовольствие. При этом ему еще надавали по шее.

— Что делать, рабби? — Иоанн был совсем растерян. — Эти люди требуют хлеба.

— Считать, что они накормлены, — ответил Курочкин. — Где же я им еще достану еду?

В одном из селений путь процессии преградили несколько гогочущих парней, которые тащили женщину в разодранной одежде. Она беспомощно, с мольбой взглянула на Курочкина.

— Что вы с ней собираетесь делать? — спросил тот.

— Побить камнями. Это известная потаскуха Мария.

Чувствительный Курочкин нахмурил брови.

— Хорошо, — сказал он, не брезгая самым грубым плагиатом. — Пусть тот из вас, кто без греха, первый кинет в нее камнем.

Демагогический трюк подействовал. Воинствующие моралисты неохотно разошлись. Только стоявшая в стороне девочка лет пяти подняла с дороги камень и запустила его в осла.

На этом инцидент был исчерпан.

Теперь к свите Курочкина прибавилась еще и блудница.

Так, по местному исчислению, в лето от сотворения мира 5538-е Леонтий Кондратьевич Курочкин, кандидат исторических наук, сопровождаемый толпой ликующей черни, въехал верхом на осле в город Иерусалим.

— Кто это? — спросила женщина с кувшином на голове у старого нищего, подпиравшего спиной кладбищенскую стену.

— Се грядет Царь Иудейский! — прошамкал старик.

По прибытии в город Симон и Фома предлагали сразу же отправиться в храм, но измученный жарою Курочкин наотрез отказался идти дальше.

Он прилег в садике под смоковницей и заявил, что до вечера никуда больше не двинется.

Верующие разбрелись кто куда в поисках пропитания.

Нужно было подумать о пище телесной и проповеднику с апостолами. После недолгого совещания решили послать Иуду на базар продавать осла.

Курочкин перетянул живот взятой у Фомы веревкой и, подложив под голову сумку, уснул натощак.

Иуде повезло. Не прошел он и трех кварталов, как следовавший за ним по пятам человек остановил его и осведомился, не продается ли осел.

Иуда сказал, что продается, и, не зная, как котируются на рынке ослы, Заломил несуразную цену в двадцать пять сребреников.

К его удивлению, покупатель не только сразу согласился, но и обещал еще скрепить сделку кувшином вина.

Простодушный апостол заколебался. Ему совсем не хотелось продешевить. Почесав затылок, он пояснил, что это осел не простой, что на нем ехал не кто иной, как знаменитый проповедник из Назарета, и что расставаться за двадцать пять сребреников с таким великолепным кротким животным, на которого, несомненно, тоже сошла крупица благодати божьей, просто грех.

Покупатель прибавил цену.

После яростного торга, во время которого не раз кидалась шапка па землю, воздевались руки к небу и призывался в свидетели бог, ударили по рукам на тридцати сребрениках.

Получив деньги, Иуда передал осла его законному владельцу, и коммерсанты отправились в погребок обмыть покупку.

По дороге новый знакомый рассказал, что служит домоуправителем у первосвященника Киафы и приобрел осла по его личному приказанию.

— Зачем же ему осел? — удивился Иуда. — Разве у него мало в конюшне лошадей?

— Полно! — ответил домоуправитель. — Полно лошадей, однако первосвященник очень любит ослов. Просто мимо пройти не может спокойно.

— Чудны дела твои, господи! — Иуда вздохнул. — На что только люди не тратят деньги!

Уже было выпито по второй, когда управитель осторожно спросил:

— А этот твой проповедник, он действительно святой человек?

— Святой! — Иуда выплюнул косточку маслины и потянул ся к кувшину. — Ты себе не можешь представить, какой он святой!

— И чему же он учит? — поинтересовался управитель, наполняя кружку собеседника до краев.

— Всему учит, сразу и не упомнишь.

— Например?

— Все больше насчет рабов и богатых. Нельзя, говорит, иметь рабов, а то не попадешь в царствие небесное.

— Неужели?

— Определенно! — Иуда отпил большой глоток. — А богатые в том царствии будут вместо верблюдов грузы возить. В наказанье он их будет прогонять сквозь иголье ушко.

— Это когда же?

— А вот скоро конец света настанет, появится ангел такой… термо… термо… не помню, как звать, только помню, что как ахнет! Все сожжет на земле, а спасутся только те, кто подставляет левую щеку, когда бьют по правой.

— Интересно твой пророк проповедует.

— А ты думал?! Он и мертвых воскрешать может. Вот в субботу девицу одну, дочь Иаира, знаешь как сделал? В лучшем виде!

— Так… А правду говорят, что он царь иудейский?

— А как же! Это такая голова! Кому же еще быть царем, как не ему?

Распрощавшись с управителем и заверив его в вечной дружбе, Иуда направился на свидание с Курочкиным. После выгодно заключенной сделки его просто распирало от гордости за свои коммерческие способности. Он заговаривал с прохожими и несколько раз останавливался у лавок, из которых какие-то бойкие молодые люди выносили товары.

Он было решил купить мешок муки, но от него только отмахнулись:

— Не знаешь разве, что конец света наступает? Кому теперь нужны твои деньги?

— Деньги — всегда деньги, — резонно ответил Иуда и зашагал к садику, где его ждали товарищи.

И тут ему попался навстречу вооруженный конвой под предводительством его нового знакомого, окруживший связанного по рукам Курочкина.

Первосвященник Киафа с утра был в скверном настроении.

Вчера у него состоялся пренеприятный разговор с Понтием Пилатом. Рим требовал денег. Предложенный прокуратором новый налог на оливковое масло грозил вызвать волнения в стране, наводненной всевозможными лжепророками, которые мутили народ.

Какие-то люди, прибывшие неизвестно откуда в Иерусалим, громили лавки, ссылаясь на приближение Страшного Суда.

А тут еще этот проповедник, именующий себя царем иудейским! Коварный Тиберий только и ждал чего-нибудь в этом роде, чтобы двинуть свои легионы.

Открылась дверь, и вошел управитель.

— Ну как? — спросил Киафа.

— Привел. Пришлось связать, он никак не давался в руки. Прикажешь ввести?

— Подожди! — Киафа задумался. Пожалуй, было бы непростительным легкомыслием допрашивать самозванца в доме первосвященника. Слухи об этом обязательно дойдут до Рима, и неизвестно, как их там истолкуют. Вот что, отведи-ка его к Анне, — сказал он, решив, что лучше подставить под удар тестя, чем рисковать самому.

— Слушаюсь!

— И пошли к бен Зарху и Гур Арию, пусть тоже придут туда.

Киафе не хотелось созывать Синедрион. При одной мысли о бесконечных дебатах, которые поднимут эти семьдесят человек, ему стало тошно. Кроме того, не имело смысла предавать все дело столь широкой огласке.

— Иди! Скажи Анне, что я велел меня ждать.

Когда связанного Курочкина вволокли в покои, где собрались сливки иудейских богословов, он был вне себя от ярости.

— Что это за шутки?! — заорал он, обращаясь к Киафе, в котором угадал главного. — Имейте в виду, что такое самоуправство не пройдет вам даром!

— Ах, так ты разговариваешь с первосвященником?! — Управитель отвесил ему солидную затрещину. — Я тебя научу, как обращаться к старшим!

От второй пощечины у Курочкина все поплыло перед глазами. Желая спасти кровоточащую щеку от третьей, он повернулся к управителю другим боком.

— Смотри! — закричал тот Киафо. — Его бьют по щеке, а он подставляет другую! Вот этому он учит народ!

— На моем месте ты бы и не то подставил, дубина! — пробурчал сквозь разбитые зубы Курочкин. — Тоже мне философ нашелся! Толстовец!

Допрос начал Киафа.

— Кто ты такой?

Курочкин взглянул на судей. В этот раз перед ним были не простодушные рыбаки и землепашцы, а искушенные в софистике священники. Ему стало ясно, что пора открывать карты.

— Я прибыл сюда с научной миссией, — начал он, совершенно не представляя себе, как растолковать этим людям свое чудесное появление в их мире. — Дело в том, что Иисус Христос, которого якобы вы собираетесь распять…

— Что он говорит? — поинтересовался глуховатый Ицхак бел Зарх, приложив ладонь к уху.

— Утверждает, что он мессия по имени Иисус Христос, — пояснил Киафа.

— Значит, ты не рожден женщиной? — задал новый вопрос Киафа.

— С чего это ты взял? — усмехнулся Курочкин. — Я такой же сын человеческий, как и все.

— Чтишь ли ты субботу?

— Там, откуда я прибыл, два выходных дня в неделю. По субботам мы тоже не работаем.

— Что же это за царство такое?

— Как вам объяснить? Во всяком случае, оно не имеет ни какого отношения к миру, в котором вы живете.

— Что? — переспросил бен Зарх.

— Говорит, что его царство не от мира сего. Как же ты сюда попал?

— Ну, технику этого дела я вам рассказать не могу. Это знают только те, кто меня сюда перенес.

— Кто же это? Ангелы небесные?

Курочкин не ответил.

Киафа поглядел на собравшихся.

— Еще вопросы есть?

Слово взял Иосиф Гур Арий.

— Скажи, как же ты чтишь субботу, если в этот день ты занимался врачеванием?

— А что же, по-вашему, лучше, чтобы человек умер в субботу? — задал, в свою очередь, вопрос Курочкин. — У нас, например, считают, что суббота для человека, а не человек для субботы.

Допрос снова перешел к Киафе.

— Называл ли ты себя царем иудейским?

— Это еще откуда ты взял? — Курочкин снова пришел в раздражение. — Еще какую глупость ты меня спросишь?!

— Опять?! — Управитель дал ему новую затрещину.

— Ах, так?! — взревел Курочкин. — При таких методах ведения следствия я вообще отказываюсь отвечать на вопросы!

— Уведите его! — приказал Киафа.

Понтий Пилат беседовал в претории с гостем, прибывшим из Александрии.

Брат жены прокуратора Гай Прокулл, историк, астроном и врач, приехал в Иерусалим, чтобы познакомиться с древними рукописями.

Прислуживавшие за столом рабы собрали остатки еды и удалились, оставив только амфоры с вином.

Теперь, когда не нужно было опасаться любопытных ушей, беседа потекла свободней.

— Мне сказала Клавдия, что ты хочешь просить императора о переводе в Рим. Чем это вызвано? — спросил Прокулл.

Пилат пожал плечами.

— Многими причинами, — ответил он после небольшой паузы. — Пребывание здесь подобно жизни на вулкане: сегодня не знаешь, что будет завтра. Они только и ждут, чтобы всадить нож в спину.

— Однако же власть прокуратора…

— Одна видимость. Когда я подавляю восстание, всю славу приписывает себе Люций Вителлий, когда же пытаюсь найти с иудеями общий язык, он шлет гонцов в Рим с доносами на меня. Собирать подати становится все труднее. Мытарей попросту избивают на дорогах, а то и отнимают деньги. Недоимки растут, и этим ловко пользуется Вителлий, который оговаривает меня по любому поводу.

— И все же… — начал Прокулл, но закончить ему не удалось. Помешал рев толпы под окнами.

— Вот, полюбуйся! — сказал Пилат, подойдя к окну. — Ни днем, ни ночью нет покоя. Ничего не поделаешь, придется выйти к ним, такова доля прокуратора. Пойдем со мной, увидишь сам, почему я хочу просить о переводе в Рим.

Толпа неистовствовала.

— Распни его! — орали, увидев Пилата, те, кто еще недавно целовал у Курочкина подол хитона. Распятие на кресте было для них куда более увлекательным мероприятием, чем любые проповеди, которыми они и без того были сыты по горло. — Распни!

— В чем вы обвиняете этого человека? — спросил Пилат, взглянул на окровавленного Курочкина, который стоял, потупя голову.

Вперед выступил Киафа.

— Это наглый обманщик, святотатец и подстрекатель!

— Правда ли то, в чем тебя обвиняют?

Мягкий, снисходительный тон Пилата ободрил совсем было отчаявшегося Курочкина.

— Это страшная ошибка, — сказал он, глядя с надеждой на прокуратора, — меня принимают тут не за того, кто я есть на самом деле. Вы как человек интеллигентный, не можете в этом не разобраться!

— Кто же ты есть?

— Ученый. Только цепь нелепейших событий…

— Хорошо! — прервал его Пилат. — Прошу, — обратился он к Прокуллу, — выясни, действительно ли этот человек ученый.

Прокулл подошел к Курочкину.

— Скажи, какие события предвещает прохождение звезды Гнева вблизи Скорпиона, опаленного огнем Жертвенника?

Курочкин молчал.

— Ну что ж, — усмехнулся Прокулл, — этого ты можешь и не знать. Тогда вспомни, сколько органов насчитывается в человеческом теле?

Однако и на второй вопрос Курочкин не мог ответить.

— Вот как?! — нахмурился Прокулл. — Принесите мне амфору.

Амфора была доставлена.

Прокулл поднес ее к лицу Курочкина.

— Как ты определишь, сколько вина можно влить в этот сосуд?

— Основание… на… полуудвоенную высоту… — забормотал тот. Как всякий гуманитарий, он плохо помнил такие вещи.

— Этот человек — круглый невежда, — обратился Прокулл к Пилату, — однако невежество еще не может служить причиной для казни на кресте. На твоем месте я бы его публично высек и отпустил с миром.

— Нет, распни его! — опять забесновалась толпа.

Курочкина вновь охватило отчаяние.

— Все эти вопросы не по моей специальности! — закричал он, адресуясь непосредственно к Прокуллу. — Я же историк!

— Историк? — переспросил Прокулл. — Я тоже историк. Может быть, ты мне напомнишь, как была укреплена Атлантида от вторжения врагов?

— Я не занимался Атлантидой. Мои изыскания посвящены другой эпохе.

— Какой же?

— Первому веку.

— Прости, я не понял, — вежливо сказал Прокулл. — О каком веке ты говоришь?

— Ну, о нынешнем времени.

— А-а-а! Значит, ты составляешь описание событий, которые произошли совсем недавно?

— Совершенно верно! — обрадовался Курочкин. — Вот об этом я вам и толкую!

Прокулл задумался.

— Хорошо, — сказал он, подмигнув Пилату, — скажи, сколько легионов, по сколько воинов в каждом имел Цезарь Гай Юлий во время первого похода на Галлию?

Курочкин мучительно пытался вспомнить лекции по истории Рима, которыми легкомысленно пренебрегал в университете.

От непосильного напряжения у него на лбу выступили крупные капли пота.

— Хватит! — сказал Пилат. — И без того видно, что он никогда ничему не учился. В чем вы его еще обвиняете?

Киафа снова выступил вперед.

— Он подбивал народ на неповиновение Риму, объявил себя царем иудейским.

Прокуратор поморщился.

— Это правда? — спросил он Курочкина.

— Ложь! Чистейшая ложь, пусть представит свидетелей!

— Почему ты веришь ему, а не веришь мне?! — заорал Киафа. — Я как-никак первосвященник, а он проходимец, бродячий проповедник, нищий!

Пилат развел руками.

— Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями.

— Вот как?! — Киафа в ярости заскрежетал зубами. — Я вижу, здесь правосудия не добьешься, придется обратиться к Вителлию!

Удар был рассчитан точно. Меньше всего Пилату хотелось впутывать сюда своего соперника.

— Возьмите этого человека! — приказал он страже, отводя взгляд от умоляющих глаз Курочкина.

Иуда провел ночь у ворот претории. Он следовал за Курочкиным к дому Киафы, торчал под окнами у Анны и сопровождал процессию к резиденции прокуратора. Однако ему так и не удалось ни разу пробиться сквозь толпу к Учителю.

В конце концов выпитое вино, волнения этого дня совсем сморили Иуду. Он устроился в придорожной канаве и уснул.

Проснулся он от жарких лучей солнца, припекавших голову. Иуда потянулся, подергал себя за бороду, чтобы придать ей более респектабельный вид, и пошел во двор претории, надеясь разузнать что-нибудь о судьбе Курочкина.

В тени, отбрасываемой стеной здания, сидел здоровенный легионер и чистил мелом меч.

— Пошел, пошел отсюда! — приветствовал он апостола.

Смирив гордыню при виде меча, Иуда почтительно изложил легионеру свое дело.

— Эге! — сказал тот. — Поздно же ты о нем вспомнил! Теперь он уже… — Легионер заржал и красочно воспроизвел позу, которая впоследствии надолго вошла в обиход как символ искупления первородного греха.

Потрясенный Иуда кинулся бегом к Лобному месту…

На вершине холма стояли три креста. У среднего, с надписью «Царь иудейский», распростершись ниц, лежал плачущий Симон.

Иуда плюхнулся рядом с ним. — Рабби!

— Совсем слаб твой рабби, — сказал один из стражников, рассматривая снятые с Курочкина доспехи. — Еще и приколотить как следует не успели, а он сразу того… — стражник закатил глаза, — преставился!

— От страха, что ли? — сказал второй стражник, доставая игральные кости. — Так как, разыграем?

Иуда взглянул на сморщенное в смертной муке бледное лицо Учителя и громко заголосил.

— Ишь, убивается! — сказал стражник. — Верно, родственничек?

— Послушайте! — Иуда встал и молитвенно сложил руки. — Он уже все равно умер, позвольте нам его похоронить.

— Нельзя. До вечера не положено снимать.

— Ну, пожалуйста! Вот возьмите все, но разрешите! — Иуда высыпал перед ними на землю деньги, вырученные за осла.

— Разрешить, что ли? — спросил один из стражников.

— А может, он и не умер еще вовсе? — Второй служивый подошел к кресту и ткнул копьем в бок Курочкина. — Пожалуй, помер, не дернулся даже. Забирай его!

Между тем остальные продолжали рассматривать хитон.

— Справная вещь! — похвастал счастливчик, на которого пал выигрыш. — Сносу не будет!

Потрясенные смертью Учителя, апостолы торопливо снимали его с креста. Когда неловкий Иуда стал отдирать гвозди от o ног, Курочкин приоткрыл глаза и застонал.

— Видишь?! — шепнул Иуда на ухо Симону. — Живой!

— Тише! — Симон оглянулся на стражников. — Тут поблизости пещера есть, тащи туда, пока не увидели!

Стражники ничего не заметили. Они целиком были поглощены дележом свалившихся с неба тридцати сребреников.

Оставив Курочкина в пещере на попечении верного Симона, Иуда помчался сообщить радостную весть прочим апостолам.

Курочкин не приходил в сознание.

В бреду он принимал Симона за своего аспиранта в институте, но обращался к нему на древнееврейском языке.

— Петя! Петр! Я вернусь, обязательно вернусь, не может же не сработать машина времени! Поручаю тебе в случае чего…

Пять суток, отпущенных Хранителем, истекли.

Где-то в подвале двадцатиэтажного здания мигнул зеленый глазок индикатора. Бесшумно включились релейные цепи.

Дьявольский вихрь причин и следствий, рождений и смертей, нелепостей и закономерностей окутал распростертое на каменном полу пещеры тело, озарил сиянием электрических разрядов и, как пробку со дна океана, вытолкнул Курочкина назад в далекое, но неизбежное будущее.

— Мессия!! — Ослепленные чудесным видением Иоанн, Иаков, Иуда и Фома стояли у входа в пещеру.

— Вознесся! — Симон поднял руку к небу. — Вознесся, но вернется! Он меня нарек Петром и оставил своим наместником.

Апостолы смиренно пали на колени.

— Ну-с, — насмешливо произнес Хранитель, — и чем же вы обогатили науку?

Курочкин машинально потер запястья, в которых все еще не прошел неприятный зуд.

— Право, я затрудняюсь пока ответить на этот вопрос, — сказал он, глядя в пол. — Собранный мной материал нуждается в тщательной обработке, хотя уже наперед можно сказать, что многие факты толковались церковниками весьма превратно.

— Но в общем вы удовлетворены экспериментом или хотите повторить?

— Нет-нет, что вы! Зачем же повторять! Просто я боюсь, что…

— Бросьте, Леонтий Кондратьевич! — перебил Плевако. — Мы все знаем. Давайте говорить начистоту. Ведь обстановка, которую мы для вас имитировали…

— Простите… — переспросил ошеломленный Курочкин. — Как это имитировали?!

— Очень просто. Неужели вы думаете, что путешествия назад во времени такая безобидная вещь? На них наложены строжайшие ограничения. Вы хотели исследовать определенную ситуацию, мы вам эту возможность предоставили. Так сказать, умозрительно. — Иначе говоря, попросту обманули! — Просто проявили известную осторожность.

Курочкин обхватил голову руками.

— Значит, все это было фарсом, в котором я играл жалкую роль марионетки! — прошептал он. — Кто-то за ширмой дергал за ниточки, а я, дурак…

— Никто вас за ниточки не дергал, — вмешался Хранитель. — Вы были не марионеткой, а автором сценария. Для вас была создана правдоподобная историческая ситуация. В этой ситуации машины анализировали ваши поступки и соответствующим образом программировали поведение остальных персонажей. И если пьеса, в которой вы оказались главным действующим лицом, носит характер фарса, кто же виноват? Зато вы сами убедились, как фактически из ничего творится легенда. Это был юмористический вариант, но не забывайте, что часто шутка помогает глубже понять серьезные явления.

Курочкин покраснел и, ни слова не говоря, направился к выходу.

— Что ж, — задумчиво сказал Хранитель, когда обитая кожей дверь захлопнулась с несколько большей энергией, чем было принято в этом почтенном учреждении, — вероятно, есть все-таки смысл привлечь его к моим исследованиям в палеолите?

— Пожалуй, чрезмерно экспансивен, — заметил Плевако. — Такого отправлять в прошлое…

Хранитель усмехнулся.

— К питекантропам можно. Эпоха настолько отдаленная, что петля гистерезиса размывается временными факторами.

Между тем уже разгримированный и переодевшийся Курочкин сидел в знакомом кресле под испытующим взглядом Хранителя. В углу, на диване, расположился неизменно доброжелательный Плевако.


Александр Казанцев
Сильнее времени

Главы из научно-фантастического романа


МИР ЖЕЛЕЗНЫХ РОБОТОВ

Вилена не находила себе места. Она то бродила по знакомым цилиндрическим коридорам звездолета, то подолгу останавливалась перед иллюминатором, за которым раскаленным яблоком в черном провале неба светило новое, чужое солнц».

Все долгие годы полета она видела всегда одни и те рассыпанные серебристой дымкой звезды. Неприятным ощущением этой длившейся годами ночи было то, что корабль будто никуда не летел и беспомощно висел на одном месте. И так из месяца в месяц, из года в год… И только точными приборами можно было определить его перемещение среди созвездий.

Но теперь, когда рассвет, наконец, сменил непроглядную тьму, когда далеким маяком стала разгораться желанная звезда, Вилену охватило странное волнение.

Астроном Анисимов обнаружил планету! Подтверждался «закон повторяемости», сообщенный в послании разумян, принятом Арсением Ратовым.

Вилена гордилась Арсением, ей казалось, что он здесь, с нею…

Кротов, статный красавец с лохматыми, сросшимися бровями, первый пилот корабля и «первый его мужчина», поморщился, когда Вилена сказала ему об Арсении:

— Не торопись, радость моя. Ничего еще не подтвердилось. Пусть разделение планет на газообразные гиганты и твердые тела здесь такое же, как в солнечной системе, но это еще не код, по которому якобы образуются планетные системы. Чепуха это ратовская. Вот так.

Вилена с трудом переносила Кротова. Она знала его заслуги, полеты к Сатурну и Нептуну, возвращение на Землю с триумфом, но с нарочитой фамильярностью его примириться не могла.

К счастью, остальные молодые люди «Разума-2» не походили на первого пилота. Для них Вилена была предметом поклонения.

За годы полета было немало всяких трений и столкновений, но сейчас все мелкие чувства отступили. Войдя в планетную систему звезды, начальник экспедиции Иван Степанович Виев стал посылать радиопризывы, содержащие выдержки из сигнала, поступившего несколько лет назад на Землю и расшифрованного как приглашение братьям по разуму прилететь.

И вскоре «Разум-2» принял ответный радиосигнал, давший возможность определить, какая же планета обитаема. Оказалось, что вторая, соответствующая земной Венере. Ее назвали Этаной, по имени древнего царя Этана, который приказал запрячь в колесницу стаю птиц, чтобы подняться к звездам. Сказание о нем, как вспомнила Вилена, запечатлено в клинописных табличках в библиотеке царя Ассурбанипала.

Радисты, кибернетики и лингвисты работали как одержимые, переводя полученный текст. Они не верили сами себе, снова и снова меняя шифр. Лингвистическая основа передачи была той же самой, как и принятый на Земле сигнал, но не хотелось признать правильность перевода:

«Мир разума отвечает летящим, что не посылал призыва посетить его».

Начальник экспедиции собрал весь экипаж. Явился даже больной геолог Игорь Михаленко, последние месяцы безвольно валявшийся на койке, забыв свою земную жизнерадостность. Его силой привел в кают-компанию живший с ним вместе профессор Анисимов.

И геолог сразу заявил:

— Надо лететь домой, скорее лететь домой, не медля ни минуты. Разве не ясно, что в этом послании отказ разума Этаны. Отказ, если не угроза.

— Повернуть назад? — вспылил Кротов, сводя брови, которые друзья в шутку называли двумя кротами. — Позор!.. Ради чего мы летели сюда? Чтобы расписаться в трусости?

— Я бы предостерег от опрометчивых решений, — заметил профессор Анисимов, теребя клинышек бородки. — Осторожность прежде всего. Результат нашего полета и так уже огромен. Изучается планетная система, идентичная нашей. Нельзя сказать, что мы вернемся ни с чем.

— Но разумяне! Мы их еще не видели! — воскликнула Вилена. — Подумать только, что они могут знать в области физики!

— Еще неизвестно, знают ли они, скажем, больше вас, Вилена Юльевна, — снова вступил больной геолог. — Надо домой. Мы люди и должны жить на Земле. А в физике… не профаны.

Рисунки  Г.Макарова

— Вернуться скорее, чем предусмотрено графиком рейса, невозможно, — напомнил Виев. — Грузолеты с топливом будут ждать нас в определенное время, не раньше и не позже.

— Все равно рисковать нельзя, — мотал головой геолог.

— Почему нельзя? — вспылил Кротов. — Риск для нас — это норма поведения.

— Я лишь выскажу опасение, — сказал профессор Анисимов. — Хочется подойти к проблеме с моральной стороны. Можем ли мы искать контакта с чужой цивилизацией, если она этого не хочет? Основной принцип, которым следует, на мой взгляд, руководствоваться в космосе, — это невмешательство.

— Но ведь на Земле мы приняли с Этаны приглашение прилететь, — напомнила Вилена.

— Не надо забывать о смене здешних поколений за время нашего полета, — возразил Анисимов.

— Стоит ли ссориться, друзья, — примирительно сказал толстяк врач. — Возможно, что планета разделена на разные страны.

— Вот это-то я и имею в виду, — сказал профессор Анисимов. — Мы не имеем права ступить на планету, где можем вызвать хоть какой-либо конфликт.

Спорили долго.

Кротов к концу совещания совсем рассвирепел, метал молнии из-под густых бровей.

Виев молча выслушал всех, взвесил каждое мнение:

— Ну вот что. Есть одна мудрая поговорка на языке суахили: «Кто делал и не доделал, тот совсем не делал». Будем доделывать начатое.

Так было принято решение высадиться на Этане и установить контакт с теми, кто звал людей.

Анисимов и Михаленко протестовали. Вилена мягко сказала:

— Но ведь контакт еще не вмешательство, только знакомство.

Ей показалось, что за два часа споров она лучше узнала своих товарищей, чем за годы полета.

Вилена теперь много времени проводила у телескопа, рассматривая загадочный «глобус». На нем различимы были словно нарисованные ромбы с обращенными к полюсам острыми углами. Ей удалось установить, что это моря, в воде которых отражались лучи местного солнца.

— Несомненно, это искусственные сооружения, — согласился с Виленой профессор Анисимов.

Больной геолог встал с койки, равнодушно посмотрел в телескоп, сказал что-то о гипертрофированной кристаллизации, махнул рукой и снова лег. Он мог говорить только о возвращении на Землю и оживал тогда, когда Вилена вытаскивала его в кают-компанию послушать музыку.

Скоро ромбические моря стали видны простым глазом.

«Разум-2» лег на околопланетную орбиту и неустанно слал радиопризывы, повторяя обе передачи Этаны: и ту, что была принята на Земле, и ту, что недавно поставила всех в тупик.

Самым удивительным казалось молчание разумян. Но их планета была в радиодиапазоне довольно активной, словно кто-то непрерывно переговаривался там по радио. Но, увы, не с пришельцами.

Кротов требовал немедленной высадки, Анисимов возражал.

— Не исключено, что у них война между теми, кто звал нас, и теми, кто захлопнул перед нами дверь. Мы не ко времени здесь и не ко двору.

— Надо скорее домой, — твердил Михаленко.

— Какой ты геолог! — возмущался Кротов. — Почему здесь моря ромбические? Вот то-то, радость моя.

Запущенные зонды определили состав атмосферы: нейтральные газы, углекислота и мало кислорода. И снова Виев принял решение:

— Полетят три ракеты в три различные области планеты. Есть шанс, что хоть одна из них встретит друзей, звавших нас.

В каждой ракете должны были лететь по трое, остаться на корабле предстояло тоже троим. Один из них определялся сам собой — больной геолог, другим по занимаемой должности первого пилота и заместителя Виева должен был стать Кротов. В случае чего ему предстояло одному привести звездную экспедицию на Землю.

Вместе с Виевым они решили, кто останется третьим.

— Иван Степанович, конечно, надо оставлять Вилену. Такой физик! И ведь летела она, чтобы использовать парадокс времени. Пусть вернется, как рассчитывала. Вот так-то.

Виев пристально посмотрел на Кротова. Великолепные брови пилота дрогнули, и глаза уставились в пол.

— Быть по-иному, и ты знаешь почему, — сказал Виев. — Останется астроном Анисимов. По крайней мере, не будет вмешиваться в дела разумян.

Кротов вспыхнул.

— Тогда я не останусь. И вы тоже знаете почему. Оставляйте второго пилота, а мне позвольте…. разделить с Виленой любую опасность.

Виев кивнул.

— Хорошо, пусть третьим вместе с вами в ракете буду я.

Звездолет был подобен кораблю на межпланетном рейде.

Виев выбрал для. него орбиту, по которой он облетал вокруг планеты за время одного ее оборота вокруг оси. Таким образом, «Разум-2» всегда оставался над одним из близких к экватору ромбических морей, на берег< которого и должна была опуститься ракета Виева.

…— Здесь тоже есть солнечная дорожка»! — воскликнула Вилена.

Полоса будто расплавленного металла тянулась по морской глади к овальному красноватому светилу. Ракета искрилась в его лучах, походя на рубиновый минарет, вырезанный в густо-синем небе. Вокруг простиралась унылая шершавая равнина без холмов и деревьев.

Прибывшие рассматривали берег — прямой, как земное шоссе.

— Будто гранитная набережная! Пойду стукну молоточком.

Фигура Кротова в скафандре казалась громоздкой. Вилена подумала, понравятся ли здесь такие пришельцы?

Возвращался Кротов огромными прыжками. Тяготение здесь было меньше земного.

— Где мы? Как думаете? — еще издали кричал он.

— Как где? — удивился Виев. — Вблизи местного экватора.

— Тогда получите кусочек набережной! Поправка к географии.

Зеленоватый камешек быстро уменьшался на перчатке Виева.

— Температура 60 °C, а он плавится. Вот так. Потому что лед.

— Ледяная дамба! — воскликнула Вилена.

— Пожалуй, не дамба, а весь материк.

— Этого не может быть, — заметил Виев. — Они губительно изменили бы весь климат планеты. Попробуй у Земли отнять моря.

— Не знаю, какой им климат нужен, — отозвался Кротов.

Море было спокойно, но мерный шум, похожий на рокот прибоя, не смолкал ни на минуту, слышный в выведенные из шлемов микрофоны. Казалось, вздыхала сама планета.

— И никого, — заметил Виев, оглядываясь вокруг.

— Вот так-то, — сказал Кротов, снова уходя на разведку.

Вилена тревожно окликнула его по радио.

— Вот спасибо, — отозвался бодро Кротов. — Знал бы, давно к черту в пекло полез, лишь бы слышать вас. Так и есть! Нашел ход в преисподнюю. Гудит, что трансформатор.

— Где ты? Дай радиопеленг, — потребовал Виев.

Пришлось пройти полкилометра. Кротов стоял над глубоким колодцем.

— Дышит, — указал он вниз.

Зеленоватые стенки колодца были гладкими.

— И опять лед. Вот так.

Из колодца дул сильный ветер. Вилена, пользуясь анализатором, тотчас определила, что в потоке воздуха больше углекислоты, чем в атмосфере, температура же только 4 °C.

— Вентиляция, — безапелляционно решил Кротов.

— Окись углерода, пары серы и аммиака, — добавила Вилена. — Следы цезия, радиоактивность повышенная.

— Должно быть, там какое-нибудь производство, — предположил Виев.

— Нормальный цех допотопного ада. Сера и аммиак для приятности обслуживающего персонала. По требованию охраны адского труда. Угарный газ — от углей под сковородками.

Неподалеку оказались еще две вертикальные шахты.

— Должны же черти забирать воздух, проветривая свое помещение. Так и знал!

Кротов наткнулся на полого уходивший вглубь туннель. Ветер задувал в него прямо с моря.

— Толково.

В туннель Кротову можно было войти не сгибаясь, если укоротить антенну над шлемом. А Вилене с Виевым даже этого не потребовалось.

Стенки туннеля оказались тоже ледяными. Кротов постучал молотком.

— Там, должно быть, трубы с охлаждающим раствором. Смотрите, пожалуйста, как они экономят металл. Энергия у них дешево ценится.

Виев нес киберлингвиста, точно такого же, какой был и у Вилены, Они оба попеременно радировали на языке Этаны, что ищут встречи во имя Знания.

Но ответа не было.

Виев решил идти по туннелю.

— Никогда не читал великого Данте. Каюсь. Но теперь мне зачтется. Практика выше теории, — сказал Кротов.

Ветер в туннеле подгонял разведчиков в спину. Шум впереди усиливался. Словно тысячи машин разом начинали свою работу и разом затихали.

Туннель вывел разведчиков в исполинский зал или пещеру, своды которой терялись в вышине. Рассеянный свет кое-где сверкал в кристалликах на гладких, возможно, тоже ледяных стенах. Вдаль уходили бесконечные ряды непонятных машин. У каждого шумящего ряда был свой ритм, и только все вместе они вызывали рокот прибоя, различимый наверху.

— Подземный завод. Вот так. Наверняка военный.

— Неужели правда, что они здесь воюют? И все тут уже вымерли? — и Вилене вспомнился читанный когда-то старинный рассказ американского писателя о том, как автоматические заводы изготовляли страшные атомные бомбы, которые сами подвешивались под крылья бомбардировщиков. По заданным сотни лет назад маршрутам поднимались самолеты в воздух и летели к намеченным давно истлевшими мертвецами целям, чтобы бездумно сбросить смертоносный груз. И радиоактивные кратеры на месте былых городов…

— Смотрите! — предостерегающе крикнула Вилена.

Между двумя рядами машин что-то двигалось.

— В самом деле война? Вроде танк. Держитесь, радость моя.

— Замолчите вы!..

Виев усиленно радировал надвигающемуся предмету, действительно похожему на танк. — Природа не знает колеса. Это не животное. Вот так.

— Может быть, животное сидит в нем? — предположила Вилена.

— Зачем ему такая махина? Так бы ползать мог.

Виев пытался теперь громкими звуками через репродуктор привлечь внимание движущегося предмета.

Танк катил прямо на разведчиков, казалось, не замечая их. Им пришлось даже отскочить в проход между шумящими машинами.

Громада на колесах промчалась мимо.

— Экая скорость у этой колесной сороконожки! Должно быть, тормоза хорошие. Впрочем, красного светофора не вижу.

Разведчики снова вышли между рядами машин и смотрели на удаляющуюся махину. Она остановилась у входа в туннель, через который они прошли.

— Так. Будем считать отступление отрезанным. Почему же Данте не описал колеса?

— Лучше спросите, почему это танк не реагирует на наши сигналы? — отозвалась Вилена.

— Вероятно, не запрограммирован на это, — спокойно ответил Виев.

— Вы думаете, это их роботы?

— Хорошо, если так.

— Что же еще? — поразилась Вилена.

— Если это не сами обитатели планеты.

— Мир железных роботов? Неужели?

— Тогда с ними можно и не церемониться, — решил Кротов, кладя руку на лазерный пистолет. — Если он не обучен вежливости, я его «запрограммирую».

— Отдай пистолет, — потребовал Виев. — Мы прилетели в гости.

— Всегда надеялся побрататься с велосипедом, который раз был на планете некий звездный человек, — проворчал Кротов, отдавая оружие.

— Внимание, — шепотом предупредила Вилена.

По проезду между рядами машин мчался новый танк.

— Будем вежливы, дети. Уступим дорогу старшим.

Разведчики снова спрятались в узком проходе.

Танк, как и первый, со свистом промчался мимо них.

— Старшим? — переспросила Вилена. — Вы думаете, они очень старые? А что, если…

Оба танка стояли у входа в туннель и словно совещались между собой. Едва ли это требовалось автоматам. Танки развернулись и, наращивая скорость, двинулись навстречу пришельцам.

Люди не прятались. Они сами старались, чтобы их заметили, все еще надеясь, что внутри танков сидят разумные существа.


ПРОТОСТАРЦЫ

Пот стекал у Кротова с мокрых бровей, застилая глаза. Хмурясь и моргая, он упрямо лез вверх. Он упирался острыми шипами подошв в гладкий ствол колодца перед собой, а спиной в противоположную стенку шахты и перемещался рывками сантиметр за сантиметром. Ему никогда не удалось бы это, не будь он мастером альпинизма и не умей взбираться так по отвесным расщелинам. Но даже это не помогло бы ему, если бы тяготение здесь не было меньше земного и снизу не дул мощный ветер. А главное, если бы слепая ярость не позволяла ему сделать невозможное. Он знал, что решали минуты, если не секунды…

Он не вылез, а выпрыгнул из колодца и сразу увидел красноватую в лучах заходящего солнца ракету, где еще недавно они были втроем.

Он помчался к ней огромными прыжками, словно был на Луне.

Судорожно крутил он маховички, чтобы отдраить люк, забыв включить себе в помощь механизмы. В те секунды, пока шлюз заполнялся земным воздухом из ракеты, его сердце, казалось, было готово выскочить из груди.

Ах, Виев, Виев! Зачем только он отобрал у него лазерный пистолет!..

Внутренняя дверца шлюза автоматически раскрылась, едва давление в шлюзе и ракете сравнялось. Нужно было по скобам забраться в верхний отсек, где хранилось запасное оружие.

Кротов выхватил из ящика лазерный пистолет, совершенно такой же, какой у него взял Виев.

Почему ни Виев, ни Вилена не пустили в ход свои?

Кротов передернул плечами. Он вспомнил, как беспомощно выглядели люди в скафандрах, вися в воздухе вниз головой. Могучие манипуляторы, словно изучая, начали отрывать от скафандров выступающие части, повредили антенны и уже принялись за кислородные баллоны…

Что мог сделать Кротов, лишенный оружия?

Танки приблизились с разных сторон, не реагируя на радиосигналы Виева.

Виев приказал бежать, укрыться за рядами машин.

Один танк догнал Вилену, а другой Виева.

У Кротова до сих пор стоял в ушах пронзительный вопль Вилены, похожий на визг ребенка или затравленного зайца.

Вот так седеют за одну минуту! Пустить бы в ход лазерный пистолет!..

Ах, Виев, Виев! Каково ему думать о гуманности разума, вися вниз головой?

Другой танк поднял манипуляторами Вилену, будто рассматривая насекомое, прежде чем оторвать ему лапки и крылышки. Тогда-то она и не выдержала, закричала…

Кротов спасся потому, что танков было два, а космонавтов трое. Но спасся не для того, чтобы сохранить свою шкуру!

Теперь если не спасение товарищей, то месть!.. Пусть бессмысленная, но жестокая, холодная, не знающая пощады!

Кротов наотмашь махнул рукой с пистолетом.

Огромная глыба ледяной набережной сползла о берега и рухнула в море, подняв столб брызг.

Кротов с размаху прыгнул в колодец. Он будет крушить лазерным лучом направо и налево, не оставит ни одного крутящегося колеса ни в машинах, ни в проклятых танках, посягнувших на жизнь его товарищей.


…Вилена дико закричала, когда почувствовала, что ее перевернули в воздухе вверх ногами. Отчаяние и страх, обыкновенный человеческий страх охватила ее.

Да, она с решимостью отчаяния добивалась участия в звездном рейсе, пренебрегая смертельной его опасностью. Твердым шагом переступила она порог звездолета и полетела в черные бездны световых лет. На все это она была способна, отдавая себе отчет, что ее ждет. Но одно дело думать о том, что может тебе грозить, а другое — самой ощутить жуть опасности. Вот почему она закричала, когда могучие манипуляторы отломили у нее радиоантенну и дотронулись до кислородных баллонов.

Сознание помутилось у Вилены, голос зашелся в визге, казалось, перейдя грань возможного. Так оно и было, если иметь в виду доступный человеческому уху диапазон звуков.

Виев слышал этот последний, оборвавшийся на пределе слышимости звук, сжимая в руке лазерный пистолет. Он был дальше от танка, чем Видена, и мгновением позже почувствовал, что манипуляторы подняли его. Он видел перед собой механическое чудище и мог бы разрезать его пополам лучом лазера, как кричал ему об этом Кротов.

Быть может, большинство людей, подчиняясь импульсу самосохранения, нажали бы спуск пистолета, но Виев был человеком особого склада. Даже в своем отчаянном положении он помнил, что привел на чужую планету экспедицию, чтобы завязать связь с мыслящими существами. Не для того он отобрал у Кротова лазерный пистолет, чтобы самому применить его.

В миг, когда крик Вилены исчез на запредельной ноте, Виев ощутил, что манипуляторы повернули его головой вверх.

И Виев вдруг понял: «Ультразвук! Машины не снабжены радиоустановками, но слышат звуки запредельной высоты! Они услышали крик Вилены!»

Виев нащупал на груди аппаратуру связи и перевел рычаги в крайнее положение. Частота сто тысяч герц. Ее не воспринимает человеческое ухо, но слышит ухо дельфина. А существа Этаны?

Совершенно непроизвольно, как сделали бы это на Земле, Виев передал ультразвуком по азбуке Морзе три коротких сигнала, три длинных, потом снова три коротких. И опять ту же серию сигналов: «SOS!.. SOS!..»

На планете Этана никто не мог знать значение этого сигнала, но он был математически организован. Он был безусловно разумен, и это могли понять мыслящие существа, не бездумные роботы, а разумяне!..

Оба танка одновременно поставили земных пришельцев на пол. Вилена рухнула без сознания. Виев был далеко от нее и находился во власти другого танка. Он не мог ей сразу помочь, надо было прежде завязать связь с сидящим в танке мыслящим существом. Какое счастье, что в отличие от первой звездной экспедиции все спутники Виева были снабжены киберлингвистами и универсальной аппаратурой связи! Виев мог передать ультразвуками скрытому в машине разумянину заготовленное еще заранее обращение.

И его поняли!.. Даже ответили ему!..

Киберлингвист перевел Виеву:

— Из числа летящих, предупрежденных, что их не звали в мир Разума, зачем ты здесь?

— Во имя Разума, который объединяет нас, — через того же киберлингвиста на ультразвуковой частоте ответил Виев.

— Разумных объединяет только желание жить.

— Право жить — это высшее право всех живущих.

— Ты разумен, уродливый пришелец. Это странно.

— Только разум мог привести корабль от звезды к звезде.

— Высший Разум — в стремлении жить вечно.

Виев старался рассмотреть лежащую перед другим танком Вилену. Манипуляторы бережно приподняли ее, и она шевельнулась, очевидно, приходя в себя. Виев облегченно вздохнул и ответил прежним способом своему танку:

— Разум, наследуемый поколениями, вечен.

— Ты примитивен и груб, дикарь, — перевел Виеву кибер-лингвист.

— Мы пришли учиться.

— На планете, где даже моря заморожены, чтобы стать сушей, места вам нет.

— Уже один ваш способ превращения морей в материки поможет моему миру, где население растет.

— Только невежественные дикари могут увеличиваться в теле.

— Разве на твоей планете разумные не умножают свой род?

— Мудрейшие не умирают.

И тут Виев с ужасом подумал о Кротове. Шлемофон не работал, он не мог связаться с ним. Если Кротов добрался до ракеты и вернется с оружием? Что наделает он в этом мире, не знающем смерти?

— Могу я взглянуть на тебя, победившего старость?

— Ты видишь, — ответил танк.

— Разве ты не можешь покинуть машину?

— Покинь свою голову, с которой я снял металлические отростки, грозившие мне.

— Это не голова, а шлем, имевший приспособления для приема электромагнитных колебаний.

— Твой искусственный шлем жалкое подобие моих совершенных органов, заменивших прежние после их износа.

И Виев понял: протезная цивилизация! Перед ним разумное существо, которое когда-то заменило свои органы механическими протезами.

— Как долго существуешь ты, разумный? — спросил Виев.

— Еще мало. Электромагнитный луч не прошел за это время и десятой части пути до центра звезд.

До ядра Галактики, — мысленно дополнил Виев. — Неужели десять тысяч лет этому старцу, древний мозг которого живет среди искусственных протезов?»

Виев видел, что Видена, опираясь на заботливо поддерживающие ее манипуляторы, встала перед своим танком. Виев, лишенный радиосвязи, крикнул через репродуктор, чтобы Вилена перевела свою аппаратуру связи на ультразвук.

Вилена услышала, с трудом приходя в себя после потрясения.

Значит, мелькнувшее в ее сознании предположение, что это существо на колесах действительно разумно, правильно.

И с чисто женской непосредственностью она спросила через своего киберлингвиста ультразвуками:

— Ты заменил свои ноги колесами, разумянин?

— Разве тебе не предстоит это, пришелец? — вопросом на вопрос ответил танк, продолжая поддерживать Вилену манипуляторами.

— Мы не заменяем свои органы.

— Неужели ваша цивилизация так низка?

— Разве ты, разумянин, никогда не вспоминаешь о том, что заменил колесами и рычагами? Разве забыл природную красоту?

— Чтобы не чувствовать тяжесть времени, надо забыть прежнее. Так поступают мудрейшие, не думая ни о чем, кроме того, чтобы жить. А я все еще живу давно исчезнувшим, началом жизни тех, существование кому было дано мной.

— Ты женщина! — воскликнула Вилена. — Как и я!

— Разве той, кто мог давать жизнь, нужно было лететь в другой мир?

— Я еще не давала жизни никому, но мечтаю об этом.

— В Мире Высшего Разума уже нет такой мечты.

Вилена сама не воспринимала ультразвуков, это делала ее аппаратура, которая не могла через киберлингвистов передать интонаций неслышной речи. Но каким-то глубоким женским чувством Вилена почувствовала такую горечь сказанного, что прониклась искренним сочувствием к неведомому существу.

И вдруг она подумала о Кротове. Надо знать его характер! Что, если он спешит сюда с лазерным пистолетом? Как остановить его? Как предотвратить преступление?

Виев тем временем смотрел на сложнейшую машину, внутри которой, очевидно, были скрыты хитроумные аппараты, имитировавшие функции когда-то живого, порожденного природой организма. Он представил себе механические мускулы, механическое сердце, почки, пищеварительный аппарат, готовящий животворящую кровь для вечно живущего мозга, клеточки которого, по-видимому, обновлялись заботой тех же механизмов. На Земле в Институте Жизни ученые показывали ему искусственное сердце, легкие, почки, печень, похожие на сверкающее никелем оборудование химических цехов. Эти устройства занимали там огромные помещения. Не потому ли так громоздок и этот танк? Но как же велики должны быть технические достижения протезной цивилизации, если они позволили создателям ее победить смерть! Пусть с помощью громоздких машин, но все же обеспечить неопределенно долгую жизнь!

Сколько же полезного узнают здесь люди, приобщившись к такой культуре!.. Лишь бы предотвратить столкновение с Кротовым. Человечество будет благодарно своим посланцам.

Вилена расспрашивала удивительную собеседницу:

— А это все, — она указала рукой на работающие ряды машин подземного производства, — все это нужно вам для жизни?

— Чтобы жить вечно, надо постоянно заботиться о замене того, что изнашивается. Все это надо изготовить. Для всех. У нас нет различия между теми, кто должен жить вечно.

— Вы постоянно обновляетесь при помощи машин. Наш организм тоже обновляется, только сам собой. За время твоей жизни, разумянка, наш организм обновился бы полностью многие сотни раз.

— Значит, и вы не остаетесь сами собой, как и мы?

— Нет. Меняется только оболочка существа, а оно само в планах и программах своего развития, в памяти пережитого и в приобретенных знаниях остается прежним.

— Память пережитого. Мудрейшие ради того, чтобы думать только о том, чтобы жить, уничтожают ее.

— Память предков наоборот! — воскликнула Вилена, но протезированная разумянка, очевидно, не поняла ее.

— Предки? Для нас, вечно живущих, это пустой звук.

— Но разве все живущие такие, как ты? Разве нет уже тех, которые еще не стали машинами?

— Ты спрашиваешь о неразумных? О тех, кто, развившись, будет умолять о помощи, чтобы заменить у них то, что отмирает?

— Да, да! Ведь должны же у вас такие быть?

— Они могут получить механические органы взамен отмирающих только у нас на ледяных материках. Это заставляет их подчиняться закону.

— Какому закону?

— Закону вечной жизни, единственному и постоянному.

— Но где живут они, где?

— На острове Юных. Их остается все меньше. Они становятся такими же, как мы.

— Резервация! — воскликнула Вилена. — Резервация Юности!

…Кротов в холодном бешенстве спускался по вертикальному колодцу. Расставив руки и ноги, он замедлял ими спуск. Последние несколько метров он пролетел по воздуху и спрыгнул на пол машинного зала, который обнаружили они, выйдя из туннеля.

Будь это на Земле, он, может быть, сломал бы себе ноги. Но здесь он остался цел и невредим.

Кротов огляделся. Он слышал все тот же ровный шум машин. Конечно, ультразвукового разговора, который вели его товарищи с обитателями планеты, он слышать не мог.

Он не сразу увидел танки, хотя искал их глазами. Быть может, они еще не успели расправиться с Виленой и Виевым…

И тут он услышал шорох позади себя, резко обернулся и заметил, как ему показалось, подкрадывающуюся к нему машину. Правда, эта машина на ходу касалась манипуляторами других неподвижных машин, но Кротов не интересовался этим. Перед ним был враг.

Он взмахнул лазерным пистолетом, и разрезанная машина развалилась на две части.

Тогда Кротов побежал по коридору, круша перед собой все лазерным лучом.

Там, где он пробегал, замолкал ровный шум подземного производства.

Дыхание машинного зала замирало.

И тут Кротов увидел перед собой два неизвестных танка.

Он не хотел промахнуться, нужно было подкрасться поближе.


ОСТРОВ ЮНЫХ

Это была моя последняя охота на острове Юных. Я выследил кровожадного хара и шел за ним, вооруженный, как принято, только острыми когтями. Они уравнивали меня с могучим хищником, недавно разорвавшим одного из обитателей острова. Нарушен был великий закон: «Жизнь — живущим». Хотя это и давало право появиться на острове ребенку, хищник подлежал уничтожению.

Если в схватке победит гнусный хар, в мире может родиться еще одно существо… вместо меня.

Моя бедная Ана! Дождемся ли мы с ней, чтобы у нас был ребенок?

Никогда не думал, чтобы могучий зверь был таким трусливым. Он почуял погоню и бежал, словно быстроногая крегаг спасавшаяся от его жадных сородичей.

В отличие от красавиц крег, безобразный хар мог взбираться на деревья и мчаться по веткам, перескакивая с одного дерева на другое.

Я влезал на деревья, пожалуй, не хуже его, но умел еще и пользоваться ползучими змеевидными растениями. Держась за свисавшие сверху концы, я перелетал огромные расстояния, догоняя хара.

Клянусь, не правы те, кто утверждает, будто мы происходим от гнусных харов. Не знаю, каким путем шло развитие жизни на планете, но в обитателях острова Юных не было и-тени кровожадности, составляющей сущность хара. И если кто-либо из нас шел на единоборство с ним, то только во имя обычая, в случае трех побед дававшего право надеяться на потомство.

Закон был жесток. Незаконное появление ребенка каралось смертью и новорожденного и его родителей.

Ана, бедная, милая Ана, мягкая и женственная! Только страх перед этим законом и жгучая тоска по материнству заставили ее отступить… нет! — послать меня на эту первую охоту, ставшую последней…

Едва ли Ана была способна наблюдать вместе со старейшинами за погоней, хотя спрятанная в зарослях электронная аппаратура позволяла жителям острова видеть каждый прыжок хара, каждый мой шаг.

Я не думал о тех, кто следит за мной. Я гнался за кровожадным харом и был полон ярости борьбы.

Моя слабая Ана только что вернулась из трудного путешествия в горы. Она не жалела сил, чтобы добраться до счастливой пары Теров. Женщины сходились туда со всего острова, лишь бы подержать в руках крохотное тепленькое тельце, понянчить беспомощное существо, которому по закону «Жизнь — живущему» предстояло жить вечно, если… если в зрелости оно не нарушит закон и не произведет на свет новое существо, не получив для него места в жизни. Но на это у нас не решался почти никто…

Почти никто… Может быть, Ана и смогла бы. От нее многого можно было ожидать. Но я должен был оградить ее от этой опасности.

Я настигал хара. В воде он так же грозен, как и на суше. Но только обезумев от страха, он мог броситься в воду у самого водопада.

Я хорошо знал это место. Здесь Ана впервые обвила меня гирляндой цветов в знак своего выбора. На острове Юных выбирают женщины. Струи воды низвергались с огромной высоты. Закручиваясь спиралями, они походили на косы, ко-торые так искусно заплетала Ана. А внизу облака брызг поднимались радужным туманом. Не было на свете большей красоты! Не было и более опасного места.

Именно здесь нам с Аной привелось видеть, как хар загнал крегу в воду и она поплыла. Этого только и надо было хищнику. Хищник нагонял жертву в реке выше водопада. И тут крега в отчаянии ринулась по течению. Хар зарычал так, что его было слышно даже сквозь рев воды. Он был труслив и повернул обратно. Казалось, крега спасется, по… она уже не могла сладить с быстриной. Ее ярко-желтые рога мелькнули в спиральных закрученных струях, и влекомое пенной лавиной тело ударилось внизу о черные мокрые камни.

Хар выбрался на берег, стряхнул воду с шерсти и, перепрыгивая с ветки на ветку, помчался по скалам, чтобы ниже по течению перехватить, выловить из воды разбившуюся насмерть крегу. Если бы у меня были острые когти, я бы разделался с гнусным харом. Тогда-то мы с Аной и приняли решение, что по древнему обычаю я «возьму когти» и завоюю нам право иметь ребенка.

И вот теперь я загнал хара в воду, как он когда-то крегу. И в том же самом месте, у водопада.

Я не мог прекратить погоню, это значило бы упустить хара. Я бросился в воду и поплыл. Может быть, все-таки правы те, кто утверждает, будто мы произошли от харов. Я плавал нисколько не хуже его.

Хар первым выскочил на берег. Течение несло меня к обрыву, с которого поток срывался вниз, в пенные тучи, вздымавшиеся из бездны, как дым лесного пожарища.

Я напрягся изо всех сил. Если бы Ана видела меня в это мгновение, она потеряла бы сознание.

Но я был не прав. Выскочив на берег, я замер, изумленный. Передо мной была моя Ана, спокойная, красивая, гордая… Синеглазый цветок на тоненьком стебле.

Но она была не одна. Рядом с ее хрупкой фигуркой возвышалась уродливая металлическая громадина одного из живущих. Он прибыл, конечно, проверять, как мы выполняем закон, грозить стареющим, что они не получат вечной жизни на материке, если…

Ана остановила меня движением руки. Охота закончилась. Хар не понес наказания.

И только тут я заметил рядом с громадой живущего еще две какие-то не менее уродливые фигуры. Они карикатурно напоминали нас, обитателей острова Юных, ходили на задних лапах, держа тело прямо, имели две передние, свободные от ходьбы конечности и в верхней части корпуса центральное мозговое образование, помещавшееся почему-то в двойной коробке, словно они были не живыми, а живущими.

Так я впервые встретился на острове Юных с людьми.

— Это жители другого мира. Они услышали призыв, посланный в мир звезд нашими отцами, и прилетели к нам, — сказала Ана.

Мне еще трудно было прийти в себя после азарта погони. Я бессмысленно разглядывал звездных пришельцев.

Один из них оказался женщиной, такой же, как Ана.

Противоречивые чувства охватили меня. Я знал, что несколько дюжин дождей тому назад с острова Юных самые дерзкие из живых без разрешения живущих на материке послали призывный сигнал в мир звезд. На что они рассчитывали? Чем пришельцы с чужих звезд могли помочь нам в мире, где не умирают и не должны рождаться?

И вот теперь они прилетели.

Я поразился, что Ана при живущем, слышавшем ее, свободно говорила про призыв, тайно посланный с нашего острова.

Оказывается, этот живущий в машине некогда тоже был женщиной. Пришельцы назвали ее Таной, как и меня Аном, а мою жену Аной. Это все производные от названия, которое они придумали нашей планете, — «Этана». Подлинных наших имен, пожалуй, нельзя передать доступными им звуками.

При общении с нами пришельцы пользовались устройствами, которые привезли с собой. Наши звуки воспроизводились ими в непостижимо низком регистре, уже неслышные нормальному уху. Кроме того, расшифровав еще у себя на Земле наш электромагнитный призыв, они открыли переводный код, который позволил им переводить наш язык с помощью электронных устройств. Готовясь к вечной жизни на материке, мы изучали подобные еще перед прошлыми дождями.

Оказалось, что звездных пришельцев доставила нам на остров на летательном устройстве Тана, в знак благодарности женщине со звезд, самоотверженно спасшей ее от гибели. Несчастье едва не произошло на подледной фабрике из-за того, что один из пришельцев тепловым лучом, перерезающим любой металл, стал разрушать делающие машины и даже уничтожил один из управляемых ими автоматов. Он погубил бы двух живущих, если бы звездная женщина не прикрыла собой металлическую громаду Таны. Что-то было в ней от моей Аны.

При виде своей самоотверженной спутницы разгневанный пришелец опомнился. Живущие были спасены. Старший из них остался с третьим пришельцем, тоже старшим из прибывших, чтобы познакомить его с достижениями своей машинной цивилизации.

А двое других вместе с Таной прилетели к нам на остров Юных.

Мне и Ане привелось много беседовать с пришельцами. Теперь, когда я в совершенстве знаю их язык, я стараюсь воспроизводить их речь во всей ее самобытности, но тогда-Тогда многое в них мне казалось странным, непонятным, даже нелепым. Вероятно, как и им в нас…

Приходилось объяснять даже самые элементарные понятия.

Пришелец, который был мужчиной, показался мне очень странным. Оказывается, он не преследовал какого-нибудь зверя, вроде хара, чтобы заслужить право отцовства, а охотился за дичью просто для забавы. Удивлению моему не было границ.

Впрочем, и я удивлял его немало.

— Ты говоришь, вы, этаняне, — так назвал он нас, — по мере старения заменяете свои больные органы протезами?

— А разве у вас не делают это?

— Кое-что. Ну, гнилые зубы заменят. Руку или ногу приделают, если их оторвет машиной или, как это было раньше, на войне. Вот так.

— Война? Как странно, — не переставал изумляться я. — Уничтожение себе подобных? Это даже не наказание гнусного хара.

— Так говоришь, у вас обычно раньше всего заменяют сердца? У нас тоже сердце часто подводит.

— Ты имеешь в виду главный орган принудительного кровообращения?

— Да, кровь и у вас и у нас.

— Органы дыхания, видимо, у нас тоже похожи. Может быть, и органы пищеварения. Их тоже порой приходится сразу заменять.

— Вот уж чему не завидую. Поесть все-таки удовольствие.

— Я уж не говорю о тех органах, которые различают нас с тобой, звездный житель.

— Значит, заменив кишки и сердце на цилиндры и трубки, живой перестает быть живым, а становится живущим? Так?

Сквозь прозрачную часть наружной оболочки мозгового образования над органами зрения пришельца виднелись две заросшие полоски, как у хара. Они то соединялись, то поднимались в зависимости от владевших пришельцем мыслей.

— Обитателя острова примут на материк только в случае соблюдения у нас основного закона «Жизнь — живущим».

— Они же вас угнетают, протостарцы проклятые! Им ничего не нужно, кроме того, чтобы самим жить. И они запрещают живым родиться вновь. Вот так.

— Нет, почему же? Бывает так, что живой не успевает стать живущим, умирает на острове. Тогда взамен его может кто- нибудь родиться.

— Ну, радость моя, не хотел бы этой чести.

Я не понял пришельца. Тогда он спросил меня, почему Живущие пользуются такими громоздкими машинами:

— Или не можете создавать органы, подобные природным? У вас что. и сердце на колесах?

Я объяснил пришельцу, что наша цивилизация не подражает слепо природе, а идет своими путями, переделывая ее. Это сказывается во всем, начиная с воспроизведения жизненных органов, кончая созданием искусственных материков на месте промороженных до дна морей.

— Это у вас здорово! Но естественный климат вы нарушили. Вот так. Жаль, ледяные материки создаются только для гаражей. Впрочем, им холод, как моему скафандру пыль.

Очевидно, он говорил про жилища живущих, которым безразличны внешние условия.

— Значит, только ремонт, смена частей и никаких чувств, никакой природы? Так?

Я торопливо объяснил, что только наш остров Юных остался в своей первозданности и мы, обитающие на нем, совмещаем здесь развитие, на природе будущего мозга с овладением основами нашей высшей цивилизации, в полной мере доступной лишь живущим не менее великой дюжины дождей.

— Поэтому вы и отмеряете время периодами дождей? Так? А на ледяных материках, в гаражах, протостарцы рассуждают о расстояниях да ядра Галактики?

— Да, там время измеряют движением звезд.

— Медленно живут, ничего не скажешь. Вот так. Ну и что же? Попав в машину, живущий уже и рукой шевельнуть не может?

— Ему нет в этом нужды. К его услугам быстрые колеса и могучие манипуляторы, не идущие по силе в сравнение с нашими передними конечностями.

— Не только по силе, по красоте тоже, — заметил пришелец, вкладывая в эти понятия особый смысл.

Я указал ему, что, перемещаясь на колесах, можно развивать весьма большие скорости, недоступные даже харам.

— Почему же вы не используете колес, чтобы гоняться за харами?

— Колеса? Здесь? — удивился я. — Но это же символ конца естественного существования.

— Вот то-то, радость моя.

— Познавший колеса опьяняется ими, — объяснил я. — Живущие поначалу очень увлекаются большими скоростями, бывает, что даже погибают из-за этого.

— Позволяя кому-нибудь родиться вместо них? Так?

Я подтвердил.

— Значит, живущий в машине сам совсем не двигается? И мышцы его высыхают?

Я объяснил, что мускулы рудиментарных органов живущего, конечно, постепенно отмирают и в конце концов удаляются как возможные источники гниения и общего заражения. Спустя одну или две великие дюжины дождей внутри машины останется только центральный мозг со всем богатством памяти, составлявшим индивидуальную особенность каждого существа.

— Горьковатая память. Каково-то ему помнить время, когда он был живым?

— К началу третьей великой дюжины дождей клетки дальней памяти искусственно устраняются.

— Чтобы не досаждать протостарцу, занятому ремонтом и смазкой своих протезов? Недурно. Память предков наоборот.

Я снова не понял своего собеседника. Очевидно, код перевода был несовершенным.

— И как долго может тлеть такой мозг протостарца?

— Он может жить неопределенно долго, вечно, — разъяснил я. — Его отмирающие клетки систематически возобновляются.

— Тогда понятно! Откуда же вам взять место для вновь рождающихся!.. Никаких искусственных материков не хватит. Лишь бы гаражи разместить. Вот так.

Все-таки мы плохо понимали друг друга. Кто-то из нас был слишком примитивным.

У женщин разных планет дело обстояло лучше. Природа дала им больше точек соприкосновения. Ана передала мне содержание их знаменательной беседы.

— Счастливый, неправдоподобный мир! — говорила моя Ана о планете пришельцев. — У вас каждая пара может иметь детей?

— Конечно, — отвечала ей звездная женщина.

— И вы не боитесь смерти?

— Мы миримся с нею. Умирают только отдельные люди. Наша раса бессмертна в поколениях.

— Дикий мир, — вмешалась Тана. — О каком бессмертии расы вы можете говорить, если тот, кто живет, не помнит периода и в одну великую дюжину дождей.

— Запись мыслей прежде живших делает поколения поистине бессмертными.

— Это неразумно. Нет ничего более горького, чем память минувшего. С какой болью я вспоминаю то, что было великую дюжину дождей назад, когда я жила на этом острове и у меня было такое же тонкое красивое тело, как у синеглазой Аны, и, когда я так же хотела ребенка, как она! И не было большего счастья, чем произвести его на свет…

Ана вздохнула:

— Мне кажется, я помнила бы об этом и дюжину великих дюжин дождей.

— Еще через одну великую дюжину дождей я должна буду удалить клетки дальней памяти. Тогда в моей жизни не останется ничего, кроме бесконечного однообразия машинной жизни. Ремонт, ремонт, смена частей, заправка горючим… И ничего больше!.. Как счастливы вы, пришельцы, что не умеете еще делать искусственные органы, становиться живущими.

— Ты была прекрасна? — спросила Ана.

— Все мужчины этого острова мечтали тогда стать отцом моего ребенка и уничтожить для этого хоть десяток гнусных харов, — ответила бывшая женщина, заключенная теперь в машине.

— Не убивай этой своей памяти, Тана! — сказала звездная гостья.

— А ты, пришедшая со звезд, ты прекрасна?

— Я боюсь так сказать о себе. Прекрасно не тело, прекрасно чувство. Это чувство и привело меня к вам.

— Как понять тебя, женщина звезд? Ты рассчитывала найти здесь себе пару? На вашей планете мало мужчин? — наивно спросила Ана.

— Нет, прекрасная Ана! Человек, которого я любила, улетел к другой звезде и должен был вернуться только через половину большой дюжины дождей, если определять время по-вашему.

— Разве ты не могла дождаться его, заменив в крайнем случае какой-нибудь орган протезом? — спросила Тана.

— Разве ты, Тана, став живущей в машине, могла бы встретиться сейчас с таким вот юношей, который только что гнал здесь свирепого хара через водопад? — спросила звездная женщина, имея в виду меня.

Моя Ана была благодарна ей за ее слова.

— Ты убеждаешь меня, гостья со звезд, что мне надо скорей убить клетки своей памяти? — с горечью ответила машина.

— Значит, можно жить вечно, обладая телом, как ты, а не машиной, как Тана! — воскликнула Ана, окрыленная дерзкой мыслью, послужившей потом причиной великих потрясений.

— Да, — подтвердила звездная женщина. — Память прошлых поколений живет и может пробудиться в каждом живом существе.

— Скажи, но как живое существо, давая жизнь себе подобным, может передавать им свою память? — в волнении спросила Ана.

— Мы, люди, многому можем поучиться у вас на Этане, но способ пробуждать память предков вы могли бы позаимствовать у нас.

— Женщина звезд! Ты открываешь глаза живым. Зачем нам закон «Жизнь — живущим», если его можно заменить законом «Память — живым»!

— Замолчи, безумная! — воскликнула Тана. — Твои слова обрекут всех живых на гибель. Живущие не примут ни одного из них на материк.

— Пусть так! — в исступлении воскликнула Ана. — Лучше не заменять живое сердце металлическим насосом, чем спустя великую дюжину дождей мучить себя воспоминаниями, как это делает Тана.

Конечно, Ана обезумела из-за своей жажды материнства. Темной ночью она пересказала мне все от слова до слова и раскрыла свой страшный замысел. Я похолодел. Не боявшийся грозного хара, сейчас я испугался, как никогда в жизни.

Только великие чувства могут вести на подвиг, на великие свершения. Впоследствии я узнал о словах одного из земных мыслителей, что ничто великое на их планете не совершалось без страсти. Ана была полна страсти и сумела вложить страсть и в меня.

Наш план был дерзок. Чтобы решиться на него, нужно было разрушить у всех живых само представление о сущности и цели жизни. И это сделала Ана. И я, послушный ей, горячо внушал ее учение на острове.

Нас пугались, нас укоряли за то, что мы якобы повторяем призыв звездных пришельцев, но это была неправда!.. Звездные пришельцы не подбивали нас на бунт против живущих. Они только раскрыли Ане глаза, а через нее и нам всем, что не только жалкое существование среди металлических протезов может быть вечной жизнью. Сменяющиеся поколения, несущие память предков, были истинно вечными и более прекрасными.

Но живущие никогда не согласились бы с нами, не уступили бы своих ледяных гаражей.

Мы увидели это даже в растерянном сопротивлении Таны, которая была ближе к нам, чем большинство протостарцев, живущих многие великие дюжины дождей и не знающих ни горя, ни радости живых. И все же Тана, живущая в машине, не пожелала, не смогла быть с нами. Она была с протостарцами.

Ана назвала их живущими мертвецами и подняла нас на войну с ними. Так началось великое Восстание Живых.

У Аны был поистине грандиозный и коварный план, в котором как бы отразились все поколения хитрых и свирепых харов.

Послушные ей, мы завладели летательным аппаратом Таны.

Чтобы Тана не мешала нам, мы временно лишили ее колес.


ВОССТАНИЕ ЖИВЫХ

Эт изменил восставшим. Протостарцы, разобрав манипуляторами стену, которую мы сложили из огромных глыб, ворвались в центральную насосную станцию планеты через тайно открытый им ход.

Мы удерживали за собой «сердце планеты» почти до периода дождей, теплые дожди должны были окончательно растопить ледяные материки с ненавистными гаражами протостарцев.

Не могу понять, как мог предать нас Эт, первый из старейших, пошедший с нами!..

Отважный, он победил когда-то в схватках не одного свирепого хара и имел сына, моего сверстника и друга, мечтательного юношу, созданного, конечно, для жизни у другой звезды. Он не способен был сам гнать хара, но гордился своим отцом, его силой, мужеством, статной фигурой этанянина с узким лицом и высоким лбом.

Эт первым поддержал Ану и ее план захвата «сердца планеты». Он восхищался ею, говоря, что природа не знает ничего страшнее гнева матери, защищающей своих детенышей. Ана защищала детенышей, еще не появившихся на свет, но в наших условиях ее чувство было еще сильнее. И Ана с жестокостью разгневанной матери нацелилась прямо в сердце планеты.

Мы на летательном аппарате протостарца Таны полетели к центральной насосной станции, чтобы остановить насосы, прервав тем кровообращение планеты, подачу к ледяным материкам охлажденного в полярных областях раствора.

Эт настоял на том, чтобы взять с собой звездных пришельцев. Они не желали остаться на острове, где были отрезаны морем от своей ракеты. Но он не думал о них, ему нужно было их оружие теплового луча. Но он ошибся.

Революционный порыв, как понял я впоследствии, и внезапность нападения на центральную насосную станцию принесли нам первый успех.

Мы ворвались в главный машинный зал. Широкий проход в нем был рассчитан на свободное маневрирование машин. Он тянулся до самого горизонта, сливаясь там со сводом потолка. По обе его стороны возвышались громады машин, использующих энергию квантовых вихрей. Отсюда холодильный раствор перекачивался по трубопроводам к экваториальным материкам, где отдавал свой холод, и в противоположном направлении к полюсу — к полям охлаждения. Они представляли собой крутые склоны искусственных металлических гор, на которых не держался снег. У поверхности они были пронизаны мириадами отверстий. В них протекал раствор, охлаждаясь полярными ветрами.

С момента нашего вступления в насосную станцию движение холодильного раствора прекратилось, он уже не уносил полярный холод к искусственным тропическим материкам.

Затих исполинский зал. Тишина после ровного гула машин казалась мертвой. Сердце планеты перестало биться.

Эт торжествовал. Победа оказалась такой легкой!..

Он ходил между рядами безмолвных машин и рисовал нам, толпившимся около него, жуткие картины гибели материков.

До сих пор мы видели ледяные материки только в электронных окнах обозрения. Безжизненная равнина, ограниченная ровной ледяной набережной. Протостарцы не разводили лесов, они были им не нужны, потому и убавилось за последние великие дюжины дождей содержание кислорода в атмосфере нашей планеты…

Эт потирал трехпалые ладони и, дав волю фантазии, смаковал начинающиеся катаклизмы.

Ровная гладкая поверхность в его мечтах становилась пористой, покрывшись дюжинами дюжин луж. Ледяная стена набережной все больше уступала напору волн, изъеденная бесчисленными порами. Огромные куски отваливались от ее массива, белыми пятнами плывя по волнам. А волны прибоя пенными ударами вгрызались все глубже в ледяной монолит, подточенный снизу еще более теплым течением.

Глубокие трещины рассекали оседающий материк. Наступит минута, когда ледяной монолит оторвется ото дна, к которому был приморожен. Никакие землетрясения не смогут тогда сравниться с искусственным катаклизмом. Всплывая, материки разломятся на несколько частей. Трещины пройдут через подземные залы заводов, через несчетные гаражи. Рухнут их ледяные своды, погребя под обломками великие дюжины машин. И никому никогда не найти в изуродованных механизмах вечной жизни живущих. Из недр планеты уже не будут добываться смазочные и горючие материалы. Разломаются аппараты для их получения. Да и некому будет их потреблять!

Начнется период теплых дождей, который, подобно водопаду нашего родного острова, завершит начатое нами дело, окончательно уничтожит материки с мириадами дюжин живых мертвецов, поселившихся в машинах вопреки главному закону Природы.

— То, что противоречит Природе, обречено! — повторял Эт слова Аны.

Ана тоже торжествовала, но была грустной. Она не смаковала, как Эт, гибель протостарцев. Свой план она называла «Великим погребением». Она лишь хоронила фактически давно умерших.

Но мертвецы, жившие в машинах, хотели жить, жить вечно!

Не прошла и половина срока до наступления дождей, как протостарцы опомнились.

Множество великих дюжин многоколесных машин потянулось к полярному кругу, где находилась захваченная нами насосная станция.

Электронная аппаратура, продолжавшая действовать, позволяла нам видеть в «окнах обозрения», как двигались протостарцы по дорогам и без дорог, неотступно приближаясь к нам.

Ни у них, ни у нас не было оружия, давно забытого вместе с последними войнами, в глубокой древности полыхавшими на планете.

Эт послал наступающим противникам электромагнитный сигнал, предупреждая, чтобы они не пытались приблизиться, ибо в нашем распоряжении тепловые лучи звездных пришельцев.

Он лгал.

Когда я сам, обеспокоенный предстоящим боем, заговорил с пришельцем об их возможной помощи, он ответил в присущей ему манере:

— Нет у меня лазерного пистолета, радость моя. Командиру отдал, чтобы не ввязаться случайно в ваши дела. Вот так.

Эт солгал. Протостарцы не знали об этом, но они не остановились. У них не было выхода. Их ждала гибель или под тепловым лучом пришельцев, или под тепловыми лучами собственного светила, которое растапливает их материки, превращая их в былые океаны.

И живущие в машинах наступали. Их решимость была страшна.

Тогда-то Эт и струсил. Страх, расслабляющий позорный страх, который на острове навсегда лишил бы права отцовства, сломил Эта. Даже странно, что тот же Эт побеждал когда-то харов!..

Я застал его лежащим на полу в машинном зале. Худой, как и все мы, этаняне, он казался особенно длинным. В жуткой тишине умерших машин слышалось его свистящее неровное дыхание. Под его продолговатый, лишенный растительности череп кто-то подложил моток провода.

Ана, присев на корточки, старалась облегчить ему острую боль в сердце. Она вспоминала все забытые средства далеких времен, когда на нашей планете еще лечили, а не заменяли больные органы.

Открыв глаза, Эт посмотрел на нас, словно затравленный зверь. Потом слабым голосом сказал, что гнусный хар, как когтями, схватил его за сердце. И стал корчиться от боли.

Говорят, так умирали… Но Эт очнулся.

Обычно это бывало первым сигналом стареющим. Перенеся подобный приступ, живые обращались с мольбой к протостарцам, и те брали их к себе на материк. Там им заменяли сердца на искусственные, превращая живых в живущих.

О чем думал Эт, когда его узкий лоб покрылся испариной? Понял, что смерть близка, и захотел жить? Неистово захотел жить вечно?

Помочь ему могли только протостарцы. И он решил купить эту помощь ценой предательства. Он забыл все высокие слова о непреложности законов Природы, о праве на существование грядущих поколений, он предал Ану, защитницу всех матерей, предал нас и даже своего сына вместе со всеми нерожденными детьми планеты…

Многоколесные машины протостарцев ворвались в насосную станцию через открытый Этом ход.

Ах, если бы пришелец применил свой тепловой луч!

С лязгом, грохотом и дребезжанием мчались машины по двору станций, настигая живых.

Манипуляторы наносили смертельные удары.

Сколько детей получило право родиться на острове!..

Пришельцы в ужасе наблюдали сцену истребления, укрывшись в машинном зале вместе с группой Аны.

Одна из многоколесных машин гналась за Этом, а он, визжа от ужаса, подпрыгивая на длинных ногах, скакал по плитам двора и молил о пощаде, кричал, что это он, он впустил сюда машины живущих.

Машина затормозила, а Эт упал перед ее колесами. Ни одно из них не наехало на него. Но он лежал без движения. Еще один сердечный удар настиг его раньше, чем он заслужил себе искусственное сердце.

А потом произошло самое страшное, что переворачивает во мне сознание, всю мою память, останавливает дыхание, лишает меня желания жить!..

Рухнули двери машинного зала. Многоколесные машины ворвались в проезд.

Ана пала одной из первых. Казалось, что колесо машины только чуть задело ее, но… этого было достаточно моему синеглазому цветку, чтобы стебелек его сломался…

Я держал в руках ее разбитую голову, которой она ударилась о постамент проклятой машины, качавшей холодильный раствор в ненавистные ледяные материки.

Что мне было до мира, если со мной уже не было моей Аны! Ей не привелось стать матерью нашего ребенка. Ей не привелось утвердить бессмертие в поколениях живых.

Ненависть ослепляет даже мудрых. Протостарцы, словно в них проснулись давно убитые клетки воинственной памяти, ринулись на одного из звездных пришельцев, видя в нем виновника смуты.

Этот звездный пришелец бежал к моей Ане, словно мог чем-нибудь помочь ей. И тут один из протостарцев в ослеплении бойни кинулся на него.

Не знаю, откуда взялся второй пришелец. Уже впоследствии я узнал, что именно так бросались под боевые машины врагов его предки в эпоху войн, бросались, чтобы остановить машину любой ценой. Может быть, должен был взорваться его костюм с баллонами газа?

Почему не сделал я так же, чтобы спасти мою Ану?

Колеса смяли пришельца, взрыва не последовало, но машина все-таки остановилась.

Может быть, вое поняли, что совершилось межзвездное преступление?

Все протостарцы и уцелевшие живые, за исключением меня, находившегося рядом, поспешили к повергнутому пришельцу.

И тут выяснилось, что погибший пришелец сжимал в руке лазерный пистолет. Через прозрачную часть шлема виднелись судорожно сведенные, заросшие полоски над его закрывшимися органами зрения.

Нужно было обладать мудростью вечно живущего, чтобы сразу понять, почему пришелец не применил оружия. Я это понял далеко не сразу. Он не поднял его на обитателей чужой планеты, а те… уничтожили его.

Своим поступком звездный житель отстоял жизнь всем нам, уцелевшим, в том числе и звездной женщине, стоявшей теперь на коленях перед телом своего товарища. Никто из нас не воспринимал низкого регистра издаваемых ею звуков, но, вероятно, это было проявлением горя, такого же, как у меня, если что-нибудь могло сравниться с моим.

И тогда приблизилась Тана. Протостарцы вернули ей колеса.

— Почему ты в таком горе, звездная гостья? — спросила она. — Ведь ты говорила, что любишь того, кто улетел к совсем другой звезде?

Звездных пришельцев трудно было понять. Оказывается, можно было испытывать такое же горе при виде погибшего, даже не любя его.

Об этом сказала звездная женщина и добавила:

— Я любила не его, но он…

Странно, невозможно разобраться в отношениях существ другой планеты. У Таны была мудрость долго живущей, и она засвидетельствовала протостарцам, что звездные пришельцы не имеют никакого отношения к Восстанию Живых.

Протостарцы были мудры… и гуманны. Они защищали свое право жить вечно, но они не отказывали в этом праве и другим.

Гибель пришельца потрясла застарелые умы, на протяжении великих дюжин дождей занятых только заботой о себе.

Мы, уцелевшие, были прощены. Нам было позволено вернуться на остров. Многие пары смогут теперь иметь детей.

Но все это было не для меня. Не было больше моей Аны, рожденной стать во главе всех матерей, но так и не ставшей матерью…

Я заморозил Ану с помощью уже пущенного по артериям планеты холодильного раствора. Долго стоял я у ее ледяной могилы, рассматривая смутные контуры бесконечно дорогого мне существа.

Я хотел бы лежать с ней рядом во льду. И я уже решился на это, когда встретил звездную женщину.

Она тоже сделала для своего товарища ледяную могилу в виде хрустального куба, в котором его можно было рассмотреть уже без космического костюма, так уродовавшего его. Я был поражен! Неужели Природа в развитии высших своих представителей приходит к сходным формам? Пришельца, скрытого в ледяной глыбе, можно было принять за этанянина!.. Неужели в этом глубокий смысл целесообразностей?

Мысленно я увидел себя в такой же глыбе… и невольно подумал о звездном костюме пришельца. Если он так схож со мной, не могу ли я надеть его костюм?

Новая мысль обожгла меня.

Я обратился к звездной женщине жестами, а когда она включила свою переговорную аппаратуру, попросил у нее разрешения надеть на себя костюм погибшего.

Она пристально посмотрела мне в глаза и спросила:

— Зачем тебе это, смелый АН? — она всегда называла меня так, помня встречу у водопада.

— Смогу ли я дышать с помощью ваших аппаратов? Можно ли их отрегулировать на состав нашей атмосферы?

Звездная женщина снова посмотрела на меня, теперь уже, видимо, о многом догадываясь.

Но я не признавался ей в своем заветном желании. Я слишком хорошо помнил слова погибшего пришельца, что они не должны «ввязываться в наши дела». И он не ввязывался в них, даже погибая…

Женщина звезд не знала настроений среди уцелевших живых. Эт, сам погибнув, оставил после себя гнусную отраву. Он успел нашептать всем, будто у звездной женщины вовсе нет памяти предков, что никто не может проверить это и мы своим Восстанием Живых затеяли безнадежное дело, потому что никогда предки не будут жить в своих потомках.

Теперь, чтобы разжечь вновь Восстание Живых, надо доказать существование памяти предков, доказать на самих живых… Для этого нужно было побывать на Земле, привезти оттуда способ пробуждения наследственной памяти.

Но женщина звезд не должна была этого знать, иначе моя мечта не осуществилась бы.

Я смог надеть на себя костюм пришельца. Женщина звезд так отрегулировала дыхательные аппараты, что я чувствовал себя нормально, хотя и был изолирован от нашей атмосферы.

— Ты рассчитываешь, что мы прилетим к вам еще раз? — спросила она, когда я, скрытый костюмом, с помощью электромагнитного устройства один мог слышать ее слова.

— Разве ты не хочешь вернуться на свою планету? — уклончиво ответил я, но в моем ответе была заключена и моя заветная просьба.

Женщина звезд поняла меня.

Мы, уцелевшие живые, должны были отправиться на летательном аппарате Таны на свой остров. На этом же аппарате предстояло доставить и звездную женщину к ее ракете.

Срок ее пребывания на нашей планете истекал. Главный пришелец, с помощью электромагнитных колебаний сносясь со звездной женщиной, торопил ее возвращение.

Поэтому Тана решила, что сначала доставит звездную гостью к ракете, а уже потом нас на остров.

Нам, еще в состоянии живых, предстояло побывать на ледяном материке. Прежде это не допускалось.

Тяжелое впечатление произвел на меня материк живущих мертвецов. Им не нужны были леса, травы… И потому первым мертвецом среди мертвых, живущих в машинах, был сам материк. В нем, конечно, не успели еще произойти те изменения, которые смаковал Эт, однако гладкая прежде стена набережной стала волнистой, уже изъеденная теплыми волнами. Поверхность материка там и тут была в провалах. Очевидно, своды подледных пустот успели рухнуть.

И подобно единственному на всей мертвой равнине дереву, будто накренившемуся от ветра, возвышалась, грозя упасть, инопланетная ракета, под которой осел ледяной грунт.

Как разительно отличался этот пейзаж от нашего буйно цветущего острова, каким бессмысленным казалось мне вечное существование среди этой мертвой, искусственной природы, в холодных ледяных гаражах, внутри громыхающих машин!..

Главный пришелец ждал свою спутницу. При нем неотлучно находился один из старейших протостарцев, впервые встретившийся ему здесь.

Никто из нас не слышал голосов пришельцев, когда они обменивались первыми словами. Но мы понимали, о чем они говорят, о ком горюют.

И тогда женщина звезд указала на меня. Главный пришелец заинтересовался. Он воспользовался переводной аппаратурой и спросил меня:

— Ты хочешь лететь к другой звезде на нашем корабле?

— Женщина звезд угадала мое желание, - ответил я.

— Что ведет тебя?

Протостарцы слышали и понимали наш разговор. Я не должен был лгать, но в то же время я не должен был выдать затаенной своей мечты.

— Я потерял ту, которую любил, а вместе с ней и желание жить вечно. Пусть вместо меня на острове родится кто-нибудь.

Очевидно, мало суровой мудрости вечно живущих, чтобы оценить мою любовь к Ане, угадать в ней не только тоску, но и верность ее идее бессмертия в поколениях живых.

Протостарцы не выразили никакого протеста.

— Мы не можем гарантировать тебе возвращения, — сказал Главный.

— Моя любовь сильнее расстояний, — сказал я.

— Сильнее времени, — добавила звездная женщина.

Я был согласен с ней.

Потом они говорили между собой на непостижимо низком регистре звуков, недоступных нам.

Впоследствии я узнал: они пришли к выводу, что, беря, меня с собой в полет, не вмешиваются в дела нашей планеты, поскольку мне и здесь ничего не грозило. Они видели в моем путешествии на Землю символ дружбы двух цивилизаций. И они брали меня с собой на освободившееся место.

Но я в глубине сознания был убежден, что рейс землян неизбежно повторится.

Я простился с обитателями своей планеты, и с живыми и с живущими в машинах. Из ракеты они казались маленькими и жалкими.

С того самого момента, когда, войдя в ракету, пришельцы освободились от своих костюмов и стали отдаленно походить на этанян, я надел их костюм для того, чтобы уже не снимать его больше… Никогда? Кто знает!.. Нет! Я верил, что без скафандра еще ступлю на остров Юных, чтобы позвать их за собой.

Я смотрел сквозь прозрачную часть шлема на унылую равнину ледяного материка. Я словно находился на вершине одинокого дерева. И вот оно качнулось, как от налетевшего урагана, и, вырванное с корнем, взлетело вверх.

И словно могучий хар вцепился в меня, чтобы удержать на Этане. Но сила, превосходившая все, что можно было себе представить, разорвала объятия хара, и я почувствовал необычайную легкость во всем теле, без усилия, словно во сне, взмыв над пультом.

Внизу виднелось ромбическое море, с берега которого мы взлетели.

Прощай, Этана! Я называю тебя именем пришельцев. Я еще вернусь, чтобы доказать живым, что они могут носить в себе память прежних поколений, чтобы доказать неизбежность победы живого в грядущем.


ЧЕЛОВЕК ОСТАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКОМ

На земном языке, которым я овладел, меня следовало бы назвать человекоманом. Действительно, многое привлекает меня в людях, хотя их недостатки отнюдь не скрыты от меня.

Правы оказались те из наших протостарцев, которые утверждали, что развитие жизни на любой планете, идя от гнусных харов или подобных им зверей, в конце концов приводит к появлению существ, организм которых более всего способствует пробуждению разума. Вертикальное положение корпуса, центральное мозговое образование в высшей точке тела, стереоскопические органы зрения, свободные от ходьбы конечности, высокая энергетика, основанная на вдыхании такого активного газа, как кислород, — все это лежит в основе нас, «живых», и одновременно в основе людей.

Однако наши протостарцы ошиблись, утверждая, что поскольку тип разумных существ на любой планете схож, то и пути их развития предопределены общим стремлением к бессмертию каждой личности. Потому нельзя якобы ожидать такого безумного риска, как посещение иных звездных систем ради контакта между разумными мирами вселенной.

Как ошиблись протостарцы!.. И как права моя несравненная Ана! Ограниченно понимаемая жажда бессмертия завела нашу цивилизацию в тупик. А вот люди прилетели к нам, являя собой пример другой культуры, которую я обязан изучить.

Конечно, между нами и людьми немало различий. Взять хотя бы передние, свободные от ходьбы конечности. Как поразило меня поначалу то, что руки у них кончаются пятью, а не тремя пальцами. Вероятно, в этом заложен огромный стимул развития, большая ловкость в труде. Любопытно, что в систему счета у людей положено количество пальцев на руке. На двух руках десять. И несмотря на то, что десять — число неудобное, делится только на два и на пять, эта странная система легла в основу всего их исчисления. Насколько совершеннее наш счет! По три пальца на четырех конечностях — дюжина. Она делится и на два, и на три, и на четыре, и на шесть… Мне было очень приятно узнать, что и у людей сохранились остатки древнего счета, основанного, как и у нас, на дюжине. И поныне они измеряют время двенадцатью часами в половине суток. И в году у них двенадцать месяцев. Я готов был заподозрить в этом влияние нашей цивилизации, если бы не был уверен, что никогда разумные существа нашей планеты не посещали другие космические тела.

Моим читателям интересно будет узнать, чем же еще люди отличаются от нас.

Прежде всего слуховыми органами. Люди и мы словно разделили между собой звуковой диапазон, пользуясь отдельными его частями.

Я не буду останавливаться на различиях чисто физиологических, обусловленных своеобразностью сред развития. Взять хотя бы необычайную приспособленность людей к вдыханию смертоносного окислителя. Естественно, что они лишены тех ферментов, которые позволяют нам обходиться для энергетических реакций организма меньшим количеством кислорода. Не обладают они, естественно, и органами, вырабатывающими эти ферменты.

Но кровь и сердце есть и у нас и у них. Любопытно, что они применяют наш художественный образ, говоря о любви. Они тоже трогательно связывают ее с сердцем.

С людьми я познакомился еще во время полета к их планете, тогда, же я узнал, что им свойственно проявление схожих с нами чувств. Дружба связала меня с «женщиной звезд», а ее любовь, ради которой она полетела в звездный рейс, могла бы украсить любую из женщин острова Юных.

Но самые большие впечатления и самые тяжелые испытания меня ждали на самой Земле.

В течение всего звездного перелета я пытался и не мог привыкнуть к большой тяжести, которая благодаря разгону, торможению и центробежному ускорению во время полета с достигнутой скоростью искусственно воспроизводилась на звездолете. Одно дело ходить по коридорам корабля, держась за перила, другое — сойти на поверхность планеты. Я вынужден был ухватиться за старшего звездолетчика Виева, чтобы устоять на своих слишком тонких, по сравнению с людскими, ногах. Меня пригибало к земле, как перегруженный колосом стебель. Я хотел походить на своих спутников, да простят мне мои соотечественники это желание, и, собрав всю свою волю, выпрямился.

Я не ждал родных и близких среди встречающих, как мои спутники, но я был свидетелем проявленных при встрече чувств. Я охотно посвятил бы анализу этих чувств часть своего исследования, если бы не ставил перед собой иных задач.

Я был единственный из всех, кто не снял космический костюм на Земле. Как тяжело было оставаться в нем!..

В первое время я еще не ощущал тех страданий, которые потом стали постоянным моим состоянием.

Виев взял меня с собой в город, место жизни многих людей.

Ничто из известного мне на нашем острове Юных или на ледяном материке, где расположены гаражи протостарцев, не может сравниться с величественностью города людей.

Любопытно, что людям очень давно известно колесо, они умеют строить машины на колесах, которые служат им для быстрого передвижения. Однако, достигнув большого совершенства быстроходных машин, люди отказались от пользования ими, по крайней мере, между домами в городах.

Конечно, у них есть и теперь такие машины, они ездят в них по поверхности земли, если им нужно перевезти что-либо тяжелое или если едущий не вполне здоров. Но в обычных случаях они предпочитают на небольшие расстояния ходить на ногах.

Жилище старшего звездолетчика Виева состояло из нескольких помещений и было расположено на высоте дюжины стволов наших деревьев.

Вместе о Виевым в помещениях его жилища жили еще два человека примерно его возраста или немного старше. У них были семьи с женатыми детьми, которые, в свою очередь, имели право вырастить любое количество детей. Это обстоятельство должно потрясти любого из нас, «живых».

Планета Земля еще столь девственна-, что разумные существа не успели расселиться по ней с угрожающей плотностью.

Как это ни странно, они ныне ив страшатся перенаселения и не вводят у себя законов, сколько-нибудь напоминающих наши. Они интенсивно осваивают существующие материки и в широких масштабах преобразуют их, осушая моря, чтобы заселить их дно. Надо заметить, что водные просторы занимают у них в два раза больше места, чем суша. Некоторые из людей идут так далеко, что мечтают использовать для потомков огромные просторы водной среды, строя заводы и даже города под водой.

Люди стремятся сохранить в лучшем виде свою биологическую формат.

Потому-то они стали избегать передвижения на небольшие расстояния в машинах. Оказывается, как следует из всего нашего опыта, отказ от привычных предкам функций приводит к ослаблению мышц, к хрупкости сосудов, к болезням и преждевременной старости.

Родственники Виева — я не понял степени их родства — объяснили мне, что «человек должен остаться человеком».

Важным способом сохранить человека человеком люди считают работу, нагружающую его мышцы.

Раньше, оказывается, у них существовало разделение между теми, кто преимущественно напрягал в труде мускулы, и теми, кто главным образом использовал мозговые клетки. Жизнь людей теперь строится так, что оба эти вида деятельности совмещаются.

Знакомясь с очень интересной историей Земли, в отдельных частях напоминавшей нашу предысторию, я заинтересовался, в частности, и периодом, который они называли эпохой Возрождения, пришедшей на смену временам упадка нравственного и физического.

Не нужно видеть здесь прямой аналогии, но следует подметить одно сходство. Эпоха Возрождения в свое время вернулась к эталону красоты древних, гармонично развивавших свое тело. Этот возврат к образцам красоты античности характерен и для нового времени, которое я застал на Земле. Но как сохранить гармоничность развития организма, если условия существования изменились? После создания справедливого общества люди многое сделали для того, чтобы человек самым лучшим образом развивался во всех отношениях. Позаботились они и о физическом совершенстве, равно как и о многом другом.

Люди решили не ждать с покорностью судьбе биологических изменений, когда они сперва потеряют волосы, зубы, потом видоизменятся еще больше, а так перестроить свою жизнь, чтобы античная красота стала бы результатом условий существования.

И люди оценили в частности ходьбу.

Чтобы описать их нынешнее отношение к этому способу передвижения, я должен был бы написать гимн ходьбе.

Нет мускула, нет органа в их теле, включая даже центральный мозг, которые не принимали бы участия в этом физическом процессе.

Их старцы пришли к выводу, что именно ходьба и труд когда-то способствовали созданию человека.

Я добавил бы к этому определению еще и понятие «борьба». Недаром и на нашем острове Юных повелось добиваться права отцовства в поединке с могучим и ловким харом. Для этого требовалось всестороннее развитие. Нужно было быть не только умнее и хитрее хара, но и сильнее его, поскольку, кроме когтей, подобных тем, какие были у хара, охотник не получал никакого оружия.

У людей есть очень любопытное занятие, которое здесь называют спортом. Люди состязаются между собой в различных упражнениях, стараясь развивать силу, ловкость, выносливость.

Надо заметить, что машины, двигаясь между домами в городах, то и дело становились причиной гибели людей. В давние же времена они к тому же еще и отравляли воздух отработанными газами.

На большие расстояния люди и теперь передвигаются на машинах, но под землей или по воздуху. Там машины не могут сталкиваться между собой или встретить людей.

На поверхности же земли на небольшие расстояния люди по преимуществу ходят.

Но именно ходьба была для меня самым тяжелым испытанием на Земле. Неспособность к ходьбе из-за слабости ног отличала меня в физическом отношении от людей.

И все же я ходил, порой опираясь на руку моих земных друзей, родственников Виева, знакомивших меня с устройством жизни на их планете.

Местные ученые очень быстро изобрели и изготовили мне дыхательный фильтр для носа, пропускавший только необходимое количество кислорода. И я смог снять шлем, ставший мне ненавистным.

Мне так хотелось походить на окружающих меня существ!

И пожалуй, мне это удалось. Меня даже не сразу признавали за гостя с другой планеты, скорее, готовы были счесть за больного человека, исхудавшего и слабого.

В таком виде я мог больше общаться с людьми, не вызывая всегда угнетавшего меня любопытства. Каюсь, не хотелось рассказывать людям об устройстве жизни на своей планете, хотя меня и расспрашивали. Я больше стремился узнать о них, о том, как они живут.

Очень много я получил от общения со студентами, как называют здесь молодых людей, завершающих свое образование перед тем, как посвятить себя всецело труду.

Мои друзья приводили меня в парк на берегу реки, оставляли сидеть на скамеечке, и рано или поздно кто-нибудь из молодых людей подсаживался ко мне. Я был одет как землянин, руки держал, подражая привычке некоторых молодых, в карманах, очки, защищавшие мои глаза от слишком яркого солнца, закрывали часть лица. Я завязывал беседу. Мои собеседники не сразу догадывались, кто я, принимая меня вначале за одного из тех, кто приезжал сюда из далеких стран для завершения образования.

За крутой дугой реки уходил в дымку город, над которым там и чут возвышались более высокие дома.

Уже много лет существует традиция, по которой молодые люди приезжают сюда учиться. Страна, где я находился, стала первой, где народ взял власть в свои руки, изменив в корне общественное устройство.

Ныне на Земле создалось единое общество. При совершенстве средств дальних сообщений люди в любой части земного шара стали членами одной семьи. Они избежали гибели от чудовищных средств уничтожения, открытых на планете, покончив раз и навсегда с войнами.

И люди поднялись на новую ступень развития разумных существ.

Невольно напрашиваются некоторые сопоставления с обществом нашей планегы.

У нас побудительной силой поведения многих служит страх. Если мы не будем подчиняться действующему у нас закону «Жизнь — живущим», мы не получим помощи протостарцев, когда состаримся.

Молодые люди, сидевшие со мной вместе на скамеечке на Ленинских горах, помогли мне узнать многое.

Помню, ко мне подсел худощавый юноша с очень темным цветом лица.

Звуковой преобразователь делал мой голос неотличимым от человеческого.

Я спросил, что заставляет людей сопоставлять свои поступки с интересами общества.

— Почему заставляет? У нас нет принуждения. А ты откуда?

— Это неважно, откуда я. Я понимаю, что страх может заставить вас быть такими, какими вы должны быть. Но у вас нет страха?

— Страха нет. Есть совесть.

— Совесть? — Я заинтересовался и попросил объяснить, как применить ее к обществу.

— Как ты не понимаешь! — почти возмутился он. — Или не знаешь поговорки «не за страх, а за совесть»?

— Ты хочешь сказать, что в современном обществе поступки людей определяет совесть?

— Скажи, откуда ты приехал? По виду ты похож на меня. Но почему такое произношение? И голос твой звучит странно.

— Я приехал очень издалека. Он пристально разглядывал меня.

— Ты — этанянин АН! — наконец воскликнул он. — Но ты без шлема, и это ввело меня в заблуждение.

— Ответь мне на несколько вопросов.

— Спрашивай.

— Когда человек считается подготовленным для жизни в обществе? — начал я.

— Когда переступает порог зрелости. Кстати, тогда он получает право пробудить в себе память предков.

— Память предков! — вскричал я, насколько позволял мне мой аппарат воспроизведения человеческой речи. Мой собеседник затронул то, ради чего я прилетел на Землю!

— Да, память предков. Это новое, недавно сделанное открытие наших ученых, исследующих мозг. Вступая в жизнь, человек имеет право пробудить в себе с помощью наследственной памяти личность того из предков, кто оставил в жизни светлый след, заслужив тем продолжить в потомке свою жизнь.

— Так вот каким может быть бессмертие! — ухватился я за сказанное.

— Нет. Бессмертие человечества не только в этом. Новые поколения наследуют достижения предыдущих. Плод разума не умирает.

— А если говорить о личном бессмертии, ради которого создана наша «протезная цивилизация Этаны», то ее может заменить ваша память предков?

Мой собеседник пожал плечами, а я, кажется, перестал совсем вдыхать кислород и судорожно стал регулировать фильтр.


ПОРОГ ЗРЕЛОСТИ

Моя ненависть к шлему, который отгораживал меня от окружающего мира новой планеты, обернулась в конце концов против меня.

Не только мучительная тяжесть на Земле, не только иной состав и большое давление атмосферы, но и еще враждебный мир микробов обрушились на инопланетное существо.

Насколько легче было гостям моей планеты! Они ни разу не сняли своих герметических костюмов, спасавших их от микробов Этаны.

А я все хотел возможно больше походить на людей, хотел жить, как коренные жители планеты, среди них, с ними!..

Я снял шлем… и не выдержал.

Тяжелый недуг подкосил меня. Так говорят на Земле, имея в виду косу — большой нож на длинной ручке, которым здесь в древности срезали стебли трав. «Подкошенные», они падали на землю.

Нож тяжелой болезни срезал мой стебель. Подкошенный, я уже не мог подниматься, преодолевать непосильную тяжесть. А я еще так мало узнал о Земле, еще не овладел их методом пробуждения наследственной памяти.

И тогда ко мне пришла девушка Земли.

Ее звали Виленоль. Она принадлежала к третьему поколению семьи женщины звезд, с которой я прилетел с Этаны. Но на вид она была лишь чуть моложе ее.

Девушка вызвалась ухаживать за мной и помочь мне больше узнать об их планете.

Это было очень интересное существо. Я пытался представить себе ее живущей на острове Юных, но не мог, хотя по возрасту она как раз подходила к нам.

У нее были свои увлечения. Она занималась историей человечества. Она воспроизводила былую жизнь в сценах, демонстрируя поведение людей и их характеры. Мы много беседовали с ней о прошлом Земли.

Только с моей несравненной Аной я мог вести подобные беседы в лучшее время нашей с ней жизни.

Я лежал на балконе, смотрел на бегущие в голубом небе клубы белого пара, похожие на наши облака, и слушал Виленоль.

— Я на пороге зрелости, — говорила она. — Вступившим на этот порог у нас считается лишь тот, кто совершил свой первый подвиг.

— Что за деяние представляет собой этот подвиг?

— Каждый выбирает себе то, что он способен совершить, но так, чтобы стало ясным существо человека, ставшего зрелым, его характер, стремления, сила…

— К чему же готовишься ты, девушка Земли?

— Подвиг надо совершать в той области, которой увлечен.

— Значит, история твоей планеты?

— Да, добрый АН. Это моя мечта… сделать какое-нибудь историческое открытие… Мне хотелось стать археологом, участвовать в раскопках…

Она имела в виду поиски в слоях почвы, нанесенных за время, равное многим великим дюжинам дождей. Они разыскивают остатки былой культуры: руины, обломки сосудов, выброшенные или потерянные вещи, бывшие в употреблении. Выводы и умозаключения, которые они делают на основе своих находок, в высшей степени примечательны.

У нас нет в этом надобности. Достаточно обратиться к протостарцу, живущему, скажем, дюжину великих дождей или по земному около десяти тысяч лет…. Впрочем, что я говорю!.. Я уже настолько оторвался от своей планеты, что забыл об обычае протостарцев уничтожать дальнюю память. Обитатели Этаны не хотят знать прошлого. Они живут только желанием жить дальше…

— Но больше всего меня интересует тот период, когда свершился Великий переворот в нашей стране. Это было не так уж давно. Но восстанавливать героические картины того времени доставляет мне наибольшую радость.

— Почему? — поразился я. — Ведь это было дикое время. Люди ненавидели и убивали себе подобных. Так мне рассказывали.

— Да, это было тяжелое время. Одни люди угнетали других, которые жили во мраке бесправия. И тем значительнее то, что именно тогда нашлись герои, которые увидели во мгле времен наше время. И во имя этого будущего шли на борьбу, совершили Великую Революцию.

— Великую Октябрьскую революцию, — поправил я.

Виленоль обрадовалась:

— Ты уже знаешь, добрый АН. Иначе и не могло быть. Об этой революции тебе должны были рассказать на Земле.

— Мне рассказали о ней еще много раньше, после трагедии нашего Восстания Живых.

— Я знаю. Ты потерял в бою любимую жену.

— И вождя нашего Восстания, дело которого я продолжу.

— Продолжишь?

— Разве вы могли бы достичь всего, чего достигли, если бы не продолжали дело ваших героев? В наших условиях Ана вела нас за собой… и продолжает вести, пока я жив.

— Ты будешь жив, добрый АН.

Милая девушка! Но болезнь, в которой с трудом разбирались земные врачи, сразила меня.

Силы оставляли мое тело.

Ко мне пришел глубокий старец, врач, академик, как здесь принято говорить о высшей степени учености.

Старец из Института Жизни пришел ко мне убедиться, можно ли предотвратить неизбежное.

Я сказал, почему мне необходимо жить и вернуться на Этану.

Академик Руденко перевез меня в свои Институт Жизни. Моя маленькая подруга продолжала регулярно навещать меня.

А ученые исследовали мой организм. Они ведь ничего не знали о том, как устроены обитатели Этаны.

К счастью, мы были подобными человеку. Некоторые наши органы походили на человеческие, но другие были совсем иными.

Земные микроорганизмы поразили мою единственную почку. У людей их было две. Узнав об этой болезни, я понял, что обречен. Мой организм отравлял сам себя. На острове Живых я уже должен был бы умолять протостарцев поместить меня в машину живущих.

Исследование установило, что кровь моя была схожа с людской, но обладала редкими особенностями. Только в одном случае из многих великих дюжин можно было обнаружить человека с подобной мне кровью.

— Не волнуйся, милый АН, — сказала мне Виленоль, дежурившая у моей постели. — У меня именно такая кровь, какую тебе надо. Потому я и пришла к тебе.

Недаром мне казалось, что тоненькая Виленоль так походит на девушек острова Юных. Как просто! Именно тот человек из немногих, чья кровь походит на мою, считает своим долгом прийти ко мне!

— Как? Ты собираешься отдать мне свою кровь? — в волнении спросил я.

— Это обычно для нашей Земли! Люди с охотой помогают больным, отдавая им свою кровь.

Так случилось, что в моих жилах стала течь земная кровь.

Это обстоятельство заставило меня глубоко задуматься над сущностью двух цивилизаций: земной и нашей… Основы этих цивилизаций были совершенно различны. У нас все зиждется на эгоизме, на жажде продолжения жизни до бесконечности, а здесь…

Я должен рассказать, что случилось со мной дальше.

На Этане мне заменили бы ночку сложным металлическим устройством из цилиндров и фильтров, занимающих изрядный отсек в машине живущего, каким отныне я должен был бы стать… А здесь…

— Милый АН, — сказала мне Виленоль. — Все будет хорошо. Я договорилась с академиком Руденко. Поскольку состав моей крови и тканей больше всего подходит к твоему, я предложила пересадить тебе взамен больной одну из моих почек.

— Нет! — воскликнул я. — Нет, девушка Земли! Я не могу принять такой жертвы.

— Это вовсе не жертва. Я просто стану твоей звездной сестрой. Сейчас в тебе уже течет моя кровь. Что же особенно го, если в твоем организме будет работать так нужный тебе один из моих запасных органов? Ведь у меня останется другая почка.

Поистине нужно было по-настоящему понять людей!

Смог бы кто-нибудь из живых на острове Юных пойти на такой шаг?

Нет! Не техническими достижениями характерна высота цивилизации. Пусть мы умеем замораживать океаны, делать искусственные органы, позволяющие мозгу жить вечно! Но разве в этом подлинная высота и бессмертие культуры?

Я не хотел соглашаться на предложение Виленоль. Я сопротивлялся, как мог. Но я мог слишком мало.

Силы скоро совсем оставили меня. Ночные видения переносили меня на остров Юных, я гонялся за исчезающим харом, я брал на руки маленькое тепленькое тельце ребенка, которого подарила мне Ана, а она смотрела на меня своими огромными влажными глазами…

Но рядом со мной была не Ана, а Виленоль.

Я не сразу понял, что произошло. Оказывается, люди, боровшиеся за мою жизнь, осуществили смелый эксперимент симбиоза двух космических организмов — моего и земной девушки Виленоль.

Несколько дней мы существовали с общим обменом веществ и единым кровообращением. Мы как бы стали сросшимися близнецами, которые порой появляются на Земле. Наши два сердца работали сообща. На этой необычной форме совместной жизни была проверена возможность пересадки органов из одного сосуществующего организма в другой. То, что для земных организмов было обыденностью, для нашего случая было исключительностью.

И тогда была проведена операция, которую делают и у нас на ледяных материках. Только там удаленную больную почку заменяют механизмами, а здесь в тело этанянина была пересажена почка живой земной девушки.

Академик Руденко назвал эту операцию «операцией века», а я предложил ему, когда пришел в сознание, считать ее «операцией великой дюжины дождей».

Оказывается, под таким названием эта операция и вошла в историю земной медицины, а наша система счета неожиданно нашла отражение в науке планеты.

Обретя часть организма человека, я как бы получил от земной породы право существовать в ней наряду с человеком.

Я быстро поправлялся. Что-то произошло с моим организмом, он стал более стойким к земным микробам.

И тут случилось неожиданное для моей космической сестры Виленоль… Она, мечтавшая о совершении подвига в области исторических исследований, оказывается, совершила его, сама того не подозревая, совсем по-другому.

Ее помощь, самоотверженно оказанную мне, сочли за ее «подвиг зрелости».

Однако, увы, это не принесло мне полного здоровья.


СЕДЬМОЙ МАТЕРИК

Итак, прошло еще несколько лет, и теперь я могу любоваться своей второй родиной только в небе!..

Огромный голубоватый шар сияет, как колоссальная Луна. Но что Луна в земном небе по сравнению с красавицей Землей на лунном небосводе!..

Я люблю, выйдя на балкон, следить, как поднимается исполинский диск или серп над острыми зубцами лунных гор, заливая своеобразный игольчатый пейзаж серебристым светом.

Он волнует меня, этот сказочный свет. И я люблю бродить серебряными ночами по парку, где листва деревьев, колышась от ветра, кажется мне алюминиевой. Я с трудом достаю до самых нижних листочков, чтобы сорвать их и, приложив к губам влажную мякоть, убедиться, что они живые, а не металлические. Как хотелось бы мне взбираться на высочайшие эти деревья, вымахавшие так из-за малого лунного притяжения и могучей земной наследственности привезенных семян.

Но даже малое лунное тяготение не помогает мне. Я лишь едва брожу здесь бессонными ночами… Бессонными, потому что они все еще слишком длинны. Все успевают и выспаться, и проснуться, и снова заснуть. Но с каждой минутой Луна все ускоряет свое вращение, чтобы в конце концов лунные сутки сравнялись бы с земными.

Люди переделывают Луну, эту вторую, меньшую часть их двухпланетной системы. Однако первозданность планеты все еще чувствуется повсюду. Исполинские горные хребты, голые и острые, ничем не сглаженные, окружают круговые, залитые древней лавой долины. Сейчас там создают почву, сажают в нее деревья. Кратеры уже по-новому выглядят даже с Земли. Рыхлый вулканический пепел, лунной коркой покрывавший «моря», оказался превосходным камнем плодородия. Его и превращают в почву привезенные с Земли бактерии. Океаны растительности, родственной земной хлорелле, но растущей не в воде, а на пепле, обогащают атмосферу кислородом.

Атмосфера!.. Лунная атмосфера, созданная человеком, пожалуй, один из самых замечательных памятников первого шага человека для жизни на соседних космических телах. Прежде даже метеориты взрывались здесь бесшумно, а теперь… теперь лес наполнен щебетаньем пернатых, которых слышу даже и без всяких звуковых трансформаторов, поскольку им доступны ноты запредельной для человеческого уха высоты. Птицы прекрасно прижились в условиях меньшей тяжести и уже не раз вывели своих «лунных птенцов», которые научились летать здесь, но едва ли смогут летать на Земле или на Этане.

А я, хоть и не птенец, вылупившийся на Луне, едва ли смогу ходить… Не только по Земле, но и по родной своей планете.

Нет слов ни на земном, ни на этанянском языке, чтобы передать горечь расставания с моей второй родиной, с Землей. Но ее «тяжелые объятия» стали уже непосильны для моих тонких ног, ее материнская среда слишком плотна и пьянящий окислитель слишком крепок для моего измученного легкого. Не спасали даже фильтры. С каждым месяцем я становился все беспомощнее, потерял всякую способность передвигаться на ногах. Пришлось сесть в кресло на колесах… на ненавистных колесах, напоминающих машины протостарцев. Я не хотел походить на них! Не для того я улетал с Этапы и подружился с людьми, чтобы уподобиться «живущим в машине». Но самое страшное было в том, что у меня стало отказывать сердце. И если чудесная девушка Виленоль много лет назад самоотверженно отдала мне свою ночку, то никто из людей не мог бы отдать мне своего сердца, даже после случайной гибели. Слишком различны были у нас эти. органы. Правда, в Институте Жизни предложили мне временно стать «протостарцем», заменить свое сердце металлическим аппаратом, чтобы постараться вырастить методом, привезенным с планеты Эмела, живую ткань взамен моей изношенной. Я отказался. Пусть поймут меня правильно те, кто когда-нибудь прочтет эти строки. Я не мог нарушить клятвы, данной Ане, никогда не заменять свои органы искусственными. Лучше было уж умереть, чем стать «живой машиной» в земном варианте.

Тогда земные врачи во главе с академиком Руденко вынесли свое решение. Я, подобно некоторым другим тяжело больным и старым людям Земли, должен был покинуть ее, перелетев на Луну, где в условиях меньшего тяготения смогу существовать.

Пришлось мне проститься с Землей, чудесной планетой неповторимых пейзажей, так напоминающих остров Юных.

Земля, родина человечества, начавшего свое распространение в космосе!.. Я хотел перенести на Этану все, что узнал о ней.

Я пишу все это, уже почти потеряв надежду самому передать все, что знаю о людях, на свою несчастную планету протезного бессмертия. Да, несчастную! Достаточно вспомнить трагический конец Восстания Живых…

Человечество идет своим путем. Люди не только переустраивают свою планету, но и готовятся к переселению на другие космические тела, подтверждая тем существование закона природы, угаданного земным ученым Циолковским, что разум раз появившись, будет распространяться во вселенной человечество уже дерзко переделывает для своей жизни другие планеты солнечной системы. И я уже дышу лунным воздухом, брожу по лунному лесу, любуюсь лунными озерами на месте древних лунных цирков. Даже нашим протостарцам превратившим океаны в ледяные материки, есть чему по учиться у людей, шагнувших на Луну. И я сделаю свое дело пересылая свои записки со следующей экспедицией людей На ЭТАНу.


Д. Биленкин
 Во всех галактиках

Фантастический рассказ

Справа склон был ослепляюще белым, слева непроницаемо черным. Они ехали дном ущелья по самой границе света и мрака, жары и холода, но разницы между крайностями не ощущали. Свет был безжалостно-неподвижен, и темнота тоже; жесткая нагота камня была там и здесь; одинаково мрачное небо катилось над вездеходом, повторяя изгибы ущелья. Даже камни стучали под гусеницами не так, как на Земле, — резче, грубей. Отсутствие воздуха лишало звук привычных обертонов; его проводником был металл, только металл.

И сами люди находились в футлярах-скафандрах, да и скафандры были вложены в футляр-коробку вездехода. Уже пять часов в скафандре, где воздух вроде бы как воздух, но привкус резины, пластика и металла в нем почему-то все ощутимей. А снаружи — мрак и пламень, оцепеневший костер безжизненной материи. Ни одной земной краски!

Голова в шлеме уже казалась чужой. Тело устало от неподвижности одних мышц и от тупой борьбы с тряской других. Все: и мысли, и чувства, и плоть — жаждало отдыха. И прежде всего отдыха от Луны. Энергией их могла наполнить одна-единственная зеленая былинка. Но увидеть ее можно было лишь во сне.

— Ну, теперь близко, — сказал Преображенский, облизывая губы.

Он сидел за рулем, непоколебимый, как скала, и даже скафандр на его плечах был не округлым, а угловатым.

«Близко…» — повторил про себя Крамер.

Близко было и час назад. Просто им хотелось, чтобы было близко. Ради этого они и поехали напрямую, благо геологи вольны выбирать себе маршрут.

При слове «близко» Романов оживился и восторженным тенорком заговорил о петрографическом составе мелькавших по сторонам пород. Он заговорил об этом не потому, что его взволновало какое-то новое соображение, и не затем, чтобы помочь другим скоротать время. Как всякий новичок, он боялся, что его заподозрят в отсутствии собственного отношения к лунной геологии. Они. все были энтузиасты, только об этом не было принято говорить вслух, как не принято говорить вслух о любви, а принято было ругать Луну, благо в такие минуты, как сейчас, они искренне ненавидели ее. Но Романову это было еще невдомек.

— Помолчи! — вырвалось у Преображенского.

Романов осекся.

— Да, — сказал Крамер, пытаясь сгладить неловкость. — Не так это просто — Луна…

Он замолчал, не продолжив мысль. Их чувства точнее отзывались на окружающее, чем разум. Нигде они так не ощущали бессилие слов, как здесь. Самые простые слова приобретали тут иное, чем на Земле, эмоциональное содержание. Лунная темнота была не той темнотой, что когда-то дала человечеству это понятие. И свет. И многое другое тоже. Вот почему они не любили рассказывать о Луне. Их описания Луны оказывались неточными, как бы тщательно они ни подбирали слова. Правильно их воспринять мог лишь тот, кто сам побывал на Луне. А ему не надо было рассказывать.

Крамер ограничился тем, что похлопал Романова по плечу. Тот растерянно-благодарно улыбнулся за стеклом шлема. О поступке Преображенского Крамер подумал с осуждением. Упорен, талантлив, деловит — и горд этим настолько, что уже не соглашается снисходить к маленьким человеческим слабостям. Нельзя так с новичками, даже если устал. Хоть ты и начальник, а на базе я скажу тебе пару теплых слов — поймешь, обязан понять. Новичок, впрочем, тоже хорош — как можно быть таким размазней? Ничего, друг, Луна закалит тебя быстро. Она особенная — Луна…

Любили ли они Луну? Да, на Земле они не могли без нее жить. Ненавидели? Да, когда долго оставались с ней один на один.

Ущелье, петляя, шло под уклон, и ЭТО они увидели вдруг, обогнув очередной выступ.

Они воскликнули разом.

Вездеход дернулся и застыл на тормозах.

Все здесь было, как в других котловинах, — огненные клинья света на склоне, кромсающие их провалы теней, колючие осыпи камня и то беззвучие лунного мира, которое нестерпимо хочется нарушить криком.

Что здесь было не так — это скала. Ее шапкой-невидимкой накрывала тень, и все равно в ней светился вход. Он был озарен изнутри: так глухой ночью озаряется окно дома.

Молча все трое вылезли из вездехода. С каждым шагом неправдоподобное становилось неправдоподобней. Наконец они очутились перед входом, и всем захотелось протереть глаза.

Не было никакого порога. Угловатые лунные камни сразу, без всякого перехода сменялись окатанными голышами. И за этим переходом начинался другой мир.

В нем было небо, затканное перистыми облаками, было озеро в кольце скал и был лес. Солнце угадывалось за облаками — янтарное солнце в желтом небе. Его рассеянные лучи несли покой и мир. Палевый отсвет лежал на воде, настоящей воде, ласково зовущей искупаться в тепле и тишине.

«Берег детства…» — словно, что-то шепнуло Крамеру.

Меж озером и деревьями, чьи длинные оранжевые листья росли прямо из стволов, пролегала полоска песка, тонкого и шелковистого, такой песок хочется пересыпать из ладони в ладонь — и бесконечно.

Позади леса нависали скалы, задумчивые, как древние философы. Именно так: задумчивые скалы — иначе их нельзя было назвать.

Но было в этом озере, в этом небе, в этих скалах нечто большее, чем мудрое спокойствие. Была в них та красота, которая берет душу в объятия, как мать берет уснувшего ребенка. Нет, лучше! Одно прикосновение к ней смывало всякую накипь, все нечистое, всю усталость.

Они чувствовали себя словно в струящемся хрустальном потоке — все трое. Они были там, на янтарном берегу, там они вели неторопливый разговор со скалами, там им кивали листья деревьев, там волны гладили их обнаженные тела, там они пересыпали между пальцами тонкий песок, там они были счастливы..

Они стояли, забыв о времени.

У Крамера не было даже желания войти туда, настолько он был проникнут тем, что видел.

— Там инопланетники! — вернул его к действительности хриплый голос Преображенского. — Они, их база!

Очарование спало. Крамер увидел, как Преображенский порывисто шагнул вперед, как он поднял ногу, чтобы ступить на берег озера, и как пустота вдруг отразила этот шаг.

Преображенский закачался, едва не потеряв равновесия.

Сзади быстро подошел Романов и деловито пошарил перед собой. Ничто, казалось, не ограждало вход, и тем не менее протянутые руки уперлись в невидимую стену.

Желанный мир пришельцев был недостижим!

Так и должно было быть по законам логики, они это поняли и подавили разочарование.

— Спокойно, — сказал Преображенский. — Приступим к делу.

Они стояли плечом к плечу у входа, и каждый слышал шумное дыхание другого. Открытие навалилось на их плечи как тяжелый груз. Все они уже не могли смотреть на озеро прежним радостно-безмятежным взглядом, это было печально и неизбежно. Сколько бы прекрасное ни было прекрасным, оно подлежало теперь исследованию, холодному анализу и прояснению.

Действительность вступала в свои права.

Они вычислили площадь входа, замерили радиоактивность скалы и преграды, определили силу отраженного озером света, привычно проделав все, что проделать было необходимо. В глубине души они, однако, испытывали какой-то невнятный укор всем этим действиям: тем злее и сосредоточенней они работали.

Ничто не изменилось тем временем за преградой. Все так же призывно мерцала вода, все так же мягко струился свет, все так же нежился берег.

Они провели киносъемку.

— Надо оценить прочность преграды, — сказал Преображенский.

Романов поспешно сбегал в вездеход, притащил буровое сверло, упер рукоять себе в грудь и включил мотор.

Сверкающее жало уткнулось в пустоту, вращаясь и подрагивая.

Словно паутинка повисла на кончике сверла.

Остолбенев, Крамер смотрел, как от вибрирующего острия бегут, пересекаясь, невесомые нити.

— Стой!!! — не своим голосом закричал Преображенский.

Но Романов уже и сам отшвырнул сверло, точно оно обожгло ему руки.

Поздно.

Трескалась не преграда. Множась, разломы охватывали озеро, скалы, лес, небо. Мир распадался, как алмаз под ударом молота. Он крошился, тускнел, гас…

И погас совсем. Прощально вспыхнув, исчезло последнее облачко.

В глаза людям посмотрела тьма.

Когда они, ошеломленные, ничего не понимающие, дрожащими руками включили фонарики, то увидели голую плоскость камня там, где только что было озеро.

Они растерянно и тщетно, в отчаянной надежде шарили по ее поверхности. Камень всюду был гладкий, точно отполированный, камень скалы. Под пальцами засохшими лепестками осыпалась черная эмаль, кое-где еще покрывавшая скалу.

Они брали эту эмаль с тем чувством, с каким на пожарище берут горсть пепла.

Она была необходима для анализов.

И когда было сделано все, что надо, исполнен весь ритуал погребальных исследований, Преображенский отошел в сторонку, сел на плоскую глыбу и закрыл лицо руками.

— Я полагаю, что у пришельцев это было чем-то вроде телевизора… — неуверенно проговорил Романов. — Кто же знал…

Плечи Преображенского вздрогнули.

Крамер поднял лицо к небу. Там, в угольной черноте, сияла вечная арка Млечного Пути.

— Нет, — сказал он глухо, с какой-то непоколебимой уверенностью. — Нет. Это была не база. И не телевизор. Тот мир был слишком прекрасен, техника не могла создать его таким…

Он запнулся.

— …Таким человечным.

Крамер помолчал, глядя в небо и не видя его. Никто не вставил ни слова.

— Мы убедили себя, что величие любой цивилизации воплощается прежде всего в технике, — проговорил он быстро. — Почему? Пришельцы тоже не роботы. Здесь, на привале, вдали от дома, им были ведомы те же чувства, и они мимоходом создали то, чего им не хватало: образ родной природы. Друзья, это была картина.

Преображенский встал, задумчиво посмотрел на глыбу, служившую ему стулом, словно она еще хранила тепло тех загадочных существ, что побывали здесь до них.

— Собирайтесь! — сказал он, резко поворачиваясь.

Потом он тронул Крамера за плечо.

— Твоя гипотеза, конечно, правомочна. Но она уязвима с позиций логики.

Крамер кивнул.

— Да, разумеется. Мое объяснение слишком утилитарно. Все проще. В миллионах лет отсюда, на других планетах и в других галактиках, в царстве любой сверхтехники художник останется художником, под влиянием минуты рисующим где попало, чем попало и на чем попало. Иначе он не может, вот вся логика.



Кэтрин Маклин
Изображения не лгут

Фантастический рассказ

Представитель «Ньюса» спросил:

— Что вы думаете о них, мистер Нэтен? Они враждебны нам? Они похожи на нас?

— Очень похожи! — ответил худощавый молодой человек.

Струи дождя громко барабанили по большим окнам, скрывая от глаз аэродром, где должны были приземлиться ОНИ. Дождь рябил лужи на бетонированных взлетных дорожках бездействующего аэродрома; высокая трава, свободно растущая между дорожками, клонясь под ветром, отсвечивала мокрым блеском.

На почтительном отдалении от того места, где должен был приземлиться огромный космический корабль, виднелись тусклые силуэты грузовиков. Грузовики были до отказа набиты передвижной телеаппаратурой. Еще дальше, за пустынными песчаными холмами, широким кольцом расположились пушки; а где-то за горизонтом стояли наготове бомбардировщики. Они должны были защитить Землю в случае вероломного нападения первых пришельцев из космоса.

Рисунки В.Немухина

— Вы что-нибудь знаете об их планете? — спросил корреспондент «Геральда».

Рядом стоял представитель «Таймса». Он рассеянно прислушивался и пока воздерживался от вопросов к Джозефу Р. Нэтену. К этому молодому худощавому человеку с прямыми черными волосами и усталыми складками на лице корреспонденты относились почтительно. Он был явно в крайней стадии нервного напряжения, и они не хотели обрушиваться на него с вопросами все сразу. Они не собирались портить с ним отношения — ведь завтра он станет самой большой знаменитостью, имя которой когда-либо появлялось в газетных заголовках.

— Нет, ничего определенного.

— Какие-нибудь идеи или выводы? — настаивал «Геральд».

— Их мир, должно быть, напоминает Землю, — неуверенно произнес молодой человек. — Развитие всего живого определяют природные условия. В каком-то смысле, конечно. — Бросив взгляд на репортеров, он сразу же отвернулся; к его потному лбу прилипла прядь волос. — Впрочем, это еще ничего не значит.

— Напоминает Землю, — пробормотал один из репортеров, записывая эти слова, словно ничего, кроме этого, не было сказано.

Корреспондент «Таймса» многозначительно взглянул на корреспондента «Геральда», и тот ответил ему быстрым взглядом. «Геральд» спросил Нэтена:

— Значит, вы считаете, что они могут быть опасны?

Корреспонденты знали, что приняты меры военной предосторожности, но предполагалось, что им ничего не известно, и подобный вопрос мог застать Нэтена врасплох и заставить его высказаться определеннее.

Тщетно. Нэтен рассеянно посмотрел в окно.

— Нет, я бы этого не сказал.

— Вы думаете, они настроены дружелюбно? — так же настойчиво спросил «Геральд», пытаясь подступиться с другой стороны.

Нэтен слегка улыбнулся.

— Что касается этих — да.

Ничего определенного Нэтен еще не сообщил, а репортерам нужно было получить хотя бы основные данные, прежде чем корабль приземлится.«Таймс» спросил:

— Как получилось, что вы вступили с ними в контакт?

Поколебавшись, Нэтен ответил:

— Помехи. Радиопомехи. Разве начальство не сообщило вам, чем я занимаюсь?

Армейское начальство вообще ничего не сообщило им. Офицер, который привел их для этого интервью, поглядывал на них настороженно и сердито, словно инстинктивно восставал против того, чтобы сообщать что-нибудь публике.

Нэтен неуверенно взглянул на офицера.

— Я служу радиодешифровщиком в военной разведке. Я исследую направленной антенной полосы частот иностранных передач и записываю все искаженные или зашифрованные передачи, которые мне удается поймать. А затем монтирую автоматические дешифровщики и устройства для восстановления искажений.

Офицер кашлянул, но ничего не сказал.

Нэтен продолжал:

— В свободное время я направлял антенну на звезды. Ведь звезды тоже являются источником радиошумов. Только у них это звучит как шорох, а иногда возникают какие-то взвизги. Люди давно уже слушают и исследуют их, пытаясь понять, почему звездное излучение на этих частотах дает такие резкие вспышки. Это противоречило законам природы.

Он замолчал и улыбнулся, сознавая, что слова, которые он сейчас произнесет, сделают его знаменитым. Идея, которая пришла к нему, когда он слушал шумы, была так же проста и совершенна, как и та, что осенила Ньютона, увидевшего падение яблока.

— И я решил, что это не явление природы, Я попытался расшифровать это.

Нэтен заговорил торопливо, стараясь объяснить так, чтобы было понятно:

— Видите ли, в разведке есть один старый прием: сообщение записывают на пленку с такой скоростью, что оно звучит совершенно так же — коротким взвизгом, а затем передают его.

— Вы хотите сказать, что они посылают нам шифрованные передачи? — спросил «Ньюс».

— Это не совсем шифр. Вам только нужно записать сообщение и прослушать его в замедленном темпе. Они передают не нам. Если звезды имеют планеты — обитаемые планеты! — и если между ними существует радиосвязь, то экономичнее всего осуществлять ее направленным лучом.

Он оглядел всех — понятно ли?

— Знаете, как электрическим фонариком. Теоретически направленный луч может двигаться вечно, не теряя энергии. Но целиться лучом из планеты в планету — дело не из легких. При таких огромных расстояниях трудно ожидать, чтобы луч задержался на цели больше чем на несколько секунд. Вот они и сжимают каждое сообщение в короткие, полусекундные, или односекундные импульсы и посылают луч несколько сот раз за один сеанс. Тогда можно быть уверенным, что передачу перехватят в тот момент, когда луч скользит по поверхности планеты.

Теперь он говорил медленно и осторожно, не забывая, что это объяснение предназначается для газет.

— Когда промахнувшийся луч случайно проходит через нашу область пространства, мы отмечаем резкий скачок уровня шума с данного направления. Лучи посылаются с таким расчетом, чтобы попасть ими в планеты их собственной системы, а расстояние от них до нас увеличивает скорость движения луча так чудовищно, что мы успеваем ухватить только какое-нибудь короткое «бип».

— Как в таком случае вы объясняете большое количество взвизгов, которые доходят до нас? — спросил «Таймс». — Разве все планетные системы вращаются в плоскости Галактики?

Это был неофициальный вопрос. Он вырвался непроизвольно под влиянием волнения и заинтересованности. Радиодешифровщик усмехнулся, напряжение на миг исчезло с его лица.

— Может быть, мы просто перехватили чужие телефонные разговоры? Может быть, вся Галактика кишит расами, которые целые дни напролет болтают друг с другом по радио? Может быть, человеческий тип распространен повсюду?

— Это многое бы объяснило, — согласился «Тайме». Они улыбнулись друг другу.

«Ньюс» спросил:

— Как же случилось, что вместо разговоров вы приняли телепередачу?

— Это вышло не случайно, — терпеливо объяснил Нэтен. — Я опознал характерный для телевидения способ развертки изображения и захотел его увидеть. Изображения понятны и без слов.

Около репортеров расхаживал взад-вперед сенатор, бормоча про себя подготовленную приветственную речь. Через широкие окна он нервно посматривал на серую завесу дождя. По окнам струилась вода.

В дальнем углу комнаты, по обеим сторонам невысокой платформы, располагались телекамеры, микрофоны на подставках и потушенные прожекторы.

Эта аппаратура должна была заработать в тот момент, когда сенатор начнет свою приветственную речь перед прибывшими, речь, которая прозвучит на весь мир. Рядом стоял o потрепанный аппарат без кожуха, скрывавшего внутренности, — с одной стороны мерцали две катодные телевизионные трубки, с другой — гудел динамик. Перед аппаратом находилась вертикальная панель с циферблатами и тумблерами, а на столе перед панелью лежал наготове небольшой переносной микрофон. Он был соединен с прибором, заключенным в красивый ящик с надписью «Радиола. Собственность Соединенных Штатов».

— Я записал пару таких сжатых передач, дошедших из созвездия Стрельца, и стал работать над ними, — продолжал Нэтен. — Два месяца прошло, прежде чем удалось синхронизировать сигналы и выработать схему развертки, которая дала возможность хоть что-нибудь увидеть. Когда я получил первое подобие изображения, я продемонстрировал свою работу в управлении. Мне предоставили нужное время и дали помощника. Еще восемь месяцев заняли поиски полосы цветовых частот: надо было подобрать правильное соотношение, дабы на экране появилось что-нибудь вразумительное.

Потрепанная штуковина с обнаженными внутренностями и была тем самым аппаратом. Они разработали его за десять месяцев, все время что-то изменяя, чтобы превратить раздражающее мелькание несинхронизированных цветовых разверток в какое-то подобие осмысленной картины.

— Метод проб и ошибок, — сказал Нэтен, — но в конце концов все получилось. Большая ширина полосы этих взвизгов с самого начала наводила на мысль о цветном телевидении. Он подошел к установке и прикоснулся к ней. Динамик дал короткий гудок, серый экран засветился цветной вспышкой. Чувствительная установка была готова к приему информации с борта огромного космического корабля, который кружил сейчас в заатмосферном пространстве.

— Мы никак не могли понять, почему так много полос. Но когда наша установка заработала и стала записывать и воспроизводить поступающие сигналы, выяснилось, что мы напали на нечто вроде передач из фильмотеки. Это были художественные передачи, пьесы.

Корреспондент «Таймса» поймал себя на том, что во время пауз в рассказе Нэтена он невольно прислушивается, стараясь уловить рев ракетных двигателей быстро приближающегося корабля.

«Пост» спросил:

— Как вы связались с космическим кораблем?

— Я записал «Весну Священную» Диснея-Стравинского и передал ее таким же образом, как они посылали свои сигналы. Просто взял да и попробовал. Она должна была дойти лишь через много лет, если бы дошла вообще. И все-таки я решил, что недурно будет обогатить их фильмотеку еще одной записью.

Две недели, спустя, когда была принята и замедлена новая группа записей, мы обнаружили ответ. Он совершенно явно предназначался нам. Это был кусок диснеевского фильма, который показывали большой аудитории, а потом зрители сидели и ждали перед пустым экраном. Сигнал был очень ясный и сильный. Очевидно, мы наткнулись на космический корабль. Фильм им понравился, и они просили еще.

Он улыбнулся внезапно пришедшей мысли:

— Вы можете сами их увидеть. Прямо по коридору. Там лингвисты работают с автоматическим переводчиком.

Слушавший офицер нахмурился, кашлянул; молодой человек быстро обернулся к нему.

— Ведь это не будет нарушением, если они увидят передачи? Может быть, вы проводите?

Он ободряюще сказал репортерам:

— Прямо по коридору. Как только космический корабль приблизится, вам сообщат.

Интервью закончилось. Нервный молодой человек отвернулся и уселся у радиоустановки; офицер же, проглотив свои возражения, повел журналистов по коридору к закрытой двери.

Открыв ее, репортеры осторожно вошли в затемненную комнату, заставленную складными стульями; в комнате ярко мерцал экран. Дверь закрылась, наступила темнота.

Слышно было, как журналисты на ощупь искали места; представитель «Таймса» остался стоять, чувствуя себя очень странно: он как будто спал, а когда его разбудили, очутился в незнакомой стране.

Единственной реальностью в этой темной комнате казалось яркое цветное изображение двух существ на экране. Хотя оно было размыто, он смог заметить, что движения существ не совсем обычны, а контуры фигур несколько неправильны.

Он смотрел на обитателей Иного Мира.

Впечатление было, что это два замаскированных человеческих существа. Они двигались странно, наполовину танцуя, наполовину прихрамывая. Осторожно, боясь, что изображения вот-вот исчезнут, он полез в нагрудный карман, достал поляризованные очки и надел их, подкрутив линзы под нужным углом. Тут же обе фигуры обрели четкие контуры, ожили, материализовались, а экран стал широким, обманчиво близким окном, через которое он их наблюдал. Двое беседовали в комнате с серыми стенами, что-то обсуждая со сдержанным возбуждением. В ответ на какие-то слова крупный человек в зеленой тунике на мгновение прикрыл фиолетовые глаза и, состроив гримасу, сделал движение пальцами, как бы что-то отталкивая от себя.

Мелодраматический актер.

Второй, ростом поменьше, с желто-зелеными глазами, подступил близко, что-то быстро и тихо говоря. Первый стоял очень спокойно, не пытаясь прервать.

Очевидно, ему предлагали какое-то выгодное для него предприятие, и он хотел, чтобы его убедили.

«Таймс» нащупал стул и сел.

По-видимому, «язык жестов» универсален: желание и отвращение, влечение и антипатия, напряженность и спокойствие. — Возможно, это были хорошие актеры. Сцены менялись: коридор, что-то вроде ангара, где, как корреспондент понял, находился космический корабль, аудитория. Были и другие существа: они беседовали и работали, говорили с человеком в зеленой тунике, и всегда было ясно, что происходит или что они чувствуют.

Они говорили на плавно звучавшем языке, с множеством коротких гласных, с меняющейся тональностью, жестикулируя в пылу разговора, причем их руки двигались, как-то странно запаздывая, не то чтобы медленно, но как-то расслабленно.

«Таймс» не обращал внимания на речь, но эта странность движений возбудила его интерес. Что-то было и в их походке… Усилием воли он заставил себя отвлечься от сюжета и сосредоточиться на их физическом облике. Каштановые шелковистые волосы у всех одинаково коротко подстрижены, различие в цвете глаз ясно заметно, благодаря большой величине радужных оболочек; круглые глаза широко поставлены на заостренных светло-коричневых лицах. Их шеи и плечи выдают необычную для человека силу, но запястья узкие, а пальцы длинные, тонкие и нежные. Как будто пальцев у них больше, чем у людей.

Рядом с ним все время слышалось жужжание машины и чье-то бормотание. Он оторвался от пересчитывания пальцев и огляделся. Около него сидел внимательный и сосредоточенный человек в наушниках. С экрана доносились звуки чужого языка. Человек резко щелкал переключателем на ящике, бормотал слово-другое в маленький ручной микрофон и с нервной торопливостью опять щелкал переключателем.

Машина была, по всей видимости, автоматическим переводчиком, переводившим прямо с голоса, а бормотавший человек — лингвистом, который пополнял ее словарный запас. Около самого экрана что-то записывали двое других лингвистов.

«Таймс» вспомнил сенатора, который расхаживал по наблюдательному пункту и репетировал приветственную речь. Значит, эта речь не будет лишь пустой формальностью, как он раньше думал, она будет переведена машиной, и пришельцы поймут ее.

На другой стороне светящегося окна — стереоэкрана высокий герой в зеленой тунике разговаривал с пилотом в серой форме. Они стояли в ярко освещенном канареечно-желтом отсеке управления космического корабля.

«Таймс» решил проследить за развитием сюжета. Его заинтересовала судьба героя, он ему нравился. Возможно, это было следствием хорошей игры. Ведь секрет успеха актера отчасти состоит в умении завоевать симпатии аудитории, а этот актер, видимо, мог быть театральным кумиром всех солнечных систем.

Сдержанная напряженность, выдающая себя в судорожных движениях рук, слишком быстрый ответ на вопрос. Одетый в форму, ничего не подозревая, повернулся спиной, решая какую-то задачу на карте, покрытой светящимися красными точками; в его. движениях была та же плавно-медлительная грация, что и у всех других, будто все они двигались под водой или в замедленной съемке. Герой смотрел на выключатель на панели, придвигаясь к нему все ближе и рассеянно разговаривая; сопровождающая музыка приближалась и нарастала редкими аккордами, передававшими напряжение.

Лицо существа, глядящего на выключатель, было дано крупным планом, и «Тайме» заметил, что уши его представляют правильные полукруги, без ушных отверстий. Одетый в форму что-то ответил озабоченным, глубоким голосом. Он был по-прежнему виден со спины. Тот, другой, взглянул на выключатель, придвинулся к нему, продолжая небрежно разговаривать; выключатель приближался все ближе и ближе. Он уже был в пределах досягаемости, заполнил собой весь экран. Показалась рука того, первого, быстро метнулась вперед, легла на выключатель.

Послышался резкий хлопок, и рука разжалась, скрючившись от боли. Последним, что герой увидел, подняв глаза, был стоящий возле него пилот в форме, неподвижный, застывший в том же положении, в каком он повернулся и выстрелил, оружие крепко сжато в руке. Расширившимися глазами пилот наблюдал, как человек в зеленой тунике зашатался и упал. Сцена продолжалась; одетый в форму, сникнув, смотрел на свою руку, на орудие убийства. На мгновение, как это часто бывает в цветном телевидении, все краски на экране смешались, изображение стало негативным, и в фиолетовой комнате появился зеленый человек, посмотрел на тело зеленого в красной тунике, затем цветорегулятор снова вошел в фазу, и все стало на свои места.

Появился еще один человек в форме и взял оружие из влажных рук первого, тот тихо, с подавленным видом начал что-то объяснять, музыка в это время зазвучала громче, заглушая его слова, и изображение на экране стало медленно исчезать, как будто окно постепенно затягивалось серым туманом.

Музыка смолкла. В темноте кто-то одобрительно захлопал.

Сосед «Таймса» сдвинул наушники и кратко сказал:

— Больше ничего не могу выудить. Кто-нибудь хочет просмотреть еще раз?

После короткого молчания сидящий у экрана лингвист проговорил:

— Похоже, что эту ленту мы выжали до конца. Давайте прокрутим ту, где Нэтен и этот парень, радист с корабля, пытаются связаться и точнее направить лучи. У меня есть подозрение, что парень говорит обычные для радистов вещи

и дает отсчет: один, два, три — проверка.

В полумраке послышалась какая-то возня, и экран снова ожил.

Зазвучал отрывок знакомой симфонии, и появились слушатели, сидящие перед экраном.

— В восторге от Стравинского и Моцарта, — заметил «Таймсу» лингвист, прилаживая наушники. — Гершвина не вы носят. Как вам это нравится?

Лингвист сосредоточился на экране, началось интересовавшее его место.

«Пост», сидевший перед ним, повернулся к «Таймсу» и сказал:

— Странно, до чего они похожи на людей.

Он делал заметки для передачи в газету по телефону.

— Какого цвета были волосы у этого типа?

— Не заметил.

«Таймс» подумал, стоит ли напоминать, что, по словам Нэтена, цветовые частоты выбраны произвольно, так, чтобы они создавали наиболее правдоподобную картину. На самом же деле гости могут, например, оказаться ярко-зелеными с голубыми волосами. Можно с уверенностью говорить только о соотношении цветов в полученном изображении, только о цветовых контрастах и сочетаниях цветов.

С экрана снова донесся звук чужого языка. Звуки чужой речи были в общем ниже человеческих. «Таймсу» нравились такие низкие голоса. Стоит ли об этом писать?

Нет, и тут что-то не так. Установил ли Нэтен правильную звуковую тональность? Воспроизводил ли он колебания в их действительном виде, или произвольно менял их так, как ему казалось правильным? Все возможно…

Пожалуй, вернее будет предположить, что сам Нэтен предпочитает низкие голоса.

Полный неуверенности, «Таймс» подумал о том беспокойстве, которое заметил у Нэтена, и его сомнения усилились; он помнил, как это беспокойство было похоже на скрытый страх.

— Я совершенно не могу понять, почему он стал возиться с приемом этих телевизионных передач. Почему он просто не связался с ними? — пожаловался «Ньюс». — Передачи неплохие, но к чему все это?

— Может быть, для того, чтобы понять их язык, — сказал «Геральд».

На экране теперь была явно не пьеса, а реальная сцена: молодой радист и какие-то аппараты. Он повернулся, помахал рукой и комически округлил рот (это, как сообразил «Таймс», означало у них улыбку), а потом начал что-то объяснять насчет оборудования, помогая себе обдуманными, но неловкими жестами и четко произнося слова.

«Таймс» тихо поднялся, вышел в ярко освещенный коридор, облицованный белым камнем, и двинулся обратно. Стереоочки он задумчиво сложил и сунул в карман.

Никто его не остановил. Правила секретности выглядели здесь двусмысленно. Скрытность армейского начальства казалась скорее делом привычки (простым рефлексом, проистекающим из того факта, что все зародилось в Департаменте разведки), чем каким-нибудь продуманным решением держать все это в секрете.

В главной комнате было больше народа, чем когда он уходил. Группа теле- и звукооператоров стояла у своих аппаратов, сенатор сидел в кресле и читал, а в дальнем конце комнаты восемь человек, составив стулья кругом, что-то обсуждали с бесстрастной сосредоточенностью. «Таймс» увидел некоторых, лично знакомых ему выдающихся ученых, работавших в области теории поля.

До него донесся обрывок фразы: «…привязка к универсальным константам, таким, как соотношение…» Вероятно, они обсуждали способы перевода формул одной математики в другую для быстрого обмена информацией.

Их сосредоточенность была понятна, они сознавали, как много могли принести науке новые методы, если бы только они смогли эти методы понять. «Таймс» был бы не прочь подойти и послушать, но до прибытия космического корабля оставалось слишком мало времени, а он хотел еще кое о чем порасспросить.

Кустарный аппарат все еще гудел, настроенный на волну совершающего витки корабля, а молодой человек, который все это затеял, сидел возле телепередатчика, подперев подбородок рукой. Он не повернул головы, когда подошел «Таймс», но это была не грубость, а озабоченность.

«Таймс» присел рядом с ним и вынул пачку сигарет, но вспомнил, что отсюда будет вестись телевизионная передача и курить здесь запрещено. Он спрятал сигареты, задумчиво наблюдая, как редели дождевые брызги на мокром окне.

— Что неладно? — спросил он.

Давая понять, что он слушает, Нэтен дружелюбно кивнул!

— Вы о чем?

— Предположение, — сказал «Тайме». — Это только мое предположение. Слишком уж гладко все идет, слишком многое всем кажется само собой разумеющимся.

— Еще что?

— Что-то в том, как они движутся…

Нэтен отодвинулся, чтобы удобнее было смотреть на собеседника.

— Это и меня смущало.

— Вы уверены, что выбрали верную скорость?

Нэтен стиснул руки и задумчиво посмотрел перед собой.

— Не знаю. Когда я пускаю ленту быстрее, фигуры начинают метаться, и тогда непонятно, почему одежды не развеваются, почему двери захлопываются так быстро, а стука не слышно, почему вещи так быстро падают. Если же я пускаю ленту медленнее, то они вроде бы плавают. — Он искоса изучающе взглянул на «Таймса», — Простите, не расслышал ваше имя.

— Джекоб Льюк, «Таймс», — сказал тот, протягивая руку. Услышав имя, Нэтен крепко пожал ему руку.

— Так вы редактор воскресного научного отдела. Не раз читал. Странно, что мы с вами встретились именно здесь.

— Мне тоже. — «Таймс» улыбнулся. — Послушайте, а как у вас обстоит дело с формулами. — Он нащупал в кармане карандаш. — Видно, что-то не так в вашей оценке соотношения их веса и скорости. Может, все объясняется очень просто — например, малая сила тяжести на корабле и магнитные подошвы? Может быть, они действительно немного плавают?

— К чему беспокоиться? — перебил Нэтен. — Не вижу смысла разбираться в этом сейчас. — Он засмеялся и нервно откинул черные волосы. — Мы их увидим через двадцать минут.

— Увидим ли? — медленно спросил «Таймс».

Наступило молчание. Было слышно, как сенатор с легким шуршанием перевернул страницу журнала, как спорили ученые в другом конце комнаты. Нэтвн снова откинул волосы, словно они мешали ему видеть. — Конечно, — он вдруг засмеялся и быстро заговорил:

— Конечно, мы увидим их. Как же нам их не увидеть, когда у правительства готовы приветственные речи, когда армия поставлена на ноги и прячется за холмами, когда всюду репортеры, телевизионные камеры, готовые передать на весь мир сцену приземления. Сам президент жал мне руку и ждет в Вашингтоне… Не сделав даже паузы, он внезапно заговорил по-иному:

— Черт побери, нет, они сюда не попадут. Где-то какая-то ошибка. Что-то не так. Надо было сказать это начальству еще вчера, когда я начал размышлять над этим. Не знаю, почему я не сказал. Испугался, наверное. Здесь слишком много начальников. Не хватило смелости.

Он крепко ухватил «Таймса» за рукав.

— Слушайте, я не знаю, что…

На приемо-передающей установке вспыхнул зеленый огонек. Нэтен не смотрел на установку, но говорить перестал.

Из динамика раздался голос пришельца. Сенатор вздрогнул и нервно взглянул на громкоговоритель, поправляя галстук. Голос смолк. Нэтен повернулся и посмотрел на громкоговоритель. Его беспокойство уже не было заметно.

— В чем дело? — с волнением спросил «Таймс».

— Он говорит, что они снизили скорость для вхождения в атмосферу. Я думаю, они будут здесь минут через пять- десять. Это был Бад[4]. Он очень возбужден. «Боже, — говорит он, — на какой мрачной планете вы живете». — Нэтен улыбнулся. — Шутит.

«Тайме» был озадачен.

— Что он этим хочет сказать — мрачная? Ведь не по всей же Земле идет дождь.

Дождь за окном стихал. Ярко-синие клочки неба просвечивали сквозь разрывы в пелене облаков. Капли воды, стекающие по стеклам, отсвечивали голубым.

Льюк пробовал найти хоть какое-нибудь объяснение.

— Может быть, они пытаются сесть на Венеру?

Эта мысль была смешной, он это знал. Корабль ориентировался по направленному лучу Нэтена, и он должен был попасть на Землю. Бад, видимо, пошутил.

Снова вспыхнул зеленый огонек, и они замолкли, ожидая, пока сообщение будет записано, замедлено и воспроизведено. Экран катодной трубки оживился, на нем показалось изображение молодого человека, сидящего около своего передатчика спиной к зрителям. Он смотрел на экран, на одной стороне которого можно было разглядеть приближающуюся огромную темную равнину. Корабль устремился к ней, и ее иллюзорная твердость расплылась в яростное кипение черных облаков. Облака закрутились в чернильно-черном водовороте, на мгновение заполнили весь экран, и тут их поглотила темнота. Молодой пришелец повернулся лицом к камере, сказал несколько слов, снова округлил рот в улыбке, потом щелкнул выключателем, и экран стал серым. Голос Нэтена сделался вдруг напряженным и бесцветным.

— Он сказал что-то вроде того, чтобы им готовили выпивку, они прибывают.

— Странная атмосфера, — заметил «Таймс» просто так, чтобы что-нибудь сказать, осознавая, что говорит слишком очевидную вещь. — Не похожа на нашу.

Несколько человек подошли к ним.

— Что он сказал?

— Входят в атмосферу, должны приземлиться через пять- десять минут, — ответил Нэтен.

По комнате пробежала волна острого возбуждения. Телеоператоры начали снова наводить свои камеры, проверять микрофон, включать освещение. Ученые поднялись и, продолжая разговор, встали около окон. Толпой вошли из коридора корреспонденты и тоже приблизились к окнам, чтобы не упустить великого события. Трое лингвистов вошли, толкая впереди себя большой ящик на колесах — автоматический переводчик — и стали наблюдать, как его присоединяют к радиосети.

— Где они приземлятся? — резко спросил «Таймс» Нэтена. — Почему вы ничего не делаете?

— Скажите мне, что делать, и я сделаю, — тихо сказал Нэтен, не двигаясь с места.

Это не было сарказмом, Джекоб Льюк из «Таймса» искоса взглянул на его белое от напряжения лицо и умерил тон.

— Вы не можете с ними связаться?

— Во время приземления — нет.

— Что же делать? — «Таймс» вынул пачку сигарет, вспомнил о запрещении курить и сунул ее обратно в карман.

— Будем просто ждать. — Нэтен поставил локоть на колено и упер подбородок в ладонь.

Они ждали.

Все в комнате ждали. Разговоры смолкли. Лысый человек из группы ученых снова и снова машинально полировал свои ногти, смотря на них невидящим взглядом, другой рассеянно протирал очки, поднимал их к свету, надевал, а через минуту снимал и снова начинал протирать. Телеоператоры занимались своими делами, двигаясь бесшумно и расчетливо, с предельной аккуратностью, тщательно поправляя то, что не надо было поправлять, и проверяя уже проверенное. Должен был наступить один из величайших моментов в истории человечества, и они все пытались забыть это и остаться спокойными, заняться своим делом, как подобает настоящим специалистам.

Время тянулось бесконечно долго.

«Таймс» посмотрел на часы — прошло три минуты. Он задержал на мгновение дыхание, чтобы услышать приближающийся издали гром двигателей. Не было слышно ни звука.

Солнце вышло из-за облаков и осветило аэродром, словно огромный прожектор пустую сцену.

Неожиданно зеленый огонек снова засветился, показывая, что получено очередное сжатое сообщение. Записывающий прибор записал, замедлил и передал его воспроизводящему аппарату. Раздался щелчок, резко прозвучавший в напряженной тишине.

Экран оставался серым, но зазвучал голос Бада. Бад сказал несколько слов. Снова раздался щелчок, и огонек погас. Когда стало ясно, что больше ничего сказано не будет и перевода не сообщат, люди в комнате снова повернулись к окнам, и разговор возобновился.

Кто-то пошутил и сам одиноко засмеялся.

Один из лингвистов остался стоять, повернувшись к громкоговорителю, потом недоуменно посмотрел в окно на все расширяющиеся просветы голубого неба. Он понял.

— Темно! — тихо перевел «Таймсу» Нэтен. — Ваша атмосфера густая. Именно так сказал Бад.

Прошло еще три минуты. «Таймс» поймал себя на том, что закуривает. Выругавшись про себя, он потушил спичку, а сигарету положил обратно в пачку. Он прислушался, пытаясь различить звук ракетных двигателей. Пора бы им и приземлиться, но гула двигателей не было слышно.

На приемнике зажегся зеленый огонек.

Поступило сообщение.

Инстинктивно он вскочил на ноги. Рядом с ним оказался Нэтен. Потом раздался голос, как им показалось, Бада. Он что-то коротко произнес и смолк. Неожиданно «Таймс» понял.

— Мы приземлились, — шепотом повторил Нэтен.

А ветер по-прежнему сушил бетонированные дорожки, влажную землю и блестящую траву совершенно пустынного аэродрома.

Люди выглядывали в окна, пытаясь уловить рокот двигателей, разыскивая в небе серебристую громаду космического корабля.

Нэтен подошел и уселся у передатчика, включил его, чтобы прогреть, проверяя и подкручивая ручки. Джекоб Льюк тихо придвинулся и встал за его правым плечом, надеясь, что сможет быть полезным. Нэтен взглянул на него, полуобернувшись, снял пару наушников, висевших на боковой стороне высокого обтекаемого ящика — автоматического переводчика, включил их в гнезда и протянул журналисту.

Из громкоговорителя снова зазвучал голос.

Джекоб Льюк поспешно приладил наушники. Ему показалось, что голос Бада дрожит. Какое-то время был слышен только голос Бада, произносящий непонятные слова. Затем откуда-то издалека, но ясно он услышал в наушниках, как голос лингвиста, записанный на пленку, произнес слово по-английски; потом механический щелчок и другое ясное слово голосом другого лингвиста, затем еще одно под непрерывный звук чужой речи из громкоговорителя; отдельные слова были едва слышны, перекрывали и налезали друг на друга, как бывает при переводе, перескакивали через незнакомые слова, но все было удивительно понятно.

— Радар показывает отсутствие зданий или вообще признаков цивилизации поблизости. Атмосфера вокруг нас густая, как клей. Огромное давление газа, малая сила тяжести, полное отсутствие света. Ты не так это описывал. Где ты, Джо?

Это не обман?

Бад колебался, его понукал более глубокий начальственный голос; наконец он выкрикнул:

— Если это ловушка, мы готовы дать отпор! Лингвист стоял и слушал, бледнея на глазах. Потом поманил к себе других лингвистов и зашептался с ними.

Джозеф Нэтен посмотрел на них с непонятной враждебностью и, схватив ручной микрофон, включил его в машину-переводчик.

— Говорит Джо! — сказал он по-английски тихо, ясно и раздельно. — Это не обман. Мы не знаем, где вы находитесь. Попытаюсь запеленговать вас. Если возможно, опишите место приземления.

А огни заливали светом платформу, приготовленную для официального приветствия гостей Земли. Телевизионные станции всего мира были предупреждены, они отменили все запланированные передачи ради незапланированного великого события. Люди в комнате ждали, стараясь услышать нарастающий гул ракетных двигателей.

На этот раз после того, как зажегся огонек, наступила долгая пауза. Громкоговоритель все шипел и сипел, потом шипение перешло в равномерный треск, сквозь который едва был слышен слабый голос. Он пробивался в виде отдельных металлически звучащих слов, затем снова пропал. Машина перевела:

— Пытались… походе… починка…

Внезапно послышалось ясно:

— Не могу сказать, вышел ли из строя и вспомогательный тоже. Попробуем его. Может быть, сможем вас лучше услышать при следующей попытке. У меня звук совсем ослаб. Где площадка для приземления? Повторите. Где площадка для приземления. Где вы?

Нэтен положил микрофон, тщательно установил ручку шкалы на записывающем аппарате и, щелкнув переключателем, сказал через плечо:

— Я установил аппарат на повторение того, что говорил в последний раз. Он все время повторяет.

Затем он застыл в неестественном положении, все еще полуобернувшись, будто бы неожиданно мелькнул намек на разгадку и он безуспешно пытается его удержать.

Зеленый предупредительный огонек снова привлек внимание Нэтена. Записывающее устройство щелкнуло, и на экране появилось лицо Бада.

Раздался его голос:

— Мы услышали несколько слов, Джо, а потом приемник снова вышел из строя. Мы переделываем обзорный экран так, чтобы он принимал длинные волны, которые проходят сквозь этот мрак, и превращал бы их в видимый свет. Скоро сможем видеть. Инженер говорит, что неладно с кормовыми двигателями; капитан приказал мне передать просьбу о помощи на нашу ближайшую космическую базу. — Он усмехнулся, округлив рот. — Просьба дойдет туда лишь через несколько лет. Я верю тебе, Джо, выручи нас как-нибудь. Говорят, что экран, наконец, готов. Подожди.

Экран посерел, и зеленый огонек погас.

«Таймс» подумал о времени, которое понадобилось им для передачи призыва о помощи, для приема и записи только что полученной передачи и переделки обзорного экрана.

— Они работают быстро.

Он беспокойно заерзал и, не думая, добавил:

— Что-то не сходится со временем. Совершенно не сходится. Они работают слишком быстро.

Зеленый огонек немедленно появился снова. Нэтен полуобернулся к репортеру и, как только послание записали и замедлили, торопливо перевел:

— Их приемник выходит из строя. Они находятся чересчур близко к нашему передатчику. Если они на Земле, то откуда эта темнота вокруг корабля?

— Может быть, они видят в ультрафиолетовой части спектра: атмосфера непрозрачна для этих частот, — поспешно предположил «Таймс». В этот момент из громкоговорителя раздался молодой неземной голос:

— Даю описание.

Они в напряжении ждали. «Таймс» пытался представить себе карту штата.

— По горизонту — полукруг скал. Широкое грязевое озеро, кишащее плавающими тварями. Повсюду вокруг корабля гигантская странная белая растительность и неправдоподобно огромные мясистые чудовища, дерущиеся и пожирающие друг друга. Мы чуть не угодили в озеро и сели прямо на его зыбкий берег. Грязь не выдерживает веса корабля, мы погружаемся. Инженер говорит, что мы могли бы взлететь, но сопла забиты грязью, корабль может взорваться. Когда вы сможете добраться до нас?

«Таймс» смутно подумал о каменноугольном периоде. По всей видимости, Нэтен знал что-то такое, чего не знал он.

— Где они? — тихо спросил «Таймс».

Нэтен указал на индикаторы антенны. «Таймс» представил себе воображаемые линии, сходящиеся за окном, на залитом солнцем пустом аэродроме с его просыхающим бетоном и зеленой колышущейся травой. Там сошлись линии.

Космический корабль находится там!

Его неожиданно сжал страх перед чем-то неизвестным…

Корабль радировал снова и снова:

— Где вы? Ответьте, если возможно! Мы тонем! Где вы?

Журналист видел, что Нэтен все знает.

— Что это? — спросил он хрипло. — Они в другом измерении или в прошлом, или в другом мире, или еще что-нибудь?

Нэтен жалко улыбнулся; Джекоб Льюк вспомнил, что у него на космическом корабле друг.

— Я думаю, что они с планеты, принадлежавшей какой-нибудь бело-голубой звезде с большой силой тяжести и разреженной атмосферой. Понятно, почему они все видят в ультрафиолетовой части спектра. Наше Солнце слишком маленькое, тусклое и желтое. Наша атмосфера настолько плотна, что не пропускает ультрафиолетовых лучей. — Нэтен горько рассмеялся. — Ничего себе шутка, в хорошенькое место мы их заманили; как же нам теперь быть?

— Где вы? — взывал корабль пришельцев. — Ради бога скорее! Мы тонем!

Дешифровщик прервал свою путаную речь и взглянул корреспонденту в лицо.

— Мы спасем их, — сказал он тихо. — Вы правы насчет времени, правы, что они движутся не с той скоростью. Я был не прав. Все это сжимание передач до взвизга, ускорение, чтоб удобнее было передавать быстродвижущимся лучом, — все это ошибка.

— Что вы имеете в виду?

— Они не ускоряют свои передачи,

— Они не…?

Неожиданно в воображении «Таймса» снова возникла пьеса, которую он уже видел, но теперь актеры двигались с размывающей очертания скоростью, слова вылетали головокружительным высокотональным потоком, мысли и решения сменялись с непостижимой быстротой, по лицам рябью пробегали неясные волны выражений, со страшной разрушительной силой хлопали двери, актеры вбегали и выбегали из комнаты.

Нет — быстрее, быстрее, он не мог себе представить такую быстроту, какая была в действительности; час разговоров и действий умещался в одном моментальном «взвизгивании», в узком шумовом пике, который был короче любого слова в английском языке. Материя не могла выдержать такого напряжения — инерция, резкие перегрузки.

Это было безумием.

— Почему? — спросил он. — Как?

Нэтен снова резко засмеялся и протянул руку за микрофоном.

— Выручить их! На сотни миль вокруг нет ни озера, ни реки!

Дрожь пробежала по спине «Таймса» от ощущения ирреальности. Он заметил, что машинально роется в кармане в поисках сигареты.

— Где же они тогда? Почему мы не видим их корабля?

Нэтен включил микрофон жестом, выразившим всю горечь его разочарования.

— Для этого нам понадобится микроскоп.

Перевели с английского В.Кузнецов и Л.Минц


Ричард Коннел
 Самая опасная дичь

Впервые рассказ на русском языке был опубликован в журнале «Всемирный следопыт в 1927 году.

Справа от нас и находится этот чертов остров, — кивнув в сторону океана, произнес Витней.

— Скажите, ведь это всего-навсего красивая легенда, не правда ли? — спросил Рейнсфорд.

— Не знаю. На старых морских картах он так и на зван «Piege a Bateaux», «ловушка кораблей», — задумчиво проговорил Вятней. — Как вы видите, само имя говорит за себя. К тому же моряки действительно боятся этого места. Я не знаю причины. Впрочем, какое-то старое матросское суеверие…

— Странно, я никак не могу его разглядеть, — заметил Рейнсфорд, всматриваясь в темноту тропической ночи.

— У вас же хорошие глаза, — засмеялся Витней. — Я помню, как вы более чем с трехсот метров увидели эту полосатую тварь, тигра, который подкрадывался к нам в джунглях, а теперь вы ие можете разглядеть целый остров, находящийся в шести километрах.

— Действительно, ничего не вижу, — согласился Рейнсфорд. — Уф! Не ночь, можно сказать, а мокрый бархат… В Рио будет совсем светло, — пообещал Витней. — Судну осталось плыть не сколько часов… Надеюсь, ружья для охоты на ягуара уже прибыли от Пюрея. Мы неплохо поохотимся на Амазонке. Великолепный спорт — охота!

— Самый прекрасный спорт в мире! — воскликнул Рейнсфорд.

— Для охотника, — поправил Витией, — но не для дичи.

— Не говорите глупостей, Витней, — сказал Рейнсфорд. — Вы же охотитесь на крупную дичь, а не занимаетесь философией. Кого волнуют переживания зверя?

— Может быть, его самого, — заметил Витней.

— Ва! Ему не хватит ума для этого.

— Думаю, он чувствует по крайней мере одну вещь: страх. Страх перед болью, страх перед смертью…

— Сказки! — засмеялся Рейнсфорд. — Это жара вас размягчила, Витней. Будьте реалистом! Мир разделен на две категории: охотников и тех, на кого охотятся. К счастью, мы с вами охотники… Не кажется ли вам, что мы уже прошли тот самый остров?

— Я этого не заметил, слишком темно. Но надеюсь…

— Почему?

— Все потому же. У этого места репутация… понимаете, плохая репутация.

— Каннибалы? — подсказал Рейнсфорд.

— Не совсем. Даже каннибалы не согласились бы жить на этом острове. Никто не знает, почему он так хорошо известен матросам. Вы не заметили, сегодня у них особенно взвинчены нервы?

— Да, пожалуй. Теперь, когда вы мне сказали, я нахожу, что они слегка не в себе. Даже капитан Нельсен…

— Да, старый швед, который готов собственной персоной заглянуть в зубы дьяволу, и тот, по-моему, сдал. Сегодня в его глазах было такое выражение, словно он чего-то ждет, ждет и боится. «У этого места, сэр, плохая слава, — сказал он мне. Затем вполне серьезно спросил: — Вы ничего не чувствуете? Как будто сам окружающий воздух стал чумным, а?» И, не дожидаясь ответа, ушел в каюту. Не смейтесь, Рейнсфорд, признаюсь, что после его слов я действительно почувствовал себя не в своей тарелке… Кстати, смотрите, ветер стих. Море спокойно. К тому же, кажется, мы приближаемся к острову. Да, так оно и есть! В стороне что-то темнеет…

— Чепуха! — сказал Рейнсфорд. — Страхов какого-то суеверного моряка оказалось достаточно, чтобы заразить всех на борту.

— Возможно. Но мне иногда кажется, что моряки от природы одарены каким-то особым, сверхъестественным чувством, интуицией, если хотите, которая предупреждает их о надвигающейся опасности. Там, где человек один на один с природой, это свойство отнюдь не лишнее… Иногда я думаю, что опасность — нечто осязаемое, и у нее своя длина волны, как у звука или у света. Тогда, можно сказать, любое опасное место исторгает свои волны.

Почему бы и нет? Сейчас, например, я радуюсь, что мы удаляемся от этого неприятного места… Пожалуй, я пойду к себе, Рейнсфорд.

— К сожалению, мне не хочется спать, Витней. Вы же идите, а я выкурю еще одну трубку на корме.

— Тогда спокойной ночи, Рейнсфорд! Увидимся за завтраком.

— Спокойной ночи, Витней.

Ничто не нарушало могильной тишины ночи, когда Рейнсфорд остался один. Только тяжелая пульсация машины в недрах корабля да усталое трение и плеск волн за кормой скрашивали размеренный ритм хода. Откинувшись в шезлонге, Рейнсфорд задумчиво посасывал любимую пенковую трубку. Сладостное оцепенение этой южной тропической ночи охватило его. «В такую темень, — подумал он, — можно спать, не закрывая глаз, ночь вполне заменит веки».

Неожиданный шум за бортом заставил его привстать с места. Далеко справа Рейнсфорд услышал, в этом он мог не сомневаться, самый знакомый из всех звуков. Где-то далеко в ночи, кажется в районе загадочного острова, трижды выстрелили из ружья. Рейнсфорд, пожалуй, вслушайся бы он чуточку внимательнее, готов был поклясться, что точно определил марку оружия.

Охотник вскочил с жалобно заскрипевшего шезлонга и бросился к поручням. Увы, увидеть что-либо там, откуда донеслись выстрелы, — все равно, что пытаться разглядеть в темной комнате незнакомый предмет, да еще закрытый покрывалом. Рейнсфорд взобрался на поручень, чтобы получше видеть, и застыл там, словно каменное изваяние. В то время, когда он наклонился, вслушиваясь в ночь, легкий толчок волны накренил судно, и трубка, его знаменитая пенковая трубка, задев за какую-то снасть, выскользнула изо рта. Пытаясь ее поймать, Рейнсфорд качнулся вперед. Хриплый крик вырвался у него из горла, когда он, теряя равновесие и нелепо размахивая руками, стал валиться за борт. Этот крик сразу же захлебнулся, когда теплая, как кровь, вода сомкнулась над его головой.

…Рейнсфорд вынырнул на поверхность и принялся бороться с неподатливой темной водой, стараясь подняться как можно выше, чтобы закричать, но упругие мягкие волны насмешливо били его в лицо, в глаза, в ноздри. И когда он открыл рот, крик его, хрип его, клекот его был настолько слаб, что он сам ничего не услышал. Рейнсфорд яростно бросился плыть вслед за удаляющимися огнями судна, но, не проплыв и ста метров, остановился. К нему вернулись рассудок и способность соображать. В первый раз за всю свою полную опасностями и приключениями жизнь он оказался в таком отчаянном положении. У него оставался один-единственный шанс, что его крик будет услышан на корабле, но этот шанс был ничтожно мал и с каждой секундой уменьшался, по мере того как судно исчезало в ночи. С большим трудом Рейнсфорд освободился от одежды, при-поднялся над водой и закричал изо всех сил. Бортовые огни были теперь совсем бледными светлячками, готовыми вот-вот исчезнуть. Затем их поглотила ночь.

Рейнсфорд вспомнил о ружейных выстрелах. Они слышались справа, и он, экономя силы, поплыл в том направлении. На мгновение мелькнула мысль: он исчез с корабля вблизи загадочного острова. Что ж, легенда получила новое подтверждение…

В течение времени, которое показалось ему бесконечным, он боролся с морем. В отчаянии Рейнсфорд считал движения рук, загребавших воду, может быть, осталось сделать еще около сотни гребков, затем… Рейнсфорд услышал крик, оя доносился со стороны острова. Это был пронзительный BOB какого-то зверя, выражавший крайнюю степень тоски и отчаяния. Рейнсфорд смертельно устал, он даже не пытался определить, что это за крик и кому он принадлежит. Собрав последние силы, он поплыл в направлении берега.

Вопль — так кричит смертельно загнанный зверь — ему удалось услышать еще раз, затем крик был оборван сухим и отрывистым выстрелом. «Пистолет», — автоматически отметил Рейнсфорд, продолжая свой бесконечный заплыв. Прошло десять минут, и тренированный слух охотника уловил шум иного рода, самый приятный из того, что ему когда-либо доводилось слышать. Тяжелый рокот и раскаты волн, разбивающихся о скалистый берег.

Рейнсфорд оказался на камнях раньше, чем успел их увидеть. Теперь он был прижат к их массе упругими волнами и смог немного отдышаться. Затем, собрав последние силы, он стал выбираться из карусели прибоя. С большим трудом Рейнсфорд взобрался на скользкую вершину огромного камня и уже на последнем дыхании, с дрожащими руками и ногами финишировал где-то на самом верху, на узкой полоске песка.

Темные джунгли вплотную подступали к скалистому, обрывистому берегу. Какая опасность подстерегает его здесь, в густом сплетении кустарников и деревьев? Думать сейчас об этом не было сил и, пройдя несколько метров, Рейнсфорд повалился на жесткие листья. Это был самый глубокий сон, которым когда-либо доводилось спать Рейнсфорду…

Он медленно открыл глаза и увидел солнце. По положению светила на небе он понял, что сейчас уже далеко за полдень. Сон вернул силы и разбудил чувство голода. Облегченно вздохнув, Рейнсфорд осмотрелся. «Там, где стреляют из пистолета, есть и люди. Там, где есть люди, есть и пища…» Нехитрая логическая задачка с неразгаданным концом. «Что за люди живут на этом острове?..» Беспрерывная бахрома, запутанных и искромсанных джунглей окаймляла берег. Никаких следов человека, ни намека на звериную тропу в глухом переплетении трав, кустов и деревьев. Шлепая босыми ногами по лужам воды, Рейнсфорд двинулся вперед. У того места, где он ночью вылез на берег, Рейнсфорд остановился. Какой-то раненый зверь, судя по следам, довольно крупный хищник, поломал в этом месте густые заросли кустарника. Растения были раздавлены, мох был вырван с корнем. В одном месте на траве выделялось пятно темно-красного цвета. Внимание Рейнсфорда привлек маленький блестящий цилиндрик. Это была пустая гильза.

«Двадцать второй калибр, — определил Рейнсфорд. — Вот что странно… Это было довольно крупное животное. Охотнику нельзя отказать в смелости — атаковать такого зверя с ружьем столь малого калибра! Совершенно ясно, что животное яростно защищалось… Три первых выстрела, которые я услышал, были произведены тогда, когда охотник спугнул и ранил зверя, последний — когда шел по его следу и здесь прикончил».

Рейнсфорд внимательно исследовал почву вокруг и обнаружил то, что надеялся найти, — отпечатки охотничьих сапог. Они были повернуты в сторону прибрежных камней и терялись в том же направлении, в котором он шел. С жадным нетерпением Рейнсфорд, время от времени скользя на гнилой ветке или шатком камне, заспешил по следу, чуть ли не надеясь догнать этого «волшебного стрелка». На остров начинала спускаться ночь, и Робинзон рисковал потерять спасительные следы своего Пятницы…

Угрюмый мрак снова покрыл и море и джунгли, когда Рейнсфорд заметил огни. Он увидел их на излучине берега. Сначала ему в голову пришла мысль, что он находится перед деревней, так как огней было слишком много. Но по мере того как он продвигался вперед, Рейнсфорд с изумлением увидел, что огни сконцентрированы в одной точке. Это была огромная постройка, нелепое сооружение, увенчанное по углам квадратными башнями, которые терялись в темноте. Взгляд Рейнсфорда различил неясные контуры грандиозного замка. Он возвышался на высоком обрывистом берегу. С трех сторон скалы на брюхе сползали к воде, и здесь, в полной темноте, море лизало их хищно изогнутые спины и жадные обвислые губы.

«Мираж или замок Синей Бороды», — подумал Рейнсфорд, подходя к огромным металлическим воротам с острыми железными пиками. И, только потрогав их рукой, он убедился, что глаза его не обманули. Каменные, щербатые ступени были вполне реальны, массивная дверь с молотком в виде ухмыляющейся рожицы сатира была тоже реальной, к тем не менее на всем лежал отпечаток чего-то неестественного.

Рейнсфорд поднял тяжелый дверной молоток, которым, видимо, давно уже никто не пользовался, и опустил его. И тут же вздрогнул от удара, подобного звуку гонга. Металлическая створка двери гудела и вибрировала. Рейнсфорд снова поднял молоток, как дверь вдруг резко распахнулась, так резко и стремительно, словно ее отбросила стальная пружина. Рейнсфорд застыл от неожиданности, прикрыв глаза ладонью. Он стоял в лучах яркого света, который широкой рекой лился из дверного проема.

Первое, что он увидел, открыв глаза, был человек. Самый высокий из тех гигантов, которых ему когда-либо доводилось встречать. Гигант, крепко сложенный, с черной бородой, доходившей ему чуть ли не до пояса. Человек держал в руке длинноствольный револьвер и целил его прямо в грудь Рейнсфорду. Два маленьких, горящих, как уголья, глаза не отрываясь смотрели в лицо Рейнсфорду.

— Не бойтесь, — сказал Рейнсфорд, как ему казалось, с обезоруживающей улыбкой. — Я не вор, я упал с судна. Меня зовут Санжер Рейнсфорд…

Взгляд незнакомца по-прежнему был мрачен, револьвер с той же твердостью и решительностью был направлен в грудь Рейнсфорду. Ничто не говорило о том, понял ли незнакомец слова охотника, или по крайней мере слышал ли он их. Человек был одет в черную, отделанную атласом и мехом куртку, напоминающую униформу лакея.

— Меня зовут Санжер Рейнсфорд, я из Лондона, — снова начал Рейнсфорд. — Я упал за борт… Я хочу есть.

Вместо ответа гигант взвел курок. Затем Рейнсфорд увидел, как его рука тянется к голове в воинском приветствии. Гигант щелкнул каблуками и встал по стойке смирно. По широкой мраморной лестнице спускался высокий, прямой человек в темном вечернем костюме. Отстранив гиганта, он приблизился к Рейнсфорду и протянул ему руку. Ясным голосом, с легким, едва заметным акцентом он сказал:

— Это большая честь для меня принять Санжера Рейнсфорда, знаменитого охотника.

Машинально Рейнсфорд пожал ему руку.

— Я прочел одну из ваших книг об охоте на снежного барса в тибетских горах, — объяснил хозяин. — Мое имя генерал Жофр… Будем знакомы!

Рейнсфорда поразила удивительная красота этого человека, своеобразие его лица. Это был высокий, стройный, изящный джентльмен, уже начавший стареть, с великолепными седыми волосами цвета платины. Правда, густые брови, усы, борода-эспаньолка были черны, как ночь, из которой только что вышел Рейнсфорд. Темные глаза, слегка выдающиеся скулы, тонкий, <с горбинкой нос, худое нервное лицо матового цвета — лицо аристократа и в то же время человека, привыкшего командовать…

Обернувшись к гиганту, генерал сделал ему знак рукой. Гигант убрал пистолет, отдал честь и отступил в сторону.

— Жан — существо невероятной силы, — заметил генерал. — К несчастью, он глухонемой. Простое создание, но невероятно жесток…

Тонкая улыбка тронула губы генерала.

— Не будем здесь задерживаться. Мы поговорим позже. А сейчас вам нужны одежда, еда и хороший отдых. Здесь вы можете на это рассчитывать.

Вновь появился слуга, и генерал заговорил е ним, шевеля одними губами и не издавая ни единого звука.

— Идите за ним, мосье Рейнсфорд, — сказал генерал. — Я как раз ужинал, когда появились вы. Я вас подожду. Мне кажется, что мои костюмы придутся вам впору.

Следуя за молчаливым гигантом, Рейнсфорд оказался в большой комнате с потолочными балками, с коврами, завешенными оружием, с огромной кроватью под балдахином, которая могла бы вместить сразу шесть человек. Жан достал вечерний костюм, и, надевая его, Рейнсфорд обратил внимание на то, что костюм сшит у лучшего лондонского портного, в числе клиентов которого, очевидно, не было человека ниже, чем в ранге герцога.

Обеденный зал, куда ввел Рейнсфорда Жан, был замечателен. На нем лежал отпечаток пышного средневекового великолепия. Обшитый дубовыми панелями, с высоким потолком, широким обеденным столом, за которым свободно могли бы одновременно разместиться человек сорок, он был похож на пиршественный зал феодального барона. Вокруг из стен выступали чучела голов животных: львов, тигров, слонов, лосей, медведей — великолепные экземпляры, которые когда-либо доводилось встречать Рейнсфорду. Генерал сидел в конце стола. Увидев гостя, он улыбнулся и предложил:

— Вы будете пить вечерний коктейль, мосье Рейнсфорд?

Коктейль был изумителен. Рейнсфорд отметил изысканность сервировки стола: белоснежная скатерть, хрусталь, серебро, фарфор. Как бы извиняясь, генерал сказал:

— Мы делаем все, что в наших силах, чтобы сохранить здесь все блага цивилизации. Я вас прошу не обращать внимания на кое-какие несовершенства… Мы находимся далеко от проторенных дорог, не правда ли? Вы не находите, что шампанское несколько пострадало от долгого путешествия?

— Что вы, генерал! Шампанское просто великолепно, — заявил Рейнсфорд.

Он видел в генерале интеллигентного человека, приветливого хозяина, настоящего джентльмена, и это нравилось Рейнсфорду. И тем не менее что-то в нем внушало неясную тревогу. Каждый раз, когда Рейнсфорд поднимал голову, он встречался с оценивающим взглядом хозяина.

— Возможно, вас удивило, что мне известно ваше имя, — сказал генерал.

— Но я прочел все, что касается охоты, на испанском, английском, французском и немецком языках. Видите ли, у меня только одна страсть в жизни — охота!

— У вас собраны превосходные трофеи, — заметил Рейнсфорд, указывая глазами на головы животных. — Ваш кейптаунский буйвол самый большой из виденных мной…

Генерал ответил не сразу. Загадочная улыбка появилась на его губах.

— Нет, мосье Рейнсфорд, вы ошибаетесь, кейптаунский буйвол не самая опасная дичь в мире.

Он пил вино маленькими глотками.

— Здесь, на острове, в моем заповеднике, я охочусь действительно на самую опасную дичь.

Рейнсфорд удивился:

— На этом островке есть крупная дичь?

Генерал утвердительно кивнул и с гордостью произнес:

— Самая крупная в мире…

— Правда?

— Ох! Разумеется, в прямом смысле здесь ее нет. Необходимо было, чтобы я заселял остров…

— Что же вы привезли? Тигров?

Генерал снисходительно улыбнулся.

— Нет, — сказал он, — охота на тигров перестала меня занимать несколько лет назад. Я исчерпал их возможности. Скучно… Они не бросают меня в дрожь, как прежде. Это не настоящая опасность, мосье Рейнсфорд, а я живу для настоящей опасности…

— Но какая же дичь… — начал Рейнсфорд.

— Сравнится с тиграми, хотели сказать вы? Нет, мосье Рейнсфорд, и еще раз нет! Я знаю, вас это позабавит, но мне удалось осуществить одну идею. Я изобрел новую сенсацию… Вы разрешите налить вам портвейну, мосье Рейнсфорд?

— Спасибо, генерал.

Хозяин наполнил два бокала и продолжал:

— Одних бог создал поэтами, других — королями, третьих — нищими. Меня же он сделал охотником. Моя рука создана для гашетки, не раз говорил мой отец. Это был очень богатый человек, хозяин одной латиноамериканской республики и ярый охотник. Мне не было и пяти лет, когда я получил от него в подарок маленькое ружье, сделанное специально для меня по заказу, чтобы стрелять воробьев. Я его использовал не по назначению я убил несколько чужих индюков, он меня не наказал, а поздравил за точность стрельбы. Первого ягуара я убил в возрасте десяти лет. С тех пор вся моя жизнь — это только продолжительная охота, не более. Я пошел в армию, некоторое время командовал кавалерийским подразделением, но только охота всегда интересовала меня по-настоящему. Я охотился почти во всех странах мира, почти на вес виды дичи. Невозможно перечислить количество убитых мною животных…

Генерал затянулся сигаретой.

— То, что творилось дома, меня не интересовало. После государственного переворота я покинул страну. Было бы неосторожностью оставаться там сыну смещенного диктатора, который пусть и не занимается политикой, а любит только охоту. Многие из хунты потеряли все свое состояние. Что же касается меня, я давно стал космополитом и, к счастью, перевел крупные суммы в американские банки, благодаря чему мне не пришлось открывать чайный салон в Монте-Карло или работать шофером такси в Париже. Естественно, я продолжал охотиться: гризли в ваших Скалистых горах, крокодилы Ганга, носороги Восточной Африки… Именно в Африке со мной дурно обошелся этот кейптаунский дьявол, из-за которого я шесть месяцев провалялся в кровати. Сразу же после болезни я отправился охотиться на ягуаров Амазонки, так как слышал, что они необыкновенно хитры. Это оказалось неправдой…

Генерал вздохнул.

— Они были не на высоте… Тем более для такого хладнокровного охотника, каким являюсь я, да еще вооруженного ружьем большого калибра. Это было горьким разочарованием для, меня… Однажды ночью я лежал в палатке со страшной головной болью, когда спасительная мысль пришла мне в голову. Охота начинала мне надоедать! А ведь охота — это вся моя жизнь! Я где-то слышал, что в Америке деловые люди разоряются, как только они разочаровываются в том, что составляло основу их жизни.

— Да, это так, — заметил Рейнсфорд.

Генерал улыбнулся.

— У меня не было желания потерпеть крах. Надо было что-то делать. У меня аналитический ум, мосье Рейнсфорд, именно поэтому меня так увлекают охотничьи проблемы…

— Вне всякого сомнения, генерал.

— Я себя спросил, почему охота перестала меня волновать. Вы моложе меня, Рейнсфорд, и вы меньше охотились, чем я, но, возможно вы угадаете ответ.

— Какой же?

— Очень простой: охота — больше не то, что называют развлечением. Она стала слишком легкой. Я никогда не оставался без добычи. Никогда. Нет ничего более скучного, чем совершенство.

Генерал закурил новую сигарету.

— У животного не было ни одного шанса, чтобы уйти от меня. И это не бахвальство. Это скучный факт, математическая уверенность… У животного есть только лапы и инстинкт. Но инстинкт ничего не может противопоставить разуму. Когда мне пришла эта мысль, я вас уверяю, это был поистине трагический момент в моей жизни.

Захваченный тем, что говорил хозяин, Рейнсфорд наклонился через стол, ожидая чего-то необычного;

— …И сразу же мне открылось то, что я должен был сделать, — продолжал генерал.

— И это было?..

Генерал улыбнулся как человек, который преодолел трудное препятствие и теперь гордится этим.

— Я должен был изобрести новую дичь.

— Новую дичь? Вы шутите.

— Напротив. Я не шучу, когда дело касается охоты. Мне было необходимо новое животное. И я нашел его. Я купил этот остров, построил этот дога и теперь здесь охочусь. Остров целиком удовлетворяет моему замыслу. Здесь есть джунгли, в которых проложены запутанные тропинки, холмы, болота…

— Но животное?

— О! — сказал генерал. — Я ему обязан охотой самой увлекательной в мире. С ней не сравнится никакая другая… Я охочусь каждый день и теперь никогда не скучаю, так как имею дело с дичью, против которой приходится использовать все мои знания. На лице Рейнсфорда отразилось крайнее изумление.

— Я хотел найти идеальное животное для охоты, — пояснил генерал. — Следовательно, я сказал себе: «Какими качествами должна обладать идеальная дичь?» И естественно, я ответил себе: «Она должна отличаться храбростью, хитростью и сверх того способностью рассуждать».

— Простите, генерал, но какое животное способно рассуждать? — возразил Рейнсфорд.

— Мой дорогой, — сказал генерал, — оно существует.

— Но вы же не подразумеваете… — оборвавшимся голосом начал Рейнсфорд.

— А почему бы и нет?!

— Я не могу поверить в то что вы говорите. Это мрачная шутка, генерал…

— Почему бы не быть мне серьезным? Я же говорю об охоте?

— Об охоте? Боже мой, это убийство — то, о чем вы говорите.

Генерал добродушно улыбнулся. Он насмешливо посмотрел на Рейнсфорда.

— Я отказываюсь верить в то, что молодой человек, современный и цивилизованный, каким вы кажетесь, мог бы питаться такими романтическими иллюзиями. Определенно ваш военный опыт…

Он остановился.

— Не научил меня снисходительно относиться к предумышленному убийству! — закончил Рейнсфорд с вызовом.

Генерал затрясся от смеха.

— Вы чрезвычайно забавны! — сказал он. — В наши дни даже в доброй старой Европе не ожидаешь найти человека, у которого такие наивные взгляды на жизнь и, если я могу позволить себе такую оценку — человека с ярко выраженными взглядами эпохи королевы Виктории. Ах да, ваши предки были пуритане! Но я побился бы об заклад, что вы забудете все ваши идеи, когда сходите со мной на охоту. Вас ждут, мосье Рейнсфорд, небывалые ощущения…

— Спасибо, я охотник, а не убийца!

— Боже мой, еще и это гадкое слово! Но я легко могу доказать вам, что ваша щепетильность плохо обоснована.

— Да?

— Жизнь создана для сильных, она должна быть ими прожита и по необходимости ими же расчищена. Слабые даны этому миру, чтобы доставлять удовольствие сильным. Я сильный. Почему бы мне не использовать этот дар? Я охочусь на отребье земли, моряков, нанятых по объявлению, храбрецов всех цветов и оттенков кожи: черных, белых, желтых и прочих метисов. Чистокровная или породистая собака стоит больше, чем любые двадцать из них.

— Но это же люди, черт побери! — взорвался Рейнсфорд.

— Именно, — возразил генерал. — Вот почему я их и использую. Это доставляет мне удовольствие. Они могут рассуждать более или менее. Следовательно, они опасны…

— Фашист, настоящий фашист! Этот Ницше, культ сильного человека… — пробормотал Рейнсфорд.

Левое веко генерала опустилось вниз, нервная дрожь исказила его лицо.

— Этот остров не зря называется «ловушкой для кораблей», — задумчиво проговорил он. — Иногда морской. бог в своей ярости посылает их мне. Когда же провидение не столь благосклонно ко мне, я немного помогаю ему. Подойдите к окну…

Рейнсфорд встал из-за стола.

— Внимательно посмотрите в море, — воскликнул генерал и указал рукой во мрак.

Рейнсфорд не увидел ничего, кроме темноты. Генерал нажал в стене какую-то кнопку, и в море вспыхнул сноп света. Генерал улыбнулся.

— Огни указывают на ложный фарватер. Там притаились гигантские скалы. Они могут так же легко раздробить корабль, как я этот орех.

Он бросил орех на паркет и ударом каблука раздавил его.

— Ах да, — небрежно сказал он, как бы отвечая на немой вопрос своего гостя. — У меня есть электричество. Мы стараемся быть цивилизованными…

— Цивилизация? И вы стреляете в людей?

На какое-то мгновение в темных глазах генерала мелькнула неприкрытая злоба, но он сказал самым любезным тоном:

— Боже мой! Какой добродетельный молодой человек! Я вас уверяю, это не так жестоко, как вы себе представляете. Это было бы просто варварством… Я обращаюсь со своей «дичью» со всем почтением. Им хватает хорошей пищи, тренировок, упражнений. И они скоро приходят в превосходное физическое состояние. Завтра утром вы сможете убедиться в этом.

— Что вы хотите сказать?

— Мы посетим мой тренировочный центр. Он находится в подвале дома. В настоящее время у меня есть кое- что, в количестве двенадцати человек… Они с испанской барки «San Lucas», которая имела несчастье зацепиться за скалы. К сожалению, эта партия товара самого низшего качества. Бедные создания больше привыкли к палубе, чем к джунглям…

Он поднял руку, и гигант, исполнявший роль слуги, принес густой кофе по-турецки.

— Поймите меня правильно, — сказал генерал, — Это игра. Я предлагаю кому-нибудь из них охотничью партию. Я даю ему провизию, великолепный охотничий нож. Три часа форы. Я преследую его с пистолетом малого калибра и с небольшим убойным расстоянием. Если моя дичь в течение трех суток ускользает от меня, она выигрывает партию. Если я ее нахожу, — генерал улыбнулся, — она проигрывает. Игра в прятки…

— А если она отказывается быть дичью?

— Ах! — вздохнул генерал. — Само собой разумеется, я даю ему право выбора. Если он не хочет принять участия в охоте, я отдаю его Жану. Некогда он имел честь быть любимым палачом у моего отца. У него свои понятия о развлечениях. Они, мосье Рейнсфорд, непременно выбирают охоту.

— И если они выигрывают?

Улыбка на лице генерала стала еще шире, еще лучезарнее.

— До сегодняшнего дня я еще ни разу не проигрывал, — с гордостью сказал он и быстро добавил: — Боже упаси, я не хочу, чтобы вы подумали, мосье Рейнсфорд, будто бы я хвастаюсь. Большая часть из них предлагает самые элементарные решения, но иногда мне приходится потрудиться. Был один, которому очень хотелось выиграть. В конце концов мне пришлось прибегнуть к помощи собак.

— Собак?

— Сюда, я вас прошу. Я их вам покажу.

Генерал подвел Рейнсфорда к окну. Свет бросал дрожащие отблески на землю, и они образовывали причудливые рисунки на песке. Охотник увидел, как внизу перемещаются три или четыре огромные тени. Когда собаки подняли головы к окнам, их глаза блеснули зловещим зеленым огнем.

— На мой взгляд, это вполне приличная свора, — заметил генерал. — Я их выпускаю каждую ночь. Если кто-либо намеревается проникнуть в мой дом с улицы или же выйти из него, с ним происходят чрезвычайно неприятные вещи…

И он замурлыкал какой-то мотивчик.

— А теперь, — сказал генерал, — я покажу вам совсем другую коллекцию — из голов. Извольте пройти со мной в библиотеку.

— Вы меня извините, генерал. Я сегодня устал и неважно себя чувствую.

— В самом деле? — забеспокоился генерал. — В этом нет ничего противоестественного, вы так долго плыли, вам необходим хороший сон. Держу пари, что завтра вы почувствуете себя совсем другим человеком. Тогда мы поохотимся, не правда ли? У меня есть на примете нечто обещающее…

Рейнсфорд торопливо вышел из комнаты.

— Сожалею, что вы не сможете пойти со мной сегодня ночью! — крикнул вдогонку генерал: — Меня ждет очаровательная охота. Большой, крепкий негр… Впрочем, спокойной ночи, мосье Рейнсфорд!

Кровать была удобной, а шелковистая пижама достаточно мягкой, и тем не менее Рейнсфорд долго не мог заснуть. Он лежал с широко раскрытыми глазами, вспоминая беседу с генералом. Через какое-то время ему показалось, что в коридоре послышались чьи-то осторожные, крадущиеся шаги. Он вскочил и бросился к двери, она оказалась запертой. Рейнсфорд подошел к окну и выглянул наружу. Его комната находилась на верху одной из угловых башен. Свет в замке был погашен, светил лишь краешек желтой луны. В ее бледном свете Рейнсфорд увидел темный двор, черные тени, неслышно скользившие внизу, приглушенные звуки голосов. Собаки почувствовали его в настороженно подняли морды, их глаза вспыхнули зеленым огнем. Рейнсфорд вернулся назад и упал на кровать. Ему удалось вздремнуть только на рассвете, когда он услышал далеко в джунглях сухой звук пистолетного выстрела…

Генерал вышел только к обеду. Он был одет в безукоризненно сшитый твидовый костюм. Он сразу же осведомился о здоровье своего гостя.

— Что касается меня, — вздохнул генерал, — я не совсем хорошо себя чувствую. Я обеспокоен, мосье Рейнсфорд: вчера вечером я обнаружил у себя симптомы моей старой болезни.

На вопросительный взгляд Рейнсфорда он ответил:

— Скука, скука… Охота была плохой прошедшей ночью. Простофиля просто потерял голову от страха. Он направился по прямой, по элементарной прямой, разгадать которую не составляло никакого труда. В этом недостаток моряков. У них скудный умишко, и они не способны изобрести что-либо пооригинальней. Это очень надоедает… Еще стаканчик шабли, мосье Рейнсфорд?

— Генерал, — сказал Рейнсфорд твердым голосом, — я хочу немедленно покинуть остров.

Кустистые брови генерала вопросительно поднялись. Он сморщился, как от зубной боли.

— Но, мой дорогой, вы только что прибыли. И вы еще не охотились…

— Я желаю уехать сегодня же, сейчас же, — твердо повторил Рейисфорд, вставая из-за стола.

Он увидел, что темные глаза человека, сидящего напротив, стали еще темней. Они пристально смотрели на него, изучали его. Вдруг лицо генерала озарила какая-то мысль. Из покрытой пылью и паутиной бутылки он налил старое шабли в бокал Рейнсфорда.

— Садитесь, обед еще не кончен, а вам нужно набраться сил… Вечером мы поохотимся: вы и я…

Рейнсфорд покачал головой:

— Нет, генерал, я не хочу охотиться!

Хозяин, пожав плечами, принялся есть виноград.

— Как хотите, мой друг. Только вы сами можете это решить. Но позвольте вам напомнить: мои взгляды на охоту более привлекательны, чем взгляды Жана.

Он кивнул головой на угол, где с угрожающим видом застыл гигант, сложив могучие руки на бочкообразной груди.

— Не собираетесь ли вы сказать!.. — воскликнул Рейнсфорд.

— Мой дорогой, — сказал генерал, — разве я вас не предупреждал, что не шучу, когда дело касается охоты? Это настоящее вдохновение! Наконец-то я подниму этот бокал в честь врага с качествами, сравнимыми с моими…

Генерал высоко поднял бокал. Рейнсфорд смотрел на него расширившимися от ужаса глазами.

— Вы увидите, что эта игра стоит свеч, — с энтузиазмом произнес генерал. — Ваш мозг против моего. Ваша сила и ваши навыки против моих. Шахматная партия на свежем воздухе! И ставка не без цены, а?

— И если я выиграю? — хрипло сказал Рейнсфорд.

— Я с радостью признаю себя побежденным, если в полночь на третьи сутки не найду вас. Мой шлюп доставит вас на континент, вблизи какого-нибудь населенного места. Вы можете мне доверять… Я дал вам слово джентльмена и охотника. Разумеется, вы должны обещать мне ничего не рассказывать о своем визите сюда.

— Я не возьму обязательства подобного рода.

— В таком случае… но почему мы говорим об этом сейчас. Через три дня мы сможем сделать это, распивая бутылку «вдовы Клико», если только…

Генерал отхлебнул маленький глоток вина и с предприимчивостью делового человека стал излагать свой план.

— Жан даст вам охотничью одежду, провизию, нож. Я же вам советую надеть индейские мокасины, след менее заметен. Также советую избегать большого болота в южной части острова. Мы называем его Болотом Смерти. Там зыбучие пески. Один глупец попытался туда проникнуть… Самое прискорбное то, что Лазарус его преследовал. Вы без труда представите мое горе, мосье Рейнсфорд. Я обожал Лазаруса, это была лучшая собака из моей своры… А сейчас я прошу меня извинить, я всегда сплю после обеда. К тому же я очень боюсь, что и у вас едва хватит времени вздремнуть. Не сомневаюсь, что вам хочется выступить немедленно. Я пойду по вашим следам не раньше сумерек. Охота гораздо насыщен нее ночью, чем днем, не правда ли? До свидания, мосье Рейнсфорд!

Учтиво поклонившись и отдав честь, генерал неторопливо покинул обеденный зал. И сразу же вошел слуга-гигант. Под мышкой он нес охотничью куртку цвета хаки, сумку с провизией, охотничий клинок с длинным лезвием в кожаных ножнах. Его правая рука лежала на кобуре с револьвером, пристегнутой к темно-красному поясу.

Вот уже два часа, как Рейнсфорд продирался сквозь джунгли: «Нужно сохранять хладнокровие и оставаться совершенно спокойным», — твердил он сквозь стиснутые зубы.

Он почти потерял голову, когда двери замка с грохотом захлопнулись за ним. Вначале была только одна мысль — насколько возможно удалиться от замка. Рейнсфорд бежал по прямой, подгоняемый острым чувством страха. Теперь он взял себя в руки и попытался оценить обстановку. Он понял, что бежать по прямой линии — сущее безумие, это неизбежно приведет его к морю, кишащему акулами и барракудами. «Ну что ж, — произнес он, — я дам ему след».

Рейнсфорд сошел с тропинки, по которой только что бежал, и углубился в девственную чащу леса. Он составил целый ряд сложных петель, не раз возвращаясь по своим следам на прежнее место. В эти петли он вложил все, что знал из охоты на лисицу. Ночь застала его усталым, с лицом, исхлестанным колючими ветками, где-то на лесистом пригорке. Он знал, что было бы чистым безумием идти вслепую в темноте, даже если бы у него и сохранились какие-то силы. И ему необходимо было отдохнуть. «Достаточно, — подумал он. — Я поиграл в лисицу из басни, теперь поиграю в кота…» Неподалеку возвышалось огромное зеленое дерево с толстым стволом и раскидистыми ветвями. Приняв все меры предосторожности, чтобы не оставить под деревом и на коре ни малейшего следа, Рейнсфорд вскарабкался по стволу и вытянулся на одной из толстых ветвей…

Отдых придал ему силы и уверенность, охотник почувствовал себя почти в безопасности. Противник, даже такой усердный, как генерал, не сумел бы найти его. Только дьявол смог бы в такую темную ночь разобраться в его следах. Если только генерал не есть сам дьявол…

Полная страхов ночь тянулась бесконечно, как раненая змея. Сон не шел к Рейнсфорду, как бы он ни хотел этого. Над джунглями повисла мертвая тишина. К утру, когда грязно-белый рассвет забрезжил над деревьями, несколько встревоженных и изумленных птичьих криков заставили Рейнсфорда сосредоточить все свое внимание. Что-то или кто-то продирался сквозь заросли, медленно и осторожно продвигаясь по той же самой извилистой дороге, по которой прошел Рейнсфорд. Охотник распластался и замер на ветке, глядя вниз через густую листву дерева. К нему приближался генерал. Он шел, наклонив голову к земле, внимательно приглядываясь к кустарникам, к траве. Почти под деревом он остановился, опустился на колени, изучая почву. Первым желанием Рейнсфорда было броситься вниз, как пантера, но правая рука генерала надежно покоилась на рукояти револьвера. Генерал, как бы поставленный в тупик, несколько раз недоумевающе покачал головой, затем закурил одну из своих черных сигар. Едкий, как ладан, дым достиг ноздрей Рейнсфорда, и он чуть не закашлялся. Взгляд генерала оторвался от земли и сантиметр за сантиметром стал подниматься вдоль ствола дерева.

 Рейнсфорд застыл и напряг все мускулы, готовый к стремительному броску. Но, прежде чем достичь ветки, на которой затаился Рейнсфорд, генерал остановился. Улыбка пробежала по его лицу. Он медленно выпустил в воздух кольцо дыма, затем повернулся спиной к дереву и, равнодушно оглянувшись, удалился по той же дороге, по которой пришел. Шорох травы и кустов становился все тише и тише.

Из груди Рейнсфорда вырвался хриплый вздох. Как только к нему вернулась способность рассуждать, он вновь почувствовал липкий страх.

Генерал был способен всю ночь идти по следам и к утру найти его. Он мог распутать самый запутанный след, у него были сверхъестественные способности. Рейнсфорд висел на волоске, когда генерал почти нашел свою добычу.

Другая мысль была еще ужасней, и от нее по всему телу поползли холодные мурашки. Рейнсфорд отказывался верить в то, что говорил разум. Генерал просто-напросто играл с ним! Он его пощадил, чтобы продлить игру на сутки. Генерал был кошкой, а он мышью! В тот момент Рейнсфорд понял, что такое настоящий ужас: «Я не могу потерять хладнокровия. Я не хочу…»

Он соскользнул с ветки на землю и устремился в лес. На расстоянии с полкилометра от своего убежища он остановился в том месте, где громадное мертвое дерево опиралось на другое, поменьше и потоньше. Освободившись от сумки с провиантом, он вытащил из футляра нож и, собрав все свои силы, принялся за работу.

Наконец, когда все было сделано, он упал за колючий куст в сотне метров от дерева и затих. Ему не пришлось долго ждать. Кошка возвращалась поиграть с мышью. Генерал шел по следам в сопровождении одной из своих собак. Ничто не ускользнуло от его внимательных глаз — ни смятый стебелек травы, ни согнутая веточка, ни даже след во мху, какой бы он слабый ни был. Генерал настолько был поглощен изучением следов, что оказался под деревом, которое приспособил Рейнсфорд, прежде чем он его увидел. Его нога коснулась ветки, игравшей роль гашетки. В тот же самый момент легкая тень пробежала по лицу генерала, и он с проворством обезьяны отскочил назад. Увы, он не был достаточно быстр, подрубленное мертвое дерево, едва опирающееся на молодое, с грохотом сломалось и, падая, настигло генерала, скользнув ему по плечу.

Еще немного, и он неизбежно был бы раздавлен массой дерева. Генерал зашатался, но не упал и не выпустил револьвера из рук. Он остался стоять на месте, потирая ушибленное плечо. Рейнсфорд, которому страх вновь сжал сердце, услышал саркастический смех генерала.

— Рейнсфорд, — прокричал генерал, — если вы меня слышите, как я предполагаю, разрешите вас поздравить. Мало кто из профессионалов может сделать эту ловушку по-малайски. К счастью, я тоже охотился на Малакке! Вы представляете интерес, мосье Рейнсфорд. Сейчас я пойду перевяжу рану. Но я вернусь, обязательно вернусь…

Как только противник, потирая ушибленное плечо, удалился, Рейнсфорд побежал. Теперь это было самое настоящее бегство, дикое и растерянное, которое продолжалось несколько часов. Наступили сумерки, быстро стемнело, а Рейнсфорд все продолжал свой бег. Неожиданно почва под его мокасинами сделалась сырой, растительность стала более пышной, более плотной. Появились тучи москитов и комаров. Нога Рейнсфорда провалилась в вязкую тину. Он попытался ее освободить, но грязь, как черная амазонская пиявка, яростно засасывала ее. Теперь он понял, где находится: Болото Смерти, зыбучие пески…

Податливый грунт натолкнул Рейнсфорда на новую идею. Вытащив ногу из вязкой тины, он отступил шагов на десять в сторону и принялся копать почву, похожий на гигантского доисторического бобра. Во время войны Рейнсфорду не раз приходилось рыть укрепления во Франция, когда каждая секунда промедления могла стоять жизни. По сравнению с тем, что он делал сейчас, то было спокойное времяпрепровождение. От быстроты зависело, удастся ли его план.

Яма становилась глубже. Когда она стала больше, чем по плечи взрослому человеку, он вылез из нее, срубил несколько молодых крепких сучьев и сделал из них колья, концы которых хорошо заострил. Он укрепил их на дне ямы, направив остриями кверху. Неуловимо быстрыми движениями пальцев он соткал грубый ковер из травы и ветвей и накрыл им горловину ямы. Затем, мокрый от пота, больной от усталости, он спрятался за остатки спаленного молнией дерева.

Он почувствовал, что тот, кто преследовал его, приближается. Он слышал чавкающий шум шагов по мокрой земле. Ночной бриз донес до него запах дорогих сигар. Рейнсфорду показалось, что противник приближается к нему с необычайной быстротой. Генерал шел теперь не на ощупь, как в первый раз, а как-то странно, торопливо бежал. Из своего укрытия Рейнсфорд не мог видеть ни противника, ни ловушки. В течение минуты он постарел на год. Потом ему захотелось кричать от радости, когда он услышал сухой треск ломаемых ветвей и падение тяжелого тела. Раздался протяжный звериный вой, острые колья выполнили свою задачу.

Рейнсфорд выскочил из своего укрытия, затем в ужасе отступил. В метре от ямы стоял человек с фонарем в руке.

— Это хорошая работа, мосье Рейнсфорд! — прокричал генерал. — Ваша западня на тигра по-бирмански стоила жизни моей лучшей собаке. Вы выиграли еще одно очко. Посмотрим, что вы сделаете против всей своры! Я возвращаюсь, чтобы отдохнуть. Спасибо за столь насыщенный вечер!..

На рассвете Рейнсфорд, спавший в густом кустарнике у болота, был разбужен шумом, который продемонстрировал ему, что у него осталось еще много неизученного в области страха… Он распознал этот далекий, слабый и неопределенный шум своры.

Рейнсфорд понимал, что он может выбрать одно из двух. Оставаться на месте и ждать, что было равносильно самоубийству. Либо пуститься в бегство, что означало бы только желание оттянуть неизбежное. Он размышлял какое-то время. Мысль, в которой, казалось, был заключен какой-то мизерный шанс, пришла ему на ум. Расстегнув пояс, он пошел в сторону, противоположную болоту.

…Лай собак приближался, свора подступала все ближе и ближе. На одном из пригорков Рейнсфорд взобрался на дерево. В долине реки, примерно в полукилометре от него, он увидел, как шевелятся заросли. Он различил худощавую фигуру генерала, прямо перед ним Рейнсфорд заметил силуэт другого человека, квадратные плечи которого выступали над высокой травой долины. Это был слуга-гигант. Казалось, что его влечет вперед какая-то сила. Рейнсфорд догадался, что это свора собак на поводке, конец которого находится в руках гиганта.

Они будут здесь с минуты на минуту. Мозг Рейнсфорда исступленно работал. Ему припомнился способ охоты, которому его научили жители одной африканской деревушки в Уганде. Он соскочил на землю, схватил молодое упругое деревцо и привязал к нему охотничий нож, острием в сторону, противоположную своим следам. Он оттянул и закрепил деревцо прочной лианой, устроил спусковую чашечку и побежал. Лай собак превратился в вой, когда они напали на свежий след. Теперь Рейнсфорд знал, что чувствует животное, когда слышит приближение погони. Ему пришлось на секунду остановиться, чтобы перевести дыхание. Лай неожиданно оборвался, и сердце Рейнсфорда замерло. Очевидно, погоня достигла места, где он устроил свой угандийский сюрприз.

Рейнсфорд взобрался на дерево и посмотрел назад. Он увидел стоящего в неглубокой долине генерала, но слуга исчез. Нож почти выполнил свое назначение…

У Рейнсфорда едва хватило времени спрыгнуть на землю, как снова послышался лай своры. «Хладнокровие! Хладнокровие!» Рейнсфорд бросился к просвету в джунглях. На другой стороне бухты он увидел мрачные серые стены замка. У подножья ревело и колыхалось море. Время от времени волны рассекал плавник какой-нибудь крупной рыбы. Генерал говорил, что в здешних водах полно акул…

Свора приближалась. Рейнсфорд бросился в волны.

Когда преследователь достиг того места, где жертва бросилась в море, он остановился. В молчании стоял он несколько минут, вглядываясь в зелено-голубые волны, за-тем пожал плечами, сел на песок и отхлебнул глоток коньяку из серебряной фляги. Закурив душистую сигару, генерал принялся насвистывать из «Мадам Баттерфляй»…

В тот вечер генерал съел великолепный ужин в своем огромном рыцарском зале. Он сопроводил его бутылкой «божоле» и выпил полбутылки «шамбертена». Правда, радость победы омрачали две легкие тени: мысль о том, что будет нелегко заменить Жана, и то, что добыча ускользнула от него. «Разумеется, Рейнсфорд нарушил правила игры, — подумал генерал, — ну да ладно, зато он доставил мне истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение…»

В библиотеке, чтобы утешиться, генерал прочел на ночь отрывки из Марка Аврелия. В десять часов вечера поднялся в спальню.

— Я сегодня отменно поохотился и очень устал, — произнес он вслух, закрывая дверь на ключ.

По комнате струился холодный лунный свет. Прежде чем зажечь свет, он подошел к окну и выглянул во двор. Собаки подняли головы и протяжно завыли.

— Бедняги! В следующий раз вам повезет больше! — крикнул он им и повернул выключатель.

За пологом кровати, притаившись, стоял человек.

— Рейнсфорд! — вскричал генерал. — Как вы сюда попали, черт возьми?

— Вплавь, — сказал Рейнсфорд. — Я обнаружил, что это быстрее, чем идти сквозь джунгли.

Генерал глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Я вас поздравляю, — сказал он. — Вы выиграли партию!

Рейнсфорд не улыбался.

— Я все еще зверь, затравленный собаками, — сказал он хриплым и низким голосом. — Приготовьтесь, генерал!

Генерал сделал один из самых своих глубоких и изысканных поклонов.

— Восхитительно! — сказал он. Один из нас послужит пищей для моих собак. По вашей вине они сегодня голодны… Другой выспится в этой превосходной постели.

Обороняйтесь, Рейнсфорд!

«Черт побери, кровать действительно великолепная», — подумал Рейнсфорд, засыпая.




Примечания


1

Искусство долговечно,а жизнь коротка.

(обратно)


2

Лови момент.

(обратно)


3

Даю,чтобы и ты мне дал.

(обратно)


4

Б а д — по-английски — друг, приятель.

(обратно)

Оглавление

  • Искатель № 4 1968
  •   В.Михайлов День, вечер, ночь, утро
  •     МЕЖДУ ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ. ДОМА
  •     ДНЕМ. ГОРОД
  •     СУМЕРКИ. ДОМА
  •     ВЕЧЕР, ДОМА
  •     МЕЖДУ ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ. ДОМА
  •     НОЧЬ. НА УЛИЦЕ
  •     НОЧЬ. ЗА ГОРОДОМ
  •     ПЕРЕД РАССВЕТОМ. ЗА ГОРОДОМ
  •     УТРО. ДОМА
  •   Илья Варшавский Петля гистерезиса
  •   Александр Казанцев Сильнее времени
  •     МИР ЖЕЛЕЗНЫХ РОБОТОВ
  •     ПРОТОСТАРЦЫ
  •     ОСТРОВ ЮНЫХ
  •     ВОССТАНИЕ ЖИВЫХ
  •     ЧЕЛОВЕК ОСТАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКОМ
  •     ПОРОГ ЗРЕЛОСТИ
  •     СЕДЬМОЙ МАТЕРИК
  •   Д. Биленкин  Во всех галактиках
  •   Кэтрин Маклин Изображения не лгут
  •   Ричард Коннел  Самая опасная дичь
  • X