Кейдж Бейкер - «Если», 2003 № 03

«Если», 2003 № 03 2041K, 296 с. (пер. Кудрявцев, ...) (Если (журнал)-121)   (скачать) - Кейдж Бейкер - Мария Семеновна Галина - Андрей Легостаев - Александр Зорич - Геннадий Мартович Прашкевич - Дмитрий Михайлович Володихин - Кирилл Станиславович Бенедиктов


Проза


Геннадий Прашкевич
Перстень на три желания

Следователь Повитухин добирался до Лиственничного больше суток.

Сперва поездом до крошечной станции в тайге, потом на попутной машине.

А когда дорога закончилась — пешком. Двенадцать верст пешком по мрачной черно-хвойной тайге. Это его злило. В Особом отделе Повитухину предъявили безграмотное письмо лесника Козлова, и после этого ничего хорошего от неожиданной командировки он не ждал. Ну, бывший колхоз, бывшее лесное хозяйство. Кто-то из сельчан ушел в город, кто-то спился. Низкие избенки. Двухэтажный Дом колхозника на обрывистом берегу. Бревна потемнели от времени, крыша просела. Смутно поблескивало стекло окошка — комнаты, занятой неким Летаевым, человеком пришлым. Лесник Козлов в письме описал пришельца: сутулый, прихрамывающий, в железном пенсне, лицо покрыто густыми морщинами. А глаза бесцветные, беспокойные.

Одно лесник забыл добавить: темный камень в старинном перстне на скрюченном пальце. Патина времени лежала на благородном металле, свет как бы проваливался в бездну. Странно, что лесник ни словом не обмолвился о таком красивом кольце.

— Чего сидите без электричества?

— Чубайс, знаете ли.

— Давно в селе?

— Два года.

— Откуда?

— А как надо отвечать? — глаза Летаева забегали.

— Правду. Я следователь, — Повитухин показал удостоверение.

Лесник Козлов, кстати, просил направить в село не следователя, а сразу спецназовцев с огнеметами. «А то нас, Козловых, не останется на Земле». Но Повитухин уже сталкивался с подобными случаями. Из села Кузино, например, писал в Особый отдел учитель Колесников. Сперва об успехах, достигнутых школой в учебном году, а потом о маленьких зелененьких человечках, мешающих ученикам твердо усваивать текущий материал. Никаких зеленых человечков Повитухин в Кузино не нашел, конечно, но жители сильно пили. Некоторые были убеждены, что слышат неизвестные голоса и рычание. «Ну, чё попало! Прям как бенгальские тигры». Было еще письмо из села Таловка. Взволнованный юноша сообщал, что в Таловке остановился Вечный жид. Проверка установила: к слесарю Андрющенко приезжал родственник со стороны жены.

Пришельцы.

Тайное оружие.

Контакты с прошлым и будущим.

Следователь Повитухин привык иметь дело с профессиональными лгунами, и поначалу Летаев его не насторожил. Ну, беспокойные глаза, ну, поглаживает перстень на пальце. Все равно живет бедно: продавленный диван в кабинете, а на письменном столе толстая потрепанная книга — восьмой том Большой Советской Энциклопедии.

— Лесника Козлова знали?

— Еще бы не знать! — Летаев блеснул пенсне.

— Как объясняете необычные жалобы лесника?

Летаев заволновался. Схватил граненый мутный графин, посмотрел на просвет.

— А никак.

— Что с Козловым?

— А я за ним по селу не бегаю. — Летаев любовно подвигал перстнем, ловя прищуренным глазом воображаемые лучики. — Козлов каждое утро ходил на работу. Я сижу у окна, у меня работа культурная, а он идет трудиться. Он каждый день ходил трудиться. Чтобы Козлов шел домой — этого я никогда не видел.

— Может, уехал к родственникам?

— Какие у Козлова родственники! — мелко рассмеялся Летаев. — Такие же пьяницы… Но без Козловых, я скажу, в селе спокойнее. Старые Козловы, пожилые, молокососы — все исчезли. Как один. Как вид исчезли! Он похлопал ладонью по Энциклопедии. — Представляете, что такое биологический вид?

— Кажется, сумма популяций.

— Ну? — насторожился Летаев.


В письме, отправленном в Особый отдел, лесник Козлов излагал суть дела коротко.

Господин Летаев, писал он, человек неизвестной национальности. Прислали его из облОНО, но в школу не ходит. Как заселился в комнатку бывшего Дома колхозника, так там и живет. Телевизора нет, а по занавескам бегают тени. На все вопросы отвечает одно: «Кто меня послал, тот и отзовет». И нагло смеется. И на все вопросы о документах нагло смеется. «Какие, мол, у нас документы? Мы все — часть одного целого». И нагло добавляет: «Отвянь».

— А чего ждать? Дед Козлова был колдун, — сообщил Летаев, выслушав следователя. — Сильно поддавал. Ездил в город, пугал наперсточников на вокзале. Двое напрочь спятили: не смогли угадать, под какой стаканчик прячут шарик. Деду для устрашения дали месяц условно. Он зайцев в лесу лечил.

— От чего?

— Какая разница?

Следователь слушал и кивал.

— А почему вы считаете, что Козлов не вернется?

— Окончательно и бесповоротно! Уверен. И не один Козлов, а все Козловы. Как вид. Нет больше Козловых: ни в селе, ни в тайге, ни в городе. Хотите — проверьте. Пройдите по селу, дух спирает от пустых дворов. Козловых у нас было, как собак, а теперь ни одного… Ни в Лиственничном, ни в области, ни в России, ни даже в Америке. В последнее время, — щелкнул пальцами Летаев, — межзвездная торговля принимает уродливые формы.

— Это вы о чем?

— Конечно, о бизнесе, — Летаев любовно потер пальцами перстень. — На планеты, покрытые водой, везут сухолюбивые растения. На пустынные карлики доставляют жаб-повитух, — он вдруг глянул на следователя с каким-то особенным значением. — Не спорю, красиво. Жаба-повитуха на фоне кактусов и песчаных дюн. Да? Но как выжить в температурном аду? — Стремление к красоте — фундаментальное свойство природы. Все во Вселенной совершается во имя красоты. Большой Взрыв сорвал аплодисменты у Высшего Существа. А многоклеточные организмы с Земли безоговорочно пользуются успехом на звездах. Самый известный контрабандист господин нКва за миллиард лет увел с Земли миллионы видов.

Сумасшедший, покачал головой следователь. Опять облом.

— Особенно ценятся на звездах чистые виды. Но чистых видов в природе становится все меньше. В дело идут симбионты. А с чистыми видами было, конечно, проще. В свое время хорошо шли трилобиты. — Летаев нагло ухмыльнулся, морщинистый, как дождевой червь. — Помните трилобитов?

Повитухин покачал головой. Не помнил он трилобитов.

— Ну, истинные красавцы! — закатил глаза Летаев, и железное пенсне угрожающе блеснуло. — Не серые, как изображено в учебниках палеонтологии, а пестрые, светлые. Некоторые в полоску, как моряки. Ползали, плавали, зарывались в ил. Глаза фасеточные, на стебельках. Выбросят глаза наружу, а сами сидят в иле. Переживают. Полмира за такое отдашь, правда? Или цефалоподы, первые земные хищники! До появления цефалоподов никто на Земле никого не трогал. Это они привнесли динамику в отношения. В звездном скоплении Плеяд цефалоподов сейчас держат в искусственных водоемах. Напрочь вывезены все тем же нКва. А динозавров продали на Поллукс. Планеты огромные, жители огромные. Динозавры при них, как таксы. Престижно гулять с динозавром у ноги… Только лингулами до сих пор никто не интересуется. Серая раковина, невзрачная слизь. Как жили с низов палеозоя, так и живут. Эх, видел бы ты полный список видов, вывезенных с Земли! — энергично заявил Летаев. — Полтора миллиарда! Закачаешься! С некоторых пор мы коллекционируем ваши гипотезы о причинах вымирания того или иного вида. Смешно. Отец меня предупреждал, чтобы я держался от землян подальше. А мне кажется, он преувеличивал, — Летаев любовно потер перстень, покрытый патиной времен. — Видишь? Перстень Высшего Существа. Выдается за удачную торговую операцию. Этот получен за Козловых. Как за вид. Рассчитан всего на одно желание, но начинать с малого не позор.


— …про ковчег не надо, — железное пенсне сверкнуло. — Землянам глаза замазывали. Мы ведь не сразу поняли, что человек разумен. Ну, в шкурах. Ну, галдят. Ну, махаются каменными топорами. В последние геологические эпохи мы всякие живые виды гребли с Земли, как лопатой. В трюмах фотонных барж нКва вывозил ваши виды тысячами. В итоге пришлось пускать по воде ковчег — акцию отвлечения. Что везем? Да тараканов, клещей, птиц, клопов. Еще рыб везем, лягушек, насекомых, бактерии. А где чудесные трилобиты? Где сигиллярии, пухлые, как шерстяной столб? Где индрик-зверь, объедавший верхушки деревьев? Вот и устроили акцию отвлечения, списали все на стихию. Дескать, парниковый эффект. Там растаяло, там поплыло. А сами расторопились! Коацерваты — в систему Гончего Пса, там обожают кисель преджизни. Купаются в нем, напитывают студенистые тела силой. Процессы метаболизма в системе Гончего Пса — функция эстетическая. Для них коацерваты сильней, чем для вас «Фауст» Гете. А морского змея, толстого, как индейская пирога, сплавили в бездонные моря Альдея! С кораллами древних видов, с пленительными кубками археоциат, светящимися в морской мгле. Альдейцы слепые. Красоту мира они воспринимают сразу всеми бесчисленными клетками бесформенных тел, растворенных в придонных течениях… На Земле сейчас около четырех миллионов видов, но это уже мелочь. Микробы никому не нужны, а вот живого милодонта в шкуре, выложенной блестящими роговыми бляшками, теперь можно видеть только на планетах Нетипичной зоны. Палочки Коха у всех вызывают неприязнь, а шерстистый носорог до сих пор разгуливает по снегам ледяных планеток, прихотливо разбросанных по созвездию Весов. Полярные сияния — электромагнитный фейерверк — и на его фоне шерстистые носороги! От этого забалдеешь!.. Что-то, конечно, потеряно. Попало в осадки, растворилось или окаменело. Например, от нКва сбежал снежный человек, до сих пор прячется в Гималаях.

— Ладно, пусть, — следователь не хотел спорить с Летаевым. — Но Козловы-то из разумных! Не могли вы продать разумных. Как я понял, разумными торговать строго запрещено.

— Да вы послушайте! Поехал Козлов нарубить жердей. В лесу распряг кобыленку, привязал к деревцу. А весна, щепка на щепку лезет. И эти двое! Рогатые. В глазах — кровь, огонь. Будь Козлов разумным, догадался бы, что такая красота давно уже выставлена в очередной лот. А он рубит жерди, радуется. Потом слышит крик! Прислушался, кричит собственная кобыленка. Ну, выскочил. А на поляне сохатые толпятся, пытаются оприходовать казенную кобыленку. Это ж нестерпимо для Козлова, вот и пошел махаться топором, щерить зубы. А высветка мировая уже накрыла всех на полянке — и кобыленку, и сохатых, и Козлова. Пошли по купчей как симбионты. Подсказали Высшему Существу, что речь идет о коллективном спаривании. Так и пошли одним номиналом: сохатые, кобыленка, Козлов. Теперь остались на Земле всякие Свиньины, Щегловы, Птицыны, но Козловых нет.

Ни одного.

Короче, случилось то, что случилось.

Летаев любовно подышал на перстень и кривым пальцем провел по камню.


Маленькая жаба-повитуха испуганно прижалась к ровной запыленной поверхности стола. Приятную зеленоватую кожу покрывали нежные крапинки. Плоские лапки жаба красиво и печально выдвинула перед собой.

— Запрещено продавать разумных, ты прав, — заявил Летаев. — Но я опираюсь на вашу науку. Опираюсь на труды вашего Народного академика. Вот, — распахнул он восьмой том Энциклопедии. — Статья «Вид». На Козловых я заработал перстень Высшего Существа, рассчитанный на выполнение одного желания. За симбионтов больше не дают. Мне теперь нужен чистый вид. Хочу перстень на три желания! И чтоб никаких ошибок. Был в созвездии Волопас такой контрабандист Мимби. Спихнул с Земли на планету Антареса перепившееся до животного состояния племя Серого Кабана. И где теперь тот Мимби? Продан на ту же планету. Служит посыльным, всеми унижен. А почему? Да потому что недооценил разум землян. Я не такой. Чего надуваешь щеки?

Следователь, страдая, смотрел на Летаева.

Но шанс еще оставался.

Если Летаев пользуется знаниями, почерпнутыми из Большой Советской Энциклопедии издания 1951 года, думал следователь Повитухин, то всякое еще может быть. Откуда ему знать, что академик в своем неистовом стремлении к знаниям как бы перепутал порядок ходов? Даже ругался с трибуны: «Что это еще за ген, кто его видел? Кто его щупал? Кто его на зуб пробовал?»

— Странный ты у меня получился, — недовольно бормотал Летаев, поблескивая железным пенсне. — Я на тебя использовал право одного-единственного желания. Говорю: явись, жаба, а ты вопишь под руку — Повитухин я, Повитухин! Вот и появилась такая жаба…

Он забормотал, открыв Энциклопедию на нужной странице:

— «Бросается в глаза, что вся взаимосвязанная органическая природа состоит из отдельных, качественно особенных форм…» Ну, это ясно. «Такие формы не скрещиваются друг с другом в обычных, нормальных для них условиях жизни…» И это ясно. Дочка Козловых, например, никак не могла родить от мужа. В постели билась, валила его на диван, а никаких результатов. А на сеновале, так сказать, в необычных условиях, понесла.

Он укоризненно покачал головой:

— Странные вы, земляне. «В практике виды именуются только родовыми названиями…» Ну, Кошкин… ну, Козлов… ну, Собакин… «Если же практика имеет дело с несколькими близкими видами, тогда применяется двойное название…» Ну да, Козлова все так и звали козлом. А если по-научному, то козел вонючий! Спрашивается, кто тебя дергал за язык! «Повитухин я, Повитухин!»

«Из всего сказанного ясно, — сердито читал Летаев, — что термин «вид» я считаю совершенно произвольным, придуманным ради удобства, для обозначения группы особей, близко между собою схожих…» Правильно предостерегал меня отец, не водись с землянами. Что я получил за этих Козловых? Перстень, исполняющий всего одно желание. А я, как минимум, хочу перстень на три желания. Козловы пошли в лот скопом, как симбионты, но ты-то должен быть чистым видом. И не думай, — замахнулся он толстым томом на маленькую жабу. — Я ошибок не допущу. Не хочу из-за какого-то глупого земного следователя попасть на формальдегидовую планетку.

И закричал, озлясь:

— Чего моргаешь? Вот ваш собственный академик пишет. «Вид — это особенное качественно определенное состояние живых форм материи… Существенной характерной чертой этих форм являются внутривидовые взаимоотношения между индивидуумами…» Все правильно. Жена Козлова и их бабка постоянно строили стратегические планы укрощения Палестины. Чистые внутривидовые отношения. Дескать, вставим Арафату. «Изменение условий внешней среды, существенное для видовой специфики данных организмов, раньше или позже вынуждает изменяться и видовую специфику… Одни виды порождают другие… Под воздействием изменившихся условий, ставших неблагоприятными для природы организмов… — он снова погрозил жабе тяжелым томом Энциклопедии, — в теле организмов этих видов зарождаются, формируются зачатки тела других видов, более соответствующих изменившимся условиям внешней среды…»

Я тебя воспитывать буду, — пригрозил он. — Ваш академик прямо пишет, что воспитанием можно вывести совершенно новый вид. И Высшее Существо останется довольным, и я получу перстень на три желания. Ну, вот сам скажи, ну какой ты разумный? Чем переть пешком в глухую деревеньку, следовало просто позвонить. В Москву, на Кипр, в Белоруссию, в Канаду. Неважно куда. С ходу бы убедился, что нет больше на Земле ни одного Козлова. «Создавая для организмов новые условия, можно создавать новые полезные виды…» Видишь, я правильно действую. Все по науке. Академик овсюг превращал в овес, граб в лещину, а я неразумного следователя превратил в жабу. Теперь самку тебе найду. Научу спариваться. Чего молчишь? Моргни глазом.

Жаба смотрела на Летаева, но не моргала.

Непонятки какие-то числились за академиком, только Летаев откуда мог знать об этом?

Но следователь Повитухин не злорадствовал.

Раздувая пестрые жабьи щеки, он думал: ну да, Летаев — опытный контрабандист, но нельзя создавать новые виды, пользуясь указаниями Большой Советской Энциклопедии 1951 года издания.

Ишь, захотел перстень! На три желания!

Самка, это другое дело… Влечет… Красиво…

Он представил себе нежные округлые бока жабы… Не такой уж я неразумный… Поимею жабу… Все равно Летаев влип, все равно попадет теперь на ужасную формальдегидовую планетку, а я вернусь в органы…

Но теперь стану осторожнее.

Теперь на вызовы из глухих деревенек один выезжать не буду.

Раздувая пестрые щеки, следователь Повитухин с волнением представил округлые бока самки… Красивое засасывает… Как бездна… Раздувая щеки, он снизу вверх смотрел на Летаева… Предупреждал тебя отец… Не послушал… Вот и получи… Может, красота и спасет мир, но до этого его запросто погубят такие вот уроды…

Пара молодых страстных жаб…

Следователь Повитухин облизнулся.

Я теперь иначе буду относиться к лжеученым.

А статью академика перепечатаю в закрытом научном сборнике по криминалистике. Ишь ведь, как повезло. Восьмой том Большой Советской Энциклопедии. Хорошо, что не на другую букву. Спасибо Тоне библиотекарше, пропившей все остальные тома в самом начале перестройки, когда напрочь перестали выдавать зарплату…


Стивен Пайзикс
Зависимость

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Перед входом в пещеру матушки Берхте мелькнула тень. Она подождала, покачиваясь в своей качалке. Ее вязальные спицы вспыхивали белыми искрами.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Тень скользнула ближе, и матушка Берхте потеряла терпение.

— Я тебя вижу, — проворчала она. — Входи. Тень замерла.

— Да, ты, ты! Входи.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Тень нерешительно вступила в пятно света, отбрасываемого огнем очага. Совсем молоденькая девушка. Меньше двадцати лет. Она держала перед собой короткий меч, и довольно уверенно, однако сжимала рукоять так судорожно, что казалось, будто ее пальцы оставят вмятины в железе. Ее волосы червонного золота были недавно грубо острижены. Скорее всего, отрезаны тупым кинжалом, если Берхте что-то в этом понимает.

— Ну? — подбодрила ее матушка Берхте своим суровым голосом. — Как тебя зовут, девонька?

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Спицы Берхте отливали красным, как извергающиеся вулканы.

Девушка справилась с собой и не отпрянула. Матушка Берхте ухмыльнулась. Она знала, что выглядит очень внушительно: рост почти восемь футов, рога на голове, клыки во рту, когти на пальцах. Ну и, конечно, хвост.

— Алмазина, — робко ответила девушка. — Меня зовут Алмазина.

«Уж конечно!» — подумала матушка Берхте, а вслух сказала:

— И что же? Ты ведь влезла на гору не только для того, чтобы назвать мне свое имя.

Алмазина глубоко вздохнула. Хотя ее поднявшаяся грудь не произвела на матушку Берхте ни малейшего впечатления, Нассирскеги в своем углу одобрительно фыркнул. Алмазина резко обернулась, и прежде чем она опять напустила на себя невозмутимость, ее глаза успели на мгновение расшириться. Берхте прибавила ей несколько очков за быстроту, с которой она успела овладеть собой. Многие люди теряются при виде козлов величиной с добрую лошадь, но лишь немногие так быстро справляются со своим удивлением. Нассирскеги зевнул, обнажив желтые зубы.

— Э… р-разбойники напали на наше имение, — сказала Алмазина. — Моих родителей убили, моих братьев сразили, моих сестер увели. Я должна их спасти.

— Вот этим? — матушка Берхте презрительно указала подбородком на меч Алмазины. Ее спицы просверкали еще один ряд, и быстро растущая кольчуга звякнула у нее на коленях.

— С твоей помощью, — сказала Алмазина. — Если ты мне ее окажешь.

Матушка Берхте кивнула, покачиваясь и продолжая вязать, но ничего не ответила. Алмазина неловко переступила с ноги на ногу. По ее лицу ползла капелька пота.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

— А почему бы и нет? — наконец сказала матушка Берхте. — Взобраться сюда нелегко, и ты заслужила награду. Выбери ее.

Алмазина обвела взглядом сумрачную пещеру.

— Что?

Матушка Берхте подула на очаг. Взметнулось пламя, озарив пещеру почти нестерпимо ярким светом. На каждой стене засверкали и заблестели десятки кольчуг — каждая в своем стиле, со своим узором. Искусно связанные из разнообразных сортов проволоки, они разнились плетением и рисунком. На этой — серебристый дракон выпускал из ноздрей медное пламя. На той — замечательно вывязанный грифон взмывал в звездное небо. А третья завораживала взгляд прихотливым узором летящих золотых и алых листьев.

Алмазина ахнула и опустила меч.

— Их все связала ты?

Матушка Берхте ухмыльнулась, обнажив кривые зубы, быстро приподняла с колен половину будущей кольчуги и вернулась к работе. Заблестели, заискрились спицы. Трение и скручивание размягчали проволоку, облегчая работу.

Алмазина тихонько присвистнула, сунула меч в ножны и подошла к стене, чтобы получше разглядеть кольчуги. Матушка Берхте следила за ней, пока глаза девушки не остановились на кольчуге в углу, полузаслоненной массивным шкафом. Кольчуга была старая, слегка проржавевшая и выглядела так, словно ее побила моль, хотя даже матушка Берхте предпочитала не думать, какой моли может оказаться по вкусу чистая сталь.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Алмазина протянула палец, чтобы потрогать старую кольчугу, и на ее лице мелькнуло лукавство. Матушка Берхте прищурила глаза и продолжала вязать. Девочка явно наслушалась каких-то побасенок. Либо ходила на реку потолковать с отцом Потоком. Слюнявый прохиндей! И Алмазина, уж конечно, очаровала его.

— Вот эту, — сказала Алмазина, снимая со стены ржавую кольчугу.

— Эта тебе не подойдет, девонька, — невозмутимо ответила матушка Берхте. — Она же старая, да и связана плохо.

— А я скромная девушка, — возразила Алмазина тихо. — И потому возьму ее.

Матушка Берхте пожала плечами, не пропустив ни единой петли.

— Это твой выбор.

Алмазина натянула кольчугу через голову, оставив полосы ржавчины на волосах, и торопливо отправилась к выходу. В последний миг она обернулась.

— Спасибо! — искренне сказала она и скрылась из виду.

Нассирскеги что-то проблеял.

— На восходе, думается мне, — ответила матушка Берхте.


У входа в пещеру что-то зазвенело, лязгнуло, и вошла Алмазина с мечом на боку. Рваная кольчуга позволяла увидеть чуть больше, чем следовало. Алмазина была вся в порезах, царапинах и синяках. За ее спиной восходящее солнце сгоняло последние звезды с бледно-голубого неба.

— Не сработало? — мягко осведомилась матушка Берхте.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

— Ты меня надула! — вскричала Алмазина. — Эта кольчуга никуда не годилась! Если бы отец Поток не дал мне огнецветов, чтобы ослепить разбойников, мне бы не уцелеть!

— Я же не советовала тебе ее брать, милочка, — проворчала матушка Берхте. Алмазина открыла было рот, чтобы возразить, но Берхте ее опередила. — Дай-ка я попробую догадаться. Ты решила, что лучшая кольчуга из всех будет сокрыта под видом ржавого хлама. И ты поверила глупым сказочкам, которыми убаюкивают детей.

Алмазина закрыла рот и выставила подбородок.

— Я только хочу спасти моих сестер от этих… этих…

— В таком случае веди себя разумно, — назидательно сказала матушка Берхте. — И вот первый урок: всегда соглашайся только на самое лучшее.

Алмазина расправила плечи.

— Ладно, — отрезала она, стащила с себя ржавый хлам, шагнула к висящим кольчугам и выбрала другую — туго связанную из наилучшей стали и в то же время достаточно легкую. Двуглавый орел гордо красовался в центре сложного узора, и кольчуга мягко посверкивала в свете очага, пока Алмазина в нее облачалась. Матушка Берхте с интересом следила за ней.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

— Спасибо, — буркнула Алмазина и скрылась в проеме.

Нассирскеги проблеял вопрос.

— На закате, — ответила Берхте.


— Поганая старая лгунья! — выкрикнула Алмазина, прежде чем матушка Берхте успела вымолвить хоть слово. Снаружи солнце как раз коснулось горизонта и окрасило облака ярким багрянцем. — Ты сказала, чтобы я соглашалась только на самое лучшее — и вот, посмотри на меня!

Кольчуга была порвана и окровавлена, а на руках девушки багровели борозды новых царапин. Матушка Берхте оскалила зубы и глухо заворчала на тон Алмазины. Алмазина не дрогнула и ответила Берхте не менее свирепым взглядом… Чуть погодя Берхте одобрительно кивнула.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

— Дай-ка я догадаюсь, — сказала матушка Берхте. — На этот раз, чтобы ты спаслась, отец Поток снабдил тебя ягодами взрывники.

Алмазина уставилась на нее.

— Откуда ты…

— Я не дура, девонька, — оборвала ее Берхте. — В отличие от тебя. Разберись в узорах, в зависимостях — и, может, еще победишь.

— А что это, собственно, значит? — огрызнулась Алмазина. — Никакой зависимости тут нет.

— Да есть же, есть! Потому-то ты все еще и не спасла своих сестер.

— Ты взбесилась, как кошка в музыкальной лавке. — Несмотря на гневное порыкивание в голосе, Алмазина тихонечко подобралась почти к самой качалке. Ее голова еле доставала до груди матушки Берхте, хотя та сидела.

Нассирскеги из своего угла бросал на девушку восхищенные взгляды, не переставая жевать клочок сена.

— Ищи зависимость. — Спицы матушки Берхте пощелкивали все чаще и чаще, ее пальцы сливались в единое туманное пятно. — Я уже дала тебе первый урок: соглашайся только на самое лучшее. Второй урок: все повторяется трижды. Ты уже в третий раз успела побывать у отца Потока, судя по тому, что твоя сумка набита сносеменем. А теперь ты в третий раз явилась ко мне. И скоро в третий раз попытаешься спасти своих сестер.

— А как насчет брони?

— Ты уже сгубила две кольчуги, душечка, — проворчала Берхте. — И теперь сама разбирайся. Я их не в подарок вяжу.

— А правда, что ты ложишься в кровать со своим козлом? — внезапно спросила Алмазина.

Берхте на мгновение перестала вязать, протянула руку и ударила Алмазину по лицу. Та закричала и, спотыкаясь, попятилась.

— Не груби, — мягко сказала ей Берхте.

— Ты такая ловкая провидица! — сказала Алмазина, внезапно схватила ее спицу и отпрыгнула. — И конечно, догадаешься, чего я захочу теперь.

Берхте свирепо посмотрела на выход из пещеры, где Алмазина размахивала недостающей вязальной спицей.

— Может, я тоже займусь рукоделием. Ну да ладно. Давай же! Ты знаешь, чего я хочу. Три урока, три посещения, три кольчуги.

Берхте долго смотрела в глаза Алмазины, потом кивком указала на старую ржавую кольчугу, которую Алмазина, вернувшись в первый раз, швырнула на каменный пол. Она оставалась ржавой, но едва Алмазина подобрала ее, как дыры закрылись, ржавчина осыпалась, обнажив сияющие звенья, которые потрескивали и жужжали от переизбытка энергии. Алмазина бросила спицу в сторону качалки. Берхте поймала ее на лету и вставила в вязанье.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

— Я бы ее тебе все равно дала, сама знаешь, — проворчала Берхте.

— Как бы не так! — Алмазина сбросила рваную кольчугу и облачилась в новую.

— Ты сама сказала, — продолжала матушка Берхте, пропуская сарказм мимо ушей, — три посещения, три спасения, три кольчуги. Все — части одной зависимости. Kpoме того, тебе необходимо сделать третий выбор.

Алмазина заморгала.

— А какими были первые два?

— Спасти сестер и поискать помощи.

— Ну а третий?

— Хочешь ли ты оставаться в пределах этой зависимости? — спросила матушка Берхте. — Действительно ли ты хочешь спасти своих сестер?

Алмазина настороженно прищурилась.

— А почему ты думаешь, что я не хочу их спасать?

— Ты же младшая. И, наверное, самая красивая. Из-за этого они тебя всю жизнь шпыняли, ведь так? А теперь ты желаешь доказать своим сестрам раз и навсегда, что ты самая умная, самая храбрая и самая находчивая. И ты думаешь, что сестры будут тебе благодарны и окружат тебя любовью? Что они расцелуют тебе пальчики и попросят прощения за все гадости, которые тебе делали? — Матушка Берхте сплюнула в очаг, и пламя там позеленело. — Да никогда, можешь мне поверить. Они будут винить тебя за нападение разбойников, за смерть ваших родителей и братьев. И будут винить тебя за то, что ты не спасла их раньше. Да, девонька, другого от них не жди.

— Я должна их спасти. Они мои сестры, — неколебимо ответила Алмазина, но в голосе у нее проскользнуло сомнение.

— Сестры бывают особенно жестокими, — сказала матушка Берхте. — Они высмеивали тебя, когда ты училась биться на мечах у своих братьев, ведь так? Они давали тебе всякие клички, говорили про тебя всякие пакости, распускали обидные слухи, ведь так?

Алмазина отвела глаза.

— Пока же, — продолжала Берхте, а спицы все мелькали и мелькали над ее коленями, — тебя ждет кое-кто в реке под горой. И, может быть, если ты его поцелуешь, то увидишь, что он вовсе не такой безобразный, как ты думала.

— Он совсем не безобразный, — быстро сказала Алмазина и снова покраснела.

Берхте многозначительно кивнула.

— Ты нравишься дураку. Мне-то он никогда не дарил ни ягод взрывники, ни сносемени. Так что выбирай: твои неблагодарные сестры или он. Или вообще брось все и отправляйся домой. Никто тебя не заставляет закруглять зависимость.

— Ты стерва, — прошипела Алмазина. — Жуткая старая стерва.

— Жизнь — стерва, девонька, — благодушно ответила матушка Берхте. — Это твой третий урок. А теперь можешь уйти.

Алмазина в последний раз смерила матушку Берхте жгучим взглядом, повернулась на каблуках и решительным шагом вышла из пещеры. Берхте снова принялась за вязанье.

Провяз, два накида. Провяз, два накида.

Нассирскеги проблеял вопрос.

— Конечно, она спасет сестер, — ворчливо ответила Берхте. — Но не думаю, что она останется с ними. Теперь — нет.

Провяз, два накида. Провяз, два накида. Проволока ровно сматывалась со своей бобины, и Берхте позволила себе тоскливо вздохнуть. Она заставила молоденькую девушку научиться думать самой, и это было приятно.

Но как ей будет не хватать отца Потока!

Перевела с английского Ирина ГУРОВА


Кирилл Бенедиктов
Конкистадор в стране снов

1.

Ликвидацию я наметил на три часа утра. Наш лайнер находился милях в сорока к западу от Киклад — живописного средиземноморского захолустья. Профессионалов, которые могли бы заподозрить неладное, в зоне досягаемости не было. Судовой врач, обаятельный бонвиван с испанской бородкой, известный всему кораблю как прекрасный специалист в области желудочных расстройств и почечных колик, мог безошибочно диагностировать разве что абстинентный синдром. К тому же любой медик вам подтвердит, что сердечный приступ в предрассветные часы — вещь довольно обычная. Конечно, рано или поздно полицейские эксперты доберутся до трупа, но к тому времени будет уже поздно. Метацианид, как и многие другие синтетические псевдопептиды, бесследно растворяется в организме в течение суток.

Мы с моим клиентом сидели в «Тропикане», закрывавшейся в семь утра и потому особенно популярной среди корабельной публики. Наша случайная встреча была, разумеется, хорошо подготовлена: изучив привычки клиента, я зарезервировал здесь столик заранее, а потом дождался его появления в битком набитом баре и приветственно помахал ему рукой.

Мы были знакомы — в круизе все немного знакомы. Пару раз пили вместе в барах, однажды курили ночью на палубе, наблюдая, как наливается электрическим светом тяжелый шар луны в темно-фиолетовом небе. Тогда я едва справился с искушением ударить клиента в основание черепа и отправить в последний полет к дробящейся на маслянистых средиземноморских волнах луне. Хотя экспромты в нашей профессии иногда приносят успех, я остаюсь сторонником хорошо продуманных и безукоризненно выполненных комбинаций с двойной подстраховкой. Возможно, именно поэтому я до сих пор жив, а все мои клиенты — наоборот.

— Шумновато здесь сегодня, правда? — спросил я, глядя, как он сворачивает пробку с бутылки «Remy Martin», судя по этикетке — десятилетней выдержки.

— Не только здесь, — сказал он и плеснул в шарообразный бокал темно-коричневой жидкости. — В «Калипсо», в «Бульдоге», в «Амазонках» — абсолютно во всех приличных заведениях битком. Удачно, что вы сегодня один. Или я ошибаюсь?

— В точку, — ответил я. — Один как перст. Пью виски. А вы, я вижу, настроились на коньяк.

Он кивнул.

— Прекрасный напиток. Позволяет отпустить сознание в свободный полет и в то же время не дает телу забыть о его бренных обязанностях.

— Слушайте, вы, часом, не менеджер по рекламе?

— Я историк, — он нахмурился. — Кажется, я об этом уже упоминал.

Упоминал, естественно. Но вскользь, так что случайному знакомому помнить об этом вовсе необязательно.

— Ах, да, — сказал я. — Конечно. Что-то такое, — я неопределенно покрутил пальцами в воздухе, — то ли индейцы, то ли индусы…

— Индейцы, мой друг, индейцы. Южная Америка, период Конкисты — знаете, было такое время, когда из-за моря вдруг явилась толпа фанатиков-христиан с аркебузами и стала устанавливать в Новом Свете новый порядок… Соборы вместо капищ, генерал-губернаторства вместо туземных империй, добрая паства Папы Римского вместо дикарей-язычников… Правда, под шумок уничтожили несколько миллионов местных жителей, но это так, издержки…

Я повертел в руках пустой бокал и глубокомысленно заметил:

— Бремя белого человека.

— Бремя глупого человека! Встретиться с неведомым и растоптать его — вот способ, которым европейцы познают мир. Упрощая его при этом до уровня детского конструктора. А те, кто стремится убежать от невыносимой ясности плоского мира, ищут спасения в алкоголе, психоделиках — в чем угодно, только бы увидеть скрытые его грани — пусть даже краем глаза.

— Сквозь наполненный стакан, — сказал я, поднимая свой бокал на уровень глаз. — Кстати, пора бы мне его наполнить.

— Правильное решение, — одобрил клиент. — И кстати, дружище, раз уж вы все равно туда собрались, не сочтите за труд попросить у бармена лимон. Я как-то запамятовал, а к коньяку он очень хорош.

Что ж, лимон так лимон, в конце концов, приговоренные к смерти имеют право на последнее желание — трубку доброго табаку да стаканчик виски.

Я никогда не задаюсь вопросом, за что приговорен тот или иной клиент. Во-первых, во многом знании многие печали. А во-вторых, никто не будет заказывать клиентов нашей конторе просто так, ради интереса. Услуги конторы стоят дорого, да и найти нас непросто.

Помимо виски я купил в баре коробочку с мятными драже. Хотя я терпеть не могу мяту, в течение ближайшего часа мне предстояло регулярно и довольно демонстративно кидать их в рот.

Я вернулся к столику с тарелочкой тонко нарезанного лимона и очередной порцией «Гленливета». Клиент задумчиво раскуривал трубку. Меня опять кольнуло неясное беспокойство — мысли он читает, что ли?

— Так на чем мы остановились? — спросил я, чтобы прогнать это наваждение. — Алкоголь как средство выбраться за пределы реальности?

— Нет, — сказал он решительно. — Алкоголь никуда не помогает выбраться. Но он отключает рацио, снимает с наших глаз шоры, не позволяющие даже присмотреться к необычному…

— Вы хотите сказать, что с помощью вот этого, — я пощелкал ногтем по стакану, — мы с вами, если как следует надеремся, сможем заглянуть за ширму?

Он засмеялся.

— Вот-вот, улавливаете мысль! Заберемся, так сказать, под покрывало к старушке Исиде… Вы что-нибудь слышали о толоахи?

— Ничего не слышал. Что это?

— Это божественное растение сна у мексиканских индейцев. А знакомы ли вам такие названия, как теонанакатль, айяхуаска, пейотль?

— Только пейотль. Кажется, кактус, из которого получают наркотик. Так ведь?

— Ну да. Вообще-то всеми этими растениями индейцы пользовались для вхождения в транс во время магических церемоний. В состоянии транса они совершали невозможные, невероятные вещи — перепрыгивали через огромные пропасти, превращались в зверей и птиц, перемещали свое восприятие — возможно, то, что оккультисты называют астральным телом — на многие сотни миль. Тому есть очень серьезные свидетельства…

Он замолчал, попыхивая трубочкой.

— Возьмите ЛСД, — сказал я, воспользовавшись паузой. — По-моему, его можно достать даже у стюардов… Оближите марочку и отправляйте ваше астральное тело хоть в Шамбалу. Увы, старина, в наш развращенный век такие путешествия недоступны разве что малым детям. Боюсь, вы романтизируете своих индейцев.

Клиент сделал мягкий жест правой рукой, будто отгоняя дым от своего лица.

— Я не о том веду речь… Индейцам были прекрасно знакомы и другие наркотики, более привычные для нас. Тот же эритроксилон кока — сейчас на нем держится добрая треть мировой наркоторговли, а начали культивировать его еще до инков… При всем том существует довольно ограниченный круг галлюциногенов растительного происхождения, обладающих весьма своеобразным влиянием на человеческую психику. Я бы сказал, что эти вещества обостряют восприятие тех рецепторов в коре головного мозга, которые помогают человеку нащупывать двери в иную реальность. Кстати, применение галлюциногенов — не единственный способ… Древние майя на протяжении веков уродовали черепа детям своей элиты — будущим вождям и жрецам. Им зажимали голову двумя деревянными дощечками, туго обматывали веревкой и оставляли так на год, а то и на два. Многие дети не выдерживали этой процедуры и умирали в страшных мучениях. Зато оставшиеся в живых приобретали некоторые сверхъестественные способности, потому что подобная трансформация головы ведет к стимулированию работы шишковидной железы. А священные растения помогали этим искусственно выращенным экстрасенсам в постижении истинной природы мира…

Я украдкой посмотрел на часы. Половина второго, а клиент все еще трезв, хоть и не в меру разговорчив. Коньяку в его бутылке меньше тоже не становилось.

— Представьте себе, — продолжал он между тем, словно забыв, зачем люди приходят в «Троп и кану», — целую культуру, существующую между двумя мирами — огромный континент с блестящими цивилизациями, абсолютно чуждыми для нас именно из-за разницы координат во времени и пространстве…

— Насколько я понимаю, все они безвозвратно погибли, — сказал я для того, чтобы поддержать разговор.

Он мрачно кивнул.

— К сожалению. Мы имеем дело только с осколками древней культуры. Но для неподготовленного человека даже близкое знакомство с тайным знанием грозит серьезнейшими потрясениями.

Повисла пауза. Я вопросительно взглянул на клиента, ожидая продолжения. Он медлил, словно бы решая, рассказывать ли дальше или же перевести разговор на другие рельсы. Потом внезапно спросил:

— Нервы у вас крепкие?

— Не жалуюсь, — сказал я и не соврал.

Он медленно закатал рукав. Потом второй. Меня передернуло.

Загорелые мускулистые предплечья полосовали страшные рваные шрамы. Рубцы, толстые и белые, словно забравшиеся под кожу черви, ползли от локтей к запястьям.

— Это — плата за попытку вторгнуться в закрытые для простого смертного области, за дерзость человека, осмелившегося вступить на Путь Богов… Впрочем, история длинная, и я не уверен, что вы действительно хотите ее выслушать.

Я отхлебнул виски. Похоже, коньяк начал оказывать свое действие.

Еще сто — сто пятьдесят грамм, до окончательного притупления вкусовых пупырышков, и можно приступать к ликвидации.

— Если история интересная, то я ваш, — сказал я. — Черт знает, как скучно в этих круизах. Только не обижайтесь, если я буду время от времени наведываться к стойке, ладно?

Клиент усмехнулся и подлил себе еще коньяку. Видно было, что он действительно настроился на длинную историю.

— Двадцать два года назад, — начал он, когда я, расположившись поудобнее, отсалютовал ему бокалом, — просматривая в архивах Севильи старые хроники эпохи Конкисты, я наткнулся на один документ…

2.

В 1649 году ученый иезуит Фернандо Монтесинос отправил своему духовнику Игнатию Монтехо рукопись, озаглавленную «Дополнения и комментарии к древним историческим мемориалам Перу». В приложенном к рукописи письме он просил своего духовного отца благословить икание этого небольшого трактата, призванного восполнить некоторые пробелы его основного труда, собственно «Мемориалов». Монтехо, однако, умер, не успев ознакомиться с манускриптом, а вскоре почил в бозе и сам Монтесинос. Казалось, рукопись навеки обречена на забвение, тем более что подобных ей сочинений пылится в архивах великое множество. Ко мне в руки она попала фактически случайно — ее принесли по ошибке вместо реестра имущества миссии иезуитов в Лиме, но даже беглого просмотра хватило, чтобы понять — передо мной настоящее сокровище.

Там было множество невероятных, фантастических историй, от которых бросило бы в жар любого кладоискателя. Прекрасные легенды о Долине Каменных Воинов, о Трехстах Говорящих Головах, о золотой цепи на дне озера Титикака и множество иных, не менее удивительных. Но меня особенно заинтересовал рассказ о Terra del Suenos, или Земле Снов.

Из всех легенд эпохи Конкисты это — наиболее темная и таинственная. Испанские, хронисты упоминали о Земле Снов как об одном из Двенадцати Препятствий на пути к хранилищу золота инков — Пайтити. Иногда это место называлось Puno Wa<?i, что на языке кечуа означает Дом Грез. Но везде упоминания об этой стране скудны и отрывочны, окутаны завесой тайны. Поэтому, обнаружив на страницах старинной рукописи Фернандо Монтесиноса историю, имевшую прямое отношение к загадке Земли Снов, я испытал восторг первооткрывателя. Я был удивительно наивен тогда. Я считал, что передо мной лежит просто стопка пожелтевшей бумаги, исписанная каллиграфическим почерком старого иезуита, и не догадывался, что это лишь вешка на Пути Богов, первая из многих, указывающих дорогу… Но обо всем по порядку.

В своих «Дополнениях и комментариях» Монтесинос сообщал, что несколько лет назад встретил в Толедо одного человека, прибывшего из Индий, как тогда называли Новый Свет, — человека с удивительной судьбой, богатой приключениями, которые сделали бы честь любому конкистадору героического периода.

Мигель де Вальверде — так звали этого человека — родился в вице- королевстве Перу в 1565 году. Отец его, конкистадор старой закалки, был одним из людей покорителя инков Писарро. Мигель рос в обстановке культа героев прошлого, среди старого, но грозного еще боевого оружия, и овеянные легендами подвиги предков кружили ему голову. Он опоздал родиться… Ему было семь лет, когда пал последний оплот империи инков — поднебесная Вилькапампа. Был пойман и казнен в Куско юный инка — Тупак Амару. Изловившие его солдаты рассказывали, что инка стремился укрыться в восточных лесах, в тайном убежище Пайтити. Что в городе том несметное количество золота — все, что спрятали индейцы после гибели своего короля Атауальпы, все, что унесли из храмов империи спасавшиеся от католического креста жрецы солнечного культа. Сотни искателей сокровищ ринулись в гиблые восточные джунгли. Призрак золотой страны — Эльдорадо — манил безрассудных храбрецов из-за снежных вершин Анд. Правда, слишком часто оказывалось, что манил он их костлявыми пальцами смерти…

Мигель де Вальверде рос именно в это время. Завоевывать потомкам конкистадоров было уже нечего, но кипящая, словно расплавленное золото, кровь гнала их на новые подвиги. Вальверде стал одним из рыцарей Эльдорадо.

Он искал Эльдорадо двадцать пять лет. Начав поиски полным сил юношей, Вальверде уехал в Испанию сорокашестилетним ветераном, поседевшим в многочисленных испытаниях. Он переходил горные хребты и переплывал бурные реки, продирался сквозь джунгли и замерзал на каменистых плато. Нельзя сказать, что все было совсем уж тщетно. Почти в самом начале поисков Вальверде и его слуга-метис Энрике Пилью наткнулись в уединенной горной долине на древний храм Солнца, где застали дряхлого, еле передвигавшего ноги жреца и трех индейских мальчиков, кормивших его и ухаживавших за священными змеями. Мальчишек прогнали пинками, жрецу приставили к горлу острый толедский клинок и потребовали, чтобы он рассказал, где спрятаны сокровища. Жрец оказался сговорчивым и отдал Вальверде искусно сделанную карту-макет, на которой был обозначен путь к Пайтити, прибежищу последних Детей Солнца. Он пытался объяснить что-то насчет Двенадцати Препятствий, стоящих на этом пути, но Вальверде его плохо понял (или плохо слушал).

Здесь кроется причина рокового заблуждения нашего героя — то, что он принял за Девятое Препятствие, Дом Грез, было на самом деле совершенно особенным местом, прямого отношения к золоту инков не имевшим. На это несоответствие указывал и Монтесинос, писавший, что, «по моему разумению, не для чего человеку, дошедшему до Земли Снов, искать иных мирских благ, пусть бы то были все сокровища Кахамарки». Иногда мне кажется, что вся история о Пайтити — искусный вымысел, и, возможно, сам загадочный город не что иное как облеченный в зримые формы символ скрытой в горах нечеловеческой тайны.

Так или иначе, получив в свое распоряжение карту некоей весьма удаленной части Анд, ободренный Вальверде продолжил поиски. Однако удача явно изменила ему. То он сбивался с дороги, то гибли его мулы, то самого его валила с ног жестокая лихорадка. Несколько лет подряд он бросался на штурм Черной Кордильеры и каждый раз вынужден был отступать. Он побывал в Лиме, добился аудиенции у вице- короля и просил оказать предприятию финансовую поддержку. Но тщетно. Времена, когда колониальная администрация ссужала деньгами пускавшихся в сомнительные авантюры благородных идальго, миновали. Вице-король не дал Вальверде ни песо. Ничего не добившись, Вальверде на свой страх и риск собрал небольшую группу верных людей и канул в неизвестность на долгие десять лет.

Это был долгий и трудный поход. Даже начисто лишенный скепсиса Монтесинос в комментариях к рассказу Вальверде не мог скрыть своего изумления, когда речь заходила о гигантском лике, высеченном в скале руками допотопных титанов и поглотившем пятерых товарищей конкистадора, или о болотах, населенных змеями величиной в двадцать эстадо, или о чудовищных армиях муравьев-людоедов, не оставляющих на своем пути ничего живого… Люди гибли один за другим, и когда наконец Вальверде и верный слуга его Пилью добрались до Земли Снов, разделить их радость было уже некому.

Перед ними лежала долина горной реки. Даже не долина, а невероятно глубокий каньон. Голые черные и серые скалы, острые, как бритвы, пики, одинокие глыбы базальта и андезита стыли под пронизывающим ветром, несшим сухой обжигающий снег. Высокое равнодушное небо было абсолютно пустым — ни облака, ни неспешно плывущего над вершинами кондора. Путешественникам казалось, что их закинуло на самый край света, что дальше просто ничего нет.

На краю света жили люди. Глубоко внизу, у грохочущей реки, в жалких зарослях кривобоких деревьев стояла маленькая индейская деревушка. Ее жители поделились с пришельцами своей нехитрой снедью и рассказали, что живут здесь давно, с тех пор как ушли по Пути Богов последние пришедшие с запада инки.

Так впервые Вальверде услышал о Пути Богов.

Индейцы плакали и заклинали его не ходить дальше по реке. Они пытались объяснить ему, что только посвященный и равный богам человек может безнаказанно вступить в Дом Грез. Но Вальверде, всегда полагавшийся только на свой меч и не боявшийся ни Бога, ни дьявола, не стал их слушать. Когда они с Пилью отъелись и набрались сил, из заплечного мешка вновь была извлечена карта. Девятое Препятствие оказалось совсем рядом, на расстоянии фаланги мизинца от пересекавшего Черную Кордильеру каньона. И искатели пропавшего золота ушли вверх по ущелью.

Туда вела хорошо сохранившаяся, мощеная гладкими плитами дорога. Подъем был довольно крут, и путешественники продвигались медленно. Через два дня они вышли к Девятому Препятствию.

Вальверде сравнивал Дом Грез с Колизеем (для своего времени он был довольно образованным человеком, а за те тридцать лет, что прошли между его возвращением в Испанию и встречей с Монтесиносом, успел объездить почти всю Европу), только Колизей, по его словам, устремлялся к небу, а Дом Грез уходил всеми своими ярусами в недра земли. Он представлял собою огромный амфитеатр, дна которого не было видно. Определить его глубину казалось невозможно из-за странного слоистого тумана, скрывавшего нижние ярусы. Мощеная плитами дорога спускалась в воронку, описывая концентрические круги, причем каждый круг был ниже предшествующего приблизительно на два эстадо.

Здесь, на краю амфитеатра, произошло небольшое препирательство между Вальверде и его слугой. Пилью наотрез отказывался идти вниз и настойчиво отговаривал своего господина — он припомнил и предостережения старого жреца, и причитания жителей деревушки. Осмелившегося вступить на Путь Богов ждет нечто худшее, чем смерть, повторял он. Нужно немедля покинуть это место и продолжать поиски Пайтити. Но Вальверде и слышать ничего не желал. Конечно, целью его оставалось золото инков, однако прежде он твердо вознамерился разгадать тайну Дома Грез. И гордый потомок конкистадоров, слегка притопнув ногой в подкованном железом сапоге и положив руку на меч, приказал своему верному слуге следовать за ним. Для бедного метиса это решение оказалось роковым.

Они ступили на плиты изгибающейся под наклоном дороги и прошли с десяток шагов. С ними ничего не случилось, и Вальверде, уверившись, что по Пути Богов можно идти безнаказанно, решительно зашагал вперед, увлекая за собой Пилью. Они преодолели первый ярус и незаметно перешли на второй. Чем глубже они спускались, тем больше казалось им, что дорога ведет в какой-то волшебный мир, ничего общего не имеющий с пустынным пейзажем, к которому их глаза привыкли за последние месяцы. Острые зубцы гор постепенно скрылись за круглыми стенами амфитеатра, и только глубокое пустое небо висело над гигантским колодцем, заволакиваясь понемногу серо-желтой дымкой, из чего Вальверде заключил, что туман поднимается и к верхним ярусам, но в более разреженном состоянии, и из ущелья поэтому не виден.

Туман этот был причиной смутного беспокойства путников, все время ожидавших какого-то подвоха — то им казалось, что в глубинах слоистого облака, колыхавшегося на дне воронки, ворочается некое чудовищное животное, то виделись толстые серые щупальца, извивавшиеся, подобно огромным змеям. Вальверде на всякий случай извлек из ножен меч и приготовился отразить нападение, если оно последует. Но никто не нападал на вступивших на Путь Богов, и они беспрепятственно спустились на третий ярус подземного амфитеатра.

Только тут, в третьем круге, Вальверде заметил, что вокруг творится что-то неладное. Это место наиболее темное и невнятное в его рассказе. Неожиданно, вспоминал он, Пилью упал на колени и стал ногтями царапать плиты дороги. Высеченные на верхних ярусах из гранита, они приобрели здесь тускло-желтый цвет — дорога была вымощена чистым золотом. «Пайтити, Пайтити», — словно в трансе, повторял метис, осыпая поцелуями желтый металл. Хозяину стоило больших трудов поднять Пилью на ноги и заставить идти дальше, навстречу новым чудесам Дома Грез.

Они проходили под великолепными золотыми арками, через покои, украшенные мерцающими самоцветами, видели таинственные храмы, охраняемые серебряными статуями с глазами из драгоценных камней. Затем они вошли в удивительный золотой сад, один из тех, которыми славилась страна инков, и там, среди золотых яблонь с поющими серебряными птицами их встретил король Земли Снов. Он приветливо говорил с путниками и предложил им быть гостями его королевства. А королевство то, рассказывал Вальверде, было весьма обширно и включало в себя не только подземные полости, но и воздушные сферы, а также некие круги, лежащие за границей четырех стихий (Монтесинос, ссылаясь на дальнейшие события, не колеблясь объявил эти «некие круги» областью инферно). И чем дальше продвигались путники в глубь Земли Снов, тем прекрасней казалась им эта страна.

Что произошло дальше, неясно. На груди, под рубашкой, Вальверде носил серебряный крест с волосом Святого Яго из монастыря в Эстремадуре. «В какой-то момент, — вспоминал Вальверде, — крест стал жечь мне кожу, а потом вдруг вспыхнул ослепительным белым пламенем. И упала с моих глаз дьявольская пелена, и я прозрел. И увидел, что лежу на камнях в недрах земли, в страшной пещере, полной мерзопакостных чудищ, и что Пилью уже нет со мной. И хотел я встать и бежать обратно, но не было сил, ибо глаза мои закрывались сами собой, и я вновь погружался в блаженство и роскошь золотых садов. И так я долго боролся с сатанинским наваждением, но оно неизменно одолевало меня».

В конце концов Вальверде понял, что ему не выбраться. Никто не держал его, не было пут, связывавших его по рукам и ногам, но стоило просто прикрыть глаза, как исчезало всякое желание бежать, и ласковый голос короля отравой лился в уши, убеждая остаться, обещая немыслимые сокровища и неземное могущество. Разумеется, он уговаривал Вальверде снять крест — по словам короля, крест мешал какому-то чрезвычайно важному церемониалу, пройдя через который, испанец мог это могущество обрести. Но Вальверде был истинным христианином и достойным потомком конкистадоров. В миг просветления он нашарил лежавший рядом меч и, закрыв глаза, рубанул им по запястью левой руки. Отсеченная кисть повисла на кровавых нитях, кровь потекла по камням, и страшная боль, ударив в мозг, прояснила зрение Вальверде. Он с трудом поднялся и, прижимая культю к груди, побрел назад по Пути Богов. Оказалось, что он спустился очень глубоко. Где-то в третьем круге он свалился, обессилев от потери крови, но продолжал ползти, цепляясь за камни ногтями и зубами. Чем выше он поднимался, тем слабее звучал голос короля и легче было бороться с наваждением, и это было хорошо, потому что боль в руке постепенно остывала, только кровь билась в обрубке короткими сильными толчками. Наконец он добрался до края амфитеатра, перевалился через него и полетел вниз по склону горы, обдирая тело о камни. Он упал в реку, ледяная вода привела его в чувство, и он полз еще сутки, уже полумертвый, пока его не подобрали индейцы из прибрежной деревушки. Вальверде отхаживали три месяца. Видимо, организм его был и в самом деле могучим, потому что он выжил и через полгода покинул поселок, взяв себе в провожатые одного из молодых индейцев. Еще год он пробирался на запад, к населенным горным долинам, прошел сквозь сельву и болота предгорий и, наконец, в 1611 году появился в Лиме, Городе Волхвов.

Вот, собственно, и вся история Мигеля де Вальверде, человека, столкнувшегося с неведомым. Спустя тридцать лет, в Испании, незадолго до смерти, он передал иезуиту Монгесиносу свои записки, которые тот, после незначительной литературной обработки, включил в «Дополнения и комментарии к древним историческим мемориалам Перу». От себя Монтесинос добавил, что лично у него нет оснований сомневаться в честности Вальверде и что много еще тайн хранит страна, которой некогда владели инки. Он подтвердил также, что у Вальверде, в ту пору почти восьмидесятилетнего старца, действительно была отсечена кисть левой руки, и он носил на культе протез — железную перчатку с искусно сделанными, гнущимися в фалангах пальцами.

Хорошо помню, что когда я закончил читать этот удивительный рассказ, было уже очень поздно. Возвращаясь из архива в гостиницу по кривым улочкам ночной Севильи, я поймал себя на мысли, что все время думаю о том, с чем же в действительности столкнулся Вальверде в самом сердце Анд. Его рассказ, пусть даже приукрашенный и преувеличенный, имел в своей основе нечто, не вмещающееся в обычные рамки средневековой легенды. Будто конкистадор прикоснулся к чему-то неземному. Чему-то, обладающему удивительным свойством околдовывать даже на расстоянии, даже через многие сотни лет. Я понял это, когда мне приснилось затерянное в горах ущелье и заполненный серым туманом амфитеатр… А утром я проснулся с твердой уверенностью в том, что должен повторить путешествие Вальверде.

3.

Клиент замолчал и принялся набивать трубку. Утрамбовав табак, он щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся.

— И вам это удалось? — полуутвердительно спросил я.

Он кивнул.

— Разумеется. Испанец оставил подробное, хотя и весьма запутанное описание своего маршрута. Для специалиста, располагающего к тому же последними данными спутниковой съемки, расшифровать темные места этого документа было делом двух месяцев. По моим расчетам, амфитеатр, обнаруженный Вальверде, находился в труднодоступном и малонаселенном горном районе Перу — с вашего позволения, я обойдусь без указания точных координат. Я воспользовался своими старыми связями в университете Сан-Маркое в Лиме, и хотя тамошние историки не проявили большого интереса к Земле Снов, они похлопотали за меня перед директором департамента геологии. Через несколько недель я был уже в лагере геологической партии, работавшей в горах в относительной близости от интересовавшего меня района.

Он с интересом взглянул на свой опустевший бокал и наклонил над ним бутылку. Подцепил с тарелки ломтик лимона и некоторое время задумчиво его пережевывал.

— Икры, — наконец сказал он решительным тоном. — Икры — вот чего не хватает. Вам принести виски, старина? И, может быть, чего-нибудь еще?

— Весьма любезно с вашей стороны, — я приподнял пустой стакан. — Двойную порцию «Гленливета», если вас это не затруднит, дружище. И кстати, я жду продолжения истории.

Клиент погрозил мне пальцем.

— Только после икры. Долгие рассказы всегда возбуждают у меня аппетит.

Я взглянул на часы — на этот раз совершенно открыто.

— Три часа утра — не поздновато ли для ужина?

Он усмехнулся.

— Для обычного — вне всякого сомнения. Но икра, особенно черная, хороша в любое время суток. Не зря же в прежние времена ею угощали даже преступников перед казнью!

Опять эти странные намеки. Может быть, близость смерти действительно раскрывает дремлющие в человеке способности к предвидению? Я улыбнулся своему приговоренному, проследил, как он идет к стойке, а затем точным выверенным жестом полез в карман за мятными драже. Точнее, не совсем за ними.

В другом кармане, застегнутом для верности на пуговицу, лежала коробочка с капсулами метацианида, неотличимая с виду от той, что я купил час назад у бармена. Я расстегнул пуговицу, извлек коробочку, отщелкнул ногтем крышку и вытряс одну капсулу на ладонь. Маленькая белая горошина, заряженная ядом, способным гарантированно уничтожить десяток взрослых мужчин. Говорят, у метацианида слабо выраженный миндальный привкус. Действует он, конечно, не сразу. Час-другой немного покалывает сердце, становится трудно дышать, но потом все проходит. А еще через час сердце внезапно останавливается. И никаких следов. Страшно дорогая штука. Я по-прежнему не понимал, зачем кому-то понадобилось тратить немалые суммы на ликвидацию скромного специалиста по истории средневековья, но от моего понимания ровным счетом ничего не зависело. Контракт заключен и должен быть выполнен.

Со стороны могло показаться, что я закидываю себе в рот очередную мятную таблетку. Только вместо моего рта белая горошинка на этот раз попала точно в бокал с коньяком, стоявший на другом краю столешницы.

Не буду спорить, трюк довольно рискованный. Он требует специальной подготовки, длительных тренировок, идеального контроля над мышцами ладони. Плюс правильное освещение, плюс отвлекающие маневры для зрителей (пусть даже их и нет). Но игра стоит свеч.

Белая капсула моментально растворилась в коньяке. Готов побиться об заклад, что если бы клиент сейчас сидел напротив меня, он все равно ничего не заметил бы. Честно говоря, я был готов и к такому варианту, но клиент сам упростил мою задачу до учебного уровня. Что ж, спасибо за помощь.

— Ваше виски, старина, — сказал клиент, ставя передо мной бутылку «Гленливета». Меньших объемов он, видимо, не признавал. — Наливайте себе сами, сколько пожелаете. Все за мой счет.

Он поставил тарелку с черной икрой на середину стола. Икра мерцала и маслянисто отсвечивала в приглушенном свете, пробивавшемся сквозь искусственные лианы.

— Берите нож, — он протянул мне небольшой ножик, из тех, которыми совершенно невозможно отрезать кусок отбивной в ресторане, — лимон и делайте, как я.

— Нет, спасибо, — я покачал головой. — Только виски.

— Ваше право. Но одну порцию я на всякий случай для вас оставлю.

Он сноровисто намазал икрой дольку лимона, отпил довольно приличный глоток и с видимым удовольствием стал жевать свой диковинный бутерброд. Дело было фактически сделано — дозы, которую он принял, хватило бы на троих. Я позволил себе слегка расслабиться.

— Вы все же расскажете, чем закончилось ваше приключение?

— Оно еще не закончилось, — пробормотал он, жуя. — Это, пожалуй, самое забавное в моем приключении… Что ж, если вы обещаете мне не заснуть, прежде чем я дойду до финала, а также попробовать икры с лимоном — не сейчас, а когда я вам скажу, — то извольте.

Он отставил в сторону недопитый коньяк и снова взялся за трубку.

— У геологов был вертолет. Я без особого труда договорился с ними и совершил несколько рекогносцировочных полетов над горами. В тех местах чертова прорва мелких и очень бурных речушек, причем многие протекают по дну глубоких каньонов. Целый лабиринт. Заблудиться элементарно. На пятый или шестой раз я заметил среди скал расселину, затянутую странным туманом, и — вроде бы — развалины каких-то сооружений. Сбросил туда радиомаячок, и на следующий день пилот вертолета Хорхе — маленький, чрезвычайно набожный мулат — высадил меня со всем необходимым невдалеке от расселины. Мы договорились, что он прилетит за мной через два дня.

Со мной была палатка, очень хорошая винтовка фирмы «Штейер», ракетница, альпинистское снаряжение, мощный фонарь, видеокамера, фотоаппарат, а также противогаз. Я исходил из того, что туман в амфитеатре обладает галлюциногенными свойствами — что-то вроде испарений, которыми дышали пифии в Дельфах. По сравнению с Вальверде, который полагался только на свой меч, я был экипирован несравненно лучше.

Он усмехнулся. От краешков губ резкими линиями протянулись глубокие морщины.

— Во всяком случае, мне так представлялось. Потрясающая глупость — соваться в иную реальность с набором дурацких побрякушек двадцатого века. Мы с вами, — он обвел рукой полутемный зал, — сущие дети, по сравнению с великими магами древних времен. Мы полагаемся на радио и электричество там, где нужно иметь сверхтренированную психику и способности посвященного. И, что самое главное, мы свято убеждены в том, что аккумуляторный фонарь автоматически ставит нас выше тех, кто развил в себе способность видеть в темноте. Короче говоря, я был таким же идиотом, как все.

Когда я высадился — не у самой расселины, там вертолет не смог снизиться из-за тумана, а в нескольких километрах ниже по реке, — солнце уже перевалило зенит. Я направился к руинам, возле которых исправно пищал сброшенный мной накануне радиомаячок. Туда вела разрушенная дорога с вывороченными, стоящими торчком плитами. Видимо, после посещения Вальверде места эти пережили землетрясение.

Через полтора часа я вышел на довольно ровную и гладкую площадку, нависавшую над расселиной: С нее были хорошо видны остатки амфитеатра, уходившего в недра горы. Никогда в жизни не встречал более странного сооружения. Можете себе представить Вавилонскую башню с картины Брейгеля, только поставленную с ног на голову и закопанную в землю? Не можете? Жаль…

Первое, что пришло мне на ум — штука эта, наверное, чертовски глубока. Как справедливо отмечал Вальверде, дна не было видно из- за тумана. Кстати, отдельные его клочья тут и там плавали по расселине. Они поднимались на незначительную высоту над трещинами в породе, колыхались над большими черными камнями, таяли в прозрачном горном воздухе. Но сам амфитеатр буквально затопило плотным туманом — как если бы вы затянулись сигаретой и выдохнули дым в воздушный шарик. Я очень, очень осторожно попытался подышать этим дымом — безрезультатно. Ни запаха, ни вкуса — воздух как воздух, только на вид сизый и слоистый. Ни головокружения, ни видений я не испытал. Несколько разочарованный, я спустился к руинам.

Я человек терпеливый, умею держать себя в руках. Думаю, именно это в конечном итоге меня спасло. Сунься я в амфитеатр сразу же… Впрочем, не буду забегать вперед. Скажу лишь, что в этот вечер я ограничился тем, что ходил вокруг да около. По краю амфитеатра шел внешний ярус — изящные узкие окна, карнизы, полустершиеся барельефы. Кроме амфитеатра, в расселине не было больше ничего интересного — ни единого следа рук человеческих, лишь в одном месте к пробивавшемуся из-под камня источнику с желтоватой, насыщенной солями водой вели грубые, выбитые в породе ступени. Странным образом они казались гораздо ближе нашему времени, нежели таинственная воронка.

Перед заходом солнца я поднялся на площадку и поставил палатку. Последние солнечные лучи освещали расселину, словно софиты сцену, скалы вокруг отбрасывали четкие, фантастические по очертаниям те- ' ни, было совсем тихо, и даже ветер, свистевший в ущелье, смолк. Наступила, минута, которую я не забуду никогда в жизни. На мгновенье показалось, что я нахожусь на другой планете. Прозрачный, ломкий воздух, загадочные развалины, абсолютная тишина… Это место уже не принадлежало нашему миру, оно было преддверием страны, лежащей за пределами пространства и времени. Помните, я излагал вам свою гипотезу о цивилизации, балансирующей на грани двух миров? Здесь проходила грань — и это чувствовалось даже физически. Пока позволял свет, я снимал все на камеру. Пленки потом погибли, но я уверен, что если бы даже с ними ничего не случилось, они мало что сказали бы зрителям. Там всюду была магия, Понимаете меня? Настоящая магия очень древнего священного места. И не находясь там, не чувствуя этого каждой клеткой своего тела, каждой порой кожи, невозможно увидеть всю его завораживающую красоту. А я до сих пор закрываю глаза — и вижу…

Потом наступила ночь. При лунном свете пейзаж, окружавший меня, выглядел еще более нереальным. Только звуки вернулись — шумела внизу река, выл ветер. Я сидел возле небольшого костерка и глядел на амфитеатр. Туман, шевелившийся на его дне, стал голубовато-жемчужным. Тени от полуразрушенных ворот протянулись к самой моей палатке…

Он замолчал, и я вдруг отчетливо понял, что вижу перед собой не стол с двумя бутылками и тарелкой икры, а черные скалы, залитые серебряном светом, неясные очертания развалин вдалеке и — очень четко — металлический колышек палатки, вбитый в расщелину в камне в полуметре от моей ноги. Видение было настолько реальным, что я невольно протянул руку в направлении колышка. Пальцы уткнулись в ножку стола, и я очнулся.

— Как вы это делаете? — спросил я, чувствуя, что голос у меня сел и звучит неуверенно. — НЛП? Гипноз?

Он улыбнулся и отправил в рот еще один ломтик лимона, перепачканный черными пятнами икры.

— Магия, — в голосе его не было иронии, и это никак не сочеталось с усмешкой. — Что же еще? Вам понравилось? Хотите посмотреть еще?

Я сглотнул слюну.

— Нет. Рассказывайте дальше.

— На следующий день я начал готовиться к спуску. Забавно, но я с самого начала настолько доверял Вальверде, что даже не особенно удивился, увидев амфитеатр. Теперь то же самое доверие вынуждало меня принять определенные меры предосторожности — ведь что-то, таившееся в глубине загадочного сооружения, чуть было не погубило испанца. Я по-прежнему считал, что все дело в свойствах тумана, хотя опыт, проведенный накануне, как будто свидетельствовал против этого. Однако эти свойства могли проявляться только при большой концентрации газа, на нижних ярусах. Поэтому я сразу же надел противогаз, к неудовольствию своему обнаружив, что его толстое стекло здорово мешает обзору. Кроме того, я обвязал себя вокруг пояса крепкой веревкой на тот случай, если я заблужусь в подземельях. Другой конец я привязал к полуразрушенной колонне у входа в амфитеатр. На шею я повесил фонарь, через плечо — видеокамеру, в руке держал винтовку. Замечательное зрелище.

Он усмехнулся по-прежнему жестко.

— На самом деле я предусмотрел не все и упустил самое главное.

Я воспользовался паузой и плеснул себе в бокал немного виски из принесенной им бутылки.

— Вальверде спасся потому, что у него был меч. А у меня не было даже ножа.

— Вы хотите сказать, что с вами произошло то же самое?..

— Терпение, старина. Кстати, вы еще не передумали насчет икры? Очень хочется показать вам маленький фокус… Ну так как?

— Ладно, — сказал я. — Только не тяните, у каждого слушателя есть своя точка кипения.

Я взял лимонный кружок и осторожно намазал его черной икрой. Откусил кусочек, прожевал. Вкус был совсем не плох. Я потянулся за бокалом.

— Дело в том, что лимон с икрой считается идеальной закуской для коньяка, — поучающим тоном заметил клиент. — Виски в данном случае совсем не подходит, точнее, не соответствует стилю. И хотя вы нарушили последовательность и запиваете закуску, вместо того, чтобы делать наоборот…

Я сделал глоток. В тот момент, когда напиток обжег горло и скользнул в пищевод, мне стало ясно, что это не виски. Я ошеломленно уставился на свой бокал — вроде бы тот же самый. Отхлебнул еще немного, покатал во рту. Коньяк. Крепкий, хорошо выдержанный «Remy Martin» с присущей этому напитку грубоватой дубовой терпкостью и специфическим ароматом. Показалось — или действительно? — что где-то среди слоев многосложного букета просочился горьковатый вкус миндаля.

На мгновение меня словно парализовало. На протяжении всего нашего разговора я контролировал ситуацию на сто процентов — иначе невозможно на ликвидации. Я не выпускал из поля зрения ни бутылку, ни бокал. Клиент не мог подменить бокалы!..

А если — мог? Если я выпил предназначенный ему коньяк? И привкус миндаля не почудился мне?

Вспотели ладони, бешено заколотилось сердце. Что это, страх или сердцебиение, вызванное действием метацианида? Понимая, что перестаю держать себя в руках, я хрипло спросил:

— Вы подменили бокалы?..

— Разумеется, нет, — спокойно ответил клиент. — Но коньяк поможет поверить в то, что кажется невероятным.

— Как у вас получилось?..

— Сейчас поймете. Я подхожу к заключительному этапу своей истории. Ну-ну, приятель, успокойтесь, вы же не отравы какой хватили, а приличного коньяку. Итак, я продолжаю…

Пребывая в полной прострации, я вновь потянулся за бутылкой и наполнил свой бокал. На мгновение мне пришло в голову, что я стал жертвой розыгрыша и в бутылке изначально был коньяк. Увы — первый же глоток окончательно избавил меня от иллюзий. В следующее мгновение я увидел перед собою бледное лицо, широко открытые глаза с плавающими зрачками и узкую кисть, сжимавшую бокал с желтоватой жидкостью. За спиной у бледного человека была оплетенная искусственными растениями решетчатая стена кабинки, хотя еще секунду назад в поле моего зрения находилась стойка и часть зала. Человек, чье лицо казалось мне невероятно знакомым, застыл в неестественной позе манекена, нелепо наклонив голову. Я протянул руку — манжет рубашки был расстегнут, обнажая шрамы на запястье — и потрепал его по щеке.

— Эй, дружище, вы, кажется, хотели услышать окончание истории?..

…С величайшими предосторожностями я спустился на три яруса. Возможно, вы помните, что именно в третьем ярусе Вальверде и Пилью увидели золотые плиты — то есть, следуя логике документа, стали жертвами чар. Со мной ничего подобного не происходило. Я шел совершенно спокойно, внимательно разглядывая барельефы. Туман был не очень плотным и позволял это делать. Изображения, покрывавшие стены снизу доверху в несколько рядов, нисколько не напоминали стилизованные росписи инков — скорее, их авторами могли бы быть древние египтяне, если бы они когда-либо жили в Южной Америке. На них в определенной, хотя и сложной последовательности изображалось путешествие некоего человека — знаете эти рисунки из Книги Мертвых? — переживающего целый ряд необычных, иногда пугающих трансформаций. Человек этот, на голову выше окружавших его звероголовых существ, переходил из покоя в покой, поднимался и спускался по спиралевидным лестницам, звероголовые клали его на длинные каменные столы, облачали в пелены, как мумию, купали в бассейнах… При этом какие-то мельчайшие, неуловимые детали намекали, что, в отличие от героев египетских погребальных росписей, человек этот был жив. От картины к картине он менялся, то ли становясь больше и объемнее, то ли просто меняя очертания. В конце концов я понял, что его ждало превращение в некую иную форму существования и что эта трансформация будет показана на барельефах нижних ярусов. В этот момент мне показалось чрезвычайно неудобным рассматривать изображения через стекло противогаза — и стоило этой мысли только мелькнуть у меня в мозгу, как противогаз оказался у меня в руке!

Самое поразительное заключалось в том, что я абсолютно не отдавал себе отчета в своих действиях. Я даже не помню, снимал ли я противогаз. Я лишь подумал, как отвратительно видно в противогазе — и в следующий момент противогаза на мне не стало. Стягивал ли я его свободной рукой — в правой у меня был фонарь, — думал ли о последствиях, сказать не могу.

Но, по совести говоря, это мало что изменило. Рассматривая барельефы, я спустился еще на два яруса и вдруг обнаружил, что иду по каким-то коридорам, разительно отличавшимся от верхних террас. Они явно имели своды — по-видимому, я оказался в подземельях, о которых упоминал Вальверде, — а на полу иногда встречались ступени. Конечно, никаких золотых плит или садов тут и близко не было, зато барельефы на стенах сохранились лучше, чем наверху, и именно здесь я окончательно понял смысл изображенных на них ритуалов. То был Путь Богов — так звучало истинное древнее имя этого места. Не Земля Снов, не Дом Грез, а Путь, на котором человек превращался в высшее существо. Ибо таково было назначение исполинской воронки, уходившей глубоко в лоно земли и пронзавшей насквозь области инферно, о которых писал Монтесинос.

Еще я понял, что вступивший на Путь должен двигаться по нему до конца, хотя и не каждому удавалось пройти весь этот ряд трансформаций успешно. Многие, как следовало из рисунков на стенах, просто погибали — их головы трескались, как переспелые персики, и из них, извиваясь, выползали змеи с человеческими лицами. Некоторые становились звероголовыми — это, как я понял, были слуги Пути, выполняющие церемонии, необходимые для обращения посвященных. Но мне отчего-то с самого начала было ясно, что это не моя участь. Рассматривая барельефы, я почувствовал рядом чье-то присутствие. Не враждебное, нет. Нечто, обитавшее в самой глубине амфитеатра, прикоснулось к моему сознанию и вошло в него. То самое нечто, которое несчастный Вальверде принял за короля золотой страны.

Оно говорило из темноты, и место, где оно обитало, было затянуто самым плотным туманом — похоже, он рождался и выползал именно оттуда. Оно шептало мне, что я прошел тропами, открытыми лишь для посвященных, и потому достоин превращения. Еще несколько ярусов, и трансформация свершится, и распахнутся двери, ведущие в прошлое и будущее, и законы мира станут послушной глиной, из которой можно будет лепить все, что угодно. Но — странное дело! — чем больше Оно обещало, тем более удивительным казалось мне, что я его не вижу. Наверное, я был уже основательно отравлен, потому что не чувствовал ни страха, ни очевидной фантасмагоричности происходящего. Но вот удивление свое я помню четко. «Я — это ты, — сказало Оно, — я принимаю от тебя твой дар и дарю тебе все, что у меня есть». «Какой дар?» — спросил я. «Ты и есть твой дар, — ответило Оно, — ты несешь мне свое тело и свою душу, а я приму их в себя, и ты станешь равен богам».

И тут я остановился. К этому моменту я уже кое-что понял по барельефам. А потом… ну, словом, в этом месте можно было усилием мысли увидеть что угодно, вплоть до сегодняшнего нашего разговора. Помните, как я подумал о том, что противогаз мне мешает?.. Так вот, сосредоточившись, я заглянул за завесу тумана и увидел его. Или, может быть, себя в конце Пути Богов. Увидел — и закричал.

Мне представилось некое гигантское создание на членистых паучьих ногах, с длинными сухими крыльями и большой головой с круглыми мерцающими глазами. Существо это имело множество отвратительных, мерзких черт, на которых я не хотел бы останавливаться. Оно сидело на краю какого-то исполинского черного туннеля, и ясно было, что туннель этот — вход в совершенно другой мир или миры, в которых эта тварь обитает. Из костяной пасти медленно вытекал сизый туман.

Почему оно явилось мне в этом облике — не знаю. Не знаю, было ли то его истинное лицо или я стал такой же жертвой иллюзии, как бедняга Вальверде, говоривший с королем золотой страны. Но даже на меня, отравленного магией этого места, вид чудовищного насекомоподобного божества подействовал, как запах нашатыря. Я закричал и отшатнулся, поскользнувшись на склизком камне.

Потеряв равновесие, я ударился головой о выступ скалы и случайно нажал кнопку фонаря. Удивительно, но я так и не включил его раньше. Сначала он просто не требовался — на верхних ярусах мне хватало солнечных лучей, а позже я будто забыл о нем. Мощный столб света прорезал туман, и тут я понял, что нахожусь в кромешной тьме и, похоже, очень глубоко под землей.

Темнота вокруг была плотной и осязаемой, она давила на меня, как давят на шахтера пласты угля. Как я мог что-то разглядывать в такой темноте — не знаю. Луч фонаря натыкался на черные, осклизлые камни, и в ярком электрическом свете не было заметно никаких барельефов. Кое-что другое было там, в норах под стенами, но об этом я не хочу рассказывать. Возможно даже, что мне это померещилось, ведь я смотрел туда лишь считанные секунды. Всего несколько мгновений, за которые я успел развернуться и сделать несколько шагов назад, к спасению.

Далеко уйти мне не удалось. Я просто моргнул — и увидел, что стою в огромном сводчатом зале, потолок которого, терявшийся в сумрачной вышине, опирается на тонкие, будто сотканные из блестящих сочленений, колонны. В дальнем конце зала возвышался огромный, в три человеческих роста, трон из черного металла, а на нем, распластав по исполинским подлокотникам паучьи конечности, сидело то самое существо. Непонятная, гипнотическая власть была в его мертвенном взоре, и, повинуясь безмолвному зову, медленно переставляя ноги, я двинулся по направлению к трону.

Все это время мы находились в постоянном ментальном контакте, и я, в общем, хорошо представлял, чего Оно от меня хочет — поглотить меня. Не то чтобы сожрать в физическом плане, а именно поглотить какую-то часть моего «Я». Это был вполне джентльменский договор, потому что взамен Оно собиралось одарить оставшуюся от меня физическую оболочку какими-то неясными, но несомненно мощными магическими способностями. Я по-прежнему не чувствовал страха, но какая-то сила во мне отчаянно сопротивлялась этому наваждению. Что за сила — не знаю и, думаю, не узнаю уже никогда. Вальверде было проще — его спас крест святого Яго. Я не носил креста, но само воспоминание о храбром испанце неожиданно натолкнуло меня на мысль о том, как можно избавиться от чар этого места. Вальверде, пытаясь вырваться из иллюзорного мира, полоснул себя мечом по руке. Болевой шок очистил его зрение и позволил выбраться наружу. Но у меня не было с собой даже ножа.

Огромным усилием воли, скрипя зубами и вцепившись ногтями в камень, я прорвался сквозь пелену грез и увидел себя, прислонившегося к стене подземелья, обессилевшего и готового идти дальше, к страшному завершению Пути Богов. И в тот короткий миг, когда я увидел свои руки — в действительности, а не во сне, — я изо всей силы вцепился зубами в левое запястье. А потом и в правое.

Это было больно, и это помогло. Исчез сводчатый зал и металлический трон. С трудом, будто преодолевая сопротивление воды, я повернулся и побежал наверх, к выходу, цепляясь За веревку. Несколько раз я спотыкался и падал, больно разбивая колени. Через несколько минут коридор вновь начал терять свои очертания, и сквозь голый камень стало просвечивать причудливое кружево нечеловеческой архитектуры. Тогда я остановился, разбил «глаза» противогаза о стену, выбрал самый длинный и острый осколок и полоснул им по ранам. Боль плеснула в мозг кипящим маслом. Я торжествующе захохотал и двинулся к выходу, время от времени кромсая свои руки осколком стекла. Так я поднялся еще на несколько ярусов. И вот, когда я уже совсем было решил, что одержал победу над засевшей в глубине амфитеатра тварью, она нанесла удар.

На этот раз все произошло в какую-то долю секунды. Я перестал чувствовать боль в руках, меня как будто оглушило чем-то теплым и мягким, и я погрузился в еще один, последний сон Дома Грез — сон, в котором, как мне и было обещано, распахнулись двери, ведущие в прошлое и будущее, и в котором я увидел, кем и для каких целей был построен в безлюдных горах гигантский подземный амфитеатр, увидел всю свою жизнь после посещения Земли Снов, вплоть до нашего с вами разговора сегодняшней ночью… И сон этот был так крепок, что ни зубы, ни стекла мне уже не помогли.

Очнулся я у вертолета. Хорхе, прилетевший, как и было условлено, через два дня, обнаружил следы моего лагеря на площадке и спустился к амфитеатру. Он нашел веревку, потянул за нее и понял, что к другому ее концу привязано что-то тяжелое. Еще бы — она была обмотана у меня вокруг пояса. Тогда он спустился на два яруса — я, к счастью, уже успел заползти довольно далеко, — наткнулся на меня и на руках вынес наверх. Как ему это удалось — не знаю: он был ниже меня на две головы и килограммов на десять легче. Со мной не было ни винтовки, ни противогаза, ни видеокамеры — только погасший фонарь, что, кстати, очень странно, так как его аккумуляторы были заряжены под завязку. Сам я оброс двухнедельной щетиной, к тому же заметно отощал. Потом мне пришлось долго восстанавливать силы в лучшей клинике страны, и почти все прошло бесследно — кроме вот этих шрамов.

4.

Кто-то медленно закатывал рукава рубашки, открывая все новые и новые рубцы, уходившие от запястий к локтям. Я не понимал, кто это делает — то ли высокий худой мужчина с короткой трубкой в зубах, то ли бледный испуганный человек, чье лицо я только что видел напротив. Только что — потому что стоило рассказчику замолчать, бледное лицо стремительно надвинулось, становясь огромным, и остановившиеся глаза распахнулись еще шире, будто впуская в себя. Я снова был собой и снова смотрел на клиента своими собственными глазами. В голове гудело — то ли от выпитого, то ли оттого, что на протяжении последних минут я жил его воспоминаниями. Может быть, он и рта не раскрыл, а просто высосал Мое сознание, словно коктейль через трубочку, покатал у себя в мозгу и выплюнул обратно. Дрожащей рукой я поднял бокал ко рту и сделал большой глоток. Стало немного легче.

— Безобразные шрамы, не правда ли? — клиент смотрел на меня в упор, не улыбаясь. — Мало кто может спокойно на них смотреть. Хотя, согласитесь, не так уж мало людей носят на себе всевозможные отметины, и далеко не всех это портит. Но здесь — другое дело.

— Не понимаю вас, — с трудом проговорил я.

— Помните, я говорил вам: мост между двумя мирами, цивилизации, приходящие из ниоткуда и уходящие в никуда… Дверь древнего знания, захлопнувшаяся тысячелетия назад, и судорожные, почти бессмысленные попытки приоткрыть ее вновь: пейотль, кока, ритуальные камлания… А теперь представьте себе, что человек, прошедший по Пути Богов, приобретает способность проходить сквозь эту дверь без всяких ненужных приспособлений. Какие невероятные, с точки зрения человека нашей культуры, возможности открываются перед ним! Прозрения прошлого и будущего, влияние на глубинные процессы, изменяющие лицо мира… То, что я продемонстрировал вам — превращение субстанций, перемещение восприятия, — детские игрушки, по сравнению с истинной магией. И горько сознавать, что ничтожные обитатели плоской вселенной даже такое безобидное волшебство воспринимают как посягательство на устои их мироздания. Почему-то принято считать, что люди подсознательно верят в чудеса. Если бы это было так! Люди панически боятся всего, что не вписывается в их картину мира, чего они не могут понять. Наиболее прагматичные из них, правда, стремятся использовать в своих целях даже непонятное. Но уж если использовать у них по какой-то причине не получается — они из кожи вон вылезут, чтобы это уничтожить.

Он замолчал и некоторое время молча курил. Потом протянул руку, залез ко мне в карман пиджака, проворно расстегнул пуговицу и извлек коробочку с капсулами метацианида.

— Там, в Доме Грез, я действительно видел всю свою жизнь, — сказал он, вытряхивая на ладонь несколько капсул. — Вплоть до нашего с вами разговора сегодня. Видел и то, что случится потом…

Он поднял на меня холодные, будто прозрачный кристалл, глаза.

— Я знаю, кто вы. Знаю, кто вас послал. Говоря по правде, если бы я был человеком, то мне вряд ли удалось бы сдержаться — я не слишком жалую представителей вашей профессии. На ваше счастье, магам на людские игры плевать.

Изрезанное шрамами запястье дернулось, и три белых шарика исчезли у клиента во рту.

— Смотрите, смотрите, старина. Может быть, это поможет вам поверить.

Я почувствовал, что меня начинает трясти. Нервы у меня действительно крепкие, но всему бывает предел.

— Зачем?.. — едва слышно прошептал я, но он услышал — видно, и вправду знал наш разговор наизусть.

— Зачем? Вспомните, что я рассказывал вам о божестве амфитеатра. Могущество в обмен на жертву — вот закон Пути Богов. Могущество, как вы уже могли заметить, присутствует. А это значит, что жертва была принесена.

Он вдруг заговорил быстро, будто боялся, что нам помешают — боялся совершенно напрасно, потому что зал «Тропиканы» к этому часу уже почти опустел.

— Двадцать лет я живу в картонном мире. Двадцать лет я переставляю декорации, как мне вздумается, играю с куклами из папье-маше, дергаю за бороду режиссера. Меня занимают вопросы, о которых вы, обитатели картонного мира, даже представления не имеете. Иногда вы пытаетесь меня убить — вот как сейчас. Представьте, что на вас охотятся нарисованные человечки из комиксов — разозлились, что вы отказались, к примеру, покрасить их солнце в синий цвет, и объявили вам войну. Машут нарисованными пистолетиками, трясут нарисованными кулачками… Скучно все это, господи, до чего все это скучно…

Он, наверное, сошел с ума, подумал я, пытаясь совладать с дрожью. Может быть, это возбуждение — побочный эффект проглоченной им супердозы метацианида. Строго говоря, мой собеседник был уже четырежды мертвец. Но коробочка с капсулами до сих пор находилась у него, а на ней оставались мои отпечатки пальцев…

— Одна только мысль не дает мне покоя все эти годы, я уже двадцать лет думаю об этом и не могу найти ответ… Что, если последний мой сон в Доме Грез длится до сих пор, что если мое тело лежит сейчас на камнях в том ужасном подземелье, и сновидение, которое удалось победить Вальверде, окружает меня… Что, если я только эманация того существа в жерле черного туннеля, а человеческая сущность моя без следа растворилась во мраке Пути Богов…

— Вы безумец, — сказал я. — Могу порекомендовать вам хорошего психоаналитика.

— Что бы вы сделали на моем месте, убийца? — спросил он, уставившись на меня своими прозрачными глазами. — Как проверить, грезы вокруг или реальность?

Я не собирался ему отвечать — не в последнюю очередь потому, что не люблю, когда меня называют убийцей. Но он и не ждал ответа.

— Тот, кто проходит по Пути Богов, приносит себя в жертву и получает дар. Жертва принесена и не может быть потребована обратно. Но от дара можно отказаться. Вот единственный способ узнать, реален ли окружающий меня мир…

Он отбросил трубку и поднялся. Коробочка с метацианидом по-прежнему была у него в руке, и когда он потянулся за своей бутылкой- коньяка, я схватил его за запястье.

Правда, только для того, чтобы через секунду разжать хватку и в испуге отшатнуться. Кожа на запястьях, на вид вздувшаяся от уродливых рубцов, была совершенно гладкой и холодной. Что может быть ужасного в нормальной человеческой руке? Не знаю. Но я испугался — как никогда в жизни.

Руки — обычные, гладкие руки. Ни малейшего следа отвратительных шрамов, ни единой отметины, оставленной зубами или осколками стекла. И еще — ощущение холодной нечеловеческой плоти то ли рептилии, то ли огромного насекомого, скрывающегося под тонким покровом кожи.

— Поняли? — спросил он без тени прежней доброжелательности. — Ну, вот и славно.

Поднес бутылку к губам, отхлебнул прямо из горлышка, затем кинул что-то на стол и направился к выходу, едва заметно покачиваясь в такт невидимым волнам, баюкающим корабль. Я посмотрел, что он мне бросил — это оказалась коробочка с капсулами.

Несколько минут я сидел, тупо глядя перед собой. Потом аккуратно протер коробочку салфеткой, спрятал ее в карман и поднялся. По правилам, необходимо было досидеть до закрытия, напиться до положения риз и отправиться в свою каюту в сопровождении стюарда. Но стоило ли волноваться о таких мелочах, как алиби, после того, что я пережил за этим столом?..

Нестерпимо хотелось глотнуть морского воздуха. Сердце выпрыгивало из груди, в горле застрял комок, руки дрожали, лоб покрылся испариной. Бармен сочувственно улыбался мне из-за стойки. Все вокруг было искусственным, плоским, ненастоящим. Переливающимися огнями мерцал пустой танцпол. Приглушенно звучала музыка, которую никто не слушал. Пять утра — самое пустое и бессмысленное время суток.

На палубе было свежо — дул сильный восточный ветер, отогнавший вчерашние дождевые тучи куда-то к Пелопоннесу. Море уже начало зеленеть — еще немного, и вынырнувшее из волн солнце окрасит его в винные цвета. Я подошел к борту и схватился за поручень. Холодный металл приятно остужал ладони. Я подставил лицо ветру и жадно глотал соленый воздух до тех пор, пока сердце не забилось в своем обычном ритме.

Что ж, дело так или иначе было сделано. Какие бы истории не рассказывали мои клиенты, суть от этого не меняется. Приходит назначенный час, и они покидают наш мир. Куда они отправляются — не моя забота. В ад, рай или куда-нибудь еще — пусть даже уходят по Пути Богов. Я только открываю перед ними дверь. Только открываю дверь.

Что с того, что я никогда не узнаю, кем был мой ночной собеседник — человеком или чудовищем в человечьем обличье? Есть тайны, которым суждено умереть вместе со своими хранителями, и, может быть, это к лучшему. Думая так, я испытываю нечто, похожее на жалость — странное, легкое, неуловимое чувство, похожее на горьковатый привкус миндаля.

Чтобы отбить этот привкус, я высыпал себе в рот пригоршню мятных драже. Ненавижу мяту, но миндальную горечь требовалось заглушить. Широко размахнувшись, я забросил пустую коробочку далеко в море — минуту она покачивалась на быстро светлеющих волнах, потом исчезла из виду.


Видеодром


Хит сезона


Тимофей Озеров
На перепутье

Одна из центральных тем второй части киноэпопеи (Кольцо Всевластия все больше воздействует на маленького хоббита Фродо, но он еще держится) странным образом сказалась на предпоказной судьбе фильма. Название «The Two Towers» вполне можно перевести как «Две башни», и американская политкорректная общественность посчитала, что оно будет напоминать зрителям о событиях 11 сентября. От подобной «услужливости» уже успел пострадать не один фильм, но слава Богу, «Властелин Колец» не голливудская собственность. Это явление мировой культуры, и коверкать его не стали. Как и хоббит Фродо, фильм устоял.

Говорят, Питер Джексон опрашивал всех знакомых, пришедших на лондонскую премьеру «Двух крепостей» (именно так фильм называется в российском прокате, что, наверное, более соответствует эстетике картины, чем классические «Две твердыни»), задавая единственный вопрос, смотрели ли они первую серию. Когда следовал положительный ответ, Джексон облегченно вздыхал: «Значит, мне не надо будет рассказывать, что, собственно, происходит на экране». Режиссер все-таки немного лукавил: второй фильм выглядит гораздо более цельным, чем первый. Известно, что сам Толкин не делил эпопею на книги — превратить роман в трехтомник его заставили издатели. Питеру Джексону во втором фильме удалось создать логически завершенное киноповествование и одновременно протянуть нить к будущему действию.

Оставим толкинистам подробный анализ соответствий (и несоответствий) текста и его экранного воплощения, но обратим внимание на главную особенность второго фильма. Считалось, что сага Джексона — кино совсем не голливудское, ибо режиссер своим трепетным отношением если не к самой букве, то к духу первоисточника нарушает многие законы высокобюджетного кинематографа. Однако во второй ленте Джексон, по мнению продюсеров, начинает «исправляться». Какая сага может обойтись без лирической линии, без юмористических вставок, без батальных сцен, подогревающих интерес зрителей? Роль юмористического персонажа взял на себя гном Гимли. Это оказалось довольно просто — Джексон лишь чуть усилил интонацию, заданную Профессором. С лирической линией куда сложнее — у Толкина она почти на периферии сюжета. Джексон же вынужден выдвинуть историю любви Арагорна к эльфийке Арвин и любви Эовин к Арагорну едва ли не на первый план.

Что же касается батальных сцен, то здесь продюсеры в восторге. У зрителя даже может сложиться впечатление, что название «Две крепости» фильм получил не из-за союза двух крепостей — Изенгарда и Барад-Дура, а из-за длительного штурма Хельмовой Пади, где десять тысяч урук-хаев (урукаев) атаковали роханскую крепость, и параллельной атаки древовидных онтов на убежище Сарумана. Сцены были созданы посредством комбинирования живых съемок, миниатюр и программы MASSIVE, специально разработанной студией WETA. Эта программа позволяет придать каждому персонажу свою волю, так что все они двигаются по-разному.

Фильм, безусловно, надо смотреть в кинотеатре. Тем более, что российский прокатчик, компания «Каро-премьер», серьезно поработал над «озвучкой» (голоса актеров утверждал сам Джексон) и сделал подарок толкинистам, сохранив эльфийскую речь.

Центральным персонажем второй ленты стал даже не Фродо, а созданный той же компанией WETA компьютерный Горлум (Голлум). Конфликт двух сознаний, Горлума и Смеагола, реализован в этом странном существе с таким артистизмом, что дал повод одному из западных критиков утверждать: в этом персонаже Питер Джексон сосредоточил весь толкиновский гротеск борьбы Добра и Зла.

Кстати, обозреватель одной из серьезных американских газет считает, что за батальные сцены Джексон вполне заслужил право называться «новым Куросавой». Фильму посвящено много солидных аналитических статей в западной прессе. В российской же о картине пишут люди по большей части случайные. Стараниями наших СМИ утверждается образ Фродо — «хоббитского принца», Арагорна именуют «королем людской диаспоры», а Горлума упорно называют «человеком-обезьяной». А рецензент самой многотиражной газеты России, «Комсомолки», вообще поведал читателям о приключениях «гнома Баромира» и «эльфа Фродо»… Так что тревожный вопрос Джексона перед премьерой был не лишен оснований.

Тимофей ОЗЕРОВ


Адепты жанра


Александр Павленко
Злые шутники и добрая фея

Одним из самых заметных явлений в европейском кино последнего десятилетия стали работы режиссерского дуэта Жан-Пьера Жене и Марка Каро. 06 их творчестве рассказывает специалист по истории и современности французского кинематографа.

То было время, когда комикс пришел в кино. Начал Тим Бартон, продолжил Уоррен Битти, а по другую сторону Атлантики предприимчивые французы подхватили моду, переиначив ее на, свой лад. Подобное заимствование моды происходило уже не в первый раз. Еще до первой мировой войны французские режиссеры имитировали так называемые «серийные» приключенческие ленты и заполонили европейские кинотеатры великолепными многометражными сюрреалистическими «Вампирами» и «Фантомасами». А позже, уже в конце 50-х, группа кинохулиганов из журнала «Кайе де Синема» (Жан-Люк Годар, Франсуа Трюффо и их приятели), неумело подражая американским гангстерским лентам, подняла «новую волну», раз и навсегда изменив мировое кино. Вот и в этот раз заокеанская мода странным образом трансформировалась в европейском (французском) кинематографе: американцы на экран переносили именно комикс, более или менее простодушно экранизируя дешевые брошюрки из газетных киосков, а французы вывернули американскую идею по-своему, дав возможность самим художникам комикса ставить фильм.

Надо сразу признаться, что ничего особо примечательного из этой затеи не вышло. Упоминания заслуживают лишь несколько фильмов — гротескный «Бункер отеля «Палас» (1990) Энки Билала, непередаваемо странная «Таксандрия» (1991–1995) по сценарию Алена Роб-Грийе (Маттиас Шутер не справился с режиссурой, так что фильм заканчивал известный аниматор Рауль Серве) и «Delicatessen» (1991) Марка Каро и Жан-Пьера Жене. Вот о последнем фильме и о его авторах мы и поговорим.


Жене родился 3 сентября 1953 года в Руане, а где и когда родился Каро, неизвестно. Два молодых человека уже лет десять (с 1981 по 1991 год) развлекались комиксами, мультфильмами и авангардистскими короткометражками, регулярно предлагая различным студиям проекты полнометражных фильмов, но все их идеи безапелляционно отвергались, ибо не было в Европе ни одной студии, способной осилить постановки подобных масштабов: требовались декорации городов, кораблей, грандиозных катакомб, всепланетные ландшафты и безумное количество спецэффектов. Смирив амбиции, Каро и Жене в своем очередном проекте «Delicatessen» (очень важно, что фильм назывался не «Деликатесы», a «Delicatessen» — по-немецки) ограничили место действия одним домом на окраине большого города, а дизайн позаимствовали на «блошином рынке» — и неожиданно идея прошла. Они получили деньги на постановку, вызвали из парижского киноподполья своего приятеля Доминика Пиньона и с энтузиазмом принялись за дело.

Каро и Жене громоздили трюк на трюк, набивали картину цитатами и отсылками ко всем своим любимым художникам и кинорежиссерам, так как чувствовали, что их первый фильм легко может оказаться и последним… Но фильм понравился. Критики поначалу отозвались довольно сдержано, однако публика пришла в восторг. Веселый цинизм молодых режиссеров, их буйная фантазия и неудержимая энергия пленили зрителей по всей Европе, да и за океаном на нахальных французов взглянули благосклонно.

Трудно сказать, когда именно разворачивается действие — в сороковые годы? в конце восьмидесятых? в начале-середине-конце двадцать первого века? Каро и Жене сознательно путают времена, помещая культурологические идеи рубежа тысячелетий в декорации, отчетливо напоминающие о временах нацистской оккупации. Дом в конце улицы, тонущей в тумане — это микрокосмос Европы, полный символов и тайных значений. Он почти лиричен, этот дом с его обитателями, он напоминает разом все фильмы французского «поэтического реализма» — от Рене Клера до Марселя Карне… но поэзия «Delicatessen» особого рода. Авторы вдохновенно насмешничают над всеми своими персонажами: над простыми немногословными трудягами, докатившимися до каннибализма, над непризнанными гениями, великими артистами, представленными в фильме идиотической фигурой безработного клоуна, нежными девушками, ждущими «большой и чистой любви». Режиссеры едко высмеивают нацистских карателей, конформистов и анархистов. Словом, единственным позитивным итогом фильма становится принципиальный отказ от идеологии и общественной морали вообще.

Сюжет фильма разворачивался вокруг «гастрономических проблем»: единственным доступным источником мяса для обитателей дома оказались их соседи. Всем этим милым, простодушным героям лирического кино пришлось закрывать глаза на то, что «сегодня едим бабушку» — или уходить в подполье, к лягушкоподобным «вегетарианцам» в прорезиненных плащах и аквалангах. Никакого хэппи-энда в «Delicatessen» нет, однако зрители поняли желчный юмор картины, сильно напоминающий джазовые романы Бориса Виана.


После успеха своей первой ленты Марк Каро и Жан-Пьер Жене наконец-то получили возможность сделать свой «настоящий» фильм, осуществить заветный дорогостоящий проект «Город потерянных детей».

Трюки во втором фильме еще изощренней, чем в первом, шутки еще смешнее, а юмор чернее, но успехом картина пользовалась несравненно меньшим. Это обидно — «Город потерянных детей» умнее и лучше снят, чем «Delicatessen». Вероятно, против фильма сыграла изменившаяся киноконъюнктура — как раз в это время пошла волна Pulp Fiction, и философские сказки на время вышли из моды.

Однако моды уходят, а фильмы остаются. И мы сегодня в состоянии оценить изысканную выдумку авторов «Города…»: гениальный профессор Кранк не способен видеть сны и пытается красть сновидения у детей, которых похищают для него «циклопы», члены странной секты, выдирающие себе глаза и заменяющие их оптическими объективами — чтобы «видеть правильно»… Но похищенные дети одаривают Кранка безумными кошмарами, и после каждого «сна» профессор просыпается с воплем ужаса!

Однако похищение детей — только одна из множества сюжетных линий, сплетающихся на улицах романтически прекрасного и фантастически грязного портового Города. Дети из приюта, руководимого демоническими сиамскими сестрами (две головы, четыре руки и два туловища, но только три ноги и ни капли совести), обучаются кражам и опустошают не только карманы зевак, но и банковские сейфы. В это время цирковой силач Один ищет похищенного младшего брата, а клонированные в поразительной по дизайну лаборатории братья Кранка, никак не разберутся, кто из них оригинал, а кто всего лишь копия…

Надо сказать, что и во втором фильме Каро и Жене нет ни одного «нормального» человека — лишь тотальный паноптикум забавных уродцев и жутких монстров. Темп фильма захватывает зрителя и не дает ему возможности сопереживать героям. Кто-то сочтет это за недостаток картины, но именно каскад трюков, стремительная смена масок и сцен обеспечили фильму культовую репутацию и дали возможность Жан- Пьеру Жене поработать в Голливуде над четвертой частью эпопеи «Чужие».


Многим поклонникам киноцикла о Чужих фильм Жене не понравился. В основном, потому что бесстрашная истребительница инопланетных гадов Рипли оказывается ближе к чудовищам, чем к роду людскому. Однако эта сценарная идея вполне логична и не противоречит общему движению сериала. Кроме того, «Возрождение Чужого» по режиссуре и дизайну ничуть не хуже фильмов Ридли Скотта, Джеймса Камерона и Дэвида Финчера. Фильм не повторяет (как этого ожидали фэны цикла) ударные моменты предыдущих частей, а углубляет и комментирует (с обычным для Жан-Пьера Жене сарказмом) ситуацию столкновения людей со смертельной опасностью. «Возрождение Чужого» отчасти напоминает «День живых мертвецов» Джорджа Ромеро — фильм, крайне непопулярный в США и культовый в Европе.

В картине на удивление мало фирменных гэгов режисера, но все-таки можно заметить, что и на американской почве «Возрождения Чужого» ехидный француз не отказал себе в удовольствии представить всех без исключения персонажей как монстров и лишить фильм счастливого конца.


После этих кошмаров новый фильм Жене «Амели» стал полной неожиданностью для всех его поклонников. Отсутствие насилия, вместо сарказма — светлый лирический юмор, нежная любовь, трогательные происшествия, открывающие в повседневности радостную поэзию. Монмартр, снятый с точки зрения парижан, а не туристов, такая французская, такая парижская мелодия аккордеона (остроумно смешанная с реминисценциями одного из самых элитарных композиторов конца позапрошлого века Эрика Сати), сопровождающая фильм… Кажется, все сделано режиссером, чтобы растопить сердце зрителя и вызвать на его глазах слезы умиления.

Юная Амели Пулен в один из дней своей жизни влюбляется в симпатичного незнакомца и от полноты чувств разыгрывает ангела-хранителя для своих соседей и сослуживцев по бистро. Амели влюбляет одиноких, помогает старикам, наказывает грубиянов — и все посредством изощренных трюков из набора Каро — Жене, на сей раз обращенных на доброе дело. В картине есть намек на экстрасенсорные способности девушки, но он так и остается намеком, легким приветом ранним фильмам Бессона — Бенекса — Каракса (в фильмах той обоймы необычные свойства не спасали, а губили романтических одиночек, выходивших против общества с песенкой на губах), потому что на этот раз Жан-Пьер Жене не нуждается в демонстративно фантастических обоснованиях действия.

Казалось бы, чудесный беспечальный фильм, радость для семейного просмотра, но внешность обманчива — Жене и в «Амели» верен себе. Эта очаровательная девушка — милая психопатка, замкнутая в своем внутреннем мире и практически не соприкасающаяся с окружающим. Мир скользит мимо нее, как вода в реке или пейзаж за окном автобуса, не затрагивая души. Недаром фильм полон слепых, бредущих по парижским улочкам с задранными к небу лицами — такова и Амели Пулен. Когда она берется спасать и защищать своих полуслучайных знакомых, она делает это с наивной механической циничностью, она просто ставит людей в ситуации, из которых есть только один выход — стать счастливыми на некоторое время. Людьми, оказывается, можно манипулировать, как марионетками. Ради их счастья, считает Амели, но ведь точно так же можно и разрушить их жизнь, довести до безумия…

А пока мы наслаждаемся «Амели», пока пересматриваем «Город потерянных детей» и «Delicatessen», Марк Каро пишет книгу и рисует раскадровку к новому мультфильму, в то время как Жан-Пьер Жене готовится к съемкам нового фильма — по роману Себастьяна Жапризо…

Александр ПАВЛЕНКО


ИЗБРАННАЯ ФИЛЬМОГРАФИЯ МАРКА КАРО И ЖАН-ПЬЕРА ЖЕНЕ

1991 — «Delicatessen», Франция.

1995 — «Город потерянных детей» (La Cite des enfants perdus), Франция.

1997 — «Чужой: Возрождение» (Alien: Resurrection aka Alien 4), США, режиссер Жан-Пьер Жене.

2001 — «Амели» (Le Fabuleux destin d'Amelie Poulain), Франция— Германия, режиссер Жан-Пьер Жене.


Рецензии


Корабль-призрак
(Ghost ship)

Производство компаний Warner Bros. (США) и Village Roadshow Productions (Австралия), 2002.

Режиссер Стив Бек.

В ролях: Гэбриэл Бирн, Джулианна Маргулис, Рон Эльдард, Десмонд Харрингтон. 1 ч. 31 мин.


Стив Бек когда-то работал на знаменитой студии Джорджа Лукаса ILM и ставил спецэффекты для таких блокбастеров, как «Бездна» Камерона и «Индиана Джонс и последний крестовый поход» Спилберга. Позже он переквалифицировался в режиссеры, и его дебютной картиной стали мистические «Тринадцать призраков». «Корабль-призрак» — вторая лента Бека-постановщика.

Заметим, что к одноименному японскому аниме, столь популярному в Советском Союзе конца семидесятых, этот фильм никакого отношения не имеет. В 1962 году бесследно исчезает итальянский океанский лайнер «Antonia Graza». В наши дни, с целью подзаработать, в Берингов пролив — к точке обнаружения неизвестного корабля — отправляется на собственном буксире команда спасателей-аванюристов. Они обнаруживают не только огромную проржавевшую современную «Марию Селесту», но и груз золота в трюме. После чего на корабле происходят странные и страшные вещи, навевающие мысль о дьявольской сущности лайнера.

Далее следует довольно стандартный набор приемов саспенса, плавно переходящий в жестокий хоррор со скелетами в шкафу, оживающими мертвецами и прочим антуражем. Поставлено все вполне профессионально: длинные темные коридоры, странная игра света и тени, завораживающие шумы — и весьма привычная ситуация преображения уверенного прагматизма главных героев в истерическую паранойю.

Развязка тоже вполне стандартная, точнее стандартно-неожиданная, в рамках законов жанра. А визуальный ряд, вполне приличный для небольшого тридцатипятимиллионного бюджета, делает фильм весьма смотрибельным. Помогает и фигура исполнительницы главной роли. Кстати, Джулианна Маргулис хорошо известна нашим зрителям по роли медсестры Хатауэй в многократно показанном на НТВ сериале Майкла Крайтона «Скорая помощь».

Тимофей ОЗЕРОВ


Медвежий поцелуй

Производство Pandora Film (Германия) при участии Кинокомпании СТВ (Россия), 2002.

Режиссер Сергей Бодров-старший.

В ролях: Ребекка Лильеберг, Сергей Бодров-младший и др. 1 час 34 мин.


Кто-то заметил, что если бы человек не произошел от обезьяны, он обязательно произошел бы от медведя. В мировой культуре существует традиция исправления этой ошибки эволюции — от англо-саксонского эпоса «Беовульф» до сказочной пьесы Евгения Шварца «Обыкновенное чудо». Причем, если волк-оборотень обычно страшен и зол, то медведь-оборотень стремится со всей своей косолапостью совершать добрые поступки… Таков и герой картины «Медвежий поцелуй» — молодой медведь Миша, которого любовь девочки-циркачки Лолы (Ребекка Лильеберг) заставляет превращаться в человека (Сергей Бодров-младший)…

Этот фильм — об одиночестве. Лола — сирота-подкидыш, подброшенная к цирковому вагончику, разъезжающему по Европе. У нее нет никого, кроме партнеров по бродячей труппе — актеров-неудачников, срывающих друг на друге обиды на жизнь-злодейку… Только с медведем ей по-настоящему хорошо, только с ним она забывает обо всех тяготах жестокого мира. Медведь так же одинок и несчастен, он до сих пор помнит, как в сибирской тайге охотники убили его мать-медведицу…

Косолапый зверь обретает способность на время превращаться в человека, и два одиночества встречают друг друга. Старая цыганка говорит, что однажды он окончательно станет человеком… Однако мир жесток, и счастье труднодостижимо: защищая свою возлюбленную, медведь убивает человека. Власти требуют пристрелить опасное животное. К тому же, совершив преступление, медведь обречен навсегда остаться зверем.

Но Лола не бросает своего друга: она крадет его из полицейского участка и через всю Европу везет в Сибирь. Раз он больше не может стать человеком, значит, она должна стать зверем…

Особый трагизм грустной сказке придает сознание того, что эта роль — последняя в жизни Сергей Бодрова-младшего.

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ


Планета сокровищ
(Treasure planet)

Производство компании Walt Disney Pictures, 2002.

Режиссеры Рон Клементе и Джон Мускер.

Роли озвучивали: Брайан Мюррей, Джозеф Гордон-Левитт, Эмма Томпсон и др. 1 ч. 35 мин.


«Если дело дойдет до виселицы, так пусть на ней болтаются все!»

Это разумное предложение Билли Бонса не было воспроизведено создателями мультфильма по мотивам бессмертного романа Р.Л.Стивенсона «Остров сокровищ». Причины подобного «умолчания» понятны: у многих зрителей вполне могут зачесаться руки от страстного желания немедленно реализовать идею старого штурмана.

Сам он, кстати, превращен мультипликаторами в гигантскую улитку. И это далеко не худший вариант. Бен Ган, к примеру, стал роботом. Но тяжелее всех пришлось капитану корабля Смоллетту, вынужденному весь фильм провести в обличье сексапильной красотки из семейства кошачьих. Кажется, доволен только Джон Сильвер: хотя помимо ноги ему оттяпали еще и руку, но протез снабдили массой полезных штуковин, включая многоствольный пулемет. Человеческая внешность сохранена лишь Джиму Хокинсу, который в компании инопланетных монстров отправляется на поиски сокровищ космического пирата капитана Флинта.

«Семейным» этот фильм назвать трудно (хотя предназначался он, несомненно, для совместного похода). У детей устойчивая картина мира, и, наблюдая за парусниками, парящими в космической пустоте, за свободно разгуливающими в вакууме героями, они постепенно звереют. Великая черепаха А'Туин, волею Терри Пратчетта бороздящая космос, прекрасно чувствует себя в сказочном пространстве, но в атрибутике научной фантастики, подобно воспроизведенной создателями фильма, не выдержала бы и минуты. К тому же лента насыщена таким количеством аллюзий и отсылок к кинофантастике, что в них под силу разобраться только киноману.

Впрочем, именно этим фильм и занятен, а еще отчаянным энтузиазмом, с которым художники рисуют инопланетную нечисть. Так что, может быть, все-таки не стоит тянуться к веревке? Все равно ведь «Дело сделано, — сказал слепой».

Валентин ШАХОВ


Римейк


Вячеслав Яшин
Не спрашивай, по ком звонит…

Одним из самых кассовых фильмов прошлого года стал «Звонок» Гора Вербински. Но, оказывается, у этого фильма есть и своя «звездная» предыстория.

Никогда не смотри видеокассету, если не знаешь, что на ней записано. Ходят слухи о любительском видео, от которого умирают. Стоит досмотреть запись до конца, как зазвонит телефон, и тебе останется лишь несколько дней жизни… Подобное уже произошло с группой подростков, среди которых была племянница репортера Рейко Асакавы. Молодая журналистка взялась за расследование неожиданной смерти…

Так начинается культовый фильм «Звонок», снятый в 1998 году в Японии Хидео Накатой по роману «Рингу» «японского Стивена Кинга» Коджи Сузуки[1]. Книга эта к тому времени уже экранизировалась — первой попыткой был малоизвестный телефильм 1995 года. Вторая экранизация оказалась настоящей удачей.

Фильм Коджи Сузуки поражал зрителя своим психологическим настроем, этаким «бессознательно-осознанным» ужасом. Медленное, с истинно восточной неторопливостью длящееся повествование создавало гнетущую атмосферу, заставляло почувствовать, что любая мысль материальна. Даже вызывающая сострадание история любви прелестной

девушки Садако, которая защищалась от злобы окружающих тем, что навлекала на них смертельные проклятия, еще больше подчеркивала общую тональность картины.

Фильм получил исключительно широкий резонанс в странах юго-восточной Азии и послужил толчком к многочисленным продолжениям и предысториям. Причем не только в Японии, где в 1999 году вышло аж два (12 и 13 эпизодов) телесериала, но и в Корее. Там, в адаптированном к местному колориту варианте, появился римейк под названием «Заразный звонок».

Затем последовали так называемые «официальные» японские продолжения: «Звонок 2» того же Хидео Накаты и приквел «Звонок 0: Рождение» Норио Цуриты. Демонические силы, духи умерших, мифологические мотивы переплелись в «Звонке 0» с реальностью столь изобретательно, что фильм ужасов стал напоминать завораживающую драму.

Но всем известно, что в искусстве запугивания нет равных Голливуду. Правда, нередко шок превращается в пшик. Хичкоковские времена канули в Лету, режиссеров, достойных Великого Альфреда, немного. Поэтому приобретение прав на римейки уже становится основной статьей расходов. Вот и спилберговская «DreamWorks», истратив миллион, купила права и выбросила на рынок одноименный римейк японского фильма, уже успевшего превратиться в трилогию и даже тетралогию.

За создание римейка взялся режиссер Гор Вербински («Мексиканец»). Он выжал из ленты Накаты все, что только можно, и скопировал, за исключением некоторых деталей, сюжет первого «Звонка». На роль репортерши Рейчел пригласили восходящую звезду Наоми Уотте («Макхолланд-драйв»). И не прогадали. За первую неделю проката картина получила «кассу» вдвое больше запланированной.

Но при всем этом ужаснуть зрителя не удалось. Исчезла загадочность, исчез подсознательный затаенный страх. Грубо напугать режиссеру по силам — например, в сцене, когда призрак убиенной девушки выползает из телеэкрана, — но не больше. Зато практически обещано продолжение. Нескончаемая история о переходящей из рук в руки кассете, кошмары, приносящие смерть всем и каждому, и даже открытая зрителю тайна появления бессмертной Садако Ямамуры (в американском варианте — Самары Морган) точку явно не ставят.

Вячеслав ЯШИН


Экранизация


Вл. Гаков
«Эти книги еще принесут немало сюрпризов»

Михаилу Булгакову повезло больше, чем героям предыдущих обзоров, посвященных экранизациям произведений известных писателей: поставленные по его фантастическим произведениям картины вызвали широкий общественный резонанс. Другое дело, что они же порождали и жаркие споры, и возражения, а некоторые даже оказались окружены совершенно мистическими историями…

О самом знаменитом произведении Булгакова, цитата из которого вынесена в заголовок (и с которым как раз и связана та самая «мистика»), речь пойдет чуть ниже. Для начала проведем беглую инвентаризацию «другого» фантастического Булгакова на экране.

Пробным шаром стала развеселая и не претендовавшая на философскую глубину комедия Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» (1973). За основу режиссер взял сатирическую булгаковскую пьесу «Иван Васильевич», публикации которой писатель не дождался. Гайдай — признанный мастер комедии, а не сатиры, и потому фильм сделан в своем обычном стиле: со множеством гэгов, отличным актерским составом и шутками-афоризмами.

Однако, чтобы понять, что же вызвало тревогу у сталинских цензоров в середине 1930-х, следует все же прочитать пьесу. «Иван Васильевич», конечно, не «Мастер и Маргарита», но и не легкая юмореска.

Интересно, многие ли кинозрители, пьесы Булгакова не читавшие, после просмотра комедии Гайдая задумались над тем, что более всего волновало писателя: для управления Россией, оказывается, достаточно лишь профессиональных качеств простого управдома сталинской закалки. И что булгаковский Иван, хоть и не патологически кровавый тиран, но все же и не такой душка, каким его представил обаятельный Юрий Яковлев… Словом, державно мыслящее киноначальство пожалело кинозрителей «застойных» семидесятых: в фильме за водоворотом смешных трюков и стерильного бичевания «отдельных недостатков» почти не слышны жуткие булгаковские проговорки о «толмаче-немчине», сваренном по приказанию Ивана Грозного в кипятке, или о «повешенном на собственных воротах третьего дня перед спальней» Милославском, от которого его однофамилец-жулик из XX века вынужден спешно «отмежеваться».

В фильме, в отличие от пьесы, эти моменты не очень заметны на общем комическом фоне. Зато народу дали вволю посмеяться над бахновскими (Владлен Бахнов был соавтором сценария) шутками вроде «икры заморской — баклажанной», которых, разумеется, в тексте у Булгакова быть не могло в принципе.

Роман «Собачье сердце», бытовавший в самиздате до самой горбачевской перестройки, пережил целых две экранизации — причем, с результатами полярными. В итало-западногерманской версии 1975 года заняты европейские звезды первой величины — Макс фон Зюдов (профессор Преображенский) и Марио Адорф (доктор Борменталь). Однако фильм вызвал даже не резкую критическую реакцию, а еще хуже — ни-ка-кую! Автору обзора не удалось обнаружить ни единой рецензии или хотя бы краткого отзыва на эту картину, исключая необходимый фильмографический минимум (который позволяет заключить, что, по крайней мере, набор персонажей соответствует булгаковскому). Это приговор картине куда более жестокий, чем любые придирки и издевки критиков.

Зато российская телевизионная экранизация режиссера Владимира Бортко стала настоящим событием. Вряд ли найдется читатель — любитель Булгакова и одновременно любитель кинофантастики, — который не согласится с тем, что на сегодняшний день это одна из несомненных вершин не только отечественной кинофантастики, но и мировой. Причем, одной из составляющих успеха, на мой взгляд, стал как раз демонстративный отказ постановщика от кинотрюков (в нынешнем понимании «кинофантастика — это когда компьютерные спецэффекты»), а кроме того, от порочной попытки осовременивания литературного произведения. В результате стилизованное под ретро «старомодное кино», снятое неторопливо, обстоятельно, в вирированном цвете, с уважением к деталям быта, к духу эпохи, а самое главное — с живыми актерами, а не виртуальными персонажами, созданными компьютером, оказалось предельно современным. И безусловно фантастическим, и булгаковским — тут споров, кажется, не предвидится.

Зато другая отечественная картина, созданная в сотрудничестве с чешскими кинематографистами, «Роковые яйца» (1995), вызвала у многих разочарование. Тем более обидное, что материал-то был — выигрышнее некуда. Казалось, достаточно было просто добросовестно, с пиететом по отношению к литературному первоисточнику и без отсебятины, перенести сюжет этой повести на экран, и получился бы отличный российский «хоррор» с необходимой толикой социальной сатиры. Однако режиссеру Сергею Ломкину, очевидно, этого «показалось мало». И в результате фильм вышел неоправданно перегруженным — эпизодами, сюжетными планами и режиссерскими изысками (усиленными еще и операторскими экзерсисами), в которых окончательно растворилась булгаковская проза.

Любопытно, что самыми впечатляющими эпизодами фильма вышли не сцены кровавого пиршества гигантских пресмыкающихся, а совсем иные. В данном случае необязательные и неорганично «пришитые» к нехитрой истории «роковых яиц» сцены из другого, главного булгаковского произведения, к кинематографической судьбе которого самое время перейти[2].

Кажется, история жизни на экране этой во многом мистической книги (имеется в виду не только ее содержание, но и судьба — литературная и все прочие) немало позабавила бы автора романа. И он мог бы, подобно своему герою, воскликнуть: «Как я все угадал!» — имея в виду ту фразу, что вынесена в заголовок обзора.

Первым фильмом, снятым по мотивам «Мастера и Маргариты», стала телевизионная картина знаменитого польского режиссера Анджея Вайды «Пилат и другие» (1972). Именно по мотивам: копродукция польских и западногерманских кинематографистов была выдержана в духе диссидентского протеста, причем протеста двоякого — против коммунистов и в большей степени против костела. Режиссер остановился исключительно на «евангельской» истории, пожертвовав визитом Воланда в Москву и историей самого Мастера (в зрелищном отношении не менее выигрышными). А кавычки оттого, что для режиссера, выросшего не в атеистическом Советском Союзе, а в католической Польше, рассказанная Булгаковым история Иешуа и Понтия Пилата с самого начала представлялась какой угодно, но только не евангельской[3]. Как бы то ни было, те немногие, кому удалось увидеть фильм Вайды на каких-то закрытых просмотрах (эпоха подпольного видео была еще впереди), в один голос утверждали: фильм получился и не религиозным, и не богоборческим. И не совсем «булгаковским».

Еще меньшее отношение к Булгакову имела вторая экранизация романа, осуществленная в том же году югославским режиссером Александаром Петровичем. Хотя фильм и назывался «Мастер и Маргарита», от романа в нем остались лишь какие-то рваные эпизоды и детали (на сей раз относившиеся как раз к «московским» главам), которые к тому же буквально потонули в потоке черного юмора, «сюра» и кинематографических изысков по-югославски.

Известно, что роман мечтал экранизировать Андрей Тарковский. Конечно, на экране мы увидели бы совсем иного Мастера и совсем иную Маргариту, но фильм несомненно вызвал бы размышления и споры. Наверное, поэтому режиссеру и не дали реализовать свои замыслы.

Новое обращение к роману пришлось на зарю отечественной горбачевской перестройки, которую, по мнению наших кинематографистов, они и начали — на своем легендарном пятом Съезде.

Именно тогда за постановку уже ставшего культовым романа взялся Элем Климов, которому, как говорится, все карты были в руки: по стране гремела его картина о войне — «Иди и смотри», а сам Климов на упомянутом съезде был только что избран первым секретарем Союза кинематографистов. Но… работа над картиной почему-то не заладилась и была прекращена без видимых причин.

Однако это были цветочки. Следующим за булгаковский роман принялся режиссер Юрий Кара — в 1990-е годы еще молодой, но уже заявивший о себе тогдашним боевиком «Воры в законе» (по произведениям Фазиля Искандера). На сей раз картина была снята. Маргариту сыграла Анастасия Вертинская, Мастера — Виктор Раков, Понтия Пилата — Михаил Ульянов, Иешуа — Николай Бурляев, а Воланда — Валентин Гафт; а еще в картине были заняты Филиппенко, Гармаш, Стеклов, Весник, Мишулин, Дуров… Казалось бы, такой звездный состав способен спасти любую картину, даже если бы постановщик по какой-то собственной прихоти решил ее сознательно «запороть»!

Однако, что вышло на самом деле, сегодня не могут внятно рассказать ни сам Кара, ни актеры, ни даже компания-инвестор, на деньги которой снималась картина. Известно только, что смонтированную, но так никому не показанную картину компания положила «на полку» (это фигурально, а буквально — в сейф), не оставив режиссеру-постановщику даже авторской копии. В отличие от приснопамятного советского Госкино, запрещавшего фильмы по соображениям чаще всего идеологическим, в данном случае причины такого «собачанья на сене» так и остались неведомы широкой публике.

По невнятным репликам представителей компании, просочившимся в печать, можно понять, что инвесторы посчитали, будто сданный материал был сырым и требовал существенных доработок. По мнению режиссера и актеров, причины были иными — чисто финансовыми. Хотя зачем держать под спудом картину, которая в любом случае смогла бы вернуть вложенные в нее деньги? Отдельные специалисты, которым удалось посмотреть фрагменты отснятого материала, утверждали, что все это — самый обыкновенный «пиар» Кары, решившего таким образом завести зрителей перед премьерой.

Но вряд ли — уж слишком этот «пиар» затянулся. Сегодня, даже если картина выйдет на экраны, она вряд ли вызовет сенсацию: время ушло; и измученный ожиданиями зритель в массе своей успел «перегореть». Впрочем, сам режиссер в недавнем интервью сообщил, что сейчас даже не ведает, где его картина и жива ли она вообще…

По тем кадрам, которые удалось посмотреть автору настоящего обзора, составить целостное представление о картине Юрия Кары не представляется возможным. Ульянов в роли прокуратора Иудеи, как всегда, смотрится убедительно, Гафт-Воланд в меру демоничен, а Вертинская-Маргарита — порочно-сексуальна. Насколько можно судить по редким общим планам, бал у Сатаны вышел не по-булгаковски скромным, но и не окончательно провальным. Почему вот уже восемь лет скрывают от зрителя эту картину, вероятнее всего — не шедевр, но и не полную неудачу, — увы, по-прежнему остается только гадать.

Форменная мистика, сопровождавшая злополучную картину, еще более усилилась в последние год-два, когда о своем намерении экранизировать «Мастера и Маргариту» заявил уже упомянутый Владимир Бортко (на сегодняшний день — лучший «экранизатор» Булгакова). Заявить-то он заявил, но спустя несколько месяцев прекратил едва начатую работу. Неожиданно и без объяснения причин. Короче, вдобавок к «нехорошей квартире» скоро, видимо, и сам роман Булгакова среди кинематографистов обзаведется логичным прозвищем; «нехорошая книга». А будущим «безумцам», собирающимся экранизировать «Мастера и Маргариту», не позавидуешь.

Вл. ГАКОВ


ФИЛЬМОГРАФИЯ

1. «Пилат и другие» (Pilatus und andere — ein Film fur Karfreitag, 1972). Польша — ФРГ, телефильм, реж. Анджей Вайда.

2. «Мастер и Маргарита» (II Maestro е Margherita, 1972). Югославия — Италия, реж. Александар Петрович.

3. «Иван Васильевич меняет профессию» (1973). СССР, реж. Леонид Гайдай.

4. «Собачье сердце» (Cuore di cane, 1975). Италия — ФРГ реж. Альберто Ааттуада.

5. «Собачье сердце» (1988). СССР, телефильм в 2-х сериях, реж. Владимир Бортко.

6. «Красный остров» (1991), СССР, реж. Александр Фенько.

7. «Мастер и Маргарита» (1994). Россия, реж. Юрий Кара.

8. «Роковые яйца» (1995). Россия — Чехия, реж. Сергей Ломкин.


Проза


Александр Зорич
Второй подвиг Зигфрида

Королевич Зигфрид, сын нидерландского короля Зигмунда и супруги его Зиглинды, был скорее магом, чем воином. Пятнадцати лет от роду довелось ему присутствовать при гибели ученого дракона Фафнира. Позднейшая молва приписала юному королевичу славу победы над драконом, хотя действительным убийцей крылатого затворника был совсем другой человек.

Однако именно победа над драконом считается первым подвигом Зигфрида, ведь королевич действительно омылся в крови Фафнира. Это купание возымело волшебный эффект и наделило королевича некоторыми способностями, которые в германском мире обычно вызывают зависть и восхищение, а в христианском — желание подвергнуть их обладателя незамедлительному экзорцизму.

Волхв Альбрих учил Зигфрида семи свободным магическим искусствам, но непоседливый королевич покинул своего наставника до срока.

Он ушел в Вормс, столицу королевства бургундов. Зигфрид добивался руки Кримхильды, сестры короля Гунтера.

Чтобы завоевать Кримхильду, ему нужен был подвиг, нужна была слава. Воины добывают славу мечом. Но Бальмунг, меч Зигфрида, был выкован из молнии и отшлифован радугой для другой славы.

Победа над человеком, оборотнем, чудовищем королевича не устраивала. Вокруг Кримхильды увивалось множество женихов. Перещеголять их в кровожадности было и непросто, и противно. «Победить там, где победа невозможна», — так решил королевич.

О первом подвиге Зигфрида рассказано в другом месте.

А о втором рассказано здесь.

* * *

То была пора, когда сирени уже вылиняли, да и княжение шиповника в садах подходило к концу. Розаны нехотя уступали трон безродным узурпаторам-люпинам, суходолы на радость жвачным румянились клевером.

Девушкам хотелось влюбиться, юношам — умереть за любовь. Или хотя бы побить кого-нибудь.

Было утро. В заводях Рейна отходили ко сну проблудившие всю ночь русалки, поодаль нерестились караси и сазаны. Последние торопились поспеть до цвелой воды. Русалки же никуда не торопились, ибо знали: с вечерними сумерками бесня начнется по-новой.

На холмах, что оберегали Вормс от северо-восточных ветров, неохотно поспевала земляника, а на росистых выгонах продирали глаза оводы и слепни — впереди у каждого был долгий трудовой день на коровьей заднице.

Вставшие затемно косари задорно брили лоно матери-природы, с недоверием поглядывая в небо: не собирается ли дождь? А потом азартно спорили: «запалит» жара хлеба или «не запалит». А также о том, какая из шести колесниц победит на сегодняшних бегах. Патриотические чаяния, как правило, торжествовали в этих спорах над мат-статистикой и здравым смыслом.

В это время Вормс спросонья еще только потягивался. На вормсском же ипподроме вовсю кипела работа.

Лошадей готовили к бегам.

Ковали со своими подмастерьями, осматривали подковы и смазывали маслом конские копыта. Конюхи старательно натирали мелом хвосты лошадей белой масти — чтобы те выглядели ослепительно белыми, а не как обычно. Поодаль помощники колесничих, птиц залетных и недешевых, заплетали гривы в косички — чтобы лошадиные шеи выглядели совсем уж скульптурно.

В это же время на опушке дубравы Зефир Нисский, единственный возница, не поленившийся встать до рассвета, делал утреннюю зарядку — складывался пополам, размахивал руками и скакал через веревочку.

Двое мальчишек лет семи, посланных за земляникой, исподтишка наблюдали за героем из кустов, усевшись на свои пустые пока лукошки. Их лица выражали нерешительность: уместно ли смеяться над чудными кривляньями Зефира или же по их поводу следует испытывать благоговение непосвященных? Но тут Зефир пошел отжиматься широким хватом, и мальчики со вздохом облегчения склонились ко второму.

* * *

Ипподром в Вормсе, конечно, уступал своим собратьям в Риме, Константинополе и Равенне. Как по количеству зрителей, так и по количеству беговых дорожек — их было всего шесть (тогда как равеннский ипподром мог легко вмещать пятнадцать упряжек в один забег). Зато он был оборудован стартовыми стойлами для упряжек с автоматическим веревочным затвором — по последнему слову техники.

Король Гунтер, еще не войдя в наследство, лично курировал сооружение ипподрома, ибо уже тогда почуял: никакой цивилизованной политики королевству не видать, пока не будет устроено достойное развлечение для политиков.

И развлечение было устроено! Развлечение длиной в полный аттический стадий, шириной в пять седьмых стадия и высотой в тридцать футов могло бы выжать согласный вопль спортивного азарта из двадцати четырех тысяч зрителей, если бы только размещение почтенной публики отвечало римским стандартам.

Но германские стандарты имени инженера-политика Гунтера не были пасынками городского, цивилизованного либерализма, нет.

Один цезарь, сто сенаторов, мириады плебеев? Ни-ког-да.

Каждый из королей (а вормсский ипподром был рассчитан на дюжину королей!) требует жизненного пространства не меньшего, чем цезарь. Каждый его сопалатник, каждый дружинник — тоже. Разве кто-то из этих достойнейших, славных людей может позволить себе сидеть ниже своих братьев по оружию?

А посольства? Что случится, если посадить константинопольского посланника ниже римского? Гуннского — ниже вандальского? Воистину, случится непоправимое!

И еще: кто пройдет к своим местам первым? Положим, бургундский король — по праву хозяина. Но вот вторым? Вторым кто? Епископ Омега или посол Дельта? Конунг Верданди или ярл Сканди?

Поэтому, с архитектурной точки зрения, ипподром пришлось решать, как улей диких ос, по принципу: сколько тварей — столько и гнездышек. Поверх зрительских трибун были сооружены просторные павильоны с деревянными креслами. Для каждого короля — свой павильон, для каждого сопалатника — свое кресло.

Под павильонами тянулись три яруса дубовых сидений для людей знатных или полезных, но все-таки отличающихся от персон высшей светской и духовной ценности, как серебро отличается от золота.

А еще ниже начинались ярусы плебейских каменных сидений-ступенек.

Сюда сползались все кому не лень — как правило, со своими дерюжками, подушечками или одеялами из шкур. Но если кто-то заранее не позаботился о здоровье своей простаты, смотрители ипподрома, которых на римский манер громко и не совсем правильно именовали квесторами, выдавали нерасторопному пролетариату подушечки и волчьи шкуры напрокат.

Прокат подушечки стоил один фоллис, то есть даже меньше сестерция, то есть дешевле не придумаешь. Шкура тянула на целый сестерций.

Правда, требовался еще залог. А в залог строгие бургундские квесторы принимали отнюдь не что угодно. Охотно брали деньги, сестерциев десять — двенадцать, еще охотней — ножи или кожаную обувь. Но вот уже кольца и ожерелья подвергались пристрастному отбору — цветное стекло и вызолоченный биллон понимания не встречали.

Зигфриду, разумеется, не пришлось решать вопроса с подушечками. Король Гунтер милостиво пригласил гостя на почетные места прямо под бургундским павильоном — те самые, для знати второго разбора, обшитые полированными дубовыми досками.

Гизельхер запротестовал:

— А почему там? Мы можем посадить Зигфрида вместе с нами!

— Зигфрид — юноша хорошей крови. Но он не бургунд, — возразил Гунтер во всеуслышание. — Поэтому его пребывание в бургундском павильоне против правил. С другой стороны, Зигфрид — просто гость, частное лицо. Будь он послом или королем — мы отвели бы ему персональный павильон. Вы нас понимаете, Зигфрид?

Вопрос не стоил выеденного яйца. Потому что рядом с Гунтером сидели Гизельхер, Ильдико, Кримхильда и мать-королева с доверенными служанками, епископ вормсский с доверенными пресвитерами, а далее сопалатники, сопалатники, сопалатники… Свирепые рожи при полном воинском параде, из которого были исключены только вкрай неудобные чешуйчатые доспехи, замененные на короткие кольчуги.

В бургундском павильоне яблоку негде было упасть. Младшим дружинникам, которым из соображений грядущей карьеры тоже хотелось потереться возле короля, пришлось занять добавочные стоячие места за спинами старших.

«Ну и порядочки, — подумал Зигфрид, ощутив острый укол самолюбия при словах «будь он королем». — Что ему, Гунтеру, проще? Так бы и сказал: нету места, мол. Так нет же, с ходу пускается исчислять ранжиры!»

— Я вас понимаю, король Гунтер, — Зигфрид приложил руку к груди и поклонился. — И ценю вашу мудрость, благодаря которой вы дальновидно не сослались на ограниченные возможности вашего павильона. Хотя это, на первый взгляд, было бы вполне достаточным основанием. Однако в этом случае спор с королевичем Гизельхером мог перекинуться на другой предмет. Не услать ли, например, пресвитера Германариха в качестве комментатора зрелищ в гуннскую ложу? Но, повторяю, благодаря вашей дальновидности основания для дискуссии исчезли.

Кримхильда навострила ушки и заволновалась.

Ответ Зигфрида ее восхитил. Однако его можно было признать хамским, а как поведет себя Гунтер, которому надерзил чужеземец, для нее было загадкой. Приезжие с Гунтером всегда держались либо подобострастно, либо отстраненно вежливо. «Благодарю вас, да» и «благодарю вас, нет» — история зарекомендовала эти формулы как оптимальные для общения между залетными гостями и Владыкой Рейна.

Поставленным вне закона саксам в бургундских землях сразу «делали орла», то есть вырывали сердце и выворачивали ребра наизнанку. Поэтому возможности встретиться с Гунтером и нахамить ему в лицо они были лишены. А серьезные переговоры — такие переговоры, на которых бьют кулаками по столу, швыряют в огонь пергаменты и клянутся своей кровью расквасить песьи хари отступников — происходили при закрытых дверях. За которые, конечно, Кримхильду не пускали.

Да и ведет ли Гунтер такие переговоры? Кримхильде порою казалось: нет, не ведет. Потому как не способен.

Итак, прецедент был создан. Сгустились ли тучи над головой Зигфрида, или они только собрались сгуститься, или Кримхильде лишь примерещилась сама возможность перемены погоды, но она уже внутренне подобралась и вознамерилась каким-нибудь, пусть неуклюжим, лишь бы действенным маневром, который еще предстояло на ходу сымпровизировать, изменить положение к лучшему.

Кримхильда не успела вклиниться в разговор. Она только тихонько вздохнула, набирая воздуху для разгона, Гунтер, в свою очередь, только-только приоткрыл рот, как внизу заголосил квестор.

— Эй, парень, стой, куда?! Вернись сейчас же!

Зигфрид обернулся.

Вверх по ступенькам прохода бежал невысокий оборванец. На нем были ужасные браки (при произношении на кельтский манер — «брюки»), то есть штаны самого грубого, подлинно варварского покроя. Обувью его босые пятки пренебрегали, а его рубахой можно было мыть полы. Грязнее от этого она бы не стала.

В зубах оборванец тащил волчью шкуру. Наверняка из тех, что выдавались напрокат, иначе зачем квестор, поудобней перехватив свою дубинку, бросился за парнем вверх по ступенькам?

Встопорщенная шерсть и замятая складка шкуры закрывали воришке пол-лица. Зигфрид его не признал, но ему почудилось, что он уже встречал этого дикаря, раньше.

Королевич мгновенно оказался в проходе, перепрыгнул одним махом через три ступени и загородил беглецу дорогу. При этом ножны вместе с увесистым Бальмунгом больно ударили его по икре и, отскочив от ступеней, очень неудачно впутались между ногами. Не будь телесное внимание Зифгрида вышколено Альбрихом, при следующем же шаге он потерял бы равновесие и покатился по ступеням, ломая себе руки-ноги.

А так Зигфрид просто не сделал следующего шага. Да он был и не нужен: похититель волчьей шкуры влетел прямо в него.

Схватив вора за локоть, королевич одновременно с этим отвел ножны в сторону, спустился на ступеньку ниже и выставил вперед свободную руку, охлаждая воинственный пыл квестора.

— Отойдите, господин! — строго сказал квестор. — Он пытался украсть наше имущество!

В ближайших рядах, поддерживая слова квестора, угрожающе зажужжали.

— Я думаю, он просто пошутил, — великодушно предположил Зигфрид. — Вы не будете возражать, если я заплачу за шкуру?

Квестор был парень не промах. Соойражал он быстро и притом в пользу зримых экономических выгод, а не абстрактной юридической истины.

— Дв… три солида! Иначе считайте, что я не понял шутки.

— Три солида это, если не ошибаюсь, в шестьдесят раз больше, чем один сестерций.

— У этой шкуры такая прокатная цена. И еще потребуется залог. Ваш меч.

В спину Зигфриду сейчас пялился весь бургундский павильон. В том числе и Кримхильда. Иначе королевич уже задался бы вопросом: а зачем, собственно, он спасает от взбучки малосимпатичного пройдоху? Все-таки три солида были большими деньгами, а без Бальмунга, неотъемлемого атрибута его высокого происхождения, он будет чувствовать себя на людях, как щеголиха без маникюра.

— Извольте.

Чтобы расплатиться и отстегнуть Бальмунг, Зигфрид отпустил локоть своего пленника. Он полагал, что после разрешения конфликта тот никуда не побежит, а наоборот, начнет бурно выражать радость, целовать ему руки, а может, и буты. Тогда он повыкобенивается чуток, соберет сливки общественного внимания, а затем громко изречет: «Иди же и впредь не воруй!» Или нечто в подобном духе.

Но сантименты дикарю были чужды.

Издав глухой вой сквозь волчью шкуру — оплаченный золотом Зигфрида трофей он по-прежнему держал в зубах, — бесноватый вприпрыжку полетел к бургундскому павильону.

Зигфрид, рассчитавшись с квестором и вручив ему Бальмунг, собрался нагнать дикаря и оттаскать за ухо, но жрец ипподромной законности придержал королевича за запястье.

— Отметочка, господин, — деловито пробормотал он, извлекая уголек из своего канцелярского короба.

— Какая еще отметочка?

— О залоге, разумеется, — квестор обиженно-удивленно вздернул брови.

— Я вас запомнил.

— Вы-то запомнили. А вот я вас могу забыть. Как имя вашего меча?

— Бальмунг.

— Великолепно!

Уголек квестора щекотливо затанцевал по Зигфридовой ладони.

— Отметочку поберегите. До конца представления, — квестор квазилюбезно улыбнулся, откланялся и, перебросив перевязь Бальмунга через плечо, потопал вниз.

«Забудешь ты меня, как же…»

Зигфрид воззрился на результаты бюрократических трудов формалиста. Кое-как складываясь из черных ниточек сажи, зато распространяясь на весь хиромантический ландшафт, на его ладони рисовалось корявое и таинственное m eki balm .

Ломать голову над содержанием формулы королевичу было недосуг. Зигфрид поискал взглядом бесноватого. Но того и след простыл.

Деваться с верхотуры было некуда. Единственным местом, где можно было укрыться от глаз, представлялись недра бургундского павильона. И точно — оттуда выпорхнули первые ласточки скандала.

— Но зачем вы это сделали?! — раздавалось наверху. — Постеснялись бы людей!

Голос принадлежал, похоже, пресвитеру Германариху.

— Я давно вам говорил, что его надо крестить, крестить и еще раз крестить! — это епископ.

— Три раза вроде не крестят! — кто-то из сопалатников.

— Да что вы от него хотите? У него же отец — ульфхедин! А кем будет сын ульфхедина? Злостным этим самым хином! — кажется, снова Германарих.

— А по-моему забавно, — сказала вдруг Ильдико. — И шкура кстати. Мне с самого утра зябко.

Она обладала необычным голоском, эта Ильдико. Не скажешь громким или пронзительным, но интонированным так, будто Ильдико всегда и везде была уверена, что стоит ей открыть рот — и все вокруг начнут слушать ее и только ее. Любопытно: благодаря этой вокальной уверенности ее реплики обычно и впрямь достигали адресатов.

Но что бы там ни говорила Ильдико, право вынесения вердикта принадлежало, разумеется, королю.

— Данкварт, это просто позор! Что за вид, что за лохмотья? Имейте в виду, Данкварт: не будь мы столь многим обязаны вашему отцу, я, пожалуй… Хм, пожалуй, я… не стал бы терпеть вашего присутствия в Вормсе. А теперь ступайте. Здесь и без вас тесно.

«Balm» означает «Бальмунг», a «m eki … m eki …» это, по-готски, «меч»!» — некстати осенило Зигфрида, когда он во второй раз за последние три минуты столкнулся с Данквартом нос к носу.

* * *

— Послушай, в самом деле, зачем ты это сделал? — спросил Зигфрид вполголоса.

Справа от них только что уселись какие-то степенные господа в тогах, ни дать ни взять римляне. Слева, ближе к проходу — купеческое семейство: отец, мать, три взрослых девицы и два хилых юноши. И слева и справа говорили на латыни.

Зигфрид начал стесняться своего варварского наречия. Не говоря уже о жуткой внешности Данкварта, который вызвался исполнить при обиженном королевиче роль комментатора ристаний и гида по ипподромным достопримечательностям.

— А что я сделал? — с вызовом переспросил Данкварт. — Я всего лишь взял у квестора то, что ему не принадлежит, и хотел сделать приятное Ильдико. Но тут подвернулся ты.

— Если б я не подвернулся, тебя могли бы крепко отдубасить.

— Отдубасить? Меня? Ну-ну.

Данкварт, который прежде смотрел в сторону гуннского павильона, вдруг повернул голову и вцепился в лицо королевича своим волчьим взглядом.

— Что такое? — Зигфрид не любил, когда чужое внимание к нему выражалось столь пристально.

— Ты один из наших, — вдруг сказал Данкварт. — Но наш не станет заступаться за оборванца. Ты ведь не узнал меня?

— Нет. Но что значит «один из ваших»?

— То есть ты как бы добрый, — Данкварт покачал головой.

— Что значит «один из ваших»? — настаивал Зигфрид. — Кто эти ваши?

— Ульфхедхинны. Или, как говорит косноязычный Германарих, «ульфхедины». Воины-волки. Воины, которые становятся волками в бою, как берсерки становятся в бою медведями. Одни говорят, что это метафора и что люди остаются людьми, но в них вселяется звериная ярость. Другие говорят, что настоящие ульфхедхинны действительно «переворачиваются» в волков. А ты что думаешь, братец?

— Я думаю, что я не волк и не медведь.

— Нет. Человек не сумел бы перехватить меня на ступенях прохода так ловко. Это по силам только зверю. У тебя в полнолуние когти режутся?

— Типун тебе на язык.

— Режутся, режутся. И ты делаешь так, — Данкварт оскалился и, скрючив пальцы, замахал в воздухе руками.

Отец купеческого семейства брезгливо покосился на бесноватого германца и поспешил отвернуться.

Сходство с волком получилось эффектным, удивительно близким. Зигфрид поморщился:

— Не пугай людей, сейчас весь ипподром разбежится.

— А хоть бы и разбежался, — огрызнулся Данкварт, но сразу же дурачиться перестал и чинно сложил руки на коленях. — Ненавижу я эти ипподромы, стадионы, каструмы, палатины… Наши предки пришли из лесов свободными, бесстрашными и жестокими. Они убивали, чтобы жить, а не чтобы жиреть. А потом вот эти и вон те, — Данкварт двумя кивками обозначил зрителей в тогах и какой-то из павильонов, вероятно, ромейский, — научили нас страху и религии Распятого, вину и монетам.

Данкварт говорил складно, явно с чужих слов.

— Но и ты ведь от вина не отказываешься.

— От пары лишних монет я тоже не откажусь, — пожал плечами Данкварт.

— И на ипподром ты все-таки пришел.

— Да, пришел, — согласился Данкварт.

И вдруг захохотал. Он подвывал и кудахтал, часто-часто шлепал босыми пятками и размахивал руками. Дескать, ну тебя, Зигфрид, уморил!

— А ты поверил, поверил! — изгалялся Данкварт. — Хорошо я изображаю, да? Хорошо? Похоже на Мундериха?

— Не знаю я, кто такой этот Мундерих, но ты, кажется, допросишься.

Соседи крутили головами и возмущенно шипели. Зигфрид делал успокоительные жесты: все нормально, все путем, вы же понимаете, парень не в себе.

— Мундерих — король аламаннов. С ним приехали шесть дюжин дружинников. Все они не бреют бород, заплетают их косицами, носят железные кольца и ходят в бой с двуручными топорами. Да будет тебе известно, железное кольцо — знак бесчестья у аламаннов. Юноша надевает такое кольцо на шею и носит его, пока не убьет своего первого врага.

— Снова подкалываешь? Зачем же дружинникам кольца носить, если это бесчестно?

— Затем, что этим они как бы говорят: столько мы врагов перебили, что нам даже знак бесчестья не в тягость. Плевать на него! А с другой стороны — это как бы вечное напоминание о том, что врагов еще видимо-невидимо. А вон, кстати, и сами аламанны, — Данкварт ткнул пальцем в северную трибуну.

Там по всем рядам перекатывались волны оживления. Свои места одновременно занимали делегации аламаннов, гуннов, нибелунгов, ромеев и франков.

— А вон те кто? Франки?

— Соображаешь. Саранча наша неисчислимая. Видишь, сколько вояк с собой притащили? Двадцать… сорок… Сорок и сорок… сто сорок…

— Двести восемь, я уже сосчитал.

— Вот-вот. Я позавчера слышал, как Гунтер вполголоса честил и своего бога, и всех дедовских: дескать, святые законы гостеприимства обязывают его кормить всю эту ораву за бургундский счет. А счет, к слову, набегает немаленький.

— А вон тот дылда с посохом — король Хильдерик?

— Нет, Хильдерик сейчас на две ступени ниже. Видишь, в красном плаще? У них такие порядки: впереди короля запускать расфуфыренного номенклатора. Он сейчас небось на трех языках выкрикивает: «Расступись, король идет! Король идет!» Если бы не гвалт, мы бы расслышали — глотка у крикуна воловья. Причем заметь: «Король идет». А вовсе не «Король Хильдерик идет». Как если бы Хильдерик был базилевсом, одним на весь мир.

— Пусть себе кричит. Пройдет лет тридцать — об этом Хильдерике никто и не вспомнит.

— Ай да Зигфрид, что ему какой-то франкский король! А о тебе вспомнят?

— Вспомнят.

Данкварт на какое-то время заткнулся.

Королевич наблюдал за гуннами. Эти варвары — на войне неукротимые и отважные, жестокие и, что уже успело войти в анекдоты, неразборчивые в еде, как крысы — во времена мира ничто не ставили превыше роскошных нежных шелков, диковинных рисовых яств и золотых украшений «скифской» (а на самом деле сарматской) работы.

Ходячими иллюстрациями этой черты национального темперамента служили послы гуннов со своими золотыми венцами, шелковыми шароварами и двухфутовыми отвесами гигантских рукавов. На таком расстоянии они казались большими пестрыми шарами, которые увлекают вверх таинственные чары — не по ступенькам, а над, над ступеньками!

Плавны и сдержанны были движения гуннского посла Ислы и трех его соратников: Вериха, Туманя и Модэ. Невесомыми, бесплотными смотрелись эти надутые «риторикой» и «мудростью» неженки, по сравнению с той маринованной в конском поту, безжалостной, хтонической мощью, которая стояла у них за спиной и которую они представляли здесь с наивежливейшими улыбками.

Каждого посланца сопровождала пара слуг: один с огромным бумажным зонтиком, другой — с позолоченной конской головой на расписном шесте, увитом разноцветными лентами.

Проследив направление взгляда Зигфрида, Данкварт пихнул королевича локтем в бок. Это был его коронный метод привлечения внимания собеседника. За такие штучки Зигфрид был готов прибить любого, но к Данкварту он снисходил: что вы хотите, ульфхедхинн, дикая тварь из дикого леса.

— Погляди на эти гуннские палки с лошадиными головами. Знаешь, зачем они?

— Гизельхер рассказывал. Что-то вроде ликторских фасций.

— Не припомню такой глупости. На самом деле, никакие это не фасции. Гунны называют таких лошадок «смертельной предосторожностью». Их всегда носят за большими шишками. На тот случай, если шишка вдруг соберется умирать. Тогда умирающему дадут в руки эту лошадку. Душа гунна оседлает ее и понесется на небеса.

— В бой они тоже идут с такими лошадками?

— Ты что? В бою-то они на настоящих лошадях. Зачем им какие- то палки?

— Все-то ты знаешь. А вот, кстати…

Фанфары самым беспардонным образом заставили Зигфрида заткнуться. Сигнал означал, что все заслуживающие внимания гости уже расселись по своим павильонам, а колесницы выведены на стартовую черту.

— Так что «кстати»? — переспросил Данкварт.

— Забудь. Расскажи лучше, что это за бабулька.

Зигфрид имел в виду старуху, которую, поддерживая под локти, подвели к колесницам двое квесторов.

Данкварт построжел:

— Может, кому-то и бабулька. А для нас — матушка Руга. Она слепая.

— Это я уже понял.

— Матушка Руга — галиуруна, вещунья. Проверяет, не ищет ли кто легких путей к победе.

— А что, у вас это умеют? Начертать на колеснице руны победы так, чтобы они из безжизненного орнамента превратились в источник лошадиной силы? Или составить действенный дорожный оберег?

— Да как сказать, — неохотно ответил Данкварт. — Раньше точно умели. И сейчас кто-то, где-то… Но вот колесницы, по-моему, можно не проверять. С тех пор как они вкупе с остальным имуществом короля были освящены епископом, такая магия их вряд ли пробирает.

Пока матушка Руга, помахивая ореховыми и омеловыми прутиками, исследовала колесницы, квесторы с громкоговорительными раковинами расшифровывали для зрителей цвета знаменитых возниц.

— По первой дорожке… в лазоревом цвете… во славу царя и народа гуннов… отправляется в забег… несравненный… Зефир Нисский!

Зигфрид предполагал, что объявление вражьего возницы ипподром встретит угрюмым молчанием. Однако подкупленные сметливым и предусмотрительным послом Ислой клакеры из вормсской голытьбы дружно затарахтели припасенными специально для таких случаев трещотками.

В бургундском павильоне застучали мечами по шлемам вежливые дружинники Гунтера. Вот аламанны — те не упустили случая гуннов освистать. А павильон франков хранил демонстративное безмолвие.

— По второй дорожке… в лиловом цвете… во славу Христа и базилевса Феодосия… правит… трехкратная звезда константинопольских ристаний… кольценосный… Сурен Кавказец!

— Этого типа в позапрошлом году едва не удавили за изнасилование. Урд его покрыл. За денежки обставил дело так, будто все там случилось по согласию, — прокомментировал Данкварт. — Загорелому повезло, что дело было с кельтской девицей. Если б с нашей, мы бы его повстречали…

— Откуда этот Сурен в позапрошлом году здесь взялся?

— Э, Зигфрид, да ты в первый раз на ристаниях!

— Почему же? У нас такие в Нидерландах каждый год.

— Да? И кто же у вас бывает?

— Британские кельты.

— О, кельты! Знатные ездоки. Ну а кто еще?

— И все. Мы да кельты. Изредка — хальвданы.

— «Мы да кельты…» Скука! Небось прямо по кочкам гоняете?

Наврать про несуществующий ипподром Зигфрид не отважился.

— Вроде того. Остров у нас есть, между двумя рукавами Рейна. Плоский, как доска. На острове — поле, Беговым называется. Там и ездим.

— А кто правит?

— Короли, ярлы и их родственники.

— И колесницы небось кельтского образца? Боевые, дедовские?

— Не без этого.

— Знал я, что вы там на севере отстали от жизни, но чтобы так… То ли дело у нас! Здесь все по-цивилизованному. Не хуже чем у римлян. Возницы — особое сословие. Обычно это рабы, но есть и свободнорожденные. Возницу можно привезти с собой — как это сделали гунны и Урд, посланник базилевса ромеев. А можно нанять прямо здесь, как поступили нибелунги, франки и аламанны. Колесницы — те вообще наши, бургундские. Их разыгрывают перед соревнованием по жребию.

— То есть ты хочешь сказать, что за франков, например, все равно выступает возница-бургунд?

— Ты прослушал — его только что объявили. Бургундов среди возниц вообще нет. За франков выступает какой-то иллириец по прозвищу Фелицитат. Все наши возницы — заемные. Гунтер арендовал их в Равенне.

— И в чем же доблесть? — разочарованно спросил Зигфрид. — Гунтер дает денег италикам, франки дают денег Гунтеру, а в итоге какой- то иллириец ездит во славу короля Хильдерика! А у самого Хильдерика, у его братьев, сыновей и племянников — кишка тонка?

— Хочешь — иди, если у тебя кишка толста, — ухмыльнулся Данкварт. — Гунтер тебе ладонь на лоб возложит — и ты уже посвящен. Катайся за Бургундию до посинения.

— Оно мне надо, — фыркнул Зигфрид.

— Именно что, — согласился Данкварт. — И никому не надо. Удовольствие это опасное, сложное и за пределами ипподрома — бессмысленное. У нас таких дорог нет, чтобы по ним на бигах гонять.

— На чем?

— Эти колесницы, под двух лошадей рассчитанные, бигами называются.

— А, точно! Ведь четверные — это квадриги.

— Все, молчок. Возницы уже вожжами обмотались.

И правда, возницы зачем-то обвязывали вожжи вокруг туловища. Зигфриду такой способ был в диковинку — сказывалось захолустное происхождение.

Ипподром благоговейно затих. Начиналось самое главное на любых ристалищах: ристалища!

Любопытно, что Данкварт, который производил или, точнее, пытался произвести на Зигфрида впечатление беззаботного и асоциального пасынка своей волчьей натуры, теперь поспешно примкнул к общественному заговору тишины и, замолкнув, весь обратился в зрение и слух.

Снова взревели фанфары. Веревочные затворы одновременно освободили все шесть колесниц.

Меньше минуты прошло, а уже выяснилось, что лиловая колесница ромеев не иначе как оснащена невидимыми крыльями.

На первой же мете она легко обошла лазоревую бигу гуннов. А в спину гуннскому вознице, «несравненному Зефиру Нисскому», задышала пара гнедых, впряженных в бигу бургундов.

Таким образом, колонна из трех колесниц под предводительством ромейской заняла первую беговую дорожку. Остальные — лимонно-желтая нибелунгов, зеленая франков и оливково-черная аламаннов — плавно сползли на вторую, третью и четвертую дорожки.

Они отставали от ведущей тройки совсем чуть-чуть — и все же отставали. Каждый возница стремился выбиться в лидеры этой тройки аутсайдеров и захватить тактически выгодную вторую дорожку. Точнее, вознице нибелунгов, который и без того был лидером, требовалось удержать выгодное положение, а двум другим — этого положения его лишить.

Когда проходили северо-западную мету, зеленая бига франков, почти не сбавляя скорости, вылетела на соседнюю дорожку, прямо перед одуревшими аламаннскими лошадями. Те, само собой, всполошились и унесли колесницу аж на песчаную обочину бегового поля за шестой дорожкой.

Зигфрид вздрогнул. Аламаннская колесница влетела в песок боком и дала ужасный крен. Как подсказывала интуиция королевича, она должна была неминуемо опрокинуться набок и развалиться.

Собственно, внутренний образ этой колесницы, сотканный в сознании королевича органами чувств, все-таки потерпел катастрофу. Тонкий передок раскололся, возница налетел животом на новорожденный деревянный клин и… и Зигфрида едва не снесло со зрительской скамьи невероятной явственностью этого видения.

Однако на этот раз зрительное чувство равновесия подвело королевича.

Аламаннский возница, выгнувшись всем телом влево, развернув торс, раскинув руки, смог в пиковый миг одолеть моменты инерции и земное тяготение. Колесница прокатилась чуть вперед, все это время стоя на одном колесе и все еще не решаясь опуститься на второе, но в итоге коллективный разум атомов склонился к милосердию. Бига, сохранив вертикальное положение-, остановилась.

— Приехали, — удовлетворенно прокомментировал Данкварт. — Пока он своих каурых успокоит, пока снова разгонится, эти уже десять стадиев отмахают. Эге, да его и самого-то, кажется, надо успокаивать…

Действительно, пока Данкварт говорил, возница спрыгнул на песок и, перегнувшись пополам, упал на колени. Он замер, будто бы парализованный сильнейшим ударом в солнечное сплетение.

«Неужели его испуг столь силен? Неужели там так страшно? — подумал Зигфрид. — Это ведь для него не первый и даже, наверное, не сотый забег!»

— А что, правила разрешают перехватывать чужие дорожки и подрезать? — спросил Зигфрид.

— Наши правила разрешают все. В этом и интерес.

Тем временем в Фелицитата, который так ловко вывел из игры возницу аламаннов, словно бес вселился. Ему удалось не только нагнать вяловатых нибелунгских бегунов, но и подрезать их у следующей, юго- западной меты.

Однако именно заторможенность лошадок сослужила Рецимеру, вознице желтой биги нибелунгов, добрую службу. Несмотря на то, что этот маневр Фелицитата был еще опасней предыдущего, нибелунгские лошади не споткнулись и не засеклись, а только лишь умерили шаг — да так плавно, что Рецимеру даже не пришлось прикладывать особенных усилий, чтобы удержаться за передок колесницы.

В любом случае, Фелицитат своей цели достиг. В тройке аутсайдеров он выбился в лидеры и теперь, прочно утвердив первенство на второй дорожке, понукал свою разномастную пару — серого и вороного, — нагоняя вишневую бигу бургундов.

За бургундов, «во славу Владыки Рейна», выступал молодой италиец из хорошей семьи. Полное имя италийца — Аниций Минуций Септимий Флавий — многое бы сказало просвещенному генеалогу, но в этой германской дыре оно не значило по сути ничего.

Рейд гуннов лишил семью Флавия всего. Недвижимое имущество (вилла, сады, маслобойня) сгорело, а движимое (рабы и поденщики) попряталось по кустам и больше уже из кустов не показывалось.

Помыкавшись по Цизальпинской Галлии, Флавий продался в равеннскую школу колесничих. Выступать под своим родным именем не позволяли ни цеховая этика, ни гордость наследника славы победоносных Флавиев. Так он стал Гермесом Цизальпинским — что, в сущности, можно было признать повышением в ранге: из сенаторского сословия да в божественное.

Вот его-то, Гермеса, и нагонял Фелицитат, понукая лошадей не хлыстом единым, но рыкающим иллирийским речитативом.

Ветер сейчас дул возницам в спину. Гермес сквозь свист в ушах расслышал, как Фелицитат общается со своими конями и, зная иллирийца уже не первый год, понял: соперник сегодня в настроении.

А когда иллириец в настроении, жди беды. И свою голову под колеса сложит, и чужих не пожалеет.

И хотя Гермес не видел, как именно иллириец расправился с оливковой бигой аламаннов, ее красноречивое стояние на обочине говорило само за себя. Покосившись вправо, Гермес увидел, что двумастная пара Фелицитата молотит копытами вровень с его задним колесом.

Сейчас Фелицитат дооформит свой речитатив до полной эвокативной формулы… гений-покровитель иллирийца потусторонним кнутом вскипятит кровь лошадям… последнее усилие — и бига вырвется вперед, а затем, вильнув влево, впишется в растущий интервал между лошадями Гермеса и колесницей Зефира Нисского.

Если Фелицитат не рассчитает — или именно рассчитает злокозненно, — от такого маневра лошади Гермеса утащат его бигу во внутренность бегового поля. Что будет лишь в лучшем случае означать борьбу за пятое место с вернувшейся на дистанцию оливковой бигой!

«Опередить Фелицитата!» — решил Гермес и, изо всех сил хлестнув лошадей, направил их на вторую дорожку, отжимая тем самым соперника дальше, на третью.

Все-таки Фелицитат был в настроении. В настроении был и его гений-покровитель.

Большинство — если не сказать все — зрителей не поняли, что же именно произошло. Налицо были не причины, а одни лишь следствия.

Вишневая колесница с себастическими крестами на боках, распустив два песчаных буруна, пролетела еще дальше, пока не остановилась.

Бига лежала на боку, ее правое колесо валялось отдельно. Лошади, чудом не переломав себе ноги, яростно бились на месте, стараясь выпутаться из уцелевшей упряжи. Гермес, успевший все-таки обрезать поводья, лежал на полпути между потерянным колесом и вишневым деревянным башмаком, каким представлялась с такого расстояния бига Зигфриду.

— Это бургундская, верно? — переспросил королевич.

— Угу. Владыки Рейна в полном пролете, — радостно констатировал Данкварт. — Гунтер повесится. Кримхильда утопится. А Германарих разуверится в Христе и сбежит к друидам.

— Ты серьезно?

— Почти. Видишь ли, тут есть одна…

— Тихо! — королевич предостерегающе выставил ладонь. — Тихо.

Данкварт, который сам никогда не мог похвастаться хорошими манерами, был шокирован. Зигфрид должен быть повежливей!

Тем более, какое тут «тихо»? Ипподром бесновался во все восемь тысяч глоток, свистел и трещал, лупил в щиты и улюлюкал. Кажется, в проходе между гуннским и аламаннским павильонами кому-то уже чистили рожу.

И только бургундский павильон ошарашенно примолк. Вот так незадача!

— Они могут выставить другую колесницу?

— Нет. Но ты, Зигфрид, не очень-то…

Образ возницы аламаннов, балансирующего всем телом ради того, чтобы продержать свою бигу на одном колесе пару-тройку мгновений, в сознании королевича был свеж, как непросохшие чернила.

Сопереживание его испугу было еще свежее.

«Гунтер тебе ладонь на лоб возложит — и ты уже посвящен. Катайся за Бургундию до посинения», — так сказал Данкварт.

Синеют: заснеженные лощины; глаза хальвданов; васильки; мотыльки; покойники.

Если ничего не получится — он бросится на меч. Если получится наполовину — он сломает себе шею на первой же мете.

До посинения!

Зигфрид вскочил. Прошел по ногам купеческого семейства, как по мостовой.

— Не понимаю! — рявкнул в ответ на латинскую хулу.

Вломился в бургундский павильон. Выражением лиц владыки и совладыки Рейна напоминали опешивших бобров.

— Король! — Зигфрид припал на одно колено и схватил апатичного Гунтера за руку. — Позвольте мне править колесницей во славу вашего королевства!

— Вы не вовремя, — Гунтер попытался высвободиться.

— Позвольте — и все! — Зигфрид рывком прижал ладонь короля к своему темени.

Гунтер не понимал толком, чего добивается от него этот молодой чужестранец. Но пальцы королевича так сдавили ему запястье, что хрустнули кости. Полное удовлетворение просьбы Зигфрида виделось лучшим средством избавиться от этого крабьего зажима.

— Можешь, — кивнул Гунтер.

— Вы все свидетели, — сказал Зигфрид, подымаясь с колен. — Король только что разрешил мне выступить от имени Бургундии!

— А я — благословил! — ввернул пресвитер Германарих и осенил Зигфрида крестным знамением.

Вот уж чего королевич не ожидал! Пресвитер проявил чутье, которому должны были позавидовать оба его патрона: и епископ, и король.

Зигфрид отвесил поклон, развернулся кругом — и бросился прочь из павильона.

Когда он, перепрыгивая разом через несколько ступеней, несся вниз, до него дошел смысл сказанного некогда Альбрихом. «Есть такие дни, когда Ловцу не приходится искать знаков благоволения Судьбы. Они находят Ловца сами».

Таким знаком обернулась свара Данкварта с квестором. Не отдай Зигфрид четверть часа назад свой m eki balm квестору, своенравные ножны сейчас угробили бы его, впутавшись между ногами в самый неподходящий момент.

Семи прыжков достало королевичу, чтобы спуститься от бургундского павильона к ограждению бегового поля. Проделать такое с Бальмунгом на поясе смог бы разве что сам Альбрих.

Когда Зигфрид перемахнул через деревянные поручни вокруг песчаной обочины, к нему бросились было двое квесторов.

— От имени и по поручению короля бургундского! — крикнул им Германарих, который, поспешив вслед за Зигфридом, бочком-бочком одолел пока лишь треть спуска.

Квесторы не расслышали, но остановились. Переспросили.

Тем временем Зигфрид с, невероятной прытью уже несся к сломанной биге бургундов и достиг лежащего Гермеса прежде, чем квесторы все-таки выслушали пояснения Германариха.

Зигфрид примчался сюда вовсе не затем, чтобы озаботиться здоровьем незнакомого возницы. Но пробежать мимо несчастного просто так ему не позволила совесть.

Даже самый поверхностный осмотр сообщал, что у Гермеса перелом левой голени. Есть ли еще какие-либо повреждения, он не разглядел. Учуял лишь, что Гермес жив и, кажется, возвращается в сознание.

Открыв глаза, возница и впрямь шевельнулся, но затем снова провалился в беспамятство. Боль при таком переломе невыносима, совершенно невыносима.

Облегчить страдания Гермеса королевичу было по силам, но для этого требовалась концентрация. А для концентрации требовалось время. А выкладывать время из кошелька будущего на прилавок настоящего Зигфрид не умел. Подобное доступно только тем Ловцам Стихий, которые уже давно превзошли человеческую природу и сами сделались стихиями по преимуществу.

Без концентрации — что он мог? Отнести Гермеса к квесторам, чтобы те немедленно промыли от земли открытую рану с торчащей костью. Вот и все. Но ведь это они могли, это они были обязаны сделать без его напоминаний!

— Заберите его отсюда! — крикнул Зигфрид во всю глотку. Он показывал на Гермеса.

«А-а-а, у-у-у, а-а-а», — отвечал ипподром. Квесторы же в ответ шлепали губами и, похоже, ужасно злились. Германарих за их спинами тоже размахивал руками: чудотворствуй, мол, на благо королю Гунтеру, а не колесничему Гермесу!

Разозлился и Зигфрид.

Он стащил с Гермеса войлочную шапочку-пиллей и надел ее уже на бегу.

При его приближении лошади заволновались и поволокли сломанную колесницу прочь. Но «прочь от чего-то» означает также и «по направлению к чему-то». В данном случае бегство лошадей было королевичу на руку, поскольку они приближались к беговой дорожке.

Зигфрид припустил с удвоенным рвением, догнал беглянок и побежал рядом с правой лошадью, положив ладонь ей на холку.

Перед его глазами, бок о бок, пронеслись две биги. Вслед за ними — еще две, тем же манером. Пятая, аламаннская бига сейчас только-только возвращалась на дистанцию, выползая из своего песчаного отстойника. За ней тащились четверо кольценосных посланцев Мундериха, осыпая возницу руганью и посулами.

Пока лошади выволакивали бургундскую бигу на первую дорожку, Зигфрид успокоил их и объяснил, что к чему. С его аргументами согласились обе: и та, которую на лошадином языке звали Хрухт, и та, имя которой было Нза.

То, что колесницы чрезвычайно легки, Зигфрид оценил еще в начале забега. Теперь он получил возможность убедиться в истинности своих наблюдений. Взявшись за обломок оси, торчащий из-под левого бортика, королевич без труда поставил колесницу вертикально.

Сколько же она весит? Фунтов сто? Нет, даже меньше! Восемьдесят фунтов, ну восемьдесят пять…

Нза и Хрухт тепреливо дожидались, пока их новый знакомец, двуногий конь Ллюм — таким благородным именем представился им Зигфрид, — закончит свои эксперименты.

Королевич отклонил бигу вправо, оценивая угол, при котором она займет сравнительно устойчивое положение. Так-так…

Ну, если только последнее колесо не отвалится…

— Вперед! — крикнул Зигфрид на лошадином языке.

Лошади пошли рысью. Зигфрид, удерживая колесницу в отклоненном положении, побежал вместе с ними. Сразу же ощутил, что колесницу водит из стороны в сторону и вверх-вниз на каждой крохотной неровности.

Придется его телу-трудяге учитывать и это обстоятельство. Ничего, захочет жить — научится!

Страх Зигфрида достиг критической отметки, когда он почувствовал, что его выносливость и прыть больше не могут состязаться с лошадиными. Колесница рвалась вперед. — Выбор был небогат: либо бросить колесницу и, раскланявшись перед хохочущими франками, уйти на острие меча в ад шутов и акробатов, либо…

Зигфрид отпустил ось колесницы — пальцы правой руки разжались сами, не выдержав перенапряжения. Пружинисто оттолкнувшись ногами от земли, он вскочил в колесницу.

Этот прыжок сам по себе уже был подвигом!

Тело Зигфрида полностью отделилось от сознания.

В первый раз с ним случилось такое, когда в своей пещере зарыдал смертельно раненый Фафнир. Но в тот далекий день органы его тела действовали без плана, хаотически. Теперь же каждый мускул Зигфрида имел свою партию и следовал ей безупречно.

— Быстрее! — приказали лошадям голосовые связки королевича.

Плечи, предплечья, кисти, ступни, голени, бедра, ягодицы, торс, шея Зигфрида мгновенно изменили' взаимное положение, стремясь наилучшим образом компенсировать опрокидывающий момент, привнесенный в систему собственным импульсом королевича.

Это не помогло. Колесница продолжала опрокидываться вправо. Память об аламаннском вознице отозвалась в животе Зигфрида болезненным спазмом. И вместе с непроизвольно сократившимися мышцами живота тело королевича отыскало верное решение, выскочив на левый бортик колесницы.

Ипподром ахнул.

Глаза Зигфрида — снова же, в обход сознания — сговорились с голосовыми связками.

— Еще быстрее! — приказали они лошадям.

Зигфрид сидел в сюрреалистической позе на бортике колесницы. Руки его были раскинуты, одна нога поджата, другая — вытянута вперед вдоль оси движения.

Правый глаз Зигфрида был зажмурен, зрачок левого совершал хаотические движения, таращась по сторонам придирчиво и небезопасно. Это был дурной глаз, но тело Зигфрида, не желая причинять зла окружающим, не сообщало ему соответствующей санкции.

Санкция была другой: использовать зрительную ось дурного глаза в качестве балансира и, если надо, опоры.

Подобным образом, на одном колесе, королевич прошел без особых затруднений две меты. Ипподром успел вскипеть изумлением, взорваться восторгом и начал успокаиваться.

При всей чудесности происходящего, при всей фантастической несуразности позы Зигфрида, его езду с горем пополам можно было вписать в общие представления о цирковом трюкачестве. Немногие желающие отнесли этот физический нонсенс на счет божественного вмешательства, кое-кто — на счет собственной невменяемости. Но только не бургундские дружинники!

Когда стало ясно, что Зигфрид не упадет и что бургундская колесница хотя и далеко позади форвардов, но уверенно продолжает движение к финишу, громкоговорительные трубы квесторов возвестили:

— На первой дорожке… в вишневом цвете… во славу Христа и Владыки Рейна… сменив выбывшего Гермеса Цизальпинского… участвует в забеге… Зигфрид Нидерландский!

Выйдя из своего павильона и выстроившись в проходе, дружина Гунтера запела в щиты.

Последний раз эту замогильно торжествующую песнь Исла и Верих слышали на заваленных потрохами опушках Оденвальда, откуда не вернулись двенадцать тысяч гуннов. Дружинники Гунтера пели в щиты только по большим праздникам.


Евгениуш Дембский
Воля дракона

Маджуся Идисса вынула изящную ручку из жбана и показала всем присутствующим доставшийся ей шарик. Однако сама она, словно боясь испытывать судьбу, все еще не смела на него взглянуть. Ее брат, Маджер Облитас, рассмеялся первым, однако княжна и теперь продолжала испытующе всматриваться в лица собравшихся. И лишь только после того, как ее отец, Маджер Каседелия, полноправный властелин, усмехнулся в пышные усы, а мать, Маджуре Сино, хлопнув в ладоши, подняла их ко рту, девушка наконец взглянула на шарик и, увидев светло-желтый цвет, с облегчением вздохнула, сделала шаг в сторону и объявила:

— Пусть этот шар достанется Куатесабу!

Повернувшись, она бросила шар в огромный зев камина, одного из шести, обогревавших зал. Настоящие холода еще не наступили, но Маджер Каседелия приказал их растопить.

Я сидел достаточно близко к огню, и стало мне так жарко, что я вынужден был снять кафтан, иначе пот капал в миску, а еда была и без того посолена от души. Когда рука княжны дрогнула и брошенный шарик, неудачно попав в торчащий из камина конец полена, выкатился в зал, я оказался к нему ближе всех и, тотчас его схватив, метко послал в самую середину пылающего пекла. Все было кончено, прежде чем кто-либо успел подать голос. С невозмутимым видом усевшись на свое место, я отрезал изрядный кусок от сочного окорока.

Маджуре Сино встала и, подойдя к дочке, ласково, но в то же время гордо прижала ее к груди, а потом усадила рядом с собой. Повинуясь жесту господина, слуги бросились к жбану и быстро вынесли его из зала, наверняка на двор, где остальные девушки будут пытать счастье, стараясь выловить пурпурный шарик.

Мастер Подевер, полюбивший нас, словно скорпион — теленка, впился в меня своими черными буркалами. Я почувствовал его взгляд буквально кожей, поскольку — нет смысла скрывать — ожидал его. Вообще-то, кроме пылающего взгляда, мастер не имел за душой ничего, однако в подобном глухом краю, для того чтобы стать придворным магом, было достаточно и этого. Рядом с Подевером бессмысленно таращил глаза пьяный канцлер. Имени его я не запомнил.

Падир Брегон сделал глоток пряного, сильно разбавленного водой вина из Тохлассы, отер усы и, почти не шевеля губами, спросил:

— Ну и как?

— Теплый, — в тон ему ответил я. — Она просто не могла не вытянуть этот шарик.

— Угу, — буркнул падир Брегон.

— Подеверу пришлось постараться, — добавил я.

— Несомненно. Во время молитвы он выронил шарик из рукава, а перед этим приказал разжечь огонь, чтобы девушка могла избавиться от подогретого шарика. Маг! — презрительно фыркнул Брегон.

Я хлебнул вина и сказал:

— Он владеет такой магией, которая позволяет ему держать собственную задницу в тепле.

— Однако при этом ему приходится пользоваться шерстью и услугами какой-то девицы, — уточнил падир Брегон.

— И я думаю о том же, — промолвив это, я впился зубами в сочный кусок мяса. — Хочешь еще вина?

— Нет. Утром предстоит работа.

Как можно было о ней забыть, если мы приехали сюда ради нее? Если Санса и Муел еще до сумерек отправились к горе с четырьмя вьючными лошадьми?

Вдруг менестрели прекратили верещать… прошу прощения — оборвали свою печальную песнь. Маджуре Сино зарыдала так громко, что я уронил кусок и уставился на нее. Похоже, она сильно перенервничала из-за жребия и теперь дала волю эмоциям. Сидевший рядом муж, Маджер Каседелия, наш наниматель, положил ей руку на плечо. Единственным, кто не обратил на это внимания, был канцлер Как-Его-Там. Впрочем, осовев от обеда, он не заметил и того, что два пса преспокойно объели огромную свиную кость, которую он продолжал сжимать в руке. В конце концов его рука обессиленно упала с колена. Тут к двум едокам прибавилось еще два, под столом поднялась какая-то кутерьма. Неожиданно канцлер открыл глаза и, удивленно вскрикнув, вскочил. Когда он вскинул руку с растопыренными пальцами, мы увидели, что ладонь его в крови, а пальцев — всего три. Дамы готовы были лишиться чувств, Маджуре Сино прекратила рыдать и трагически протянула руки к слугам — не знаю только, взывала ли она о помощи или хотела, чтобы толстяка убрали с ее глаз. Канцлер еще раз вскрикнул, потом вдруг захохотал и показал все пальцы — целые и невредимые.

Ах-ах! Какая удачная шутка! Что за чувство юмора!

Волны смеха прокатились по залу.

Я наклонился к падиру Брегону и сказал:

— Не найдется у них столько кислятины, чтобы я окончательно упился и оценил последний фокус этого шута.

— Это не шут, это — канцлер.

— Неужели есть отличие?

— Нет. Вот только настоящего шута мне жаль. Сидит в сторонке, грустный почему-то…

* * *

Вид с перевала был просто великолепен — пятна лесов радовали глаз всеми возможными (за исключением, может быть, только голубого) цветами. Почти каждое дерево обладало собственной окраской, соперничало с соседями, благодаря чему создавалось впечатление, словно ближние леса находились на расстоянии выстрела из лука, хотя до них было не менее чем полдня пути. С дальних лугов, пастбищ поднимались полосы тумана, все выше и выше, для того чтобы, перевалив через гребень горы, исчезнуть из нашего поля зрения. Дорога, хоть и отмеченная суеверными мужиками разноцветными лентами, пучками перьев, узорами из разноцветных камешков, казалась в этом окружении бедным, аляповатым украшеньицем, пестрой ленточкой в обрамлении дорогих, благородных шарфов.

Однако дорога была для нас важнее. И хотя солнце, пронзавшее рыхлые тучки своими острыми штыками, освещало мельчайшие детали пейзажа, затопляя его, заливая красивейшим небесным золотом, мы не свернули ни в один из этих великолепных уголков. Мы ехали все той же единственной дорогой.

С интервалом шагов десять — двадцать, обычно в разноцветном пятне, нам попадались либо один, либо несколько следов подкованных копыт вьючных лошадей Муела и Сансы. Они опережали нас на полсуток. В полном соответствии с планом.

Я оглянулся. Меч падира Брегона, его любимый Карник, с окованной серебром рукояткой, был уже вынут из ножен и приготовлен к сражению. Другие товарищи — Олтц-арбалетчик, Уберия-арбалетчица и мечник Греда тоже не дремали в седлах. Падир Брегон издал шипящий звук и, когда мы остановились, мотнул головой, призывая нас к себе. Делая вид, будто ничего не подозреваем, мы подъехали. Падир бросил мне бутылочку с зельем. Уберия охнула. Я соскочил с коня, шагнул в сторону и сделал большой глоток. Настойка из Пелуны, в которую было добавлено грусало, побежала по пищеводу. Я повернулся к Олтцу и, отдав ему бутылочку, тут же наклонился, опершись одной рукой о холодный камень. В этот момент зелье достигло желудка, однако тот не собирался принимать такого пахучего, горького, жгучего гостя и выслал ему навстречу все свое содержимое. Из меня исторглась струя рвоты, я рыкнул, словно придушенный петлей лось — и тут же все закончилось. За моей спиной слышались подобные звуки. Это остальные члены ватаги расставались с содержимым своих желудков. Когда-то в Гватесабоо (как же это было давно!) я спросил у падира о цели подобной процедуры, а он молча взял с тарелки блестящую от жира толстую колбасу и уколол ее в бок кончиком ножа. Кожица лопнула, и ароматное содержимое стало выдавливаться на тарелку.

— Так выглядел бы твой наполненный желудок, проткнутый ножом, саблей или когтем, — пояснил падир. — А теперь, — он взял в руку сморщенную сухую фигу, — посмотри, что произойдет с этим.

Ну и, конечно, как нетрудно было догадаться, ничего особенного с ней не случилось. Мастер надрезал шкурку, потом взял ее двумя пальцами и потянул.

— Видишь? Я могу натянуть и даже зашить эту рану.

Он показал, как это делается, а потом кинул мне фигу. Я поймал ее и проглотил. А что еще можно было сделать? Попытаться вновь нафаршировать колбасу? Ее я, кстати, тоже съел.

Как только я вспомнил об этой демонстрации, у меня сразу забурчало в успокоившемся было желудке.

— Фу, свинья, — бросила Уберия, вытирая рот верхом ладони. — В такой момент думать о жратве.

У меня возникло большое желание ее немного подразнить, однако я передумал. В конце концов, я правая рука падира Брегона, а значит, когда-нибудь отделюсь, наберу собственную ватагу и… и никогда не забуду о разбухшей колбасе и сухой фиге…

Дорога тем временем стала шире, и падир Брегон не преминул, пришпорив своего валаха, пристроиться рядом с Уберией. Он оглянулся, и хотя мы в тот момент глазели на тянувшийся слева от дороги овраг, решил как-то оправдать свое присутствие возле арбалетчицы.

— Ты помнишь, для чего необходимо заставить дракона вытянуть шею? — спросил он.

— Конечно! — Чтобы дать отдых затекшему телу, Уберия выгнула бедра и ненадолго выпрямилась в седле. — В основании шеи находится мягкое незащищенное место, более светлое, чем все остальное чешуйчатое тело. Туда необходимо всадить стрелу, лучше всего отравленную, — ожидая одобрения, она повернула голову к мастеру, слегка ее наклонив. — Я права? — кажется, Уберия поняла, что он просто искал повод с ней поговорить и, вспомнив о моем присутствии, добавила: — Мастер.

Услышав слово «мастер», я усмехнулся. Два дня назад, проснувшись среди ночи, я решил попотчевать себя ломтем знаменитой затехерхань- ской копченой грудинки и, набив рот ароматным мясом, проходя мимо комнаты мастера, услышал какой-то голос. Не знаю, почему я открыл дверь и вошел. Да только падир Брегон, если и звал кого-то, то уж точно не меня. На его ложе сидела Уберия, обнаженная до пояса. Мастер же целовал пышную грудь арбалетчицы. Я замер, словно громом пораженный, и стоял так некоторое время, чувствуя, как слюна из наполненного мясом рта капает мне на грудь. Тут Уберия мне слегка усмехнулась, и я, вновь овладев своим телом, на цыпочках вышел из комнаты и вернулся к себе. Немного погодя ко мне пришла девка из свиты хозяйки замка, и мы с ней уминали кровать до самого утра. Однако долго еще перед моими глазами стоял мастер и наставник, победитель одиннадцати драконов, уткнувшийся, словно сосунок, в могучую грудь пышнотелой женщины.

У Раньшиды, той самой девушки из свиты хозяйки, она была гораздо меньше. Однако какая сладкая! Ох, какая!..

— А помнишь, для чего необходимо убрать выделения из тела убитого дракона? — тянул падир Брегон. (Ах, мастер, мастер… зачем все это, если я знаю, что ты всего лишь хочешь заглянуть в глаза Уберии?)

— Ну да, — отвечала арбалетчица. — По той же самой причине, по которой необходимо сразу после убийства дракона забрать как можно больше перьев и вырвать когти — ведь когда все заполыхает, то выделения могут сгореть, — она пожала плечами. — А в помете могут находиться камни сейхеррон, они же — драконьи жемчужины.

Я уже было открыл рот, но заставил себя промолчать. Когда я первый и единственный раз назвал драконьи выделения «пометом», мастер встал и врезал мне в ухо, да так, что следующие два дня я поворачивался к собеседникам здоровой стороной.

«Помет, — поведал мне тогда Брегон, — бывает у свиней. Дракон же существо благородное. Не стоит пачкать его лишь потому, что мы на него охотимся и убиваем».

Впрочем, с того момента утекло много времени, к тому же я не был женщиной.

Уберия выжидающе посмотрела на Брегона, словно спрашивая, есть ли еще вопросы, а я подумал, что учитель уже в годах и не будет до конца своей жизни гоняться за драконами, когда-нибудь он осядет на одном месте и начнет пользоваться плодами своей работы. Может, вместе с арбалетчицей Уберией?

А Олтц? Тот, кто привел Уберию в нашу ватагу? Что связывает их, кроме любви к тяжелым острым стрелам и пению тетивы?

Я оглянулся на Олтца. Он ехал на своей кляче, мерно покачивая головой, и, разумеется, протирал арбалет куском мягкой кожи. Похоже, происходившее рядом его совершенно не интересовало. Остальные члены ватаги со вчерашнего дня наблюдали за входом в пещеру дракона. Сетевые Санса и Муел должны были еще ночью развернуть приготовленные загодя тенета, чтобы разбуженный дракон, едва высунувшись из логова, оказался если не опутанным, то по крайней мере опешившим. Кроме этих двоих там еще находился мечник Греда, самый молодой и самый сумасбродный член нашей ватаги. Для того чтобы привлечь к себе внимание дракона, необходимо быть настоящим безумцем.

Некоторое время дорога тянулась вдоль склона и наконец сбежала по нему вниз. Мой конь споткнулся о камень, и копыто, хоть и обернутое куском шкуры, слегка стукнуло. В полной тишине и этот звук был слышен далеко. Падир Брегон обернулся и смерил меня яростным взглядом. Интересно, как он узнал, что это споткнулся мой, а не Олтца конь? Я состроил физиономию, которая должна была уверить мастера, что подобное не повторится. Сразу же вслед за этим у меня сильно забурчало в животе, а потом во рту появился кислый привкус. Я не решился открыть рот, однако бурчанье продолжалось. Мастер оглянулся снова, и в глазах его на этот раз читался вопрос. Я покачал головой и усмехнулся.

Мы проехали еще два стагги. Брегон дернул узду и, небрежно перекинув ногу над головой мерина, спрыгнул на землю.

С правой стороны склона, в сплошной скале пролегала жила мягкого известняка, который вымыло водой. В результате возле дороги получилась глубокая выемка. В ней стояли пони, на которых вчера привезли сети, а также кони Сансы и Муела. Мы спешились и привязали своих лошадей к выступам скалы. Разговоры закончились. Уберия подошла к Олтцу, и они, обменявшись арбалетами, занялись их осмотром. Я двинулся к падиру Брегону, держа в руках обитую изнутри и снаружи несколькими слоями кожи шкатулку. Мы присели на камни, я открыл хитроумный замок и откинул тайную стенку. Шкатулка могла несколько дней пролежать в воде, а потом еще несколько следующих ловкий вор мог искать потайной ящичек и все равно бы его не обнаружил. Шкатулочники из Хорого знали свое ремесло великолепно. Я вынул три стеклянные ампулы с завинченными крышечками, также чудо хорогской работы. Брегон взял у меня шкатулку и вынул оттуда обожженную изнутри чашечку. Потом он влил в чашечку шесть капель густой, похожей на слизь жидкости из одной ампулы, четыре — из другой и уже менее осторожно плеснул из третьей. Тотчас зашипело, на поверхности смеси появилось несколько пузырьков. Мы отвернулись от чашечки, чтобы едкое зловоние не попало в ноздри. Подошел Олтц с пучком стрел, вынул одну и осторожно окунул ее кончик в чашку, потом то же самое проделал с остальными. За ним окунула свои стрелы и Уберия. Я вынул четыре ножа и, набрав на кончики едкой смеси, покрыл ею лезвия. Ножи были скверные, поскольку предназначались для разовой службы. Очень скоро их металл сожрет ржавчина, и значит, лучшие покупать не имело смысла. Я осторожно помахивал ножами до тех пор, пока могильница не высохла, и лишь после этого сунул их в специальные ножны с металлическими кончиками. На несколько часов их хватит, а потом, если ножи не использовать, то все равно придется их выбросить, а лучше всего — закопать в тайном месте. Дня через два от них не останется ничего, кроме кучки ржавчины… Я принял чашечку из рук мастера, и он тоже смазал могильницей свои два ножа. Еще ни разу в жизни я не использовал такой нож, а мастер признался, что сам он попробовал только раз. Именно это спасло ему жизнь…

Я осторожно наклонил чашечку. На дне ее тихо шипели остатки мо- гильницы. Я взглянул на Уберию и Олтца, но те, осмотрев стрелы, покачали головами. Скверно. Приходится выливать несколько капель яда, который стоит дороже золота.

Я отошел в сторону и перевернул чашку в таком месте, в которое даже случайно не мог ступить ни человек, ни конь. Потом я вернулся к товарищам. Все присели на корточки, мастер устроился на камне.

— Ну, что теперь? — спросил он.

Он хотел знать, не дрогнет ли кто-нибудь из нас, не засомневается, готов ли рискнуть жизнью? Своей. Ничьей более. Этому меня и всех остальных в ватаге учил падир Брегон. Ты можешь рисковать только собственной жизнью. Ты идешь на дракона словно в одиночку.

— Готов, — сказал я по прошествии надлежащего времени. Не слишком быстро, чтобы это не выглядело так, будто я не заглянул в себя, но и не слишком поздно — в конце концов я занимал в иерархии ватаги место сразу же вслед за мастером Брегоном. И мне хотелось, чтобы остальные об этом помнили.

— Готов, — произнес Олтц.

— Можем идти, — бросила Уберия.

Брегон вскинул голову и наградил арбалетчицу тяжким, будто лавина, взглядом. Та, похоже, сообразила, что любовные игры — это одно, а охота на дракона — совсем другое.

— Я готова! — промолвила она и опустила голову.

— Мы верим в себя, — изрек через минуту Брегон и закрыл глаза.

Теперь у нас было время обратиться к богам. Я уже давно в такие моменты размышляю лишь о том, является ли правдивым сообщение о драконе, попадем ли мы на истинного монстра или только на создание вроде сукавки, жолгана, осельницы либо кабелушана. Конечно, за каждую подобную тварь тоже платят, однако бесценных трофеев, которые и приносят основной доход от убийства дракона — чешуя, перья, когти, сейхеррон, рог, — мы не обретем. Лишь слегка пополним кошелек. Случалось, ради смерти монстра гибло несколько отважнейших охотников, а кошелек перед выплатой худел, и подаваемое мясо дивным образом усыхало и покрывалось жилами.

Лишь бы на этот раз был дракон!

Неизвестно почему, припомнилась мне Маджуся Идисса. Не она первая, и не она последняя хотела избежать пасти дракона. Другое дело, если девушка была красива… Немного жаль, особенно, если учитывать, что дракону совершенно все равно, чем утолить голод, будь то корова, телка, олень, охотник или красавица. Трудно поверить, что драконам так уж нравятся именно девичьи прелести.

— Готовы, — промолвил падир Брегон.

Я открыл глаза и встал. Потом потянулся и высморкался. Откашлялся. Вот теперь я был готов. Отцепив от седла фляжку с водой, я старательно намочил куртку и штаны, потом снял с шапки кожаную маску и проделал с нею то же самое. Остальные терпеливо ждали. Олтц считал, что свежая вода лишь притягивает дракона, я же думал, что это спасет меня от случайного языка огня. Закупорив фляжку, я вопросительно взглянул на мастера.

— Идем, — сказал тот.

Он шел первым. Два меча в ножнах за спиной, третий, любимый Карник, на боку. За ним шагал я. Тоже два клинка за плечами и третий, еще безымянный, на поясе; в руке тяжелая алебарда — одновременно топор, рогатина и копье. За мной шли арбалетчики. Поскольку я не оборачивался, то и не знал, в каком порядке они двигаются.

Мы спускались вниз, осторожно обходя выступающие из земли камни. Мастер смотрел перед собой, я поглядывал по сторонам, арбалетчики стерегли тыл. К тому времени, когда мы нашли воткнутую в землю стрелу, я не только разогрелся, но и покрылся испариной. К Древку стрелы кем-то из сетевых, очевидно, Муелом, были привязаны две зеленые и одна красная веревочки. Это означало: «Мы на месте, сети разложены». Падир Брегон молча кивнул и двинулся дальше. Пользуясь тем, что нахожусь у него за спиной, я откупорил фляжку и беззвучно из нее глотнул. Каким-то чудом мастер об этом узнал. Не оборачиваясь и не сбавляя шага, он поднял руку и погрозил мне пальцем.

Еще через несколько шагов он снова вскинул руку и, подавая сигнал остановиться, наклонился над чем-то. Я заглянул ему через плечо и увидел вторую воткнутую в землю стрелу. Если считать, что само по себе это весьма необычно, так еще было и три голубых шнурка, оплетавших ее древко.

Что это значит? Один голубой шнурок означает «опасность», два — «большую опасность», но три на моей памяти еще ни разу не использовали.

Обойдя мастера, я впился взглядом в стрелу и вдруг понял, что Брегон смотрит не на нее. Рядом со стрелой на камне лежала часть пера. Так мне в тот момент показалось.

Стержень. Пустая трубочка.

Я протянул руку, однако мастер меня опередил, осторожно взяв сужающийся к обоим концам кусок пера. Я хотел было задать вопрос, но не успел.

— Шипастый дракон, — прошептал падир Брегон.

Шиподракон! Легендарный? Никем до сих пор не виденный шиподракон? Могучий, покрытый не чешуей, как пресмыкун, не перьями, словно пташник, не толстой кожей, будто нелетающий болотник, — а шипами!

— Это они — источник могильницы? — шепотом спросил Олтц.

— Да, — мастер поднял руку и посмотрел трубочку на просвет. — Пустая, — в его голосе слышалось искреннее разочарование. — Некоторые говорят, что шипастый дракон является всего лишь старым пташником, у которого высохли перья, и их остатки превратились в шипы. Эти свежие, молодые перья наполнены могильницей, за которую мы платим, как за драгоценные камни. А старые высыхают и, может, потому теряются, выпадают, — он поднес трубочку к носу и осторожно понюхал. — Никогда не видел шиподракона. И не знаю никого, кто осмелился утверждать, будто видел его…

Не опуская руки, он оглядел нас по очереди. Если искал одобрения, то — я на это надеюсь — нашел его на моем лице. Олтц явно испугался, а Уберия глядела то на одного из нас, то на другого и, похоже, ничего не понимала…

— Если Муел оставил нам эти сведения… — начал Олтц и вдруг замолчал. Ясно было, что он хотел нам предложить просто удрать. Откашлявшись, арбалетчик поскреб щеку: — Никогда не использовал аж трех… — и замолчал снова.

— А в чем разница? — быстро спросил я. — Два шнурка, три, четыре? Наверняка противник огромен и опасен. Но разве мы собирались охотиться на перепелок?

— Я еще не видела дракона… — пробормотала Уберия.

Она меня рассмешила. Усмехнулся даже падир Брегон, а Олтц насупил брови и коротко фыркнул.

Однако время паники миновало. Падир Брегон забрал фляжку и намочил свою одежду. После этого он отдал ее Уберии, взглядом приказав сделать то же самое. Та, подчинившись его воле, смочила одежду, протерла мокрыми ладонями густые волосы и спрятала их под шлем.

Немного погодя наша ватага, пригнувшись, уже кралась дальше. За поворотом мы нашли еще одну стрелу. Обычно первая стрела втыкалась возле лошадей и означала, что сетевые на месте. Вторая устанавливалась в непосредственной близости к логову дракона. Третья появлялась, если сетевые хотели добавить что-то не очень важное. Она втыкалась совсем близко от логова, в двух минутах от засады.

Третья стрела — красный шнурок, голубой и два зеленых… «Опасность. С нами все в порядке. Могут быть какие-то неожиданности».

— Что это означает? — прошептала Уберия.

У меня появилось желание сказать ей что-то вроде: «Получается, вопреки моим приказаниям, знаков по ночам ты не учила. А чем же ты тогда занималась?»

Ничего я не сказал, а лишь, не скрываясь, отпил из фляжки. Мастер сделал вид, будто этого не заметил. Я проверил свои ножи. От одного уже шел кислый дымок. Брегон нагнулся и подозвал остальных.

— Греда и я встанем перед пещерой, — шептал он. — Уберия — правое крыло. Олтц — левое. Помните: вы должны встать так, чтобы случайно не подстрелить меня или Греду.

Я помахал рукой.

— Нет, с Гредой пойду я. Ты, мастер, тогда сможешь стрелять сверху и будешь видеть всю ситуацию, как на ладони.

Брегон уставился в пространство невидящим взглядом, прикидывая различные варианты, но в конце все же кивнул и уклончиво сказал:

— Ладно, там будет видно. Ты пойдешь слева. Старайся попасть в крылья. Он тогда обязательно повернет голову к раненому месту… — говорил он это, ясное дело, Уберии. — Кроме того, ты должна наблюдать за действиями мечников: куда им удалось воткнуть клинки — тогда тебе может открыться Пятно Сагрегона. — Немного помолчав, он промолвил: — Ну хорошо, начинаем…

Пройдя несколько шагов, мы увидели на скале стрелку, оставленную небрежным и быстрым прикосновением к камню конца смолистой ветки. Двинулись в указанном направлении. Тропинка препроводила нас в глубокую расселину, такую узкую, что приходилось ставить ноги одну за другой. Каждому, для того чтобы не потерять равновесие и не упасть на бок, пришлось опираться на руки. Прежде чем расселина расширилась, я порядком вспотел.

Интересно, как тут Санса и Муел протащили свою сеть?

Падир Брегон шел теперь медленнее, по неким, только ему известным приметам, скорее всего — по запаху определяя, в какой стороне находится логово дракона. Некоторое время спустя обычный в таких местах запах почувствовал и я: что-то похожее на скисшую хлебную закваску с примесью паленого пера и свежего куриного помета. Я глубоко его вдохнул, но вовсе не потому, что люблю запах дракона, а просто у меня вдруг сильно забилось сердце, словно при виде ядреной, моей первой и на долгое время единственной подружки. Я осторожно помахал руками несколько раз, почувствовал, как тихо щелкнули суставы, согнул и распрямил пальцы. Ущелье неожиданно расширилось, но тут же, словно засомневавшись, в какую сторону нас вести, свернуло сначала направо, а потом налево. Мы увидели на скальной стене еще одну стрелку — вверх. Все по плану! В скале находилась пещера, а перед ней — огороженная каменным заборчиком площадка. Тут мы и должны были убить чудовище. Драконы не такие уж мудрые, как все думают. Будь они действительно умны, то ни за что не селились бы в пещерах, перед которыми расположен удобный плацдарм для охотников. Они бы выбирали обиталища в расщелинах, не доступных никому иному.

Мастер неожиданно согнулся, и у него щелкнуло в коленях. Оглянувшись, он улыбнулся и принялся карабкаться по каменному склону. Подождав немного, я отцепил фляжку и, положив ее на землю, показал Олтцу на стену. Тот натянул потуже свои дурацкие перчатки с отрезанными пальцами и отправился вслед за мастером. Следующим поднимался я. На Уберию я не глядел и помогать ей не собирался. В няньки я не нанимался, шашней с ней не заводил, поэтому о сохранности своего пышного тела для падира или кого-то иного она должна заботиться сама.

Поймав себя на этой мысли, я мысленно выругался. Сейчас надо думать лишь о работе.

Неожиданно Олтц остановился. Очевидно, мастер перестал двигаться вверх. Заглянув сбоку, я увидел, что ноги падира исчезают за краем скалы. Олтц последовал за ним. Я тоже поднялся выше, однако, подобно арбалетчику, не торопился забраться на площадку. Сначала высунул голову и внимательно огляделся.

Логово дракона не отличалось ничем от других, виденных мною ранее. Отвесная скала, на которую могла бы взобраться лишь улитка. Перед входом в пещеру была каменная площадка, кое-где на ней виднелись пятна голой темно-бурой почвы. Дракон — вопреки утверждению Маджера Каседелии, а особенно его сына, Маджера Облитаса, который вроде бы четыре месяца назад первым его увидал — поселился здесь совсем недавно. Я им тогда не поверил. Уж слишком у сынка были косенькие глазки. Впрочем, уличать его во лжи не имело смысла — его отец платил нам за избавление от чудовища и, значит, имел право на помощь в повышении общественного авторитета своего сынка. А еще, как мы в этом убедились, он намеревался — так, на всякий случай — при помощи «мага» избавить дочку от угрозы стать жертвой дракона.

Стоп, снова мысли о чем-то другом. Хватит!

Я еще раз оглядел площадку.

Экскрементов было немного. Драконы не каждый раз испражняются перед своей пещерой. Однако того, что я увидел, особенно нескольких не растоптанных самой тварью куч, хватило, чтобы я едва не присвистнул. Напоследок судьба послала мастеру настоящего Дракона! Очень большого. Гигантского.

Было тихо. Чудовище вроде бы сидело в пещере. Вроде бы? Наверняка. Иначе сетевые не висели бы на своих веревочных люльках чуть выше ее устья. Между ними горизонтально повисла свернутая в рулон сеть. Одно движение руки, ну, может, два, поскольку они должны это сделать одновременно, сеть высвободится и упадет на дракона. Лучше всего — на его крылья.

Оба сетевых одновременно подняли руки и показали растопыренные пальцы. Это означало, что все готово и дракон засел в пещере. В подтверждение этого из темного отверстия до нас долетел выразительный шорох. Тут Муел помахал рукой, пытаясь привлечь наше внимание. Потом он показал на кучу экскрементов и широко развел руки.

Ну да, огромный дракон. Мы уже знаем.

Я перевалился через край площадки. Олтц, пригнувшись, передвинулся влево от входа в пещеру. У Уберии подвернулась нога, она ударилась коленом о камень и, зашипев от боли, двинулась вправо. Падир Брегон спустился с каменного барьера. Я отправился вслед за ним и, сделав несколько шагов, увидел за огромным камнем Греду. Тот глядел вверх. Лицо у него было необычное — широкое, словно полная луна, однако губы, нос и глаза были сдвинуты к центру, словно что-то их друг к другу притягивало.

Однако мечником он был великолепным и бесстрашным. Никаких физиономий он нам не строил, знал, что мы уже все поняли. Мы подошли к нему, присели рядом.

— Не видел его, — прошептал Греда. — Из логова доносятся какие- то звуки, но носа он не показывает. А вообще, я готов.

Мастер кивнул и огляделся, чтобы определить, на месте ли арбалетчики. Они были на месте.

— Не знаю… — начал Греда. — Что-то мне не нравится…

— Что?

— Не знаю, — повторил он. — Если тварь сидит в пещере вторую ночь и второй день, то, должно быть, сыта.

Я кивнул, хотя никто моего мнения и не спрашивал.

— Но тогда он должен выпускать газы и отрыгивать?

Теперь кивнул уже мастер.

— Однако этого я не слышал, — Греда скривил свою коронную гримасу.

— А сидит ли он в пещере? — спросил мастер.

— Да, наверняка.

— Или там обосновался кто-то другой, — прошептал я.

Они оба посмотрели на меня и на время задумались. В конце концов Брегон изрек:

— Нет, ни один зверь не займет логово дракона.

Я тоже знал это, однако без боя сдаваться не хотел.

— В нормальной ситуации заяц тоже не осмелится укусить собаку, а вот бешеный или затравленный — легко.

— Глупец, — буркнул мастер.

Я не обиделся. Высунулся из-за камня и стал внюхиваться, вглядываться, вслушиваться. Остальные ждали моего вердикта. Что бы ни говорили, но слух и нюх у меля были лучшие в ватаге.

Нет, все совпадало. Кислый запах преобладал. Значит, дракон там.

Я взглянул на мастера и сказал:

— Идем.

Потом я выскользнул из-за камня и, еще раз взглянув на вход в пещеру, пошел влево, в сторону Олтца. Мастер подался поближе к Уберии. Греда, повинуясь движению руки Брегона, остался за камнем. Лязгнули крючки арбалетов. В последний момент я высмотрел еще одну расщелину. «Оттуда, подумал я, будет гораздо ловчее достать дракона, когда он нацелит рыло на Греду. Нужно тогда ударить по крыльям.

Бестия, как обычно, повернет голову и подставит шею Уберии. Лишь бы она не упустила момент!» Я забрался в расщелину, прижал ей к скале и сделал глубокий вдох. После этого я вынул двое ножен с ножами и, переложив их в левую руку, правой сжал рукоять меча. Высунул голову наружу.

Как раз в этот момент Греда вышел из-за камня, притопнул ногой, проверяя твердость грунта, а также не скользкий ли он. Теперь о тишине можно было не заботиться. Даже наоборот. Мечник сделал несколько шагов, криво усмехнулся и засвистел. Долго, громко. После того как свист стих, эхо донесло до нас несколько его отголосков. Я впился взглядом в устье пещеры. Ничто там даже не шевельнулось. Греда набрал полные легкие воздуха и засвистел так, что мог бы, например, на ярмарке напугать табун лошадей и стадо гусей.

Мы ждали.

Я попытался отереть вспотевшую ладонь о полу крутки, но поскольку она была мокрой, ничего у меня не получилось. Тогда я поставил меч к скале и, не спуская глаз со входа в пещеру, потер руку о холодный камень. Холодный и тоже сырой! Прилично разозлившись на себя, я сунул руку под полу курки и, все-таки обнаружив сухой кусочек материи, вытер об него руку. Греда оглянулся на мастера, послав ему мрачный взгляд.

В этот самый момент из пещеры послышался звук, услышав который, я почувствовал легкий озноб. Протяжный, высокий стон, может, даже не стон, а плаксивая, жалобная трель, какую может издать флейта в руках хорошего музыканта. Ничего подобного я до сих пор не слышал. Низкий, шелковистый, мягкий звук. Я высунулся дальше и посмотрел на падира Брегона. Тот выпрямился и ненадолго задумался. Потом прислонил Карник к камню и начал жестикулировать:

«Что думаешь?»

Я положил ножи на выступ скалы и, не спуская глаз с пещеры, ответил тем же манером:

«Глухой?»

«Не бывает глухих драконов».

«Может, он болеет?»

Он немного помедлил и спросил:

«Подыхает?»

«Видели ли мы когда-нибудь умирающего дракона?»

«Может, они подыхают в недоступных местах?»

«Ты учил меня, что драконы бессмертны и могут умереть лишь с нашей помощью».

«Я мог ошибаться».

Падир Брегон опустил руки и задумался. Греда положил меч на сгибы вытянутых вперед рук и прожестикулировал:

«Кину заряд?»

Мастер попытался сообразить, что из этого выйдет. Обычно мы такого не делаем: драконы вылетают из логова бешеные и более опасные, чем тогда, когда появляются лишь из любопытства — сытые, полусонные.

«Нет. Свистни еще пару раз».

Греда прогнулся назад и, набрав полную грудь воздуха, засвистел. Он свистел и свистел… Неожиданно к нему присоединился Муел, а потом и Санса.

Непонятно отчего, это показалось мне смешным. Мы ожидали тяжелого, опасного сражения, смертельного боя, да еще и с настоящим гигантом, а тут — свистим, как подростки, смотавшиеся из соседского сада и решившие из безопасного убежища подразнить хозяина.

— Ну! — крикнул падир Брегон.

Они перестали свистеть. Рассерженное эхо еще некоторое время множилось и вновь сталкивалось, накладываясь само на себя, пока не утихло вовсе. Мастер скривился, однако лишь схватил губами кончик своего уса. И вдруг приказал:

— Заряд!

Неожиданно ему возразил Олтц:

— Мы этого не сделаем!

Все посмотрели на него.

— Что-то тут не так, — упрямо сказал Олтц.

— Но что же делать? — крикнул Греда.

Может быть, слишком громко, поскольку его крики разбудили чуткое эхо.

— Не знаю. Однако и спешить не стоит, — заявил Олтц.

— Не можем мы здесь сидеть до ночи, — промолвил падир Брегон. — Готовь заряд.

* * *

Греда вынул из кармана два мешочка, сунул один в другой и принялся энергично добывать огонь с помощью огнива. Посыпались искры, и часть из них попала внутрь мешочка. Тот задымился. Мечник быстро наклонился, сунул в мешочек камень; пробежав несколько шагов, кинул дымящийся подарок в темное отверстие логова.

— Плохо! неожиданно крикнул Олтц. — Все не так!

И накаркал. Чтоб он сдох! А может, он заметил это раньше нас?

Греда шагнул к выходу, Муел в веревочной колыбели слегка отодвинулся от скалы, чтобы лучше видеть выход из пещеры. И тогда из-за скалы, в которой дракон устроил себе логово, вылетел он сам.

Мощный. Огромный. Черный, с зеленоватыми боками и крыльями, которые могли бы накрыть крыши двух больших овинов. Голова у него была больше теленка. Кормить его девицами не имело никакого смысла. Огромный, торчащий из головы драконий рог был длиной почти с мужское предплечье. Шиподракон, со свистом разрезая воздух, пронесся над распростертым Гредой, а воздушный поток от его крыльев чуть не вбил мечника в камень. Перед скалой дракон взмыл вверх, его змеящийся хвост хлестнул по стене. Когда дракон набрал высоту, чтобы спикировать на нас снова, я увидел: в том месте, где только что сидел Санса, теперь находится красное пятно, по стене стекает кровавая каша, лоскутки одежды отваливаются и падают вниз.

Я молча таращил глаза. Неожиданно какой-то комок оторвался от кровавой массы и упал на камни. Это была голова Сансы. Что-то вопил Муел, выдирая ноги из люльки. Все происходило ужасно медленно, словно мы погрузились в невидимый густой кисель. Когда я с усилием поднял глаза на дракона, то увидел, как от брони на брюхе чудовища отскочила чья-то стрела. И тотчас за ней — следующая. Это Уберия совершенно потеряла голову и лупила в самое защищенное место на теле дракона.

Я по-прежнему стоял неподвижно, частично скрытый скалой. С трудом оторвав взгляд от гиганта, завершающего в воздухе круг, я взглянул на мастера. Он показался из-за своего камня, сжимая в обеих руках мечи — Карник и другой. Похоже, он ждал атаки, чтобы добраться до какого-нибудь чувствительного места врага и рубить, рубить, рубить…

Я схватил ножи, заткнул их за пояс и вылез с двумя мечами в руках. Шиподракон закончил очень красивый поворот в воздухе, задрал длинный, словно три телеги, хвост и ринулся вниз. Как мне показалось, он метил в Греду, который — так медленно все происходило — продолжал подниматься на ноги.

— Падай! — крикнул я и выскочил на открытое пространство, размахивая руками.

Мне хотелось, чтобы дракон увидел меня, чтобы сбился с ритма полета, попытался свернуть и упустил из виду цель…

Я заметил, как у него разбухает зоб под нижней челюстью. Это означало, что он вскоре извергнет огонь. Греда тоже это увидел и уже приготовился отскочить, однако дракон проявил просто дьявольское хитроумие. Падая на Греду, он неожиданно выгнул шею и выплюнул длинное огненное облако в сторону Уберии.

Я увидел, как она вскинула руки, как неожиданно вся вспыхнула, но еще некоторое время оставалась на месте, очевидно, застряв в какой-то трещине. Я еще успел увидеть, как ее голова взорвалась, и во все стороны, словно вылетевшая из горшка каша, брызнули какие-то светлые комки. Потом обожженное тело Уберии упало, а я наконец-то взглянул на дракона. Тот подлетал к Треде.

До сих пор драконы, с которыми нам приходилось сражаться, могли отрыгнуть огнем самое большее два раза за всю драку. Этот явно был иным. Но насколько? Что сулили его огромные размеры? Мог ли он испепелить также и мечника?

Я крикнул еще раз, но горло меня подвело и выдало лишь хрип. Зоб дракона пульсировал, однако пока не увеличивался. Сам же он стремительно падал на Греду, а я мчался туда, где должен был оказаться бок монстра в момент удара. Греда рванул было в одну сторону, потом отпрыгнул и бросился в другую, однако сделал это раньше времени — шиподракон был еще слишком далеко, не думал даже сворачивать, а просто, вытянув голову, водил ею вслед за мечущейся перед ним фигуркой.

Когда дракон опустился ниже и стал выравнивать полет, чтобы скосить мечника одним ударом, тот привстал, вытянулся во весь рост, кажется, даже поднялся на пальцах. Я угадал его намерения: дракон ударит, а он в последний, единственно возможный момент упадет на землю и попытается вонзить меч куда-нибудь в тело, может, даже резанет по крылу. Если бы только ему удалось перерубить перепонку…

Шиподракон налетел, и Греда выполнил свое наилучшее падение, ногами вперед, выставив вперед меч и… вонзил его. Вонзил в разинутую пасть чудовища!

Греда совершил только одну ошибку, на большее у него не хватило времени. Рукоять меча находилась на высоте его живота, и дракон, в язык которого вонзилось лезвие, всей силой своего тела ударил мечника оголовком рукояти. Мгновением позже дракон с наколотым на противоположный конец меча Гредой взлетел выше, а потом мотнул кошмарной головой и стряхнул мечника с торчавшего из пасти оружия. Воющее, беспорядочно размахивающее конечностями тело после короткого падения с глухим звуком ударилось о каменную площадку перед пещерой.

Вой прекратился.

Боже! Дракон наверняка даже толком не почувствовал веса воина в кольчуге!

Послышался крик мастера:

— Прячься!

Я бросился в укрытие, хотя знал: ни один атакованный дракон не уходит от драки, он нападает, пока не погибнет сам или не убьет врага. Это чудовище, король драконов, этот проклятый шиподракон обладал такой же яростью, как и стая обыкновенных. Я добежал до своей щели и юркнул в нее. Впрочем, тут же развернувшись, не удержался и выглянул.

Дракон поднялся еще выше и сделал в воздухе петлю. Наверняка он хотел оценить расстановку сил, посчитать оставшихся в живых врагов. Я вжался в скалу и увидел, как из люльки выбирается Муел. Бедняга не знал, где спрятаться. Подняться вверх, на вершину, чтобы его сбило потоком воздуха? Вниз? На каменную площадку перед логовом, на которой негде укрыться? Он все же выбрал второе и наконец, выбравшись из веревок, начал спускаться. Тут одна нога его снова запуталась, он потерял равновесие и повис головой вниз. Шиподракон развернулся в воздухе — сделал разворот, словно легкая, проворная ласточка, — заметил движение на стене и спикировал, как ястреб на курицу. Был он в этот момент смертельно красивым — низвергался, подобно молнии.

Я выскочил из-за камня и бросился через площадку к пещере. Через несколько шагов я отшвырнул оба меча. За спиной у меня был третий, и он не мешал мне бежать. Мчался я, как никогда в жизни, и никогда в жизни я не бегал наперегонки с такой близкой смертью. Если дракон уже восстановил в своем зобу огненную слюну, то моя голова вот-вот поджарится и взорвется. Однако если сейчас его не уничтожить, то эта рептилия будет и дальше убивать нас по одному.

Я увидел, как Муел все же выпутался из веревок и начал съезжать по одной из них. Когда я уже приближался к логову, а дракон — к Муелу, сетевой отпустил веревку и кубарем скатился по скале. Он глухо ударился о землю, однако того лопающегося звука, который издало тело Греды, я не услышал. Я вбежал под свод пещеры и, остановившись, обернулся. Сверху до меня доносился грохот, треск, словно бы мужики дрались кнутами или ремнями. Я вернулся к выходу и выглянул.

Муел лежал неподвижно. Дракон махал крыльями, пытаясь остановиться: именно перепонки огромных крыльев издавали этот трескучий звук. Наконец он мягко приземлился. Скрипнули когти.

На меня дракон не обращал ни малейшего внимания. Поэтому я выбрался из пещеры и на цыпочках вплотную к скале двинулся в направлении его крыла, чтобы наверняка ударить мечом по перепонке, а если удастся, то поддеть лезвием чешуйку на боку, где не было отравленных шипов, и вбить в тело отравленный нож… Мастер Брегон закричал, отвлекая внимание шиподракона от меня и Муела, да только бестия не обращала на него внимания. Монстр вытянул голову в сторону неподвижного сетевого, а из пасти у него все еще торчал меч Греды. Может, поэтому он не мог плюнуть огнем? Я же теперь двигался вдоль хвоста чудовища, кислый запах выбивал из моих глаз слезы, и я боялся, что вот-вот кашляну. Тогда монстр повернет голову и заглянет мне в глаза. Клянусь, я предпочел бы умереть, чем посмотреть ему в глаза и остаться жить с этими воспоминаниями.

В том месте, где хвост переходил в туловище, он имел толщину пивного бочонка. Тело дракона, конечно, было еще шире, а возле крыльев оно достигало толщины двух пней от вековых дубов. Я поравнялся с концами сложенных крыльев, от острого запаха мое лицо залило слезами, и дышал я чем угодно, но только не воздухом. Неожиданно, уже взявшись за рукоять меча, я увидел, как хвост чудовища отодвигается в сторону, из открывшегося отверстия начинает выдавливаться густая, смолистая масса, в которой виднеются какие-то белые щепки. Темное месиво выплывало и выплывало, от него валил пар, который вместе с запахом словно ударил меня по глазам. Я заткнул нос и, глубоко вздохнув, почувствовал, как зловоние заполнило и обожгло легкие. Я бросился в сторону, в эту теплую, мерзкую массу, между кусками непереваренных коровьих костей. В руке у меня был нож, и я тотчас вонзил его в светлую, открывшуюся на время дефекации кожу. Вслед за этим моя левая рука погрузилась по локоть в экскременты и схватила второй нож. Правая была уже по плечо в дурно пахнущей массе, и только благодаря этому я удержался на поверхности, не погрузившись с головой. Я вонзил второй нож рядом с первым. Дракон, только сейчас почувствовав мои удары, испуганно заскрипел и, дернувшись всем телом, саданул меня о скалу, что привело к вдвойне счастливому результату. Во-первых, из чудовища теперь валило так, что я мог бы запросто утонуть, во-вторых, основание хвоста несколько раз резко дернулось, и останься я слишком близко, меня бы сплющило и впрессовало в массу из кусков непереваренной кожи, рогов и костей.

К счастью, дракон был так огромен, что, когда он притиснул меня к отвесной скале, между толстым хвостом и камнем у земли остался небольшой зазор, достаточный, чтобы подобная мне маленькая мышка пережила удар. Шиподракон отодвинулся, а я остался лежать неподвижно, надеясь, что он меня не заметит. Так оно и получилось. Осторожно приоткрыв глаза, я заметил, как тварь, поворачивая голову, нечаянно задела о скалу рукояткой торчащего из пасти меча. Только теперь он зарычал, и сила попавшего в меня воздушного удара была такова, что меня протащило по шероховатому камню, сорвало с головы шапку и одновременно достаточно неплохо очистило от экскрементов. Град взметнувшейся каменной крошки и камешков пролетел рядом со мной, попал в скалу и мне в голову, как если бы на меня высыпали со стен осажденной крепости корзину щебня. Слезы заливали глаза, но я все же увидел, как дракон рванулся вверх, словно пытаясь взлететь, но тут же рухнул обратно.

Перевернувшись, я вскочил на ноги и кинулся в сторону пещеры. Дракон рыкнул еще раз. Не знаю, смотрел ли он на меня в тот момент, однако мне в спину опять ударила сильная струя воздуха, пыли и мелких камешков. Я пролетел несколько шагов и, размахивая руками, шлепнулся на камень, словно ком глины.

В этот момент из глубины пещеры до меня долетел стон, подобный уже слышанному ранее.

Времени вслушиваться не было. Вскочив, я вбежал в пещеру, прижался к холодному камню стены, услышал какой-то дробный стук и только немного погодя сообразил, что это стучат мои зубы. Поднеся к лицу руку, я понял, что она грязна, замарана драконьими экскрементами и ужасно смердит, а пальцы трепещут, словно крылышки мотылька. Пожелай я их пересчитать, наверняка потерпел бы фиаско. Потом я услышал, как кто-то рыдает рядом со мной, оглянулся и никого не обнаружил. Оказывается, это плакал я. Я хотел было вытереть слезы рукавом, однако если бы сделал это, то лишь залепил бы себе глаза грязью. Тогда я сорвал куртку, выдрал из-за пояса полы рубашки и вытер лицо.

Я подумал, что необходимо сообщить остальным о двух порциях могильницы, которые я засадил в монстра. Подождем, он должен сдохнуть. Должен!

Я потащился к выходу.

Олтц, которого на протяжении всего сражения я не видел, а замечал лишь его летящие стрелы, высекающие искры из чешуек дракона, шел мягким, крадущимся шагом; заходил к распростертому на площадке чудовищу сбоку, чтобы выстрелить в него еще раз, поставив последнюю точку.

Падир Брегон подходил к дракону с другой стороны. В руке у него был Карник. Шиподракон извивался, а хвост его бился о скалу с хрустом и грохотом. Одно его крыло было прижато к скале, другое он начинал было расправлять, но тут же сворачивал опять. Тело корчилось на каменной площадке, а шипы на боках и спине брызгали ядом. Дракон изгибался, как насаживаемый на крючок дождевой червяк. Бесцельные броски, во время которых он тупил свои когти и ломал длинные кости крыльев, вызвали у меня дрожь омерзения. А вообще было здорово. Омерзительно здорово.

Дракон замер.

— Нет, мастер! Не надо подходить! — попытался крикнуть я и сам едва услышал свой шепот. Охрип. Тогда я начал показывать жестами: «Не нужно! Всадил в него два ножа! Подождите!»

С трудом передвигая дрожащие ноги, я вышел на свет. Моя куртка, штаны и ботинки пахли так страшно, что, кашлянув, я поднес ладонь ко рту и, почувствовав на губах кисло-соленый щиплющий вкус, согнулся и стал изрыгать воду и желчь. Краем глаза я видел, как падир подходит к голове шиподракона, скорее всего, примеряясь к огромному драконьему рогу. В глазах Брегона читалась жажда мести.

Я упал на колени и стал несколько беспорядочно подавать ему сигналы, но он не обращал на них внимания. За его спиной появилась фигура арбалетчика. Олтц что-то сказал мастеру, и тот остановился. Арбалетчик подошел ближе и между ними завязался разговор. Я же, пораженный бессилием, побрел в их сторону. У меня дрожали колени, а ноги подгибались при каждом шаге. Я кашлял и плевался, тряс головой, чтобы стряхнуть слезы, поскольку рук к лицу подносить уже не рисковал.

Все плохое, что могло случиться, уже произошло. Уберия погибла. Умер Греда. Наверняка погиб сетевой Санса, более старый, чем мастер Брегон. Скорее всего, умер Муел, упавший на камни…

Я брел, цепляясь ногой за ногу, спотыкаясь о камни. Потом мне пришлось во второй раз остановиться и отхаркаться. Олтц и Брегон стояли и глядели на убитого дракона. Похоже, они только сейчас начали до конца осознавать его размеры. Вот падир с удивлением покачал головой. Заметив меня, он радостно взмахнул рукой и сказал:

— Великолепно себя показал, сынок. Однако подходи против ветра.

Я прыснул от смеха. Несколько глупых слов после нескольких минут ужасного страха высвободили зародившийся где-то в надсаженных внутренностях смех. Сначала я захихикал, а потом разразился хохотом, так что у меня вскоре заболел живот, а ноги отказались служить. Снова упав на колени, я выронил меч. Подчиняясь остаткам здравого смысла, я отстегнул двойные ножны с оставшимися ножами и откинул в сторону. Безумный хохот пригибал меня к земле. Сквозь льющиеся слезы я заметил, что мастер и Олтц, глядя на меня, тоже начинают хихикать. Вскоре они, подобно мне, будут кататься по исцарапанной телом дракона каменной площадке. Счастливые, что выжили, ошеломленные уже обретенным богатством.

Боже мой! Мы получили рог! Получили когти! Шипы с могильницей!

Сильный спазм согнул меня вдвое, и я уже не мог ни смеяться, ни встать. Однако мне удалось перевернуться на бок. Мастер и Олтц бросили оружие и, согнувшись, пытались хлопать друг друга по спине, по плечам, рукам, но не имели на это сил, не могли попасть. Махали руками, словно два ярмарочных нищих, охваченных приступом чахотки. А сами в этот момент были богаче Маджера Каседелии.

Именно тогда тело дракона дрогнуло. Лишь один я увидел, как шевельнулся конец хвоста, самый кончик. Я было сделал вдох, но тут время опять замедлилось, превратилось в прозрачную клейкую массу. Вдох этот длился наверняка целые столетия, два моих товарища задыхались от смеха, и только монстр двигался с нормальной скоростью. Он поднял огромную голову и потряс ею. Похожие на перекрученные древесные пни лапы задвигались, а когти скрипнули о камень, и звук этот наконец-то предупредил мастера и Олтца. Они начали выпрямляться, поворачивая голову к дракону, а я приподнялся, одновременно пытаясь найти на ощупь ножи и меч.

Поздно! Поздно! Поздно!

Голова метнулась к сторону Олтца и падира Брегона, арбалетчик выстрелил в открытую пасть, однако морда продолжала двигаться в их направлении. Дракон собирался одновременно схватить обоих мужчин! Однако лапы чудовища подломились, нарушив его намерения. Конец морды, покрытый роговыми пластинами, задел окаменевшего Брегона и отшвырнул его аж к каменному ограждению, а сама голова, все еще двигаясь, пыталась перехватить кинувшегося наутек арбалетчика.

И только тогда я метнулся вперед. Не знаю почему, но мне казалось, что Карник находится ближе, чем мой собственный меч. Тело мастера еще было в воздухе, голос Олтца раздавался из недр пасти, а крыло дракона, которым он двинул назад, задело меня. Гибкая перепонка остановила мой бег — так хлопушка отбрасывает муху. В темноту и тишину.

Длилось это, наверное, несколько секунд, поскольку, очнувшись, я увидел несчастного стонущего Олтца, проткнутого несколькими зубами шиподракона. А гадина вновь лежала без движения. В голове у меня шумело, страшно болела выбитая нижняя челюсть, и что-то теплое и липкое сочилось через правый глаз на щеку. Поднимаясь, я обнаружил, что у меня саднит левый локоть, а движения вызывают такую сверлящую боль в висках, что и здоровый мой глаз на мгновение заволокла пелена боли. Я ненадолго замер, закашлялся, однако сплюнуть не смог, поскольку челюсть у меня была выбита. Тогда, расставив колени пошире, я со всей силы ударил по твари сбоку. В голове моей вспыхнула молния. Я наудачу ударил еще раз.

После этого я потащился к лежавшему неподвижно мастеру. Олтц либо меня увидел, либо почувствовал предсмертный прилив сил и гаркнул что-то на незнакомом языке. Я посмотрел на него. Голова дракона лежала на боку, однако в предсмертных судорогах тварь умудрилась сломать арбалетчику позвоночник. Я мог помочь Олтцу, лишь добив его, но не спешил этого делать, молясь богам, чтобы они отобрали у него жизнь, не дожидаясь, когда стоны арбалетчика заставят меня сделать это собственными руками.

Я подошел к мастеру Брегону. Тот был жив и всматривался в небо, словно бы с недоверием. Я опустился на камень рядом с ним и, прикоснувшись к его руке, позвал:

— Мастер! Мастер!

— Некоторое время он не реагировал, а потом все-таки посмотрел на меня и прохрипел:

— Мы его поимели… Короля Драконов. Шиподракона.

Его голос звучал все громче, в нем чувствовалась радость и триумф.

— Королеву, — машинально поправил его я.

— Коро… леву… — Пальцы его левой руки дрогнули. С каждым его движением во мне росла надежда. Быстро содрав с себя рубашку, я свернул ее и подложил мастеру под голову. Он, метнул взгляд на мертвого врага.

— Тебе виднее… — сказал он и неожиданно усмехнулся. — Был в надлежащем месте…

Я испугался, что он снова начнет хихикать, и если у него поранены внутренности, то спазмы могут их разорвать.

— Огромный рог, — сказал я быстро, желая сконцентрировать внимание падира Брегона на чем-то ином. — Из этого рога можно выточить четыре больших или дюжину маленьких…

Отвлекающий маневр удался. Мастер посмотрел на рог дракона. В уголках его губ появились капельки крови. Несмотря на то, что у меня от боли буквально сыпались искры из глаз, я сжал челюсти.

— Может, продать его целым? — Я знал наперед, какой получу ответ, но лучше вопроса мне в голову не пришло.

— Глупый Авенсис, — струйка крови пробежала по бороде мастера. Он не заметил этого. — Знаешь такого… кто настолько богат? Отправься хоть к самому Традеалару, — падир попытался иронично хмыкнуть. — Он тоже не отдаст половину сокровищницы. Скорее, прикажет нас убить…

Олтц захрипел и затих.

— Мастер, у нас большие потери. Уберия…

Он как будто не слышал меня:

— Ей повезло — такая добыча в первый же раз…

Я внимательно к нему пригляделся.

Глаза у него блестели, как от горячки. Как я мог не заметить нездорового блеска?

— Уберия… знаешь, почему необходимо быстро разделать дракона?

Я остолбенел. Мастер быстрым движением схватил меня за ладонь.

— Говорил тебе много раз. Не помнишь?

— Огненная слюна начинает разъедать его изнутри.

— Ну! Хорошо. Хорошая девочка… — он отпустил мою руку. — Теперь спеши. Помни — сначала рог. Потом несколько горстей шипов, чтобы получить собственную могильницу… — бормотал он. — Под конец когти, сколько удастся. Пусть Авенсис спешит… Однако… — в горле у него забулькало, — если с когтями будут трудности… бери шипы. Да, шипы. Шипы важнее. Когти — только две штуки, самые большие! Кха-кх! Кх!..

Он закашлялся, и красные брызги выплеснулись на его грудь. Я хотел ему помочь, но он ударил меня кулаком в плечо и прохрипел:

— За раб-хоту!..

Я схватил Карник и бросился к дракону.

* * *

Вонзив меч в голову чудовища возле основания рога, я повторил удар, и мне даже удалось пробиться сквозь чешую, но не слишком глубоко. Пришлось надавить на меч, и через некоторое время он вошел в плоть дракона на достаточную глубину.

Я рассекал мясо, вырезал, выламывал рог. Прикасаясь к нему ладонью, я чувствовал, как с каждым моим движением он становится все теплее — начиналось самосожжение дракона. Посмертная месть убийцам и грабителям. Я заспешил, хотя задыхался от боли в груди и голове, а также от смрада, что источало нагревающееся тело дракона. Из последних сил вонзив Карник в голову чудовища, я навалился на рог. К моему изумлению, в ответ пасть дракона отверзлась. Послышалось мерзкое хлюпанье, и на землю выпало переломанное и полупереваренное тело Олтца. При этом из глотки вырвался клуб дыма. Я закашлялся и отошел на несколько шагов, чтобы вздохнуть и дать отдых дрожащим рукам и подгибающимся ногам.

Разглядывая дракона, я снова и снова удивлялся тому, что мы его одолели. Самого языка, пронзенного мечом Греды, пришпиленного к нижней челюсти, хватило бы на три бочки солонины. Зубы… Ужас, а не зубы. Клыки, словно кинжалы, плоские, широкие, похожие на мотыги, однако острые, словно бритвы. Чтобы разделать такого гиганта, понадобится две дюжины людей… Однако я был совершенно один.

Дым, вырвавшийся из пасти, рассеялся. Я подошел ближе и снова вцепился в рог. Что-то подалось. Я стиснул зубы и навалился всем телом…

Боже!

Рог хрустнул и, чмокнув, освободился. Я опустился на землю, поджав ноги, и, выдернув Карник, перерубил жилы, а также хрящи, соединяющие рог с телом. Собрав остатки сил, я оттащил его подальше, а потом, желая сделать мастеру приятное, поволок добычу в его сторону. Тот слегка приподнял голову и некоторое время смотрел на меня, а потом бессильно ее уронил. Углубление, оставленное головой мастера на свернутой рубашке, уже наполнилось кровью. Я подтащил остывающий рог и положил его в пределах досягаемости руки Брего- на, потом начал подниматься по скальной гряде. На ее вершине я остановился и немного отдохнул. Мое громкое дыхание было единственным звуком.

Опустившись вниз, я схватил оставленную здесь фляжку и сделал несколько глотков. Желудок отозвался протестом. Отдышавшись, я попил еще и на этот раз удачно, без последствий. Сняв пояс, я стянул им грудь. Заболели сломанные ребра, и я застонал. Прежде чем ко мне вернулись силы, я, стараясь экономить воду, вымыл руки.

Вновь перевалив через гребень, я подошел к мастеру. Тот лежал с закрытыми глазами, однако пальцы его слегка поглаживали окровавленное основание драконьего рога. Я приподнял Брегону голову и влил ему в рот несколько капель. Тот принял воду, вновь вызвав у меня надежду. Однако она улетучилась, когда я почувствовал, как под моими пальцами прогибаются кости его черепа на затылке.

— Сколько… — прошептал мастер и открыл глаза.

— Погибла Уберия, — сообщил я. — Греда… Олтц… Санса… — Брегон молча смотрел на меня. — Пойду посмотрю, что случилось с Муелом. Впрочем…

Я махнул рукой и отвернулся. Не пристало ученику видеть слезы мастера. Тело дракона я обошел по широкой дуге. Внутри у него что- то шелестело и потрескивало. Хотел бы я сказать, что это был огонь, однако потрескивало как-то по-иному.

Муел лежал неподвижно, там, где упал. Я сделал еще шаг и остановился, поскольку приближаться не имело смысла. Череп его раскололся, словно дыня.

Я вернулся к дракону. Когти его уже нагрелись, однако как раз в этот момент выдергивать их было удобнее всего. Достаточно было лишь посильнее дернуть, и они, без жил и сухожилий, отделялись от тела. Я подумал, что это необходимо запомнить на будущее. Подойдя ближе к туловищу, я снял пояс, сделал из него петлю и закинул в заросли великолепных шипов. Затянув петлю, я осторожно дернул пояс и получил несколько десятков бесценных, наполненных страшным ядом сосудов. Сделав так еще несколько раз, я подавил в себе жадность, бережно сложил шипы на кусок оторванной от рубашки материи и, взяв ее за края, осторожно отошел от все более нагревающегося шиподракона.

Спрятав шипы под сводами пещеры, я решил, что неплохо было бы перенести туда и мастера. Отправиться за помощью прямо сейчас я не мог. Хотя бы потому, что толпа бандитов, жаждущих легкой добычи, появится тут быстрее.

Вернувшись к мастеру, я наклонился над ним и сказал:

— Занесу тебя в пещеру.

Тот не ответил, поскольку оказался без сознания. Я подумал, что так даже лучше. То и дело спотыкаясь, я вернулся к Муелу. Говоря себе, что наверняка мастер поступил бы так же, я снял с Муел а рубашку и ремни. Потом я перетащил его тело к дракону и уложил ему под бок. Вслед за этим я вернулся к мастеру, разложил снятое с сетевого, перетащил на него Брегона и поволок к пещере. Время от времени голова мастера задевала о камни, но я уже ничего с этим поделать не мог. Под сводами пещеры я обрызгал его лицо водой и, снова вернувшись, перетащил к дракону останки Олтца.

Я огляделся. Уберия превратилась в кучку пепла, а до Сансы я не смог бы добраться и в лучшем состоянии. Может, потом, когда вернусь сюда с людьми. Если до этого времени его тело не растащат вороны — похороню. Дракон вскоре сгорит, и при этом сгорят тела его убийц.

Затащив в пещеру когти и рог, я упал совершенно без сил возле Брегона. Воздух вырывался из моих легких с хрипом, у меня свистело в груди, при каждом вдохе болело по крайней мере в двух местах. И все же я дышал.

Карник! Где меч мастера? Почти плача от злости, что приходится снова двигаться, я сел и огляделся, по глупости надеясь, что каким-то чудесным образом оружие окажется поблизости. Нет, меч лежал там, где я его оставил, под окровавленной скалой, а из тела дракона между тем уже начали пробиваться струйки дыма. И все же мне пришлось сходить за мечом.

Я уже хотел приподнять голову Брегона, чтобы осмотреть раны на затылке, когда из глубины пещеры, из дальней части широкого темного коридора, до меня долетел протяжный, тоненький стон. У меня на затылке волосы встали дыбом.

А ведь мы слышали этот звук и раньше! Собственно, именно это и ввело в заблуждение сетевых, решивших, будто дракон находится в пещере! Мы тоже так думали, именно поэтому он нас и захватил врасплох!

— Авенсис… — услышал я.

Наклонившись над мастером, я приложил палец к губам. Брегон уже пришел в сознание, и в его взгляде читался вопрос.

— Что-то тут еще есть… — шепнул я, наклонившись к уху мастера. Мне понадобилось некоторое время, чтобы сказать следующее, но все же я это произнес: — Пойду туда…

— Подожди, — прошипел Брегон. В горле у него забулькало. Он пошевелил рукой. — Возьми… перчатку… а где шипы?

Верно! Все-таки у меня есть самое сильное оружие! С ним я могу идти в одиночку даже на медведя. Лишь бы только увернуться от первой атаки, лишь бы один раз зацепить неприятеля. Самая маленькая ранка не даст ему возможности повторить удар. Я видел, как сегодня могильница убила того, кто ее выделяет.

Я вытащил из-за пояса падира Брегона перчатку, схватил шип, легко и несильно ударил острием Карника по концу шипа. Появилась капля отравы. Тогда я взял левой рукой еще два шипа и направился в глубь пещеры. Куполообразная пещера сужалась, потолок ее значительно опускался, и она уменьшалась до размера дворцового коридора. Полумрак становился все гуще, однако после того, как мне удалось овладеть своим разыгравшимся от страха воображением, до меня дошло, что странный звук доносится с достаточно большого расстояния. Я сделал еще несколько шагов, остановился и стал вглядываться в темноту. Через некоторое время мне показалось, что в стене мрака виднеется какое-то светлое пятно. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от капель холодного, липкого пота. На щеках остались мокрые следы, и я почувствовал на них холод — легкое дуновение ветра.

Сделав еще несколько шагов, я снова остановился и прислушался. Ноги мои не желали идти дальше. Более того — если бы я повернулся в сторону выхода, то они бы понесли меня быстрее табуна испуганных лошадей. Вот вперед — не хотели. Короче, я стоял, обратившись в слух.

Потом что-то шевельнулось, и раздался скрежет — наверняка когтя о камень. Я сделал два шага в сторону и прижался к стене. Уж точно ни медведь, ни волк не осмелились бы захватить логово дракона! Можно не гадать — там, впереди, находился дракон, а я был один.

Я вжался в стену. В голове моей лихорадочно скакали мысли.

Убежать? Да, убежать, прихватив трофеи — рог, когти, шипы, миновать скалы и добраться до коней. Исчезнуть, позабыв о награде Маджера Каседелии.

Вдруг до моего носа добрался запах жареного. Очевидно, дракон уже вспыхнул. И тут же стена начала перемещаться. Это мои ноги сами вынесли меня на середину коридора. Я сжал зубы, заставил их остановиться и некоторое время стоял, тяжело дыша, а потом пригнулся и двинулся вперед. Через несколько шагов мне стало легче, словно мои ноги, узнав, что я иду не, в ту сторону, решили мне помочь и не сопротивляться. Коридор свернул влево, а потом вправо и еще малость влево. Стало светлей, ветерок осушил мое потное лицо. Впереди явно была следующая пещера. Я прижался к стене и, вытянув шею, попытался хоть что-нибудь разглядеть. Тщетно. Я понял одно: свет в пещеру поступает из нескольких щелей в верхней части ее куполообразного потолка.

Еще шаг, второй, осторожно… Я снова высунул голову и убедился: пещера пуста. Никакого дракона в ней не было.

Я облегченно вздохнул, однако на всякий случай беззвучно. Потом сделал шаг в «сторону, обозрел все пространство пещеры и вскрикнул. Точнее — едва не крикнул.

В углу пещеры стояло нечто…

* * *

Выглядело существо, как огромный лебедь. Не считая того, что обладало четырьмя ногами и переливалось всеми цветами радуги. Туловище создания заканчивалось изогнутым пушистым хвостом.

Увидев меня, существо вытянуло шею и зашипело, однако почти тотчас этот звук перешел в тоскливый, похожий на голос флейты, свист. Мелодия была даже приятна для уха. А потом существо открыло пасть, и я понял, что это дракон. Три шеренги крохотных, похожих на иголки зубов.

Я прижался к стене.

Молодой дракон… Молодой королевский дракончик! Никто никогда ничего подобного не видел! Я окинул взглядом пещеру, а потом посмотрел на выглядывающие у меня из ладони шипы.

Убить!

Да, убить! Такого маленького я и сам могу дотащить. Найму лучшего таксидермиста и прикажу изготовить чучело. Потом… потом…

Дракон за стеной пискнул, я услышал стук когтей и отскочил. Тот явно направлялся в мою сторону. Из горла дракона донеслось клокотание, которое вновь преобразовалось в звучание флейты. Я неожиданно почувствовал, что у меня перестали болеть сломанные ребра, зашатался, и — словно от этого движения — вся боль спала с меня, всосалась в землю. Исчезла усталость. Я чувствовал себя так, будто только что встал с кровати, не проделав изнурительного путешествия и не пережив смертельной битвы с… кем? Матерью? Сестрой?

Радужный дракон осторожно придвинулся ко мне на полшага. Я вытянул перед собой Карник и шипы. Дракон наклонил голову, явно заинтересовавшись шипами. Ну конечно — они выделяют знакомый ему запах.

Развернувшись, я бросился прочь. Немного погодя я был уже возле мастера. Его полузакрытые веки открывали мутные белки глаз. Я отложил меч, плеснул на ладонь воды и спрыснул ею лицо Брегона. Потом принялся быстро увязывать в узелок когти и шипы. Наконец мастер открыл один глаз.

— Авен… шип… дай… каплю…

— Нет, мастер, — шепнул я. Узелок был уже готов. — Сейчас я тебя перенесу…

Чудовищным усилием воли Брегон протянул руку и схватил меня за колено.

— Я проживу еще час, может, два… мои страдания невыносимы… Дай каплю могильницы с водой… Не умру… а боль утихнет…

Могильница убивает, попав в кровь. Если ее выпить, то она тоже убьет, но не сразу и безболезненно. Сам я, конечно, не пробовал, однако слышал о подобном.

— Дай! — прохрипел падир Брегон.

Я снял с головы кожаную шапку, налил в нее немного воды из фляжки, потом выдавил в нее две капли могильницы. Быстро, чтобы смесь не успела разъесть кожу, придвинув зелье ко рту мастера, осторожно влил. Операция прошла удачно. Проглотив слюну, я подождал, пока мое дыхание восстановится.

Где-то сзади верещал дракончик.

Брегон ненадолго закрыл глаза, а потом резко открыл их.

— Что это было? — спросил он совершенно иным голосом, так, словно был здоров.

— Там… дракон…

Хриплым голосом, заикаясь и проглатывая слова, я описал ему маленькую особь.

— Ну и дела… — шепнул мастер. — Несомненно — убили королеву… — неожиданно он ударил меня кулаком в бедро. — Что с ватагой? Правильно ли я понял, что в живых остались только мы с тобой?

Я кивнул.

— В таком случае, сынок, мы очень богаты.

Я хотел ответить, но не успел. Брегон был снова в отменной форме. Словно не умирал минуту назад. Цыкнув на меня, чтобы я его слушал, он продолжил:

— Прежде всего: не возвращайся ко двору Маджера Каседелии. Ограбит тебя и убьет. Гадина он. Во-вторых: как я умру — упакуй, что можешь, и уходи отсюда. В-третьих… — он сделал паузу. — В-третьих: прикончи того малыша…

Удивительная штука. Еще час назад я бы подскочил и побежал тотчас исполнять его приказание, а теперь… Теперь его слова каким-то неприятным эхом зазвучали в моей голове. Словно мастер приказал мне сделать нечто нехорошее — плюнуть в кубок с вином или отравить единственный колодец в округе.

— Почему? — я задал этот вопрос, чувствуя, как кровь стучит у меня в висках. — Мастер, мне кажется, что этот малыш еще не понял… Он принял меня за свою мать… — не знаю, почему я это сказал. Просто эта мысль неожиданно пришла мне в голову — словно я был нужен этому большому королевскому лебедю с когтями и клыками. — Оно… она сделала что-то, и я уже не чувствую ни ран, ни усталости… Может, удастся ее заставить…

— Даже не пробуй! — крикнул Брегон и стиснул мои пальцы своей левой рукой. — Я знаю… читал… — он сжимал мою ладонь, а я боялся ее выдернуть, чтобы не потревожить его голову. Казалось, она присохла к служившей подушкой рубашке. — Читал я в одной старой книжке… Думал тогда, что это басни… Молодой дракон меняется с человеком разумом, отдает свой ему… а его забирает себе…

Тут он меня отпустил, и я стал шевелить пальцами, пытаясь вернуть им чувствительность.

— Мастер, это невозможно. Никто не видел молодого дракончика… — я бросил на него недовольный взгляд. — Никто ничего об этом не знает! Поскольку… — я пытался лихорадочно найти аргументы, — есть уйма рассказов о размножении драконов! Одни говорят, что самку оплодотворяет ветер из Чехлод Годху, другие — что существует такой ящер, который, встретив цветущую…

— Замолчи, идиот!

Я замер с открытым ртом. Падир Брегон никогда никого так не называл.

— Не имеет значения кто, когда, чего говорил, — объяснил учитель.

— Важно, что происходит сейчас. Если ты нашел дракончика, то значит, та книга не врет.

Он закашлялся и неожиданно, опираясь на разбитый затылок, выгнулся вверх. Я вскочил, однако не знал, что делать — прижать его к камню или помочь подняться. Брегон откашлялся, из уголка его рта потянулась струйка слюны.

— Лилитайат би колли аттали садаахатин ла, — громко и с чувством поведал падир.

Тело у него было выгнуто, как лук, глаза закрыты, и говорил он на не известном мне языке. Похоже, это была агония. Я хотел подсунуть ему под спину руку и приподнять, чтобы уменьшить давление на разбитую голову, но тут он резко упал и открыл глаза.

— Ваши разумы соединены, однако дракон гораздо сильнее. Он зол, нечеловечески зол… — сказано это было так спокойно, словно падир только что не изгибался в судорогах.

— Этот малыш не больше птицы, — прошептал я. Мне не хотелось уточнять, что такой большой птицы я еще не видел. — Невозможно…

— Авенсис, послушай, — прервал меня мастер. Наши глаза встретились, и мы замолчали. Не знаю откуда, но я вдруг понял: будь у мастера такая возможность, он бы меня убил. — Дракон забирает у человека то, что ему необходимо — хитрость, знания о мире людей, о ловушках… Понимаешь? Все, что поможет ему позднее жить и сражаться с людьми, в их мире, с их миром. Ты уже сейчас знаешь, почему некоторых драконов так трудно убить?

Я покачал головой. Мне не хотелось его слышать: слова его были отвратительны и злы.

— Он вернул мне здоровье и силу, — пробормотал я, чувствуя, что говорю явно не то. — Мы встретились, он словно бы на меня дунул и… исцелил.

«Вообще-то, я кое-что должен сделать, — неожиданно подумалось мне. — Должен… Необходимо сделать нечто иное — убить Брегона. Прекратить его мучения».

— В лучшем случае, — горячо шептал мастер, но я его почти не слушал, — он поделится с тобой своим злым разумом. Ты станешь сильным, сильнее других людей, сильнее целой армии, но будешь безжалостным. Будешь жаждать власти, все большей и большей… Как Члатх Жестокий из Поднухмы. Слышал эту историю?

— Мастер, это сказка о чернокнижнике…

— Нет! Помню, там говорится… — неожиданно глаза Брегона закатились, блеснули белк и. — Табка аррахат хада хаада момкинон адраует атифийа ала … — Он снова заговорил на удивительном, похожем на рыдания и кашель языке. Я немного подождал, а он вдруг посмотрел на меня так… словно нормальный. — Получил душу дракона, а она его залила чернотой… — перевел мастер.

Тут из пещеры послышался свист.

Ко мне спешила Тгарнеу. Я уже знал, как ее зовут. Она мне это сказала. Тгарнеу Джеха. Госпожа Пятой Стихии.

— Мастер, успокойся, — я положил ему ладонь на руку и сжал ее — может, слишком сильно. — Знаю, что ты хочешь сказать. Все не так. Не может быть так! Обменявшись с драконом, я стану добрым властителем. Я вообще не способен пожелать людям несчастья, крови, пожаров. Поверь мне.

Он смотрел на меня со все растущим беспокойством.

— Сынок, ты уже пойман, опутан чужим разумом, — шепнул Брегон, а потом скрипнул зубами. — Не будь этого, ты понял бы это сам. Заметил бы, что уже не владеешь собой, являешься пленником.

— Успокойся.

Брегон кашлянул, и струйка крови, вырвавшаяся из его рта, сбежала за воротник. Я вдруг ощутил прилив сил. Тгарнеу почуяла мое возбуждение и громко крикнула.

Я вскочил и бросился к ней. Меч я не взял и даже не захватил шипов с могильницей ее матери, Слисбердух. Зачем? Мы были уже связаны невидимыми, но сильными узами. За выступом я увидел ее, мою маленькую Королеву. Неуклюже, прилагая отчаянные усилия, ударяясь еще не до конца сформировавшимся телом об острые камни, она спешила ко мне! Она нуждалась во мне! Я подбежал и положил ладонь ей на голову.

И тут меня охватил покой. Меня накрыла добрая, мягкая и сладкая тишина. Я летел над зеленым ковром лугов; пронизывающий, душистый ветер ласкал мое тело, мне было холодно и хорошо… Я долгое время наслаждался этим чувством.

— Авенсис… — в мои уши проник скрипучий, противный голос.

Голос человека!

Я встрепенулся, снял ладонь с головы Тгарнеу, нетерпеливо оглянулся.

— Авенсис! — крикнул мастер… Брегон.

Мастер? Чей? Кто ему позволил повышать голос и диктовать…

— Уже! — буркнул я.

Передав Госпоже хорошую мысль, нежное послание, я бросился к полумертвому человеку.

— Д а?

— Прошу, убей ее, — прошептал он. — Она обещает тебе, что ты сумеешь использовать ее помощь в добрых целях, но это — искушение. Так не получится! Даже если бы ты этого и хотел, то люди со своими крохотными — в сравнении с твоей силой — проблемами, станут казаться тебе лицемерными, плохими, жадными, злыми… Ты изольешь на них своей гнев и отвращение, а если это произойдет хотя бы раз — то полюбишь свою силу и будешь получать от этого удовольствие. Так будет! — горячо закончил он.

Почему люди такие мелкие…

— Умоляю! — простонал Брегон. — Возьми меч, пока еще есть время, и ударь!

Я глядел ему в глаза и понимал: он думает совсем о другом. Он хотел сказать: «Пока еще можешь, если еще сохранил свободу…» Как здорово читать мысли людей…

— Меч… — прохрипел Брегон. — Ударь…

«Меч? — подумал я. — Меч — это такая недобрая… такая… жестокая штука. Рубка и резня, резня и убийство… Нападение на дракона? Жутко! Гнусно!»

— Мальчик…

О?! «Мальчик!» Ни на что иное его уже не хватает?

Я захихикал. Когда Тгарнеу меня зовет, все мои внутренности охватывает теплый, сухой жар. Это хорошо. Это счастье. Это наслаждение… до боли…

— Меч… Возьми Карник, — услышал я голос и мысли того… как его там… Брегона…

Тгарнеу меня зовет и тоже что-то мне говорит… Меч? Тоже чего-то хочет от меча… Должен взять меч…

Возьму меч, Тгарнеу…

Перевел с польского Леонид КУДРЯВЦЕВ


Вернисаж


Вл. Гаков
Дикарь в искусстве

Если опросить достаточно большое число любителей фантастики: какой образ прежде всего приходит на ум, когда говорят «героическая фэнтези», то чаще других назовут Конана-варвара. Если же попросить нарисовать мысленно аутентичную картинку, то получится, скорее всего, вот что. Воин-атлет, мачо, груда мышц, тело покрыто варварскими доспехами или шкурами, на голове нордический рогатый шлем, в руках — меч или топор, забрызганный кровью. А для контраста — красавицы «в теле», законная добыча победителя-спасителя… Впрочем, можно не распалять воображение, а ответить короче: «героическая фэнтези» — это картины Фрэнка Фразетты.

Американский художник Фрэнк Фразетта родился в 1928 году в семье эмигрантов из Италии, осевших в нью-йоркском районе Бруклине. По его собственным словам, рисовать начал, едва встав на ноги. А в трехлетнем возрасте уже почувствовал себя настоящим профи, продав первые рисунки. Правда, «покупателями» в тот раз были родственники, а в качестве гонорара за труд маленький художник получил внеочередную порцию мороженого… Вскоре, однако, уже весь квартал регулярно платил Фразетте мороженым, игрушками и прочими «гонорарами», представлявшими ценность только для того, кому не исполнилось и семи. Платили охотно: в Бруклине жила публика небогатая, а рисовал талантливый мальчуган здорово, и при случае можно было прихвастнуть соседям, что во-он та картина куплена в шикарной арт-лавке где-нибудь на Пятой-авеню.

Талант рисовальщика рано заметили и родители, и школьные учителя. По их совету восьмилетний Фрэнк поступил в Бруклинскую академию изящных искусств. На самом деле это была никакая не «академия», а всего лишь художественная школа, возраст абитуриентов которой простирался от восьми до восьмидесяти.

Первым учителем Фразетты в Бруклинской академии стал известный художник — также итальянец Майкл Фаланга. Он писал в строго классической манере и от своих учеников требовал одного: в совершенстве овладейте азами профессии, а там — делайте что хотите, творите в каком угодно «изме». Когда Фрэнку исполнилось шестнадцать, его учитель умер, и для начинающего живописца и выпускника Бруклинской академии остро встал вопрос, чем зарабатывать. Начинать карьеру свободного художника, вольного творца Фразетта не рискнул — и подался в сферу хотя и явно кабальную, но гарантирующую стабильный заработок: начал рисовать комиксы. В том же 1944-м он продал свой первый комикс — «Снежный человек».

Всего этому популярному в Америке делу Фразетта отдал почти 20 лет жизни. Ему приходилось рисовать и забавных зверушек, и ковбоев, и индейцев, и «ужастики», и исторических персонажей. Он даже в легендарном «Плейбое» успел отметиться, вместе с другими художниками поддерживая жизнь постоянной героини журнала — рисованной и сильно раскованной, без комплексов, пышечки Анни-Фанни! Но более всего художник прославился сериями, посвященными Баку Роджерсу и Флэшу Гордону.

Читателям журнала «Если», надо полагать, хорошо известно, в каком жанре совершали свои подвиги эти два супермена. Так в жизнь Фрэнка Фразетты вошла фантастика.

В середине 1960-х годов на Фразетту, с подачи его друга и коллеги Роя Кренкела, уже завоевавшего себе имя в научно-фантастической иллюстрации, обратили внимание издатели этой литературы. Фразетта сделал множество обложек пейпербэков для известных издательств «Асе Books» и «Lancer Books», а его серия к романам о Тарзане для первого и, соответственно, о Конане-варваре для второго превратили Фразетту в кумира всех фанатов «героической фэнтези». Одна из обложек — к роману Эдгара Райса Берроуза «Назад, в каменный век» (1937) — получила даже награду Нью-йоркского общества книжных иллюстраторов.

Среди художников, оказавших на него сильное влияние, сам Фразетта называет в первую очередь Говарда Пайла, Фрэнка Скуновера, а также непревзойденного чешского мастера Зденека Буриана. Если первые два имени нам мало что говорят, то последнее, вероятно, хорошо помнят отечественные читатели со стажем: в 1960—70-е годы в редких тогда магазинах иностранной книги нарасхват шли роскошные и в высшей степени познавательные альбомы пражского издательства «Artia». Они были посвящены зарождению жизни на Земле — от первых трилобитов и динозавров до австралопитеков и неандертальцев. Так вот, всех их будто с натуры нарисовал неутомимый и предельно реалистичный Буриан.

В 1966 году, когда Фразетта завоевал свою первую (и единственную) премию «Хьюго», он вместе с женой основал небольшую компанию по продаже постеров и иллюстрированных настенных календарей, большинство из которых рисовал сам. А спустя десять лет издательство «Ballantine Books» выпустило первый персональный альбом художника — «Фантастическое искусство Фрэнка Фразетты». Успех издания превзошел все ожидания, и за следующие восемь лет вышли еще четыре «Альбома Фрэнка Фразетты». Между прочим, именно с этой серии начался бум аналогичных изданий популярных художников-фантастов. Тогда же дело было в высшей степени рискованным, однако издательство «Ballantine» в итоге не прогадало: в 1970-е годы авторитет Фразетты в фантастической живописи был непререкаем.

Однако к началу следующего десятилетия его слава сослужила художнику дурную службу (с точки зрения тысяч его поклонников из фэндома). Фразетта стал все чаще получать выгодные заказы от частных лиц и издателей, не имевших отношения к жанру фантастики. На фантастику у Фразетты оставалось все меньше времени, и он все больше отходил от жанра, принесшего ему славу. Правда, в 1982 году он попробовал силы в фантастическом кинематографе: друг Фразетты, режиссер Ральф Бакши пригласил художника в команду, сделавшую полнометражный мульфильм «Огонь и лед» в жанре любимой Фразеттой «героической фэнтези». Но и это запоздалое возвращение в фантастику осталось явлением эпизодическим.

И все-таки в мире фантастической живописи, графики и книжной иллюстрации имя Фрэнка Фразетты по сей день произносится как имя классика.

Что отличает его работы от картин пришедшего позже томного и салонно-декадентского Бориса Вальехо (непревзойденного кумира наших издателей буйной эпохи начала 90-х), так это заряженность полотен Фразетты энергией. Его картины полны динамики: потные и залитые по колено кровью варвары постоянно рубятся на мечах, топорах и дубинах друг с другом и с сонмом отвратительных монстров, спасают грудастых «нюшек», все время куда-то несутся, скачут на таких же мускулистых и свирепых скакунах, летят на загривках фантастических птиц и плывут на древних нордических ладьях… Словом, живут насыщенной, брызжущей через край «жизнью тела».

Героини Фразетты — это особая песнь. Современные агрессивные американские феминистки срываются на воинственный рев, как только слышат имя Фразетты. Если герои художника представляют собой образы мужского сексизма, то героини служат эталоном веками закабаленной женщины-жертвы, покорной самки, свыкшейся со своей планидой: служить своего рода боевым призом в смертной схватке. Воины Фразетты своих подруг ни о чем не спрашивают и ничего им не предлагают; сомневаюсь даже, чтобы эти накачанные мужланы вообще испытывали бы потребность обменяться со своими наложницами и «боевыми подругами» хотя бы парой реплик. Не для пустой болтовни они отбивали этих красоток у соперников…

Можно испытывать к подобному представлению о половых ролях симпатию, можно хвататься за голову, но такова, если задуматься, вся «героическая фэнтези». На этом она замешана и этим же привлекает миллионы читателей — закомплексованных мужчин и обделенных вниманием сильного пола женщин. А Фрэнк Фразетта лишь реализует в своих картинах их подсознательные грезы.

А между тем в творчестве художника встречаются и другие, необычные для него и его поклонников сюжеты. Заставляющие предположить, что не так прост этот благородный дикарь фантастической живописи…

Летящий в облаках, навстречу рассветному солнцу морской парусник-галеон (что он делает в небе?), а рядом с ним парит странная архаичная стальная сфера — эдакий воздушный «паролет» с дымящей трубой (картина «Галеон»)… Симпатичный вихрастый Бильбо Бэггинс, обнаживший клинок против волка (рисунок «Средиземье»), и отвратительный Горлум, несущийся по поверхности подводного озера на доске, словно заправский серфингист (одноименный постер)… Четыре обнаженные проказницы, уютно устроившиеся в мужской ладони (постер «Человеческая сборка») — откровенный намек на роденовскую «Руку художника», ставшую ложем для любовников. Склоненный дикарь, над головой которого с грохотом — его ощущаешь отчетливо, глядя на немую картину! — проносится явно неземной самолет-истребитель («Бог с небес»)…

Не так уж он прост, этот Фразетта…

Вл. ГАКОВ


Проза


Кейдж Бейкер
Караван

Троон — золотой город, окруженный могучими крепостными стенами — стоял в центре равнины в тысячу миль шириной. И сама равнина тоже казалась золотой от бескрайних посевов ячменя. Огромные зернохранилища Троона возвышались над городом, словно сказочные великаны, и превосходили размерами даже ветряные мельницы, не останавливавшиеся ни на минуту. Когда же наступал месяц Красной Луны, мелкая золотая пыль сыпалась на улицы Троона и висела в воздухе днем и ночью. Впрочем, воздух в городе был насыщен ею всегда, но месяц Красной Луны был особенным, ибо наступала пора жатвы, когда сотни лязгающих механических повозок, свозивших в хранилища собранный урожай, поднимали целые тучи мелкой золотой пыли, которая толстым слоем оседала на куполах, шпилях и крышах домов.

Не удивительно, что все жители Троона страдали астмой, чахоткой или хронической эмфиземой легких.

Горожане, однако, старались не замечать болезней, справедливо гордясь тем, что их город слывет Житницей Мира. Сипеть, кашлять и хрипеть во время непринужденной беседы считалось признаком хорошего тона, а главным городским праздником был ежегодный Фестиваль респираторов и противопылевых масок.


Был пятый день месяца Мякинных Штормов. Холодный ветер с равнин свирепо завывал у городских стен, и человек в карнавальной маске рыбы, сидевший за столиком общественной Бальной залы, уже не в первый раз пожалел, что не может оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Этот средних лет мужчина принадлежал к народу, который обычно называют Детьми Солнца. Как и у большинства соплеменников, его кожа и волосы были цвета восходящего светила. Среди других народов Дети Солнца слыли людьми энергичными и изобретательными, большими мастерами по части всяких механических приспособлений. Свою родословную, уходившую корнями в глубь веков, они вели от случайной связи бога-кузнеца и богини огня, что подарило им не только достоинства, но и два основных недостатка: во-первых, Дети Солнца безжалостно расправлялись с окружающей средой (кучи шлака возле их плавилен действительно были огромными, как горы); а во-вторых, они были вспыльчивы и мстительны, считая кровную вражду делом совершенно естественным.

Именно жестокая вендетта и стала причиной того, что мужчина в рыбьей маске вынужден был бежать из родных краев в далекий Троон. Сейчас он уныло сидел в полном одиночестве, потягивая через длинную соломинку ячменный эль и наблюдая за одетыми в карнавальные костюмы гостями. Балы никогда не были его стихией, но двоюродный брат беглеца, к которому он обратился за помощью, настоял, чтобы сегодня он обязательно пришел. Грандиозный маскарад венчал неделю безостановочных празднеств, и присутствовать на нем считали своим долгом все, кто занимал в троонском обществе сколько-нибудь заметное место.

— Эй, Смит!..

Мужчина в рыбьей маске обернулся и напряг зрение, пытаясь рассмотреть что-либо сквозь вставленные в глазницы выпуклые стеклянные линзы. На самом деле Смитом звали буквально каждого третьего из Детей Солнца, но мужчина понял, что окликают именно его.

Увидев, что к нему приближается кузен, Смит неловко поднялся на ноги. Карнавальный костюм кузена представлял собой тонкую пурпурную хламиду, богато украшенную золотым и серебряным шитьем; он носил маску, изображавшую духа огня. Не менее внушительным был и костюм дамы, которую он вел за собой. У нее за спиной покачивались большие крылья из тонкой зеленой и красной фольги; маска из того же материала изображала бабочку. Смотрела леди сквозь цветные пятна на крыльях бабочки-маски.

— Познакомьтесь, мадам, это Смит, мой лучший караван-мастер, — сказал кузен. — Один из самых опытных в наших краях. Ему вы можете без боязни доверить самый драгоценный, самый хрупкий груз.

Это было не совсем так. Точнее, совсем не так: Смит ни разу в жизни не водил караваны — просто лучший караван-мастер транспортной фирмы его кузена пал жертвой вендетты аккурат в тот день, когда Смит внезапно прибыл в Троон. И хотя предложение стать новым караван-мастером фирмы было достаточно лестно, обучиться хотя бы начаткам нового ремесла Смит не успел.

— Рада познакомиться, — пропела приятным голоском женщина в маске и вдруг выбросила вперед черный спиральный хоботок. От неожиданности Смит едва не отскочил, но хоботок оказался просто деталью искусно сделанной маски. Внутри он был полым, и женщина тут же опустила его в чашу с охлажденным пуншем.

— Да прославится ваш дом, леди, — пробормотал Смит.

Кузен откашлялся.

— Для нас всех огромное счастье оказать помощь высокородной леди Семь Бабочек из студии «Семь Бабочек», — сказал он. — Нам выпала высокая честь сопровождать в пути ее бессмертные творения.

— Очень рад, — поддержал его Смит и поклонился. — Можете на меня положиться, леди.

Но леди Семь Бабочек, оправдывая свое имя, уже потеряла к нему всякий интерес и упорхнула вместе со своей огромной чашей для пунша. Кузен, напротив, приблизился к Смиту вплотную и, схватив за плечо, наклонился так низко, что их маски столкнулись с костяным стуком.

— Очень важный клиент!.. — прошипел кузен. — Богата, как сокровищница императора, и почти готова подписать контракт, предоставляющий нам исключительное право на транспортировку ее товаров. Леди Семь Бабочек работала с фирмой «Стоун и сын», но во время последней экспедиции они испортили груз. Нам жизненно необходимо перехватить этот контракт!

— Ясно, — Смит понимающе кивнул. — А что за груз?

— Один гросс стеклянных бабочек, разумеется! — нетерпеливо воскликнул его кузен и, круто повернувшись на каблуках, поспешил вслед за леди Семь Бабочек. Смит снова сел, чувствуя себя сильно озадаченным. Впрочем, подумал он, уже то хорошо, что новая работа требует постоянного пребывания на свежем воздухе, которого коренным жителям Троона хронически не хватает.

Некоторое время он наблюдал за танцующими парами, грациозно двигавшимися в такт музыке по площадке в центре зала, любуясь четкими, геометрически правильными следами, которые шлейфы парчовых нарядов оставляли в толстом слое золотистой пыли на полу, и размышляя о несчастливом стечении обстоятельств, приведших его сюда. Все началось с совершенно невинного похода в лавку на углу, где Смит собирался купить порцию жареных в масле угрей, а чем кончилось?!..

Нет, нельзя сказать, что он абсолютно не виноват. Просто Смит уже достиг того возраста, когда жареный угорь и кружка доброго пива кажутся не менее привлекательными, чем все юбки на свете. Он сам это знал, и именно поэтому все последующее казалось ему таким несправедливым. Кроме того, его нельзя было назвать красавчиком. Наибольшим успехом Смит пользовался у зрелых женщин, которые предпочитали мужественных, покрытых шрамами бойцов, а не тоненьких, женоподобных пажей. Даже братья той девушки, из-за которой и заварилась вся каша, вынуждены были признать, что, возможно, одна из сторон допустила серьезную ошибку. Увы, это нисколько не ослабило, их решимости лишить Смита головы, ибо, несмотря на далеко не смазливую внешность и пристрастие к жареным угрям, он сумел довольно ловко отправить в городской морг сразу трех их родственников.

Подумав об этом, Смит вздохнул и, взболтав эль в бокале, с отвращением заметил на дне толстый слой разбухшей пыли. Он уже собирался подозвать официанта, когда сквозь толпу к его столику снова протолкался кузен, тащивший за собой очередного клиента.

— …Никаких оснований для беспокойства, милорд. Мой старший караванщик — испытанный ветеран, настоящий мастер своего дела. Смит, я горжусь, что могу поручить твоим заботам благородного лорда Эрменвира из Дома Зимородка.

— Да прославится ваш дом, милорд, — ответил Смит, вставая. Насколько он мог припомнить, ему еще никогда не приходилось слышать о Доме Зимородка.

Как раз в этот момент лорд Эрменвир согнулся в приступе жесточайшего кашля, поэтому Смит не сразу разглядел его лицо. Наконец лорд выпрямился, вытирая губы вышитым носовым платком, и Смит увидел юношу маленького роста и крайне деликатного сложения. Из- под полумаски, изображавшей голову единорога, торчала напомаженная и тщательно завитая бородка. Глаза в прорезях маски блестели лихорадочным блеском.

— Привет!.. — прохрипел лорд. — Значит, ты и есть тот парень, который доставит меня в Сэлеш Морские Ворота? Надеюсь, ты знаком и с ремеслом плакальщика, поскольку я несомненно)умру в дороге…

— Его светлость шутит, — вставил кузен, заламывая руки. — Отец благородного лорда Эрменвира заплатил немалую сумму за то, чтобы мы отвезли его сына на лучший курорт в Сэлеше. Я дал письменную гарантию, что мы сумеем благополучно доставить его светлость к морю.

— В самом деле? — удивился лорд Эрменвир. — Довольно опрометчиво с вашей стороны. Вот, взгляните сами… — Носком туфли он начертил в пыли на полу некое подобие мишени, потом, отступив назад на несколько шагов, откашлялся и выплюнул внушительный сгусток крови. Прочертив в воздухе дугу, плевок угодил в самый центр мишени.

— Видали? — спросил лорд Эрменвир почти весело, пока Смит и его брат таращились на мишень и друг на друга. — Это последняя стадия. Впрочем, не беспокойтесь: в моем багаже есть и белая ткань для савана, и бальзамирующие составы. Кроме того, мой почтенный отец не особенно расстроится, если я окончу свой земной путь в столь раннем возрасте, что бы он там ни говорил.

Кузен проговорил поспешно:

— Я уверен, все дело в нашем не особенно благоприятном климате, милорд. Уверяю вас, я сам кашлял кровью всего пару часов назад. К счастью, с началом зимних дождей это обычно проходит.

— Надеюсь, что к тому времени, когда они начнутся, я уже буду в аду или в Сэлеше, — проворчал юноша и окинул Смита пытливым взглядом. — Ну, караван-мастер, я уверен, вы назначите отправление на какой-нибудь безбожно ранний час. Значит, когда пропоют петухи, я все еще буду нежиться на своей пуховой перинке, так что вы отправитесь без меня.

— Караван действительно отправляется с площади у Западных ворот за час до рассвета, милорд, — сдержанно объяснил Смит. — Но…

— Отлично, я буду там, — внезапно перебил юный лорд. — Итак, до утра.

На ходу подтягивая свои белые в блестках чулки, он «ввинтился в толпу танцующих, а двоюродные братья снова переглянулись.

— Это не заразно? — с тревогой спросил Смит.

— Нет-нет, просто у молодого человека слишком нежные легкие, — затараторил кузен. — Насколько я помню, его почтенный папаша сравнил своего отпрыска… Минуточку… — Он извлек из-за пазухи сложенный в несколько раз толстый пергамент с внушительных размеров печатью черного воска. — Ага, вот… Владетельный лорд обозвал своего сыночка «оранжерейным цветком, который боится и сквозняков, и слишком жаркого солнца». В любом случае, дружище, молодой лорд Эрменвир путешествует с сиделкой и внушительным запасом лекарств, так что единственная твоя забота — доставить его в Сэлеш.

— Но что если он все-таки умрет? — осведомился Смит.

Его брат вздрогнул и, с подозрением покосившись на пергамент, поспешно убрал сверток обратно.

— Это может иметь в высшей степени неблагоприятные последствия, — признался он неохотно. — Отец молодого лор&а — лицо очень влиятельное. Он отвалил нам за услуги целую кучу денег.

Смит вздохнул.

— Не беспокойся, всю дорогу молодой лорд проведет в своем персональном паланкине, — добавил кузен с таким видом, словно это обстоятельство решало все проблемы. — Ты и оглянуться не успеешь, как вы уже будете у моря. Это легкий маршрут — один из самых простых. Я абсолютно уверен: ты сумеешь доставить лорда Эрменвира благополучно, а хорошее начало в нашем деле значит очень, и очень много. Ты прославишься, и у нас отбоя не будет от заказчиков… Ага, вот и они!.. Извини пожалуйста, но мне нужно срочно кое с кем переговорить… — И с этими словами кузен повернулся и исчез в толпе, несомненно отправившись в погоню за очередным клиентом.

Проводив его взглядом, Смит снова вздохнул и, сев за столик, машинально сделал из бокала большой глоток. О толстом слое грязи на дне он успел совершенно забыть.


Смита разбудил мелодичный перезвон водяных часов. Вскочив с деревянного топчана в крошечной каморке, которую он снимал в городе, Смит натянул свою видавшую виды куртку и был уже готов отправляться в путешествие. Прежде чем выйти из дома, он лишь ненадолго замешкался перед шкафчиком с оружием, решая, что лучше всего взять в дорогу. Поразмыслив, он остановил свой выбор на паре ножей, которые удобно размещались в ботинках, и мачете, который можно было прицепить к поясу. Этого, решил Смит, будет вполне достаточно для «легкого маршрута».

Однако он был весьма удивлен, когда, встретившись с кузеном на площади у Западных ворот, увидел у него в руках два самострела и нагрудный патронташ с огненными стрелами.

— Приходилось раньше пользоваться этими штуками? — спросил кузен, вешая патронташ на плечо Смиту и застегивая пряжки.

— Конечно. Но ведь ты говорил…

— Да-да, я знаю: рутинная поездка, простой маршрут и все такое… Считай это просто страховкой против всяких непредвиденных обстоятельств. К тому же оружие придает мужчине вид внушительный и грозный, а ведь именно этого ожидают пассажиры от мастера-караванщика!.. Ну вот, теперь ты настоящая гроза бандитов и демонов!.. Вот тебе подорожная и список пассажиров.

Он протянул Смиту замызганный пергамент. Пока тот разглядывал документ, кузен отошел к каравану и принялся визгливым голосом отдавать распоряжения работникам, которые грузили на одну из самоходных тележек что-то очень похожее на большие фиолетовые яйца.

Это, несомненно, и были двенадцать дюжин стеклянных бабочек («Обращаться с особой осторожностью»), которые студия «Семь Бабочек» отправляла леди Катмилле из Дома Серебряной Наковальни, порт Уорд'б, ибо прочий груз каравана состоял из двадцати мешков муки тонкого помола со Старых Мельниц (получатель — пекарня Старого Боба в Малом Сэлеше) и тридцати ящиков минеральных красителей из карьеров Внешнего Троона (получатель — студия «Звездный огонь» в Сэлеш-Хиллз). Ни о каких яйцах — фиолетовых или любых других — в подорожной не говорилось.

Пассажирскую ведомость открывали Лейтан и Демара Смит с семьей, проживавшие в Сэлеш-Хиллз. В графе «профессия» было написано, что Лейтан и Демара занимаются огранкой драгоценных камней и изготовлением ювелирных украшений. За ними следовал Паррадан Смит, курьер из Города Пылающей Горы. Кроме этих несомненных Детей Солнца в списке значились также лорд Эрменвир из Дома Зимородка со слугой и некто Ронришим Цветущий Тростник, целитель-травник из Сэлеша. Судя по имени, этот последний принадлежал к народу йендри — многочисленной расе лесных людей, которые открывали против Детей Солнца партизанские действия каждый раз, когда им казалось, будто последние неоправданно расширили свои лесозаготовки.

Поглядев в сторону каравана, Смит убедился, что его догадка была правильной. Он сразу заметил йендри, который возвышался над обычными людьми на целую голову. Цветущий Тростник стоял несколько в стороне от остальных пассажиров, с отстраненным видом наблюдая за погрузкой. Йендри были стройными и гибкими существами и не носили почти никакой одежды, а их кожа варьировалась от зеленовато-оливкового до самого настоящего зеленого цвета. Дети Солнца считали их наглыми, самоуверенными, ненасытными дикарями (кое-кому, впрочем, йендри казались извращенно женоподобными). То же самое йендри говорили о Детях Солнца.

Остальных пассажиров опознать было так же легко. Молодая супружеская пара — которая склонилась над вопящим младенцем и размахивала у него перед носом то палочкой коричневого сахара, то набитой опилками игрушкой, пока остальные дети, едва не попадая под ноги взмокшим от пота носильщикам, азартно носились вокруг каравана — была, несомненно, Смитами-ювелирами. Паррадан Смит — хорошо одетый, крепкий мужчина — стоял, привалившись спиной к ларьку газетчика, и просматривал пергаментный свиток с последними новостями. Лорд Эрменвир, который, похоже, все же ухитрился дотянуть до рассвета, сидел на груде дорогих чемоданов и сундуков, как попало сваленных возле роскошного паланкина. Свой костюм единорога он сменил на черный фрак и высокие сапоги с отворотами и вычесал блестки из бороды и усов. Несмотря на это, он по-прежнему выглядел как апатичный подросток, однако лицо у него оказалось правильным и не лишенным приятности. Только взгляд лорда Эрменвира оставался пугающе пронзительным. Он был устремлен на вопящего младенца Смитов, и в глазах молодого лорда горела неподдельная злоба.

Заметив, что Смит смотрит на него, лорд Эрменвир вскочил на ноги.

— Слушай, караванщик! Неужели это отродье так и будет вопить до самого Сэлеша? — требовательно спросил лорд, когда Смит подошел к нему.

— Не думаю, — ответил Смит, качая головой и внимательно вглядываясь в глаза лорда Эрменвира.

Его зрачки были крошечными, точно булавочные головки. Должно быть, все дело было в каком-то наркотике, который он курил — в зубах лорд Эрменвир сжимал длинную нефритовую трубку, из которой валили клубы густого красного дыма со странным сладковатым запахом.

— Простите, ваша светлость, вам обязательно нужно, э-э-э… — замялся Смит.

— Курить?.. Это мое лекарство, караванщик, так что придется потерпеть. А вот если этот маленький негодяй немедленно не заткнется, то за последствия я не отвечаю. Я — больной человек, и…

— Опять вы нервничаете, мой господин! — раздался из паланкина вкрадчивый, нежный голосок. — Прекратите немедленно!

— …и если этот визг рано или поздно загонит меня в могилу, — а я бы сказал, что это произойдет скорее рано, чем поздно, — ты, караванщик, об этом горько пожалеешь. Нет, ты даже не представляешь, как вы все пожалеете, если я…

— Нянюшка вас предупредила, — сказал тот же голосок. Потом между занавесями паланкина мелькнула круглая белая рука и схватила лорда Эрменвира за ноги чуть выше колен. Не удержав равновесия, молодой лорд с воплем повалился назад и исчез в паланкине. Послышались звуки борьбы. Некоторое время все сооружение так и ходило ходуном, раскачиваясь на рессорах, и Смит на всякий случай отошел на несколько шагов назад.

— Эй, Смит! — окликнул его кузен. — Иди сюда, я познакомлю тебя с твоими подчиненными.

Оглянувшись, Смит увидел группу караванщиков, которым, судя по их насупленному виду, не особенно понравилось, что их назвали подчиненными. Во всяком случае, когда он подошел, они оглядели его с нескрываемым презрением.

— Позволь представить тебе достопочтенных рычажных, — сказал Смитов кузен. — Это — рычажный Тигль, это — рычажный Смит, рычажный Беллоуз, рычажный Пин и рычажный Смит.

Как и большинство хороших рычажных, все пятеро были низкорослыми, широкоплечими парнями с длинными мускулистыми руками. Они до того походили друг на друга, что вполне могли сойти за пятерку близнецов.

— Рад познакомиться, ребята! — приветливо сказал Смит.

Ответом ему было ворчание.

— А это Бернбрайт, наша сигнальщица, — кузен опустил руки на плечи очень юной и очень худой девушки. Она была одета в красный камзол и держала в руках горн — символ своей профессии.

Бернбрайт бросила на кузена мрачный взгляд.

— Убери от меня лапы, иначе будешь иметь дело с моим Домом, — с угрозой сказала она, и кузен отдернул руки так быстро, словно схватился за горящую головню.

— Юная Бернбрайт еще не заслужила звания Герольда, она только ученица. Но если все пройдет хорошо, то после этого путешествия она сможет претендовать на место в Гильдии караванных сигнальщиков, — объяснил Смиту кузен. — А вот еще один работник — миссис Смит, наш кулинар-виртуоз. Позволь представить тебе двукратную победительницу троонского городского конкурса на лучший пирог.

Миссис Смит, крупная зрелая женщина, смерила Смита мрачным взглядом.

— Вы умеете готовить жареных угрей? — с надеждой поинтересовался он.

— Да, — ответила миссис Смит, — только у меня должен быть стимул. И подходящие сковороды. — Последнее слово она буквально выплюнула и перевела взгляд на кузена.

Тот молитвенно прижал руки к груди.

— Ну, дорогая наша миссис Смит, я уверен, что вы сумеете как-нибудь обойтись без некоторого количества кухонной утвари, — проговорил он. — Поймите, это было необходимо!

— Необходимо было вышвырнуть половину моих кастрюль и сковородок ради этих идиотских штуковин? — Миссис Смит нахмурилась и раздраженным жестом указала на тележку, нагруженную гигантскими фиолетовыми яйцами. — Они занимают втрое больше места, чем обычный груз!

— Дело в том, дорогая миссис Смит, что это не совсем яйца. В дополнение к своим художественным способностям леди Семь Бабочек слывет настоящим гением во всем, что касается новейших упаковочных материалов и контейнеров, — серьезно объяснил кузен. — Как видите, на сей раз ее вдохновила сама природа. Что, по-вашему, обладает идеальными защитными свойствами? Разумеется, яйца…

— Вот уж нет!.. — вполголоса вставила миссис Смит.

— …именно яйца с их безупречной овальной формой. Они элегантны и просты и в то же время достаточно крепки и вместительны, чтобы надежно оградить от неблагоприятных воздействий самые хрупкие существа во всем…

— А как, скажи на милость, я должна кормить ребят, не говоря уже о том, чтобы готовить для пассажиров те самые изысканные блюда, которые так красочно описаны в твоих проспектах? — перебила миссис Смит.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Смит, поспешно втискиваясь между ними. Он не на шутку испугался, что дело может закончиться рукоприкладством. — Вот что я предлагаю: я путешествую налегке, поэтому давайте погрузим хотя бы часть вашей посуды на головную повозку.

Миссис Смит некоторое время разглядывала его, в задумчивости приподняв бровь.

— Это разумное предложение. Первое за весь день, — сказала она наконец, заметно смягчаясь. Рычажные Пин и Тигль, подхватив на плечи здоровенный ларь с надписью «Для кухни», потащили его к тележке Смита.

— Что ж, юный Смит, теперь можно и отправляться, — добавила мисс Смит, когда ларь погрузили в кабину.

— Да-да, пора. Желаю удачи, — поддакнул кузен и исчез.


Светало. К Западным воротам явились стражники. Зевая и потягиваясь, они взялись за спицы огромного барабана, ворота медленно поползли вверх, и на площадь ворвался порыв холодного ветра с равнин. Взвихренная пыль поднялась в розовеющее небо, и трубач, поднявшийся на одну из привратных башен, возвестил о том, что к добру ли, к худу ли очередной торговый день начался. Бернбрайт ответила пронзительным и звонким сигналом, означавшим, что караван отправляется и пассажирам пора занимать места.

Рычажные взобрались на мостики тягловых повозок и принялись взводить мощные ведущие пружины. Пассажиры уже расселись по кабинам (младенец Смитов продолжал вопить), когда носильщики наконец подняли в кузов и закрепили последний груз. Небольшая заминка вышла с паланкином лорда Эрменвира, но вот и его наконец подняли на повозку. Из щели между занавесками паланкина вырывались густые клубы пурпурного дыма, свидетельствовавшие, что юный лорд, хотя и хранит угрюмое молчание, благополучно пережил посадку.

Миссис Смит величественно опустилась на скамью рядом с Тиглем, надела пылезащитные очки, затем достала курительную трубку и принялась не спеша набивать ее какой-то душистой травой. К чашечке трубки было приделано стальное колесико с кремнем; заслоняя его от ветра ладонями, миссис Смит ловко высекла искру и подожгла траву. Бернбрайт тем временем переместилась к головной тележке и принялась отдавать указания грузчикам, которые с помощью стальных ломов и ваг пытались направить колеса каравана в глубокие колеи-желоба, выбитые за десятилетия в каменной мостовой сотнями и сотнями механических повозок. Смитов кузен сложил руки на груди и шепотом произнес молитву.

Только сейчас Смит сообразил, что ему как мастеру-караванщику полагается находиться в головной повозке рядом с Пином. Бросившись к ней, он одним махом взлетел наверх и плюхнулся на сиденье открытой кабины — вернее, попытался это сделать, поскольку его законное место оказалось, почти целиком занято огромным ящиком с надписью «Для кухни». Пин, сидевший чуть выше кабины на специальной скамье и колдовавший над рычагами пружинного механизма, холодно покосился на него, и Смит, желая показать рычажному, что он свой парень, тоже взобрался на мостик и, усевшись на край скамьи, махнул Бернбрайт рукой.

По этому сигналу девушка снова поднесла к губам горн и выдула еще один громкий, отрывистый звук, означавший, что караван трогается. Затем она повернулась и стремглав бросилась по дороге, ибо позади нее рычажные уже отпустили стопорные механизмы, и караван с лязгом и стуком покатился в ворота. Двенадцать сцепленных между собой повозок, пять из которых были снабжены пружинными механизмами и являлись тягловыми, набирая ход, мчались по выдолбленным в камне желобам, держа путь на Сэлеш Морские Ворота.

Миссис Смит наконец раскочегарила свою трубку, с изяществом уместив ее между большим и указательным пальцами левой руки, откинулась на спинку скамьи и выпустила изо рта огромный клуб дыма. В следующей повозке сразу раскашлялся йендри и, бранясь, отчаянно замахал руками, разгоняя дым. Оторвавшееся от горизонта утреннее солнце заиграло на начищенной трубе Бернбрайт.

Хотя и с полуторачасовым опозданием, караван все же отправился в путь.


— Кажется, водить караваны не такое уж трудное дело, — заметил Смит после первого часа пути. За это время Троон остался далеко позади, превратившись в несколько игрушечных башен. Впереди и по сторонам дороги тянулись бескрайние, покрытые золотистой стерней поля, чье однообразие лишь изредка нарушалось мелькнувшим на горизонте темным пятнышком — то была деревенька или покинутый шалаш сторожа. Вымощенная красноватыми каменными плитами дорога протянулась до самого западного горизонта, и Смит поймал себя на том, что ему нравится смотреть на бегущие впереди колеи. В их параллельности ему чудилось нечто успокаивающее… Бернбрайт бежала в ста ярдах перед караваном уверенной, размашистой рысью, и Смиту казалось, что до Сэлеша они доберутся без всяких приключений.

— Вам кажется, это легко? — проворчал Пин, несколько раз нажав на рычаг движущего механизма. Первоначальный завод пружин помог каравану сдвинуться с места, и теперь рычажные поддерживали набранную скорость.

— Ну да, — кивнул Смит. — Сам посуди — дорога ровная, вокруг — сжатые поля, в которых не укрыться и пичуге, не говоря уже о грабителях. Насколько мне известно, никто сейчас не воюет, поэтому нам нечего бояться неприятельской армии. Нужно только ехать потихоньку вперед, а колея сама приведет, куда надо.

— Если только не налетит пыльная буря, — заметил Пин. — Это часто случается именно тогда, когда жатва закончена. Знали бы вы, сколько таких бурь я повидал! Даже слабый ветерок, который предшествует по-настоящему мощным шквалам, способен очень быстро засыпать колеи песком, и если эта сопливая девчонка впереди не заметит этого вовремя, мы можем съехать с дороги в поле или налететь на полном ходу на вывороченную плиту. А чинить механизмы во время пыльной бури — то еще удовольствие!

— О-о-о!.. — протянул Смит. — По крайней мере, хоть эти штуки мне не понадобятся, — заметил он, поглядев на свои самострелы.

— Не понадобятся, пока мы не доберемся до Большого Леса, — проворчал Пин.

— А что там такого страшного?

Пин немного подумал.

— Вы ведь выросли в городе, верно? — спросил он наконец.

— Ну да, — согласился Смит, который успел за это время перебраться на крышку сундука с кухонной утварью. — Давай выкладывай, что там — в этом Лесу. Кроме, конечно, йендри… — добавил он, бросив взгляд на тележку, в которой ехал пассажир, принадлежавший к лесному народу. Йендри сидел в кабинке, замотав нос и рот тонким шарфом, и, казалось, не обращал на окружающее ни малейшего внимания.

— Начать с того, — задумчиво сказал Пин, — что только в Лесу и встретишь самых настоящих бандитов. Не тех придурковатых подростков с ржавыми саблями, которые бегут за тобой вдоль дороги и выкрикивают угрозы, пока не пальнешь в их сторону из лука или самострела. Я говорю о тех бандитах, которые устраивают оползни и обвалы, чтобы засыпать колеи землей, а потом исчезают с добычей, оставив после себя несколько свежих трупов. Кроме того, как вы и сказали, в Большом Лесу водятся зеленые обезьяны наподобие той, которую мы везем с собой, — добавил он и, не оглядываясь, ткнул пальцем назад, в сторону тележки йендри. — Хоть они и говорят, будто не приемлют насилия, однако если кто-то из нормальных людей срубит пару-другую их драгоценных деревьев, чтобы построить, к примеру, новую дорожную станцию, йендри вполне способны завалить дорогу камнями, ветками и всяким мусором и устроить засаду.

— Угу… — Смит с беспокойством оглянулся на зеленокожего пассажира.

— Но бандиты и йендри — это еще не самое худшее, — со значением добавил Пин.

— Я так и подумал, — сказал Смит упавшим голосом.

— Есть еще всякие твари…

— Ну, хищные звери водятся повсюду, — проговорил Смит с некоторым облегчением.

— Таких, как в Большом Лесу, нигде не сыщешь, — покачал головой Пин. — Но даже они не так страшны, как демоны…

— Ну ладно, — перебил Смит, начиная злиться. — Я, кажется, понял: ты пытаешься меня запугать, правда? Что-то вроде проверки — гожусь я в караванщики или нет.

— Ничего подобного, господин караван-мастер, — мрачно возразил Пин. — Я просто хотел познакомить вас с вашим ремеслом. К тому же мне хочется, чтобы вы были настороже, иначе все мы можем погибнуть в первый же день путешествия. Я помню много случаев, когда неопытный караван-мастер…

— Я понял, спасибо, — поспешно сказал Смит и замолчал, прислушиваясь к тому, как караван с грохотом катится по каменным желобам. После непродолжительной паузы он снова повернулся к Пину. — Я кое-что слышал о Большом Лесе, и теперь эта история снова пришла мне на ум, — сказал Смит. — Ее рассказывали в баре на Чадра- вак-бич… Что-то насчет могущественного демона, которого называют Владыкой Черной Горы… Ты что-нибудь о нем знаешь?

Пин слегка побледнел. Покачав головой, он налег на рычаги.

— Никогда о таком не слышал, — твердо ответил он и замолчал.


Весь первый день они двигались по желтой равнине. Погода портиться не собиралась, и яркое солнце было единственным их спутником. Наконец к вечеру караван достиг станции, где можно было заночевать.

Станция представляла собой круглую площадку рядом с дорогой, обнесенную грубым подобием ограды из необработанных белых камней. Въехать и выехать из нее можно было по специально проложенным колеям. В центре ограды стояла приземистая каменная хижина, на крыше которой помещался ветряной насос. Хижина надежно защищала от солнца и пыли небольшой каменный бассейн с чистой водой, которую насос выкачивал с большой глубины. Не успел караван въехать на территорию станции и остановиться, как йендри выскочил из своей тележки и со всех ног бросился в хижину. Он мылся и плескался добрых четверть часа, чем вызвал дружное недовольство остальных пассажиров, которые, выстроившись в очередь перед дверями, глухо ворчали и отпускали реплики в адрес «зеленых обезьян».

Как бы там ни было, все они оказались при деле и не путались под ногами, позволив Смиту спокойно заняться устройством лагеря. Но даже эта непростая работа не потребовала от него особого напряжения — опытные рычажные отлично знали, что нужно делать. Установив тележки так, что они образовали внутри ограды второе кольцо, рычажные принялись натягивать палатки. Бернбрайт и миссис Смит сноровисто установили большой шатер, который должен был служить столовой и кухней, причем Смиту, вызвавшемуся им помочь, прозрачно намекнули, что он будет только мешать.

Благоразумно отойдя в сторонку, Смит огляделся и сразу заметил, что в шумной очереди в хижину не было лорда Эрменвира. Это могло означать все что угодно, и Смит задумался, будет ли ему какая-нибудь выгода, если он не заметит кончины юного отпрыска Дома Зимородка. Рассудив, что мастер-караванщик должен быть в курсе любых, даже самых печальных событий, Смит вздохнул и осторожно приблизился к паланкину молодого лорда. Не успел он, однако, окликнуть Эрменвира, как занавески паланкина раздвинулись, и какая-то женщина, выскользнув оттуда, ловко спрыгнула на землю.

У Смита перехватило дыхание.

Женщина была молода и двигалась с проворством и грацией змеи. Сказать, что она была красива, значило не сказать ничего. В ней явственно ощущалось нечто таинственное, неземное, почти божественное. У нее было удивительно пропорциональное, стройное, сильное тело, губы — полные и красные, а блестящие глаза цвета спелого терна смотрели на Смита с откровенной насмешкой.

Спохватившись, Смит закрыл рот.

— Добрый вечер, караван-мастер, — проговорила женщина низким и звучным грудным контральто, исполненным знойной чувственности. Смиту, впрочем, почудился в ее речи и аристократический акцент, словно незнакомка получила отменное воспитание.

Ему потребовалось собрать все свои силы, чтобы кивнуть в ответ и пробормотать:

— Я как раз собирался узнать, как себя чувствует юный лорд Эрменвир.

— Как это мило с вашей стороны! Счастлива сообщить вам, караван-мастер, что его светлость все еще с нами.

Слегка наклонив голову набок, женщина некоторое время небрежно заплетала в косу растрепавшиеся волосы, которые были черными и густыми, как кандарский шелк. Наконец она свернула косу в низкий пучок и закрепила парой вынутых из-за корсажа стальных спиц, которые были очень похожи на два тонких стилета с серебряными рукоятками.

— Рад слышать это, — промямлил Смит. — Мы как раз поставили палатки, так что если его светлости угодно отдохнуть…

— Это очень предусмотрительно с вашей стороны, но лорд Эрменвир предпочитает пользоваться собственным шатром, — ответила женщина и, отперев затейливым бронзовым ключом один из сундуков, вытащила оттуда свернутую черную материю, сплошь расшитую крошечными серебряными черепами.

— Буду счастлив помочь вам, мисс… — вызвался Смит.

— Балншик, — ответила женщина и улыбнулась. — Просто Балншик… Я путешествую с лордом Эрменвиром в качестве сиделки и прислуги. Буду весьма вам признательна, господин караван-мастер…

— Тогда зовите меня просто Смит, — пробормотал Смит, прижимая к груди тяжелую черную материю и думая о том, что такого странного имени он никогда не слышал. В этом имени крылось напоминание о кремневых ножах, розовом масле и, возможно, черном кожаном наряде, хотя сейчас Балншик была одета в скромное белое платье. Это последнее обстоятельство заставило Смита вспомнить, что Балншик была всего-навсего служанкой при молодом лорде.

Балншик тем временем вытащила из сундука толстый металлический стержень, что-то быстро повернула, и подпружиненный стержень раздвинулся в ее руках, удлинившись чуть ли не втрое.

— То, что ты Смит, я заметила сразу, красавчик, — проговорила Балншик все тем же чарующим голосом. — Расстели, пожалуйста, ткань по земле, будь так добр…

Он помог ей установить шатер, который был, конечно, очень красивым и просторным и вмещал целую прорву складной походной мебели, так что прошло довольно много времени, прежде чем Смит припомнил, что еще он собирался сказать.

— Мы готовы предоставить его светлости широкий выбор самых изысканных кушаний, как и обещали, — проговорил он, вытирая покрытый испариной лоб. — Если лорд Эрменвир пожелает, то совсем скоро…

— О, не беспокойся так о его светлости! Этот маленький ублюдок не способен принимать твердую пищу, — спокойно ответила Балншик, бросая на угли жаровни пригоршню каких-то благовоний.

— Между прочим, я слышу каждое ваше слово! — донесся из паланкина сварливый голосок молодого лорда.

— Как насчет чашечки мясного бульона, дорогой?

— Никакого бульона! Меня все еще мутит с дороги, к тому же бульон наверняка отравлен.

Глаза Балншик чуть заметно сверкнули, и она повернулась к Смиту с очаровательной улыбкой. Зубы у нее были крепкие, белые и блестящие.

— Прошу меня извинить, — сказала она, — но я должна заняться господином.

С этими словами Балншик нырнула в паланкин, и Смит услышал звук, который ни с чем невозможно было спутать — то была звонкая оплеуха. Паланкин на груде чемоданов снова зашатался, и Смит подумал, что сейчас самое разумное — незаметно ретироваться.

Он отправился в кухонную палатку, где миссис Смит разожгла походную плиту, на которой в нескольких сковородках уже шкворчал жир. Сама миссис Смит с непостижимой быстротой намазывала икру на крошечные хрустящие хлебцы.

— Сумеете приготовить мясной бульон? — рассеянно поинтересовался Смит, отправляя один из бутербродов в рот.

— Для этой зеленой мартышки? — Миссис Смит бросила грозный взгляд на йендри, который только недавно вышел из хижины и теперь сосредоточенно медитировал перед своей палаткой. — Но ведь они совсем не едят мяса! Терпеть не могу для них готовить — они не выносят жира, а разве можно приготовить что-нибудь путное на растительном масле? «Не найдется ли у вас чашки дождевой воды комнатной температуры и унции молока, в которое можно бросить несколько фиалковых лепестков, если не трудно»… — передразнила она. — Тьфу!..

— Вообще-то, это для лорда Эрменвира. — Смит оглянулся через плечо, но паланкин больше не качался. — Его сиделка сказала, что он не может принимать твердую пищу.

— Ах, для нашего убогонького?.. — Миссис Смит тоже бросила взгляд в сторону паланкина. — Боги мои, какой шикарный у него шатер! Лорд Эрменвир, несомненно, тот еще кусок дерьма, но коль скоро он умирает, мы должны сделать все, что в наших силах. Я думаю приготовить для него хорошего жирного каплуна в красном вине…

— А вам известно, что Паррадан Смит — разбойник? — осведомилась Бернбрайт, входя в шатер. Она потянулась к крекерам. Миссис Смит ловко хлопнула ее поварешкой по руке.

— Убери свои лапы, девчонка, это не для таких особ, как ты!.. Что ты болтаешь?

— Я подсмотрела, как он мылся. У него по всему телу вытатуированы знаки!

— Ну и что? — встревожился Смит.

— Паррадан Смит — из Города Пылающей Горы, а я тоже оттуда и отлично знаю, как выглядит знак Кровавого Огня, — отчеканила Бернбрайт. — Кровавый Огонь враждует с Домом Бронзового Молота. Когда между ними вспыхивает война, разрубленные человеческие тела валяются буквально по всему городу!

— Очаровательная картина! — фыркнула миссис Смит.

— В пассажирской ведомости Паррадан Смит записан курьером, — припомнил Смит, украдкой бросив взгляд на подозреваемого, который сидел прямо на земле неподалеку от шатра и чистил обувь, принюхиваясь к доносящимся с кухни аппетитным запахам.

Бернбрайт со знающим видом кивнула.

— Несомненно, он перевозит воровскую добычу. Готова спорить, у него в чемоданчике лежат несметные сокровища! Возможно, что это просто маскировка, а на самом деле он заключил контракт на убийство и только ждет удобного случая, чтобы прикончить кого-то из пассажиров, — добавила Бернбрайт, сияя.

— Мерзкий человечишка! Ну ничего, пусть только попробует сунуться ко мне — я-то никогда не езжу без оружия, — проворчала миссис Смит, вручая девушке поднос с холодными закусками. — Вот огрею сковородкой по голове!.. А теперь ступай, отнеси это на стол и извести всех пассажиров, что горячее будет готово через полчаса. Жареные куропатки с глазурью из меда акации, фаршированные дикими сливами.


Горячее оказалось на редкость вкусным. Даже младенец Смитов замолчал, сосредоточенно обсасывая ножку, на которой сохранилось немного подливы.

Когда над полями сгустились сумерки, из паланкина снова появилась Балншик с лордом Эрменвиром на руках. Руки и ноги молодого лорда безвольно болтались, как у тряпичной куклы. Удобно разместив своего господина в шатре, Балншик подошла к столу за тарелкой для себя и кувшином мясного бульона для его светлости.

На мужскую половину экспедиции ее внешность произвела действие не менее сильное, чем на Смита. Даже мальчишки Смиты перестали жевать и смотрели на Балншик во все глаза.

Балншик, казалось, не замечала всеобщего восхищения; она держалась любезно, но холодно, хотя Смиту и показалось, что она бросила презрительный взгляд в сторону йендри. Это, впрочем, длилось всего долю секунды; в следующий момент из черного павильона донесся слабый, но требовательный вопль, и Балншик поспешила обратно к своему лорду.

— Несомненно, мисс Балншик не особенно высокого мнения о нашем зеленом мистере, — заметила после ужина миссис Смит, глубоко затягиваясь своей трубкой. Она сидела у походной плиты со стаканом пива и отдыхала, пока рычажные убирали и мыли оставшуюся от ужина посуду и чистили сковороды.

— Мне кажется, прошедший день был крайне удачным, — вмешался Смит, которому поднятая тема была не особенно интересна. — Никаких неприятностей, кажется, не было, да и погода выдалась просто на диво, — добавил он, вспомнив разговор с Пином.

— По крайней мере, обошлось без поломок, — проворчала миссис Смит. — Страшно подумать, сколько всего часов я провела, сидя без пользы на обочине и ожидая, пока починят механизм.

— Вы давно ездите с караванами? — спросил у нее Смит.

— Будущей весной будет двадцать лет, — ответила миссис Смит.

— А часто вам приходилось бывать в Большом Лесу?

— Я бы сказала: даже слишком часто.

Смит покосился на Пина, который чистил песком закопченный котелок, и слегка понизил голос:

— Скажите, миссис Смит, вы что-нибудь слышали о существе, которое называют Владыкой Черной Горы?

Миссис Смит пристально посмотрела на него, а Бернбрайт совершила в воздухе ритуальный жест, отгоняющий скверну.

— Готова спорить на что угодно, парень, ты родился не на континенте, а где-нибудь на островах, — сказала миссис Смит. — Иначе бы ты о нем слышал.

Смит вовсе не собирался рассказывать о том, где он родился, поэтому вернулся к теме:

— Он что, живет в Большом Лесу? Он и вправду демон?

Миссис Смит указала кружкой на йендри, который как раз направлялся к своей палатке.

— Вон тот тип мог бы рассказать тебе об этом подробно, да только я сомневаюсь, что ему понравится твой вопрос, — сказала она задумчиво. — Стало быть, ты ничего не слышал о Владыке Черной Горы?.. Слушай же… Владыка наполовину демон, наполовину вообще неизвестно что. Так, во всяком случае, утверждает легенда. Быть может, в его жилах течет и кровь йендри, хотя догадаться об этом нелегко — настолько сильно лесной народ его ненавидит. И надо сказать, что он дал им немало поводов.

— Каких же? — Смит вынужден был наклониться ближе, поскольку миссис Смит понизила голос и теперь говорила почти шепотом. Повариха, в свою очередь, придвинулась к нему вместе со своим складным стульчиком и указала чубуком трубки куда-то на северо-запад.

— Примерно через неделю пути ты увидишь ее вершину над горизонтом, — сказала она. — Это высокая, черная, как сажа, гора, похожая на зуб акулы. Там его крепость, его твердыня, из которой Владыке виден каждый уголок, каждая пядь Большого Леса. Когда мы будем проезжать мимо, он заметит нас — это уж как пить дать, хотя для него мы просто букашки. Именно поэтому можно надеяться, что Владыке не захочется Спускаться со своей огромной горы, чтобы познакомиться с нами поближе.

Я не знаю, сколько времени он уже живет на этой одинокой вершине. Пару-то поколений уж точно — о нем знала еще моя бабка. Говорят, раньше Владыка был наемником, но ему несомненно открыта какая-то могучая магия. Говорят, Владыка может повелевать целыми армиями ужасных демонов, а в каждом крупном городе у него есть свои соглядатаи и шпионы. Не брезгует он и услугами наемных убийц. К счастью, в последнее время Владыка лишь время от времени развлекается тем, что нападает на караваны и грабит путников, но не забыты времена, когда единственным объектом его опустошительных и кровавых набегов были они… — и она указала на палатку йендри.

— Почему? — рискнула спросить Бернбрайт.

— Понятия не имею. — Миссис Смит некоторое время молчала, раскуривая потухшую трубку. — В их крошечных, затерянных в лесу деревнях совершенно нечем поживиться — это всем известно. Мне кажется, у Владыки Черной Горы были с нашими зеленушками какие-то личные счеты. Вам известно, что йендри когда-то были рабами? Нет, не нашими — это, пожалуй, единственное, в чем они не могут нас упрекнуть. Это было очень давно, йендри тогда жили не здесь, и поработил их какой-то другой народ. В конце концов, зеленушки — кто бы мог подумать! — подняли восстание и сумели освободиться. Восстание началось с появлением на свет какого-то особенного младенца, рождение которого давно предсказывали их лесные пророки. Один из этих пророков и привел йендри сюда, причем дорогу ему указывал тот самый чудесный ребенок. Говорят, это была девочка, и весь путь — на протяжении, наверное, сотен и сотен миль — вождь йендри нес ее на руках. Когда девочка выросла, она стала Святой лесного народа. По слухам, она умеет исцелять больных, воскрешать мертвых, к тому же она, разумеется, самая красивая женщина в мире… Неужели ты и о ней ничего не слыхал?

Смит покачал головой.

— Ну, не важно. Главное, что йендри поселились в наших лесах и стали жить припеваючи. Единственным, что им по-прежнему мешало, были регулярные набеги Владыки Черной Горы и его слуг, которые разоряли деревни зеленушек чуть ли не каждую неделю. А в конце концов, представьте себе, Владыка сумел захватить саму Святую!.. Впрочем, — тут же добавила миссис Смит, — мне приходилось слышать, будто она сама предложила себя, только бы Владыка Черной Горы перестал опустошать леса. Как бы там ни было, это случилось: предводительница лесного народа переселилась на Черную Гору, и хотя ей не удалось склонить Владыку к добродетельной жизни, он, по крайней мере, перестал сжигать шалаши зеленушек вместе с жителями. — Миссис Смит глубоко затянулась душистым дымом из трубки. — Йендри, впрочем, не приняли этой жертвы. Вместо того чтобы испытывать благодарность, они пришли в ярость — особенно когда их Святая произвела на свет одного за другим целый выводок весьма странных детей.

— Дети у демона и Святой?! — Смит немного подумал. — Это действительно, гм-м… забавно.

— Только не для йендри, — уверила его миссис Смит.

— Знаете что, давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом? — взмолилась Бернбрайт, которая уже некоторое время боязливо озиралась.

Впрочем, дальнейший разговор увял сам собой. Огонь залили водой, и путешественники отправились спать — все, за исключением младенца Смитов, который орал еще целый час.


Следующий день прошел так же, как первый. Несколько бесконечных часов караван двигался по пустынным полям, и как ни вглядывался Смит вдаль, он не видел над горизонтом зловещей Черной Горы. То же было и на следующий день. Ребенок Смитов кричал, йендри ни с кем не заговаривал, Паррадан Смит никого не прикончил, а лорд Эрменвир не умер, хотя об этом можно было судить только по пурпурным клубам дыма, выбивавшимся из щели между занавесками паланкина и летевшим по ветру позади каравана.


— Мама! — завопил во все горло один из мальчуганов Смитов, указывая куда-то назад. — Гляди! Драконы!..

Был пятый день путешествия, острота ощущений притупилась, и дети уже давно изнывали от скуки.

— Не говори глупости! — устало сказала мать, перекладывая с плеча на плечо визжащего младенца.

— Это не глупости! Они летят за нами! Смотрите, смотрите скорее!..

На этот призыв никто не откликнулся, за исключением Смйта, который нехотя повернул голову. К его огромному удивлению, на расстоянии примерно полутора-двух миль позади каравана появились в небе пять или шесть темных точек. Смит повернулся на своем ларе и, упершись ногами в борт повозки, прикрыл глаза ладонью, чтобы взглянуть на это диво получше.

— Драконы всех съедят! — хором завопили младшие Смиты. — Они разорвут нас в мелкие клочья и сожрут вместе с одеждой!

— Драконы ничего вам не сделают, — вскричал Смит. — И вообще — я не думаю, что это…

— Господин из черной палатки сказал, что драконы питаются маленькими детьми, — возразил старший мальчик Смитов. — Когда леди в белом пошла обедать, я заглянул к нему, чтобы посмотреть, правда ли он настоящий вампир, как говорила Бернбрайт. Господин сказал, что в детстве он много шумел и не слушался старших, и за это его укусил дракон. Из-за этого господин из черной палатки на всю жизнь остался полудохлым, но ему еще повезло, потому что большинство драконов очень не любят, когда кричат или плачут. Он сказал: драконы глотают маленьких детей, как жуков. Как только они заслышат, что кто-то плачет день и ночь или дерется, они спускаются с неба на своих огромных крыльях и…

— Хватит, Уолкин! — вмешался отец мальчугана.

— Я же запретила тебе беспокоить больного господина! — рассердилась мать.

— Это все неправда! — крикнул Смит, мысленно проклиная лорда Эрменвира с его идиотскими выдумками. — Драконы никого не едят, сынок, совсем никого. Для этого они слишком маленькие. Я их видел — они не больше моей руки. Целыми днями они летают над водой и ловят рыбу или строят гнезда в расщелинах высоких скал. Люди ловят драконов и делают из их крыльев зонтики. И вообще, — добавил он, вглядевшись повнимательнее, — никакие это не драконы. Это летатели. — И он показал на крылатые фигуры, которые за это время заметно приблизились.

— Видишь, Уолкин? Они совершенно безопасны, — сказал мальчику отец.

— Это просто люди с пристегнутыми крыльями, — объяснил Смит.

— Их делают из шелка или из любой другой легкой и прочной ткани. Иногда летатели разносят срочные письма…

— А еще у них есть свои клубы летунов, где они проводят соревнования… — подхватил Смит-старший. — Не боитесь.

— Конечно, бояться тут нечего, — поддакнул Смит. — Давайте им помашем.

Дети неуверенно замахали руками.

— Глядите, — пискнула до сих пор молчавшая дочь Смитов. — У них такие же самострелы, как у вас, господин караван-мастер!

— Что-что?.. — переспросил Смит.

В следующую секунду в его левое бедро вонзилась оперенная стрела.

Приблизившись на расстояние выстрела, летатели без всякого предупреждения осыпали караван стрелами. После непродолжительного смятения пассажиры тоже схватились за оружие. Смит палил из обоих самострелов, проклиная свою беспечность, которая позволила врагам подлететь так близко. Краем глаза он заметил Паррадана Смита, который стоял в кузове своей повозки и, оскалившись, посылал в летателей стрелу за стрелой из своего многозарядного самострела, магазин которого казался поистине неистощимым. Балншик, высунувшись из паланкина, тоже стреляла в летателей из очень тяжелого охотничьего арбалета с ножным взводом.

Первый летатель круто отвернул в сторону, второпях сбросив рядом с дорогой какой-то предмет, но спастись ему не удалось. Под треск разрываемой ткани и лопающихся ремней он рухнул на землю. Оставшиеся пятеро сделали над караваном два круга, потом поднялись выше и помчались на восток, отчаянно работая крыльями. Через пару минут они уже скрылись из виду. Сброшенный первым летателем предмет некоторое время дымил и чадил, потом чихнул и взорвался, разбрасывая во все стороны горящую жидкость. На счастье, к моменту взрыва все повозки успели миновать опасное место.

— Стоп! — опомнившись, скомандовал Смит, но рычажные уже налегли на тормоза. Повозки задергались и залязгали, из-под металлических колес полетели искры. Смит сгоряча спрыгнул на землю прямо с мостика и тут же упал, сжимая рану на бедре. С трудом поднявшись на ноги, он увидел, что Паррадан Смит уже бежит к упавшему летателю, держа наготове взведенный самострел. С другой стороны к каравану бегом возвращалась Бернбрайт, на ее побледневшем лице был написан ужас.

— Кто-нибудь ранен? — прокричал Смит и, привалившись спиной к колесу тележки, попытался остановить хлещущую из раны кровь.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Смит получил вразумительный ответ. К счастью, серьезно ранен был только он один. Один из рычажных Смитов был слегка контужен огненной стрелой, попавшей в его стальной шлем. Другая стрела, срикошетив от кожуха механизма, ударила рычажного Тигля в плечо. Лорд Эрменвир не пострадал, но его багаж оказался во многих местах прожжен огненными стрелами, и теперь лорд, выскочив из паланкина, выкрикивал страшные угрозы на удивление звучным и чистым голосом, хотя уцелевшие летатели давно превратились в едва различимые точки над горизонтом.

— Вампиры так не ругаются, — пробормотал Смит. Он как раз перевязывал ногу лоскутом ткани, когда к нему приблизился Паррадан Смит. Его лицо было непроницаемым.

— Вам лучше самому взглянуть, караван-мастер, — сказал он, и не дожидаясь ответа, повернулся и зашагал обратно. Смит заковылял следом.

— Летун мертв? — спросил он.

Паррадан Смит кивнул в ответ.

Летатель действительно был мертвее мертвого. При падении он, очевидно, сломал шею, и теперь его голова была повернута к телу под неестественным углом, однако Смит был уверен: человек умер еще до того, как ударился о землю. Его стеганый летательный костюм был окровавлен и прорван по меньшей мере в дюжине мест.

— Проклятье… — пробормотал Смит.

— Вот мои стрелы, — сказал Паррадан Смит, показывая на маленькие черные дырочки, которые все еще слегка дымились. — Делали на заказ… А эти две, думаю, ваши.

— О, счастливец, как же тебе повезло! — промолвил лорд Эрменвир, который тоже присоединился к ним и теперь стоял, злобно глядя на мертвеца. — Если бы ты был жив, то… Словом, не хотел бы я оказаться на твоем месте после того, что ты сделал с моими любимыми рубашками! — Он перевернул тело носком башмака. — Странно, у него нет никакого оружия. Очевидно, этот тип должен был только сбросить фугас.

— Пожалуй, так.

— Хорошо, что нянюшка успела подстрелить его. — Лорд Эрменвир показал на левую руку летателя, из которой торчала большая стрела с зазубренным наконечником.

— Значит, эти стрелы тоже ее? — Паррадан Смит кивнул на две другие стрелы, одна из которых пронзила ногу мертвеца, а другая торчала между ребер.

— Угу. Эти стрелы способны свалить лося.

— Так-так, эти ваши, эти — мои, эти — караван-мастера… — Паррадан Смит наклонился и выдернул из тела три легких оперенных дротика. — В таком случае, кто же выпустил эти?

Глаза лорда Эрменвира едва не вылезли из орбит.

— На вашем месте я был бы поосторожнее с этими штуками… — пробормотал он.

Странные дротики были сделаны из легкого, полого тростника и увенчаны кудрявыми зелеными перьями. В противоположный кончик тростинки был вставлен шип какого-то растения.

— Отравлены? — поинтересовался Смит.

— Разве не все стрелы, которые появляются неизвестно откуда, напоены ядом? — парировал лорд Эрменвир.

Паррадан Смит отшвырнул дротики подальше.

— Вашей светлости известно, кто мог выстрелить в летателя этими колючками?

— Нет.

— Но ведь кто-то должен был это сделать, — рассудительно сказал Смит. — И я хотел бы знать, чего он добивался. Он и его сообщники, если таковые имеются…

— Убить меня, разумеется, — Лорд Эрменвир пожал плечами.

— У вас есть враги, милорд? — удивился Смит.

— Десятки, друг мой, буквально десятки! — ответил лорд Эрменвир.

— И это только мои личные враги, а ведь есть еще враги моего отца!

— Гнев лорда Эрменвира остыл; он побледнел и начал крупно дрожать.

— Держите себя в руках, господин, — сказала Балншик, неожиданно появляясь позади них.

Наклонившись, она выдернула из трупа свои стрелы. Когда Балншик вытаскивала последнюю, стеганая ткань разорвалась, обнажив кожу мертвеца, и Смит, не сдержавшись, издал короткое восклицание.

— Смотрите, у него на руке татуировка!

— Вот как… — Балншик склонилась еще ниже, чтобы рассмотреть рисунок. — Ну конечно!.. Такие татуировки делают наемные убийцы, принадлежащие к той или иной банде. Взгляните сами, мой лорд. Вам совершенно не о чем беспокоиться!

— Совершенно не о чем беспокоиться?! — вскричал лорд Эрменвир, и его глаза снова полезли на лоб. — Меня запросто могли ранить, убить, сжечь заживо, а ты говоришь — это пустяки. Что же тогда, по-твоему, не пустяки?! — Молодой лорд уже почти визжал. — Или вы все хотите, чтобы я околел среди этих проклятых полей и чтобы меня похоронили при дороге, как какого-нибудь бродягу?! Конечно, так будет проще — не надо тратиться на погребальную церемонию и устройство подобающей усыпальницы!

Балншик сгребла его в охапку и без видимых усилий забросила себе на плечо.

— Прошу извинить его светлость, — сказала она. — Именно в этот час у моего господина обычно случаются припадки. Идем-ка лучше обратно, дорогой…

Повернувшись, Балншик зашагала назад к каравану. Смит проводил ее взглядом, потом посмотрел на Паррадана Смита, который с помощью охотничьего ножа вырезал из трупа свои стрелы.

— Это действительно татуировка члена Гильдии наемных убийц? — спросил он.

Не поднимая головы, Паррадан Смит пожал плечами:

— Откуда мне знать?


Наскоро выкопав в сухой, твердой почве неглубокую могилу, они затащили туда тело летателя, засыпали землей и заложили камнями.

Поверх скромного могильного холмика положили искалеченные зеленые крылья. Затем караван двинулся дальше, но, увы, уже не с прежней скоростью, так как у рычажного Тигля сильно болела раненая рука. Было уже совсем темно, когда они наконец добрались до места, где можно было расположиться на ночлег. К этому моменту раненое бедро Смита жгло, словно огнем. Пока рычажные разводили костры и натягивали палатки, он проковылял ко входу в каменную купальню и терпеливо ждал, пока Ронришим Цветущий Тростник вдоволь наплещется в небольшом каменном корытце. Когда йендри наконец вышел, Смит спросил:

— Вы, кажется, целитель-травник?

Цветущий Тростник смерил его неприязненным взглядом.

— Уж не собираетесь ли вы попросить меня о помощи, караван-мастер? — спросил он.

— Да, собираюсь, если только вы сумеете мне помочь.

— Во имя Красоты Незапятнанной!.. — пробормотал йендри и вздохнул. — Мне понадобится чистая вода. Прикажите вашим соплеменникам доставить ее к моей палатке.

Единственным оказавшимся поблизости соплеменником Смита была Бернбрайт, которая набрала в колодце ведро воды и осталась посмотреть, что будет делать йендри. Смит уже лежал на земле возле палатки Ронришима, который, ловко орудуя маленьким ножиком, распарывал штанину любимых (и единственных) брюк Смита.

— Разве вы не будете прижигать рану углем или каленым железом? — поинтересовалась Бернбрайт, которая то и дело морщилась, пока йендри осматривал распухшее и покрасневшее бедро Смита, а тот скрипел зубами от боли.

— А разве вы рубите цветы мечом? — ответил Ронришим, извлекая застрявший в ране наконечник стрелы и критически его осматривая.

— Впрочем, я забыл: люди именно так и поступают. Вам, вероятно, невдомек, что грубая сила — не всегда самое лучшее средство решить сложную проблему.

— Я же просто спросила! — возмутилась Бернбрайт.

— У вас есть болеутоляющее? — прошипел Смит.

Йендри отрицательно покачал головой:

— Я не ношу с собой опиатов. Мне они ни к чему: я считаю, что если страданий не избежать, лучше научиться переносить их с достоинством.

— Понятно, — пробормотал Смит.

— Когда вы и остальные народы научитесь видеть, а не только смотреть, тогда во всех мирах наступят всеобщая радость и ликование, — добавил Цветущий Тростник.

— В настоящий момент меня интересует собственная жизнь, а не возможность научиться чему-то новому, — возразил Смит. — Надеюсь, вы меня понимаете?

Йендри пожал плечами, словно хотел сказать: «Ничего иного я и не ожидал», — и, набрав воды в сложенные ковшиком ладони, принялся промывать и чистить рану. Смит, стиснув зубы, смотрел в небо и терпел, лишь изредка решаясь одним глазком взглянуть на манипуляции йендри. Когда Цветущий Тростник достал из котомки склянку с мазью и, смазав рану, приготовился забинтовать ее чистой тряпицей, Смит спросил:

— Что вы скажете о сегодняшнем нападении?

Йендри снова пожал плечами:

— Вы можете не согласиться с моей точкой зрения, но, по моему глубокому убеждению, эта атака — неизбежное следствие одной из ваших внутренних людских ссор. Один подонок убивает другого, а его друзья-подонки начинают мстить… и так до бесконечности.

Немного подумав, Смит решил, что сейчас не самое подходящее время, чтобы пытаться представить обычай кровной мести в качестве неотъемлемой части общечеловеческого культурного наследия.

— Но за кем могли охотиться эти наемные убийцы? — спросил он.

— Я не знаю, и меня это абсолютно не интересует, — ответил Ронришим Цветущий Тростник. — Впрочем, если бы я дал себе труд задуматься над чем-то подобным, то начал бы с того, что попытался определить: кто из путешественников был лучше готов к обороне и кто защищал себя особенно рьяно.

Он закончил перевязку, и Смит с трудом сел.

— В ваших словах есть смысл, — проговорил он задумчиво. — Из всех путешественников лучше всего вооружен Паррадан Смит. Вы думаете, это его хотели убить?

— Возможно. Но, с другой стороны, нельзя исключить и элемент случайности. Вы, люди, всегда готовы нападать без всякой видимой причины.

— Спасибо, всегда приятно выслушать непредвзятое мнение, — заметил Смит, вставая.

— Не стоит благодарности, — невозмутимо ответил йендри. — А сейчас оставьте меня — я должен привести себя в порядок и помолиться.

— Не стану мешать… — Смит захромал прочь. Бернбрайт подставила плечо, и Смит с благодарностью оперся на него.

— Ужасный тип!.. — прошипела девушка, убедившись, что йендри не может ее слышать. — Теперь он задерет нос и будет думать, что он лучше всех.

— Мистер Ронришим был совершенно уверен в этом с самого первого дня путешествия, — ответил Смит. — По крайней мере, он согласился подлечить мне ногу.

— Он сделал это только потому, что вы его попросили, — ответила Бернбрайт. — Йендри не могут отказать, если их просят о медицинской помощи. У них такой закон или табу — не знаю точно… В одном можете быть уверены: даже если б вы умирали, сам он ни за что бы не облегчил ваших страданий.

— Сдается мне, ты недолюбливаешь йендри, не так ли?

— Эти зеленые обезьяны насилуют женщин-сигналыциц, — уверенно сообщила Бернбрайт. — Не караванных герольдов, как я, а одиночек, которые бегут на дальние расстояния с важным сообщением.

— Мне приходилось слышать подобные истории, но я всегда думал, что это просто выдумки, — сказал Смит. — Ведь считается, что йендри не приемлют насилия.

Бернбрайт мрачно качнула головой.

— Они утверждают, что это никакое не насилие, а акт любви. Их девушкам, во всяком случае, это нравится, вот йендри и вообразили, что мы должны просто мечтать о том, чтобы какая-нибудь грязная зеленая обезьяна… — Бернбрайт длинно сплюнула. — Самонадеянные ублюдки! Ну ничего, в моем Доме изучают разные приемы самозащиты, так что пусть йендри только попробуют схватить меня!..

— Мне жаль йендри, которые попробуют схватить тебя, — сказал Смит. — Кстати, как поживает рука Тигля?

— Она распухла вдвое против обычного и переливается всеми цветами радуги, — заявила Бернбрайт. — Мне кажется, завтра он вовсе не сможет работать, так что вам придется его заменить.

— Вот как?.. — озадаченно протянул Смит.

— Странно… — задумчиво проговорила Бернбрайт. — Этот летатель, которого сбили…

— Что — летатель?

— Он из Троона. — Бернбрайт помогла Смиту сесть на землю около костра. — Я его узнала. Он часто бывал в «Пылающем Колесе» — это бар, куда ходят игроки в кости.

— И ты, конечно, уверена, что лорд Эрменвир — не только вампир, но еще и игрок? — осведомился Смит.

Бернбрайт вспыхнула.

— Но ведь до сегодняшнего дня он действительно ни разу не вылезал из своего паланкина до наступления темноты! — воскликнула она. — И он ничего не ест, а выглядит — краше в гроб кладут! Но нет — он не игрок. Насколько я слышала, лорд Эрменвир был послом, но его отозвали, поскольку он слишком болен. Теперь его отправили на курорт, чтобы он там подлечился. А вы думаете, летатели охотились за ним?

Смит покачал головой.

— Не я — это сказал сам лорд Эрменвир.

— Гхм… — Лицо Бернбрайт отразило лихорадочную работу ума. У нее было наготове не меньше двух десятков увлекательнейших гипотез, но тут ее окликнула миссис Смит. Бернбрайт умчалась в кухонную палатку, а Смит устало прикрыл глаза.


В эту ночь никому из путешественников так и не удалось выспаться, так как младенец Смитов орал целых два часа вместо одного. Смиту, которому по жребию досталась первая стража, беспрерывные вопли малыша только помогали бодрствовать, но к тому моменту, когда Смита сменил рычажный Беллоуз, он продрог до костей и чувствовал себя совершенно разбитым. От боли и холода Смиту было известно только одно средство, и он поспешил прибегнуть к нему. Испытанное средство помогло. Через некоторое время Смит достаточно опьянел и сумел притвориться, будто раненая нога принадлежит кому-то другому. Не успел он, однако, закрыть глаза, как что-то разбудило его, и Смит рывком сел, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди.

Сжимая в темноте рукоятку заряженного самострела, Смит пристально вглядывался в темноту за пределами отгороженного повозками круга и гадал, что же могло его разбудить. Сначала ему показалось, будто что-то легко коснулось во мраке его лица… Быть может, все дело в непривычной влажности ночного воздуха. Или в странном запахе, который отдаленно напоминал запах моря.

По другую сторону костра заворочалась в своем спальном мешке миссис Смит. Приподнявшись на локте, она сонно посмотрела на него.

— Ветер переменился, — пробормотала она. — Большой Лес близко. Завтра мы ее увидим.

Смит снова лег, недоумевая, что могла иметь в виду миссис Смит, и только потом догадался, что она говорила о Черной Горе.


Но утром Смит даже не вспомнил о своих ночных тревогах. От них его отвлекли собственное похмелье и обычная утренняя суматоха, связанная с необходимостью свернуть лагерь и отправиться в дальнейший путь. Вдобавок ему действительно пришлось занять место Тигля на мостике тягловой тележки. После того как Смит взвел рабочую пружину, его руки готовы были отвалиться, а еще через три часа пути он окончательно убедился, что карьера рычажного его совсем не привлекает.

Из-за свалившихся на него забот глазеть по сторонам Смиту было совершенно некогда. Только в полдень, когда Бернбрайт начала разносить вдоль каравана деревянные миски с едой, он поднял глаза к горизонту и сразу увидел на северо-западе поросшую лесом гору, над которой возвышался черный иззубренный пик. Сначала гора показалась Смиту не особенно большой, но, мысленно прикинув расстояние, он едва удержался, чтобы не присвистнуть. Черная Гора действительно была огромной.

Впрочем, Смит постарался на время выбросить ее из головы, чтобы отдать должное долгожданному обеду. В миске, которую на ходу сунула ему Бернбрайт, лежала тонкая ячменная лепешка и кусок щедро сдобренного специями мяса. Справиться с ними одной рукой было нелегко, но Смиту наконец удалось завернуть мясо в хлеб. Методично жуя, он время от времени подкачивал рычаги свободной рукой и, оглядываясь на вереницу повозок, снова и снова принимался гадать, какую цель могли преследовать напавшие на караван летатели.

Ограбление казалось ему наименее вероятным. Груз каравана не представлял для разбойников особой ценности. Самой дорогой вещью, которую они везли, были фиолетовые яйца леди Семь Бабочек, однако попытавшись представить себе, как пятерка летателей старается поднять в воздух грузовую сеть со ста сорока четырьмя крупными фиолетовыми яйцами, Смит невольно ухмыльнулся.

А вдруг кто-то из пассажиров везет с собой что-то очень ценное? На теле сбитого летателя оказалась татуировка наемного убийцы, но это вовсе не означало, что он «по совместительству» не может быть вором. Смит хорошо знал, что способный человек без труда овладевает сразу несколькими смежными профессиями.

Гм-м… Смит поглядел вперед на пассажирскую повозку, в которой ехало семейство Смитов. Они были ювелирами, так, может, они везут с собой какие-то изделия или драгоценные камни?

Потом Смит посмотрел на повозку, в которой путешествовали Паррадан Смит и йендри. Между собой они не разговаривали и даже смотрели в разные стороны: взгляд Паррадана Смита был устремлен на восток, Цветущий Тростник с беспокойством поглядывал на северо-запад, где вставала над горизонтом Черная Гора.

Йендри исключается — у него почти нет багажа, если не считать небольшой котомки с лекарствами. Лесной народ презирал собственность. Единственным, что йендри меняли у людей на одежду и кое-какие орудия, были целебные травы, да изредка — мелкий речной жемчуг.

Другое дело — Паррадан Смит. Он был курьером и, следовательно, должен везти с собой что-то важное, вот только что?.. Его небольшой саквояжик не выглядит настолько тяжелым, чтобы хранить золотые слитки.

Остается лорд Эрменвир. Деньги, редкие наркотики, ювелирные изделия — молодой лорд, несомненно, запасся всем этим в достаточном количестве, а это могло заинтересовать воров.

Смит дважды качнул рычаг пружинного механизма и окинул небосклон внимательным взглядом, но не заметил ничего подозрительного.

Только Черная Гора с каждым часом пути все росла и росла. К исходу следующего дня, когда караван достиг развилки и свернул на северную дорогу, грозный пик замаячил прямо перед ними.


— Эй, Смит! Вставай!..

Смит с трудом разлепил глаза. Ему казалось, что он закрыл их всего несколько минут назад, но небо на востоке уже начинало светлеть. Повернув голову, он увидел миссис Смит, которая присела на корточки рядом с его постелью.

— Похоже, ночью у нас были гости или, вернее, гость, — сказала она. — И этот гость задержался по не зависящим от него причинам. Было бы очень неплохо, если бы ты помог мне его… убрать.

— Кто?!.. — Смит сел и потер подбородок, уколовшись собственной щетиной.

Миссис Смит молча показала чубуком дымящейся трубки куда-то в центр лагерной площадки. Поглядев туда, Смит увидел на земле какую-то темно-серую массу, слабо освещенную отблесками костра.

— Что это? — Смит выбрался из-под одеял и с трудом поднялся, продолжая разглядывать непонятное месиво. Меньше всего ему хотелось приближаться к нему, однако иного выхода не было. Смит сделал несколько шагов к центру лагеря и вгляделся пристальнее. Потом его вырвало.

Если взять обычную серую кошку, увеличить в десять раз и придать ей форму человеческого тела, а потом забить железными прутьями, содрать шкуру и, нарезав мех тонкими полосками, бросить его на освежеванный труп — вот тогда вы получите примерное представление о том, что увидел Смит. Впрочем, для этого понадобится кошка с очень большими зубами и когтями и густым зеленым гноем в венах вместо крови.

Пошатываясь, Смит попятился назад. В глазах твари, все еще открытых и похожих на бериллы, застыло выражение бешеной злобы, однако в том, что кошмарное существо мертво, сомневаться не приходилось.

— Очень скверно… — пробормотал Смит.

— Могло быть хуже, — философски заметила миссис Смит, вешая над костром чайник. — Вместо этой твари здесь мог лежать ты… К счастью, тварь не успела схватить никого из нас. Лично я ничего не слышала, а ты? — негромко спросила миссис Смит.

Смит отрицательно покачал головой.

— Что это за зверь? Никогда таких не видел. Может, это демон?

— В путеводителях по здешним местам не упоминается о племенах людей с кошачьими головами, — мрачно заявила миссис Смит. — Сейчас, впрочем, нам надо думать не об этом, а о том, как убрать эту дохлятину, пока ее не увидели пассажиры.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Смит и, прихрамывая, зашагал к тележкам — искать веревку.

Ему удалось найти довольно длинный и прочный канат в тележке Пина. Смит сделал на конце петлю, и они вместе отволокли мертвое чудовище за пределы стоянки. Но на равнине труп совершенно некуда было спрятать, и Смит пошел в лагерь за лопатой, чтобы вырыть могилу. Он как раз возвращался, когда ему почудилось, что мертвое тело начинает корчиться, словно в агонии. Увидев это, Смит замер, приготовившись спасаться бегством, однако бежать ему не пришлось. Тело засветилось и вспыхнуло зеленым огнем. Внезапно пламя стало настолько ярким, что на него невозможно было смотреть, а еще через секунду во все стороны с шипением полетели зеленые искры, и что- то белое с протяжным воем взмыло в небо прямо из огня и понеслось на запад, словно запоздалая комета, желающая затеряться среди бледнеющих звезд.

Зеленое пламя погасло, и на равнине не осталось ничего, кроме горстки пепла, которую тут же унес свежий утренний ветер.

— Это точно демон, — сказала миссис Смит, когда, опираясь на лопату вместо костыля, Смит приковылял в лагерь. — Они часто летают по воздуху и взрываются, словно шутихи в день рождения Великого Герцога. — И она вручила Смиту жестяную кружку с горячим чаем.

— Интересно, что ему могло понадобиться в лагере? — спросил Смит, грея о кружку озябшие пальцы.

— Будь я проклята, если знаю. Обычно демоны не забираются так далеко на равнины, — ответила миссис Смит, зачерпывая ложкой из горшка жидкое тесто для оладий и выливая его на разогретый противень. — Впрочем, я думаю, что не ошибусь, если скажу — эта тварь пробралась в лагерь, чтобы прикончить кого-то из нас. Можно только удивляться, почему ей это не удалось.

— Или — кто ее прикончил? — добавил Смит. — И как ее прикончили?

— Ах-ах-ах, какое прелестное утро или почти утро!.. — прохрипел лорд Эрменвир, на четвереньках выбираясь из своего шатра.

Встав во весь рост, он подошел к костру. Смиту показалось, что молодой лорд выглядит бледнее обычного, однако сказать наверняка было трудно: дым из трубки, которую младший отпрыск Дома Зимородка держал в зубах, почти совершенно скрывал его черты.

— Надо хоть изредка вставать пораньше, — заметил лорд Эрменвир. — А что сегодня на завтрак?

— Оладьи из рисовой муки с молотым миндалем и абрикосовым сиропом, — ответила миссис Смит.

— Вот как? — Молодой лорд слегка выпрямился и огляделся по сторонам. — Просто замечательно! А мяса вы, случайно, не приготовили?

— Я могла бы поджарить несколько сарделек, милорд.

— Сарделек? Что ж, это было бы неплохо. Их у вас много? А с кровью есть?

— Сардельки все одинаковые, милорд, — без крови.

— Правда? Но я слышал, бывает кровяная колбаса и…

— Даже кровяная колбаса, милорд, не бывает с кровью, если ее хорошо приготовили. Это просто название.

— Вот как?.. — У лорда Эрменвира сделалось такое лицо, словно он был готов заплакать. — Ну ладно, — сказал он наконец, — хотя бы вареная кровяная колбаса у вас есть?

— Есть немного утиной кровяной колбасы, — сказала миссис Смит с непроницаемым лицом.

— Ее делают из утиной крови? — Казалось, молодой лорд был слегка шокирован. — Ну ладно, приготовьте мне все утиные кровяные колбаски, которые у вас есть. И одну из этих ваших больших лепешек с сиропом, только сиропа налейте побольше. И чаю — горячего чаю… Я желаю чаю — вы слышали?!

Он слегка притопнул ногой, и миссис Смит бросила на него укоризненный взгляд, но сказала спокойно:

— Хорошо, милорд, только немного потерпите… Через четверть часа все будет готово.

— Кстати, ваша светлость, вы не слышали ничего необычного сегодня ночью? — спросил Смит, и молодой лорд резко повернулся в его сторону.

— Кто? Я?! Не слышал ли я чего-нибудь необычного? Да я спал, как младенец! — вскричал он. — А что? Разве что-нибудь случилось?

— Да, были кое-какие неприятности, — сказал Смит. — В лагерь пробралось дикое животное.

— Какой ужас! — воскликнул лорд Эрменвир. — Неужели нельзя ехать поживее, чтобы поскорее убраться с этих кошмарных равнин?

— Вряд ли это возможно, ведь один рычажный выбыл из строя, — покачал головой Смит.

— В таком случае необходимо постоянно быть настороже. Удвоить караулы, и все такое… Не так ли, караван-мастер?

— Знаете что, — вмешалась миссис Смит, выкладывая утиные колбаски на решетку жаровни, — вашей милости вовсе не обязательно дожидаться завтрака здесь. Вы можете вернуться в шатер, а когда он будет готов, ваша служанка принесет.

— Нет уж, благодарю, сегодня я твердо решил позавтракать. — Лор д Эрменвир поморщился и скрипнул зубами, услышав, как в палатке Смитов заскулил и захныкал младенец.

— Понятно, — сказала миссис Смит, и Смит внимательно посмотрел на нее.

Лорд Эрменвир собирался сказать что-то еще, но тут из палаток стали один за другим появляться рычажные и пассажиры. Насколько Смит мог судить, все они были живы и здоровы. Паррадан Смит подозрительно понюхал воздух, потом пожал плечами и отправился к колодцу. Бернбрайт выкарабкалась из спального мешка и, зайдя в кухонный шатер, попыталась отхлебнуть абрикосового сиропа прямо из бутылки, но была поймана и изгнана с позором. Дети Смитов обнаружили в центре лагеря лужу зеленой крови, в которой еще плавали клочья серого меха, и принялись горячо о чем-то спорить.

Цветущий Тростник тоже увидел мерзкую лужу и сморщился от отвращения. Держась от нее как можно дальше, он присоединился к собравшимся у кухонной палатки.

— Нельзя ли получить на завтрак чашку чистой теплой воды? — спросил йендри. — С капелькой розового масла, если у вас найдется.

— Бернбрайт, налей этому малому чашку воды, — приказала миссис Смит. — К сожалению, у нас нет розового масла, сэр. Могу предложить вместо него абрикосовый сироп.

Бернбрайт, войдя в шатер, уже на законных основаниях сняла с полки заветную бутыль и показала Ронришиму.

Йендри презрительно скривил губы.

— Нет, благодарю вас, — сказал он. — Мне нужно чистое розовое масло — без сахара и прочих добавок. Мы — лесной народ, и наши вкусы отличаются простотой и естественностью. Йендри не подстегивают аппетит с помощью разного рода искусственных добавок.

Вскоре и лорд Эрменвир получил свой завтрак и ушел с ним в роскошный шатер. Забравшись внутрь, он плотно затянул входной клапан и не появлялся, покуда не пришла пора свертывать лагерь. Ко всеобщему удивлению, на этот раз его светлость сам разобрал шатер и затолкал ткань и шесты в сундук.

— Разве мисс Балншик нездорова? — спросил у него Смит. Ему показалось, что молодой лорд слишком громко сопит от натуги, и он подошел, чтобы помочь ему закрыть крышку сундука.

— С ней все в порядке, — пропыхтел лорд Эрменвир. — Нажми-ка на тот край, будь добр… Ага, вот так. У нянюшки просто разыгралась мигрень. Я уверен, это из-за атмосферного давления: оно меняется, когда поднимаешься на возвышенность. Служанка скоро выйдет.

Но Балншик появилась из паланкина только вечером, когда пришла пора устраиваться на ночлег. Впрочем, выглядела она спокойной и безмятежной. За ужином Балншик с аппетитом съела огромную порцию жареной ветчины с соусом из лимона, изюма и бренди. Лорд Эрменвир, напротив, удалился в шатер лишь с чашкой мясного бульона.


— Я думаю, это была еще одна попытка убийства, — сказала миссис Смит, когда в костре остались лишь угли, а пассажиры разошлись по своим палаткам. — Вторая за несколько дней.

— Значит, вам тоже кажется, что это не ограбление? — спросил Смит.

Миссис Смит выпустила густой клуб ароматного дыма и покачала головой:

— Когда посылают демона — нет, — сказала она. — Можешь не сомневаться.

— Я не знал, что в Трооне есть маги.

— Почему ты решил, что демона послали из Троона? — удивилась миссис Смит.

Смит рассказал, что Бернбрайт узнала в мертвом летателе человека, которого она видела в троонском баре для игроков. В ответ миссис Смит кивнула, но ничего не сказала.

— Мне кажется, между обоими нападениями есть связь, — проговорил Смит. — А как вы считаете? Или вы думаете, что демона мог подослать… — Недоговорив, он показал рукой туда, где, скрытая ночной мглой, высилась Черная Гора.

Миссис Смит немного подумала.

— На него это не похоже, — вымолвила она наконец. — Но исключить такую возможность нельзя. — Она покачала головой. — Жаль, это все усложняет…

— Я больше люблю простые неприятности, — поспешно сказал Смит. — Поэтому давайте исходить из того, что главный злодей находится именно в Трооне. Лично мне кажется, что он охотится либо за Парраданом, либо за молодым лордом Эрменвиром. Что-то помешало ему расправиться с ними в городе. Быть может, убийство выдало бы его с головой, поэтому враг решил подождать, пока мы отъедем от города достаточно далеко, чтобы жертва не могла призвать на помощь своих союзников.

— Звучит разумно, — согласилась миссис Смит.

— Но первая атака не удалась, — продолжал Смит с воодушевлением. — Летатели получили отпор, какого не ожидали, и вынуждены были убраться восвояси, не выполнив задания. Между тем мы с каждым днем все больше удаляемся от Троона, и неизвестный враг начинает опасаться, что скоро мы станем для него недосягаемы. Вот он и заплатил колдуну, чтобы тот послал за нами демона. Подобные услуги недешевы, поэтому я почти уверен: это была последняя попытка неприятеля добиться своего. Шаг отчаяния. Готов побиться об заклад, что нас больше никто не потревожит.


Следующие два дня действительно прошли спокойно, и Смит решил, что его догадка была правильной. Одно маленькое происшествие, впрочем, все же случилось. На руках у старших детей Смитов начала расти жесткая серая шерсть, и ничто — ни бритье, ни выщипывание, ни мази — не помогало. К ужасу родителей, шерсть начала распространяться, как зараза, и к вечеру второго дня все трое малышей стали похожи на маленьких серых котят, которые сидели возле своей палатки с крайне несчастным видом. С миссис Демарой Смит случилась истерика. Она умоляла Смита сделать хоть что-нибудь и так шумела, что разбудила лорда Эрменвира. Выглянув из шатра, он сварливо потребовал, чтобы ему дали возможность отдохнуть. Тут его взгляд упал на детей Смитов, и лорд Эрменвир разразился таким громким хохотом, что Балншик сурово отчитала его и чуть не силой втащила обратно. Несколько позднее она вышла из шатра и предложила Смитам целебный бальзам, цветом и консистенцией напоминавший светло-коричневую глину. Бальзам оказался необычайно действенным. Уже через час от шерсти не осталось и следа, хотя дети жаловались, что глина ужасно щиплется.

Как бы там ни было, к следующему утру шерсть не отросла, и Смит решил, что дети отделались сравнительно легко.


Наконец равнины остались позади. Караван приближался к Большому Лесу, представлявшему собой холмистую местность, густо поросшую деревьями. В центре возвышалась Черная Гора, настолько огромная и не похожая на все окружающее, что казалась самостоятельным и совершенно чужим миром. Оттуда, где находились путешественники, уже можно было различить покрывавшие склоны Черной Горы темные хвойные леса, укутанные туманами скалистые отроги, серебристые ленты рек и ручьев и даже радуги над бесчисленными водопадами. С каждой милей эти детали проступали все отчетливее, но, как ни странно, казались все менее реальными.

Теперь караван двигался гораздо медленнее, так как у подножий холмов дорога во многих местах шла вверх, и рычажным приходилось подтягивать пружины значительно чаще, чем на равнинах. Смит работал наравне со всеми, хотя мускулы немилосердно ныли, а руки, казалось, готовы были отвалиться. От напряжения у него открылась рана на бедре, и Тигль вынужден был поспешить на помощь, хотя раненая рука еще плохо его слушалась. Воздух сделался влажным, и в нем витали запахи листвы и цветов. Когда же путники устроили ночлег на окруженной деревьями поляне, Смит впервые за все время подумал о том, что не чувствует во рту привкуса троонской пыли.


На второй день после того, как они въехали в пределы Большого Леса, на них снова напали.

Караван только что поднялся на довольно крутой склон; и рычажные взмокли от пота, несмотря на то, что погода была довольно прохладной. Зато спуск с гребня оказался длинным и прямым. Дорога пролегала в тени могучих дубов, уже одевшихся в золото ранней осени, и ныряла в небольшой смешанный лес далеко внизу. При виде этой картины, Бернбрайт издала радостный вопль и вырвалась далеко вперед. Рычажные, немного переведя дух, отпустили тормоза; караван с лязгом и грохотом покатился с горы, все больше ускоряв ход. Быстрая езда привела младших Смитов в полный восторг. Сначала они просто визжали, потом принялись на ходу срывать дубовые листья, соревнуясь друг с другом в том, кто наберет букет побольше. При этом они так высоко подпрыгивали и перегибались через борт повозки, что Смит испугался, как бы кто-то из них не выпал и не убился. Он то и дело оглядывался на детей, поэтому не заметил, что в самом конце склона лежит поперек дороги огромное, толстое дерево.

Рычажные едва успели затормозить, чтобы не врезаться в него. Когда же, лязгая цепями и высекая искры из каменных желобов, караван остановился, из-за дерева показался огромный человек. Поглядев на остолбеневших путешественников, он ухмыльнулся и картинным жестом скрестил на груди волосатые руки.

Смит сразу понял, что перед ними не обычный разбойник. Кроме золотой серьги в ухе и красного кушака, за который были заткнуты две кривые сабли, у бандита были острые клыки длиной в палец. Кожа его казалась тускло-свинцовой, как грозовая туча, что было характерно для отпрысков демона и человека.

Разбойнику не было нужды кричать: «Стой! Это ограбление!» (с такими зубами это было бы весьма затруднительно), — все и так поняли, что к чему. Однако напугать девушку, способную пробежать без отдыха пятьдесят миль, оказалось совсем непросто. Правда, Бернбрайт вскрикнула, когда перед ней внезапно появился этот верзила, однако инерция разбега толкала ее вперед, и остановиться она уже не могла. Тогда Бернбрайт сделала единственную правильную вещь, которой обучили ее в Доме Сигнальщиц в Городе Пылающей Горы. Вместо того, чтобы затормозить, она прыгнула вперед, целясь пятками бандиту в лицо. Не устояв на ногах, тот рухнул навзничь, и Бернбрайт принялась методично обрабатывать ногами его голову, словно отплясывая матросскую джигу.

Тем временем из-за деревьев по обеим сторонам дороги с воплями выскочили остальные члены шайки, но караванщики уже успели приготовиться к отпору. Правда, спрыгивая с мостика на землю, Смит едва не упал из-за раненой ноги, однако сумел удержать равновесие и с ходу всадил две стрелы в ближайшего бандита. Тот упал, и Смит выхватил из-за пояса мачете. Рычажные тоже вооружились ржавыми мечами и небольшими, помятыми щитами, атакуя сомкнутым строем.

Повернувшись к бандиту, который напал на него с другой стороны, Смит успел заметить, что из-за резкого торможения одна повозка все же опрокинулась. Смиты-ювелиры поспешно заталкивали под нее детей, а атаковавший их бандит фактически выбыл из строя, получив по голове тяжелой сковородой с длинной ручкой, которой вооружилась миссис Смит. Повсюду валялись высыпавшиеся из прорванной сети фиолетовые яйца, и Балншик, выскочившая из паланкина с кинжалом в каждой руке, расшвыривала их ногами, с азартом наступая на совершенно растерявшегося бандита, который, по-видимому, не ожидал подобной прыти от молодой женщины. Паррадан Смит уложил из своего арбалета пятерых нападавших и схватился врукопашную с шестым. Лорд Эрменвир, как ни странно, тоже не остался в стороне. На глазах Смита он отсек одному из бандитов голову.

«Ай да лорд Эрменвир!» — подумал Смит, но тут проблема собственного выживания встала перед ним, что называется, во весь рост.

Его противник не был такой страхолюдиной, как клыкастый получеловек-полудемон. Напротив, он был строен, гибок, быстр и красив лицом. Его внешность немного портили крутые бараньи рога, которые росли из мощной височной кости. На Смита, впрочем/ его демоническая красота не произвела особого впечатления. Увы, юноша и сражался как демон, а игнорировать это обстоятельство Смиту было нелегко.

Клинки со звоном столкнулись. Первый удар Смит удачно парировал, но юноша тотчас сделал выпад второй рукой, в которой прятал кинжал, и острое лезвие рассекло куртку прямо напротив сердца. Улыбнувшись, юноша сделал еще один стремительный бросок, и Смиту пришлось отскочить со всем проворством, какое позволяла ему развить поврежденная нога. Юноша-демон продолжал наступать, и Смит, вынужденный парировать один удар за другим, никак не мог вытащить из ботинка нож. Довольно скоро он убедился, что противник превосходит его не только в силе, но и в гибкости и быстроте реакции, воистину нечеловеческой. Очень скоро у Смита появилась пренеприятная уверенность, что на этот раз ему, пожалуй, суждено быть убитым.

Единственным, что он мог противопоставить силе и быстроте врага, был вес, и Смит предпринял яростную контратаку, стараясь заставить юношу-демона отступить. Тот действительно попятился, и этого хватило, чтобы Смит успел выхватить нож. Некоторое время после этого противники кружили вокруг друг друга: демон — пританцовывая, Смит — приволакивая раненую ногу. Он смутно сознавал, что нападение отбито и шайка бандитов практически истреблена, однако все, что творилось вокруг, Смит воспринимал так, словно это происходило в другом мире. Его же мир был ограничен замкнутым пространством, внутри которого находились только он и юноша с мощными изогнутыми рогами и синевато-лиловой кожей. Пространство это с каждой секундой становилось все уже, все теснее, и Смит понял: развязка близка.

Юноша-демон тоже не сомневался, что победа достанется ему, поэтому позволил себе дурачиться, выделывая ногами замысловатые коленца и кренделя. Он двигался то приставным, то скрещенным шагом, а то принимался мерно размахивать перед лицом Смита сверкающим клинком, словно надеясь загипнотизировать врага или отвлечь его внимание от кинжала, который продолжал держать в левой руке. На губах демона играла насмешливая улыбка, словно он уже представлял, как пронзит грудь Смита своим острым стилетом… однако финал схватки оказался совершенно неожиданным для обоих. Внезапно юноша споткнулся и чуть не упал, а его взгляд скользнул куда-то за спину Смита. Теперь он сам, словно загипнотизированный, неотрывно глядел на кого-то, кто подходил к Смиту сзади.

— Здравствуй, Эшбисс, — сказала миссис Смит.

Лицо юноши потрясенно вытянулось, а в глазах промелькнула искорка неуверенности, которая тут же превратилась в самый неподдельный ужас.

— Да, — подтвердила миссис Смит, — ты не ошибся, это я.

Юноша-демон попятился.

— Феннализ?! Но ведь ты… ты была…

— Прошло тридцать лет, Эшбисс, — объяснила она.

— Нет! — воскликнул демон, продолжая пятиться. Его кожа из черно-синей сделалась пепельно-серой. — Не может быть, чтобы прошло столько времени! Ты лжешь! — С трудом оторвав взгляд от лица миссис Смит, демон бросил на землю саблю и кинжал и жестом отчаяния закрыл руками лицо — такое гладкое и юное, такое безупречно-прекрасное.

— Ровно тридцать лет, Эшбисс. Не больше и не меньше.

— Я тебе не верю, — всхлипнул демон и, повернувшись к Смиту спиной, с воем бросился к лесу. Уже через пять шагов он оторвался от земли и, поднявшись в воздух, помчался над верхушками деревьев, сбивая ногами красные и золотые листья дубов. Уцелевшие разбойники, видя, что их предводитель обратился в бегство, тоже пустились наутек. Они, правда, не поднимались в воздух, однако и на земле им удалось развить завидную скорость.

Никто их не преследовал.

Смит бросил мачете, нож и, наклонившись вперед и упершись руками в колени, глубоко втянул воздух, стараясь отдышаться.

— Что это с ним? — пробормотал он. — Может, кто-нибудь объяснит мне, в чем дело?

— Мы с Эшбиссом когда-то были знакомы, — ответила миссис Смит, глядя вслед исчезнувшему за кронами деревьев демону. — Ты, наверное, и представить себе не мог, что когда-то я была юной девушкой, которую похитил из монастыря обольститель, правда? Но, что было — то было. Мы проделывали ужасные вещи, пока были вместе!..

— Отчего же он убежал?

Миссис Смит покачала головой.

— Эшбисс всегда боялся времени, — проговорила она задумчиво. — Оно действует на демонов не так сильно, как на нас, простых смертных, однако в конце концов и они тоже старятся.

Смит пристально вгляделся в лицо миссис Смит. Она мечтательно улыбалась, и на мгновение он увидел перед собой юную девушку, какой она была когда-то. Но это продолжалось совсем недолго. Миссис Смит привычно нахмурилась и оглядела поле битвы.

— Прах меня побери!.? — пробормотала она.

Смит проследил за ее взглядом. К ним медленно приближался Паррадан Смит. Его шатало, и Цветущий Тростник поддерживал его под руку.

— Он ранен! — крикнул йендри Смиту.


Они разбили лагерь возле дороги и подсчитали потери. Паррадан Смит действительно серьезно пострадал. Он был ранен в грудь, и хотя лезвие ножа прошло довольно далеко от сердца, несчастный сильно страдал. Левая сторона отказывалась ему повиноваться и по совету йендри Смит и миссис Смит уложили раненого в одной из палаток, устроив его как можно удобнее.

Бернбрайт отделалась лишь несколькими синяками. У самого Смита на груди зияла глубокая царапина; рычажные тоже получили несколько легких ран и ушибов. Смиты и их дети не пострадали. Балншик и лорд Эрменвир тоже были целы и невредимы, зато на поле боя осталось двенадцать мертвых бандитов, которых следовало оттащить в сторону и обыскать. Было еще лежащее поперек дороги дерево, которое нужно убрать; было сто сорок четыре фиолетовых яйца, которые предстояло разыскать в траве и кустах; была одна опрокинутая тележка, которую требовалось снова поставить на колеса.

— Ну, спасибо тебе, Владыка Черной Горы, удружил!.. — злобно бормотал Смит, пока миссис Смит бинтовала ему рану на груди.

— Разве ты не рассмотрел мертвецов? — спросила повариха, качая головой. — Только трое из них люди, все остальные — полукровки. Бедняга Эшбисс — он набрал себе в банду всякого отребья, которое и сражаться-то как следует не умеет. Нет, когда нападает Владыка Горы, это видно сразу. Все его солдаты — чистокровные демоны, которые в совершенстве владеют воинским искусством. Против них нам не выстоять и двух минут.

— Спасибо, миссис Смит, вы меня утешили, — проворчал Смит.

— Эй, караванщик, ты не поверишь, но ни одна из этих идиотских штуковин не разбилась! — сказал лорд Эрменвир, подходя к ним. В руках он держал пять фиолетовых яиц, которые и в самом деле были целехоньки, и Смит почувствовал, как у него немного отлегло от сердца.

Миссис Смит ухмыльнулась.

— Похоже, в этом трепе по поводу идеальной упаковки есть зерно истины, — проговорила она. — Новая, безупречная форма… Что ж, быть может, мы еще доживем до тех времен, когда ящики будут делать не квадратными, а круглыми.

— Вы хотите сказать, что яйцо — это самое совершенное из всего, что создала природа? — осведомился лорд Эрменвир и, прежде чем Смит успел крикнуть, принялся ловко жонглировать всеми пятью яйцами.

— Могу я попросить вас положить эти вещи обратно в тележку, милорд?

Эрменвир ловко бросил яйца обратно в тележку.

— Я мог бы обыскать убитых, — сказал он. — Правда, они выглядят настоящими голодранцами, но кто знает… У кого-то из них может случайно оказаться при себе кошелек, а в нем — пара-тройка монет.

— По крайней мере, это не солдаты Владыки Черной Горы, — заключил Смит.

— Кто? Они?!.. — Лорд Эрменвир рассмеялся коротким лающим смехом. — У этих жалких неудачников и доспехов-то приличных нет. Его люди носят серебряные кольчуги и расшитые золотом мундиры — так, во всяком случае, я слышал.

— Хотел бы я знать, почему буквально все знают о Владыке, а я нет?.. — задумчиво проговорил Смит, провожая взглядом лорда Эрменвира, который отправился осматривать трупы.

— Должно быть, все дело в том, что ты не из наших краев, дружок, — сказала миссис Смит, закрепляя повязку. — Если бы ты был уроженцем Сэлеша или Троона, ты знал бы эти сказки назубок — наши матери рассказывают их своим малышам чуть не с самого рождения. Но коль скоро тебя угораздило родиться в Блэкроке…

Смиту вовсе не хотелось уточнять, где он родился, поэтому он поспешил сменить тему. На его счастье, к ним подошел рычажный Беллоуз. Остановившись в двух шагах от них, он почтительно отсалютовал.

— Как дела? — отрывисто спросил Смит.

— Все повозки осмотрены, караван-мастер, колеса и механизмы целы. Наши Смиты рубят дерево, чтобы убрать его с дороги, а тебя зовет Паррадан…

— Сейчас иду, — отозвался Смит, вставая и натягивая разрезанную куртку. — А ты скажи Смитам, чтобы выкопали общую могилу.

Когда Смит откинул полог палатки Паррадана и заглянул внутрь, ему показалось, что он видит перед собой мертвеца. Но уже в следующую секунду Паррадан пошевелился и открыл глаза.

— Нужно поговорить… — прохрипел он.

— Ему нельзя разговаривать, — заявил Цветущий Тростник, сидевший рядом с раненым. Паррадан Смит оскалился.

— Пшел вон, зеленушка!

— Спокойно, спокойно!.. — Наклонившись, Смит вошел в палатку. — Вам лучше уйти, — добавил он, обращаясь к йендри. — Обещаю, я не стану утомлять его разговорами.

Йендри, не сказав ни слова, удалился, а Смит повернулся к раненому.

— Что вы хотели мне сказать? — спросил он.

Паррадан с усилием поднял руку и показал татуировку у себя на груди.

— Знаешь, что это такое? — проговорил он.

Смит кивнул:

— Ты из клана Кровавого Огня.

Паррадан Смит согласился:

— Да. Я курьер. Ездил в Троон за долгом. Должник попытался вернуть его.

— Кто? — Смит наклонился ниже.

Паррадан ответил не сразу, каждый вздох давался ему с огромным трудом.

— Лорд Тинвик. Он игрок. Это были его… летатели.

Смит пристально вгляделся в лицо раненого, стараясь угадать, правильно ли он понял.

— Они хотели убить тебя и отнять то, что ты собрал?

Паррадан кивнул, потом протянул руку к своему саквояжику. Смит придвинул его поближе, и Паррадан вложил ему в ладонь небольшой ключ.

— Открой.

Не без труда справившись со сложными замками, Смит открыл саквояж и почувствовал, как у него перехватило дыхание. В саквояже в специальном мягком гнезде лежал золотой с бриллиантами старинный кубок тончайшей работы.

— Тинвику больше нечем было заплатить, г А моему господину очень нужен этот кубок, и ты доставишь его вместо меня… — Паррадан поглядел Смиту прямо в глаза. — И все… расскажешь. Мой господин щедро тебе заплатит. Его зовут лорд Кэшбан Битбрасс. В Сэлеше у него дом. Найди его…

Какая-то тень скользнула по пологу палатки и исчезла. Проследив за взглядом Смита, Паррадан с горечью улыбнулся и сказал:

— Этот зеленый сморчок подслушивал…

— Вот что… — сказал Смит, чувствуя, что должен как-то подбодрить умирающего. — Ты не так уж тяжело ранен. Я уверен, что мы сумеем довезти тебя до Сэлеша живым.

Паррадан Смит отрицательно покачал головой.

— Переверни меня, — сказал он свистящим шепотом.

— Что-что? — удивился Смит, но послушался. И едва удержался, чтобы не присвистнуть от изумления. На спине Паррадана Смита он увидел зловещую багровую опухоль, похожую на след от укуса ядовитого насекомого, но значительно большего размера. В самом центре ее темнело какое-то пятнышко, похожее на занозу. Место вокруг нее уже пошло крупными водянистыми волдырями.

— Видишь? — спросил Паррадан Смит, с трудом дыша. — Это яд.

Смит выругался, потом достал свой нож и поддел острием темное пятнышко. Снова уложив Паррадана на спину, он стал рассматривать небольшой предмет, оставшийся на клинке. Это оказалась короткая колючка длиной не больше четверти дюйма, весьма похожая на шип какого-то растения.

— На концах дротиков, которые мы нашли в теле убитого летателя, были такие же… — задумчиво проговорил он.

— Кто-то выстрелил мне в спину, — прошептал Паррадан.

Смит застонал.

— Неужели целился кто-то из пассажиров?! Может, это все-таки была случайность?..

Паррадан сердито сверкнул глазами и набрал в грудь воздуха. Казалось, он собрался объяснить Смиту что-то совершенно очевидное, но силы изменили ему. Грудь Паррадана опустилась, но он так и не издал ни звука. Взгляд его по-прежнему был устремлен на Смита, но несчастный его уже не видел.

Смит вздохнул. Потом закрыл крышку саквояжа и тщательно его запер. Когда он вышел из палатки, к нему сразу подошел Цветущий Тростник.

— Он умер, — сказал Смит.

— Он мог бы остаться в живых, если бы ты меня послушал, — сердито отозвался йендри.

— Не думаю. — Смит покачал головой и последовал к своей головной повозке, чтобы спрятать драгоценный саквояж в безопасное место.


Какое-то время спустя Смит подошел к лорду Эрменвиру, который сидел на большом камне и, глядя, как рычажные копают могилу для убитых разбойников, пускал из трубки клубы ядовито-багрового дыма.

— Нам надо поговорить, милорд, — твердо сказал Смит.

— Моему господину необходимо отдохнуть, — возразила Балншик, вырастая рядом с ними, словно из-под земли.

— Отдых может подождать, — упрямо возразил Смит. — Речь идет о жизни и смерти.

Лорд Эрменвир сделал умиротворяющий жест.

— Конечно, мы поговорим, караван-мастер, а нянюшка постоит в сторонке с большим тесаком и покараулит, — сказал он. — Впрочем, я уверен, что бандиты нас больше не побеспокоят.

— Будем надеяться, что так, милорд, — ответил Смит, отводя молодого лорда в сторонку.

Балншик следовала за ними на довольно небольшом расстоянии, надменно подняв голову. Во время схватки лиф ее платья лопнул по шву, и Смиту удалось увидеть груди Балншик, похожие на две молодые, крепкие дыньки. Зрелище было настолько захватывающее, что ему стоило огромного труда переключить свое внимание.

— С вашего позволения, милорд, вы прекрасно сражались, — начал он.

— Спасибо за комплимент, — небрежно отозвался молодой лорд. — Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что у меня большой опыт. Сколько себя помню, мне постоянно приходилось сражаться за свою жизнь. В основном, правда, я воюю с докторами, поэтому сегодняшняя стычка привнесла в мое унылое существование приятное разнообразие.

— Похоже, ваше здоровье в последнее время несколько улучшилось.

— Ничего удивительного. Любой человек начинает чувствовать себя лучше, стоит ему только выбраться из той пыльной ямы, которую по недоразумению назвали городом. — Лорд Эрменвир выпустил аккуратное колечко дыма. — Пусть в Большом Лесу встречаются разбойники, зато здесь масса чистого воздуха.

— Позвольте спросить, что вы делали в Трооне? — поинтересовался Смит. Балншик за спиной лорда потянулась, и в прорехе ее платья мелькнул похожий на темную звездочку сосок. «Нет, — подумал Смит, — так дело не пойдет. Мне нельзя отвлекаться, по крайней мере — сейчас». И он постарался сосредоточиться на том, что говорил лорд Эрменвир.

— Я занимался там делами отца… в основном, — ответил лорд Эрменвир. — Представлял его интересы, вел деловые переговоры с местными ячменными королями — владельцами троонских мукомольных заводов, пекарен и прочего. Скажу без хвастовства: я неплохо потрудился и успел сделать довольно много, прежде чем меня сменил Ланг Рот.

— Вы играете в кости, милорд?

— Нет, конечно!.. — Молодой лорд скорчил презрительную гримасу. — Игра — занятие для дураков. Лично я считаю, что если не умеешь жульничать так, чтобы не попадаться, нечего и садиться за стол. В деньгах я не нуждаюсь и тем более не нуждаюсь в тех сомнительных удовольствиях, которые приносят азартные игры. Нет, эта так называемая «волнующая неопределенность» не для меня. И без того каждый день, укладываясь спать, я принимаюсь гадать, доживу до следующего утра или нет. Поверьте, дорогой мой караван-мастер, увлекательнее этой игры нет и быть не может!

Смит кивнул.

— И единственной причиной, по которой вы покинули Трооц, было ваше здоровье?

— Д а.

— То есть у вас нет врагов, которые могли бы желать вашей…

— Я этого не говорил, — перебил лорд Эрменвир, и его глаза странно сверкнули. — Напротив, кроме старых врагов у меня появилось несколько новых, хотя и не по моей вине. Дело в том, что я сделал одно очень любопытное открытие…

— Господин мой!.. — нежнейшим голоском проговорила позади не го Балншик, но в ее интонациях Смиту почудилось недвусмысленное предупреждение. Молодой лорд, впрочем, не обратил на свою сиделку ни малейшего внимания.

— Я обнаружил, — продолжил он, с трудом сдерживая торжество, — что если оказывать знаки внимания богатым стареющим вдовушкам, то они готовы заплатить любые деньги, лишь бы затащить тебя к себе в постель. Они осыпают тебя подарками, водят во всякие интересные места, угощают самыми изысканными яствами. Это настоящая райская жизнь, Смит! Тебя ласкают, холят и лелеют, как любимого котенка, а все, что от тебя требуется, это регулярно сбрасывать штаны.

— Я уверена, что господину старшему караванщику это не интересно, — вмешалась Балншик, с почтительной нежностью сжимая шею лорда Эрменвира в борцовском захвате. Молодой лорд затрепыхался и задергался, но не мог ничего возразить и только нечленораздельно шипел.

— Сколько лет его милости? — спросил Смит у Балншик.

— Шестнадцать.

— Двадцать пять! — прохрипел лорд Эрменвир, каким-то чудом вывернувшись из рук сиделки.

— Шестнадцать, — твердо повторила она.

— Ладно, семнадцать! — сказал лорд Эрменвир, потирая шею. — Единственная проблема, Смит, состоит в том, что пожилые леди обязательно начинают тебя ревновать. Им, видишь ли, не хочется ни с кем делить любимую игрушку. Так, например, я до сих пор помню, как одна леди попыталась нанести мне серьезное увечье при помощи расчески. Мне удалось спастись, только притворившись, будто у меня начался припадок. Я сказал, что умираю, но между нами говоря, это было не совсем верно, поскольку именно в тот момент…

— …почтенный отец милорда Эрменвира решил, что его сыну будет весьма полезна перемена обстановки, — закончила за него Балншик.

Смит поскреб заросший щетиной подбородок.

— Скажите, ваша светлость: не могла ли одна из этих ревнивых леди питать к вам столь сильные чувства, чтобы подослать наемных убийц? — спросил он (без особой, впрочем, надежды).

— Ну, я не знаю. Леди Фрисция, например, была очень сердита, когда я…

— Это совершенно невозможно, — твердо сказала Балншик. — А сейчас прошу прощения — его светлости пора принимать лекарство. — С этими словами она легко подняла лорда Эрменвира с камня, на котором он сидел, и, перебросив через плечо, быстро пошла в лагерь. Свисая вниз головой, лорд все же успел крикнуть:

— Эй, Смит, это все-таки могла быть леди Фрисция — она была без ума от меня!..


Они похоронили Паррадана, сложив поверх могилы пирамиду из камней. Это посоветовала сделать Бернбрайт, которая была лучше всех знакома с обычаями бандитских кланов Города Пылающей Горы. Всем было немного не по себе: они оставляли одного из пассажиров здесь, в тени Черной Горы. Однако другого выхода не оставалось. Они и без того сделали для погибшего все, что только живые могут сделать для мертвых, не присоединяясь к ним.


Следующие два дня прошли в напряженном ожидании. Перед каждым поворотом повозки замедляли ход, а караванщики брали оружие на изготовку, но красно-желтый осенний лес был тих и безмятежен — совсем как безоблачное голубое небо над ними. Ни одна тень не мелькнула в лесной мгле между заросшими мхом стволами, никто не скрывался в подлеске, никто не выскакивал из густых зарослей папоротников, подступавших порой к самой колее.

На третий день пути Тигль, который продолжал работать рычагами вместе со Смитом, сказал:

— Сегодня мы будем в Красном Доме, господин. Надо, чтобы тамошний кузнец взглянул на нашу заднюю ось: что-то она не того…

— Я помню про Красный Дом, — кивнул Смит, не переставая налегать на рычаги. — Видел его на карте. Это ведь одна из самых крупных дорожных станций, верно? Что ж, по крайней мере, там нам ничто не грозит, и мы сможем как следует отдохнуть.

Тигль хрипло расхохотался.

— Вы просто не пробовали ихнего пива! — насмешливо сказал он. — Иначе бы так не говорили!..


— К вечеру, когда от дубов потянулись через дорогу длинные тени, они наконец увидели Красный Дом. Он стоял на крутом обрыве посреди усеянной древесными пнями поляны. Его высокие стены были заштукатурены красноватым гипсом и увенчаны по углам зубчатыми башенками, на которых дежурили дозорные в круглых железных шлемах. Завидев их, Бернбрайт поднесла к губам трубу и подала сигнал, извещавший о приближении каравана, хотя стражники, без сомнения, давно его заметили. К тому моменту, когда рычажные начали тормо зить перед поворотом, массивные ворота Красного Дома уже открывались.

Несмотря на то, что Красный Дом фактически представлял собой укрепленный форт, его обитатели постарались сделать все, чтобы придать крепости вид приветливый и гостеприимный. Над воротами был устроен узкий крытый балкон, застекленный таким образом, что панели красного стекла в свинцовых переплетах образовывали призыв: «Добро пожаловать, путник!» После наступления темноты на балконе зажигались фонари, благодаря чему надпись была видна издалека даже в кромешной тьме. Столбы, на которых крепились створки ворот, представляли собой резные изображения легендарных героев — Прошкона Борца и Андиба Лесоруба. На каменных лицах героев застыли свирепые ухмылки, призванные, по всей видимости, отгонять от ворот демонов и прочих злоумышленников.

Когда караван уже втягивался в ворота, ему навстречу выбежал сам староста Красного Дома.

— Добро пожаловать, добрые путешественники! — восклицал он на бегу. — Добро пожаловать в наш скромный дом!

— Спасибо за приглашение! — осторожно откликнулся Смит и, спустившись с тележки на землю, огляделся по сторонам. Они находились в просторном внутреннем дворе, вымощенном красным кирпичом. Во двор выходил высокий стрельчатый фасад жилого здания, из центрального дымохода которого поднимался веселенький голубой дымок. Напротив него прижимались к стене какие-то длинные приземистые строения — не то склады, не то казармы стражников. Там же находилась и кузня; ее ворота были распахнуты, и пылающий внутри горн отбрасывал на площадь багровый отсвет, который время от времени заслоняла тень кузнеца, мерно опускавшего молот на кусок раскаленного железа.

— Вы, вероятно, прибыли к нам из самого Троона, я не ошибся? — спросил староста и с размаху хлопнул Смита по плечу, заставив его поморщиться.

— Да, — ответил он. — И должен вам сказать, что путешествие было не из самых легких. На нас напали два… нет, три раза, к тому же мы потеряли одного из пассажиров.

— Это были демоны, не так ли? — Староста поежился. — Ужасно, ужасно! Впрочем, здесь вам нечего бояться. Наш Красный Дом — самый настоящий островок уюта и безопасности посреди враждебного края. Здесь вы можете залечить раны и отдохнуть телом и душой. У нас есть все, чтобы оказать путникам самый лучший прием — кузница, сувенирная лавка, изысканная кухня и прекрасные номера. В Красном Доме есть даже купальни, поскольку здесь мы не испытываем недостатка в воде. Надеюсь, вы, окажете мне честь и отужинаете со мной, добрый караван-мастер?

— Спасибо, с удовольствием. — Смит бросил взгляд на караван, но рычажные уже отцепили головную повозку и катили ее к кузнице, предварительно укрыв парусиной и закрепив канатами груз. — Но сначала нам всем необходимо принять горячую ванну. Кстати, у вас найдется врач? Было бы неплохо, если бы он взглянул на наших раненых. Правда, среди пассажиров есть йендри, который нам очень помог, однако мне кажется…

— Врач у нас есть, — ответил староста, слегка понижая голос, — но дело в том, что он тоже из этих, зеленых… Впрочем, уверяю вас — вы останетесь довольны. Наш йендри — славный малый, и знает свое место. Что касается его познаний в области медицины, то я не сомневаюсь, ему известны все тайны и рецепты всех снадобий его народа. Вы вполне можете на него положиться; впрочем, по моему глубокому убеждению, абсолютному большинству йендри вполне можно доверять. Он здесь уже несколько лет, и за все это время у нас не было с ним никаких неприятностей. — Взгляд старосты скользнул по повязке на ноге Смита. — Если угодно, я могу прислать его к вам в купальню, чтобы он занялся вашей раной, — добавил он.

В эти минуты Смиту меньше всего хотелось иметь дело с еще одним представителем племени лесных людей, но бедро сильно болело, поэтому он кивнул и сказал:

— Это было бы превосходно!..

Смит уже сидел в длинном каменном корыте, наполненном горячей водой, и жалел, что оно недостаточно глубокое, чтобы погрузиться в него по шею, когда дверь купальни отворилась и внутрь вошел врач-йендри. Как и Ронришим Цветущий Тростник, он был высок и держался очень прямо, однако благодаря простому белому халату, тщательно выстиранному и застегнутому на все пуговицы, он не выглядел ни надменно, ни высокомерно.

— Это вы — раненый? — спросил йендри, ставя на пол сплетенную из ивовых прутьев корзинку с крышкой.

— Да… главным образом, — ответил Смит. — Но я бы хотел, чтобы в первую очередь вы занялись рычажными. Они — гораздо важнее, чем мастер-караванщик. Без меня караван может обойтись, а без рычажных — нет. Во время стычек с демонами и бандитами мои люди получили несколько ушибов и ран. Прошу вас — во имя Красоты Незапятнанной — помогите им!..

Йендри удивленно приподнял брови.

— У нас говорят — во имя Неутомимой Матери, — поправил он. — Впрочем, я уже осмотрел ваших рычажных, и они попросили меня заняться вами. Кажется, вас ранили стрелой в ногу?

Смит кивнул и выставил из воды раненое бедро. Увидев рану, йендри негромко зашипел.

— Рана воспалилась, — констатировал он. — Прошу вас, вытритесь как следует и перейдите на массажный столик в соседней комнате.

С этими словами он удалился, а Смит встал из ванны и наскоро вытерся заранее приготовленным куском тонкого холста. Когда он вышел из купальни в тесный предбанник, то увидел, что йендри уже разложил на столе множество устрашающего вида инструментов и бутылочек.

— А разве нельзя просто положить на рану какой-нибудь бальзам и перевязать заново? — робко поинтересовался Смит.

— Нет, если не хотите остаться без ноги, — ответил йендри, помогая пациенту взобраться на каменный стол.

Следующие полчаса были далеко не самыми приятными в жизни Смита. Крепко стиснув зубы, он очень старался думать об уютном маленьком баре в приморском городке, где из окон видны опускающиеся на гавань прозрачные голубые сумерки и желтые огни ламп на причалах и мачтах мирно покачивающихся на якоре кораблей. Ему казалось, прошла целая вечность, прежде чем йендри наложил повязку и принялся складывать инструменты и снадобья обратно в корзинку.

— Порез на груди заживет быстро, — сказал йендри. — Но ногу необходимо поберечь. Лучше всего соорудить для вас что-то вроде гамака или носилок прямо на тележке, чтобы нога все время находилась в приподнятом положении. Как вы думаете, это можно устроить?

— Думаю, что да, — ответил Смит, с трудом разжимая челюсти. — Послушайте, ведь это была самая обычная рана! Стрела попала в мякоть, не задев кость. Неужели обязательно нужно было располосовать мне все бедро?

— Вы правы только отчасти. Дело в том, что, гм-м… — Йендри ненадолго задумался, поправил повязку, потом посмотрел Смиту в глаза. — Я попытаюсь объяснить. Воздух — самый обычный воздух — населен крошечными демонами, которые обожают селиться в открытых ранах. Эти демоны настолько малы, что увидеть их невооруженным глазом невозможно, однако это не делает их менее опасными. Стоит им попасть в рану, и человек очень серьезно заболевает. Вам понятно?

Все сказанное (в особенности «невооруженный глаз»), показалось Смиту похожим на бред, однако на всякий случай он кивнул.

— Крошечные демоны — чего ж тут непонятного?.. — проговорил он. — Но почему я должен беречь ногу, если вы ее забинтовали и наложили целебную мазь?

— Сердце каждого человека похоже на крепость, населенную, гм-м… крошечными воинами, понимаете? Эти воины сражаются с демонами, которые селятся в ранах, но сначала им надо до них добраться. Затрудненный кровоток препятствует… Иными словами, если вы будете ходить, эти воины не смогут плыть по вашим венам в своих крошечных кораблях и сражаться с… — йендри в отчаянии вскинул руки. — Короче говоря, чтобы ваша нога быстрее зажила, вам нельзя на нее наступать, понятно?

— Теперь понятно, — согласился Смит. Он и в самом деле почти понял.

— Превосходно. — Йендри покачал головой. — Вы успели вовремя — еще бы немного, и… Я сделал все, что было в моих силах. Возможно, правда, у вас останется шрам…

— Я уже не молод, чтобы беспокоиться из-за шрамов, — ответил Смит, потирая ногу.

— Позволю себе заметить, что в таком случае вы — счастливый человек, — сказал йендри, критически оглядывая Смита. — У вас столько шрамов, что если бы вы беспокоились из-за каждого… Вы, вероятно, наемный солдат?

— Был когда-то, — осторожно ответил Смит.

— Это видно. Вы побывали во множестве переделок и выжили. Это дает мне основания полагать, что вы — человек достаточно разумный, чтобы последовать совету врача. — Йендри поклонился и поднял с пола корзинку.

— Сделаю, что смогу, хотя не все зависит от меня, — сказал Смит, садясь и спуская ноги со стола. — Позвольте поблагодарить вас за помощь, которую вы оказали мне и моим людям. И за то, что были вежливы… Когда меня пользовал Ронришим Цветущий Тростник, он разговаривал со мной так, будто надеялся: я вот-вот умру в страшных мучениях.

Йендри пристально поглядел на пациента.

— Вас лечил кто-то из моих соплеменников?

Смит кивнул.

— Цветущий Тростник — один из пассажиров каравана.

— Гм-м… Не от него ли вы услышали выражение «Во имя Красоты Незапятнанной»?..

— Да, от него. Я полагал, что это — особая формула вежливости, которую необходимо произнести, чтобы йендри согласился лечить человека.

— Нет, — очень тихо ответил врач. — Любой истинный последователь упомянутой леди обязан лечить больных и раненых вне зависимости от того, назовут ли они святое имя или нет. Лечить без предубеждения и лицеприятия. Спокойной ночи, мастер-караванщик.

Подхватив корзинку поудобнее, йендри ушел. Смит сполз со стола, с трудом оделся и, прихрамывая, вышел из купален на улицу. Снаружи уже сгустились сумерки, и в темно-багровом небе над красными стенами сияла одинокая звезда. Глубоко вздохнув, Смит медленно зашагал через двор к жилому зданию, и за ним тащилась по камням его дрожащая черная тень.


— А вот и караван-мастер! Наконец-то! — воскликнул староста Красного Дома, бросаясь навстречу Смиту. В каждой руке у старосты было по бокалу какого-то напитка. — Прошу вас, присаживайтесь, побудьте немного с нами. Вон в то кресло, пожалуйста… Я вижу, вы уже приняли ванну… А вашу ногу осмотрели? Превосходно, превосходно! Теперь самое время немного посидеть у огня с бокалом вина и насладиться нашей кухней.

— Вы очень любезны, господин… — пробормотал Смит, несколько растерявшись от такого напора.

Староста подвел его к удобному креслу возле центрального очага, и Смит опустился в него с благодарным вздохом. В следующий момент у него в руке оказался бокал, бывший на ощупь в меру холодным. О чем еще он мог мечтать?! Ничего не подозревая, Смит сделал из бокала добрый глоток.

— Ч-ч-ч… Что это такое?! — вырвалось у него.

— Это наше особое желудевое пиво, — с достоинством пояснил староста, но взгляд у него был несколько смущенный. — Такого нигде больше не варят — только у нас, в Красном Доме. Мы его даже не вывозим, нам самим едва-едва хватает.

— Очень… необычный вкус, — заметил Смит.

— Когда вы привыкнете, вам настолько понравится, что вы не захотите ничего другого, — уверенно ответил староста. — У нашего пива совершенно особый, сложный букет, который не сразу распробуешь.

— «Примерно такой же букет мог быть у сгоревшей конюшни», — подумал Смит, взбалтывая в бокале кисло-горькую затхлую жидкость.

— И газа, как я погляжу, совсем немного, — заметил он.

— О, да! — подтвердил староста и, в свою очередь, сделал из своего бокала хороший глоток. — В отношении содержания углекислого газа наше пиво значительно отличается от ваших равнинных элей, которые так и шибают в нос! — Он вытер губы тыльной стороной ладони и, хитро подмигнув, наклонился к Смиту. — Должен признаться, однако, — добавил староста заговорщическим тоном, — что равнины меня очень интересуют. Какие у вас новости? Нет, не подумайте — мы живем совсем неплохо. У нас есть буквально все, что необходимо для счастливой жизни — и свежий воздух, и пресная вода, и солнце, и превосходное пиво, и еще многое, многое другое. Правда, каждый день видеть эту, гм-м… гору не очень-то приятно, но к этому быстро привыкаешь и перестаешь ее замечать. Но мы, как ни печально, все же несколько оторваны от повседневного течения политической жизни и не можем, так сказать, держать руку на пульсе… Должен признаться, что некоторые из нас тоскуют по равнинам!

— Вот как? — проговорил Смит и сделал из бокала еще один глоток в слабой надежде, что после первого знакомства и столь лестной рекомендации пиво окажется не таким противным. Но увы — вкус редкостного напитка нисколько не улучшился.

— Да-да… — проговорил староста, задумчиво глядя в огонь. — Впрочем, в это время года здесь не так уж плохо. Вы, наверное, заметили, как красивы и тихи леса? Они горят, как огонь, а скоро листья совсем опадут, и тогда даже глухая чаща будет просматриваться насквозь. Ведь что ни говори, приятно, когда можно рассмотреть что-то издалека. Совсем другое дело — летом! Проклятая листва бывает такой густой, что сквозь нее не видно ровным счетом ничего, и одним богам известно, что может подкрасться к тебе в зарослях. Летом мы все становимся немного беспокойными и постоянно держимся настороже даже здесь, в Доме, где нам ничто не грозит. Ведь что ни говори, а Большой Лес — это край, который принадлежит демонам и всяким темным тварям.

Смит кивнул с понимающим видом.

— На вас часто нападают?

— Нет, не часто. То есть не здесь, не в крепости. Красный Дом — очень надежное и безопасное место. Бывает, конечно, какой-нибудь шальной демон переберется через стену, но я лично уверен, что они охотятся не за нами, а за нашим пивом.

Смит невольно подумал, что это весьма маловероятно, хотя… Вкус у пива был такой, что пить его могли разве что демоны.

— Летом, когда деревья покрываются густой листвой, редко кто из нас выходит за пределы крепости без крайней нужды, — добавил староста и содрогнулся. — Но хватит о нас. Лучше расскажите мне о ваших путешествиях, добрый караван-мастер! Какие новости в Трооне?

Кивнув, Смит разразился небольшой речью продолжительностью примерно в четверть часа. Пересказывая городские слухи и сплетни, он незаметно рассматривал просторный зал. Здесь находились, наверное, все обитатели Красного Дома вместе с гостями. Не меньше трех десятков Детей Солнца, йендри и полукровок, принадлежность которых к тому или иному племени определить было невозможно, сидели за столами или прямо на полу, пили желудевый напиток, закусывали и устраивались на ночлег. На длинной скамье у бокового очага, наслаждаясь теплом и уютом, молча сидели все пять караванных рычажных. За столом поблизости устроились миссис Смит и Бернбрайт. Они не ели, хотя перед ними и стояли широкие деревянные тарелки с каким-то кушаньем. Миссис Смит яростно курила, глядя в пространство перед собой; Бернбрайт, вооружившись трехзубой вилкой и ножом, старательно пилила лежавший на тарелке кусок жесткого мяса. Мясо не поддавалось. Время от времени оно соскакивало на стол, и Бернбрайт приходилось водворять его обратно.

В укромном уголке подальше от центрального очага расположилось семейство Смитов. Они уже разложили на полу свои соломенные тюфяки; на одном из них рядком, словно скворушки на заборе, сидели старшие дети и громко чирикали; на втором мамаша Смит укачивала вопящего младенца. Отец был занят тем, что пытался установить у тюфяков легкую ширму, чтобы отгородиться от света и — заодно — от недовольных взглядов, которые бросали в сторону многодетного семейства тщетно пытавшиеся заснуть постояльцы.

Цветущий Тростник сидел один за небольшим столиком. Перед ним стоял большой стеклянный графин, до половины наполненной прозрачной жидкостью, весьма похожей на чистую дождевую воду. С вожделением покосившись в ту сторону, Смит сделал еще глоток пива и перешел к описанию карнавальных костюмов, которые ему довелось увидеть на троонском Фестивале пылезащитных масок. Краем глаза юн продолжал поглядывать на графин йендри, поэтому сразу заметил незнакомца в плаще 6 капюшоном, который, встав со скамьи в темном углу, приблизился к Ронришиму.

Наклонившись к йендри, незнакомец что-то негромко сказал. Ронришим, явно заинтересовавшись, поднял голову и что-то ответил. Тогда незнакомец сел на лавку напротив него и достал из-под плаща некий продолговатый сверток. Положив сверток на стол, он развернул тонкую кожу и принялся показывать Ронришиму какие-то товары.

— …Но вы почти ничего не сказали о дамах, — заметил староста. — Расскажите мне о госпожах Троона. Вы не поверите, я буквально мечтаю о них. Какие у них духи? Какие платья? Какие украшения? Какие сандалии теперь носят — с завязками или с золотыми пряжками? А какой акцент нынче в моде — северный или, как раньше, северо-восточный?..

— Что бы ни случилось, не вздумай пробовать местное жаркое, — вполголоса пробормотала миссис Смит, падая в свободное кресло рядом со Смитом. — Оно совершенно несъедобно. Я просто не представляю, что нужно сделать с мясом, чтобы оно стало таким!.. — С этими словами она набила трубку очередной порцией травы и, наклонившись, прикурила от огня в очаге.

— Я всегда думал, что люди, которые живут в глубине континента, заводят любовниц-йендри, — сказал Смит старосте. — Или демониц, или, на худой конец, полукровок… Этаких диких лесных девчонок — необузданных, горячих, с вот такими… — Недоговорив, он припомнил груди Балншик и судорожно сглотнул.

— И пусть мне не говорят, что эти штуки у меня в тарелке когда- то были бараньими почками, — бубнила Смиту на ухо миссис Смит, пуская густые клубы дыма. — Жареные кожаные мячи — вот что это такое! А молодой горошек в сметане?! Молодой горох никогда не бывает коричневым — это они что-то перепутали. Интересно было бы знать, почему этого кашевара-недоучку, который не способен приготовить даже нормальный белый соус, не побьют палками или не выгонят в Лес?..

— Я вижу, добрый караван-мастер, вы мало бывали в наших краях, — качая головой, говорил староста. — Женщины-йендри просто не желают с нами знаться. Что же касается прочих лесных девчонок, то, прежде чем иметь с ними дело, необходимо потратить уйму времени и сил, чтобы убедить их в необходимости регулярно принимать ванну. Но и после этого лучше держать оружие под подушкой, иначе не миновать неприятностей. А если тебе не повезло, и ты связался с девицей, в жилах которой течет кровь оборотня!.. Нет, нет, у нас здесь очень быстро убеждаешься, что женщина и леди — они совсем разные. Ах, уважаемый караван-мастер, если бы вы только знали, как бы мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на настоящую леди! Изящные лодыжки! Тонкие панталончики! Сурьма, румяна, серебряные колеч ки… — Он вынужден был остановиться, чтобы стереть выступившую в уголке губ слюнку.

— Леди? — переспросил Смит. — Мы везем груз, который принадлежит леди Семь Бабочек.

— Семь Бабочек!.. — Староста в восторге закатил глаза. — Какое очаровательное имя! Скажите, а оно… соответствует? Действительно ли эта леди так изящна и хороша собой, как… как можно предположить?

— Вероятно, — пожал плечами Смит, припоминая спиральный черный хоботок. — Я не очень хорошо рассмотрел ее из-за костюма. Но костюм действительно был замечательный. — Он замолчал, заметив вошедшую в зал Балншик. Судя по всему, она только что приняла ванну. Тонкое платье прилипло к мокрому телу, упругие груди горделиво торчали вперед. На голове Балншик несла сложное сооружение из дерева и парусины, которое она придерживала обеими руками.

Следом выступал лорд Эрменвир. Его влажные волосы колечками падали на воротник батистовой ночной рубашки. На ногах у лорда были расшитые серебром сафьяновые тапочки, а на голове — сафьяновый ночной колпак. Под мышкой лорд Эрменвир нес свернутую постель, а в зубах держал длинную курительную трубку.

Выбрав относительно уединенный уголок, Балншик опустила свою ношу на пол. В считанные секунды беспорядочная путаница жердей и ткани превратилась в походную кровать с противомоскитным балдахином из тонкого газа. Балдахин венчала позолоченная деревянная фигурка херувимчика, который, надув щеки, дул в крошечную трубу. Смиту, во всяком случае, показалось, что это был именно херувимчик, только почему-то с хвостом.

Тем временем лорд Эрменвир передал Балншик свернутую постель, и пока она застилала кровать, не спеша подошел к огню.

— Всем добрый вечер, — проговорил он, выпуская облако пурпурного дыма, которое, смешавшись с белым дымом из трубки миссис Смит, приобрело тошнотворный лиловый оттенок и только потом унеслось в дымоход. — У вас отличные купальни, староста. К сожалению, для полноценного соития ванны недостаточно глубоки, зато в горячей воде недостатка нет.

— Кто этот приятный молодой человек? — вежливо осведомился староста, впрочем, несколько шокированный.

— Это — лорд Эрменвир из Дома Зимородка, — ответил Смит, и староста поспешно вскочил.

— О, ваша светлость, какая честь, какая честь!.. Да прославится ваш дом, милорд! Прошу вас, садитесь. Вот подушка, если угодно… Эй, там, кружку пива нашему дорогому гостю! — крикнул он.

— Вообще-то, милорд Эрменвир еще слишком молод… — вмешался Смит. — К тому же он серьезно болен, и я боюсь, что пиво может ему повредить.

— Если его светлость болен, он просто обязан попробовать нашего пива! — возразил староста, помогая лорду Эрменвиру устроиться в кресле и заботливо подкладывая ему под спину подушки. — Все говорят, что оно обладает уникальными целебными свойствами. Наше пиво восстанавливает силы и веселит сердце. К тому же — прошу прощения, добрый караван-мастер — каждый мужчина с бородой достаточно взрослый, чтобы пить веселящие напитки!

— Конечно, я взрослый! — самодовольно согласился лорд Эрменвир. — Полноте, Смит, не стоит так волноваться. Это и есть то самое знаменитое желудевое пиво? — Он принял из рук служанки кружку. — Пью за ваше здоровье, добрый староста! — сказал он и сделал из кружки огромный глоток.

Смит мысленно передернулся от отвращения. Глаза юного лорда Эрменвира полезли на лоб, но он справился с собой и сумел превратить оскал в улыбку.

— К-какой оригинальный вкус!.. — пробормотал он. — Скажите, добрый староста, нельзя ли приобрести у вас бочонок этого замечательного напитка? Я хотел бы послать его в подарок моим дорогим старшим братьям!..

В глазах старосты блеснули слезы радости.

— О, ваша светлость, какая честь для нас! У нас не так много этого пива, но для вас…

— Назовите цену, — перебил лорд Эрменвир. — Деньги для меня не имеют значения, так что…

— Ваша светлость, примите бочонок в дар. За это я попрошу вас только об одном — окажите нам честь и возьмите нас под ваше высокое покровительство! — выпалил староста.

Лорд Эрменвир серьезно свел брови, и искорки злобного веселья в его глазах погасли.

— Хорошо, — сказал он. — Отныне считайте Красный Дом под моим особым покровительством, добрый староста. А вы со своей стороны проследите за тем, чтобы бочонок погрузили на тележку вместе с моими чемоданами до того, как мы тронемся.

Староста так дрожал от волнения и восторга, что Смиту показалось — еще немного, и он взмахнет руками и взлетит под потолок. Миссис Смит, напротив, словно остолбенела от изумления. Ее неподвижность, впрочем, нарушила Бернбрайт, с несчастным видом приблизившаяся к центральному очагу.

— Я не могу найти свою постель, — жалобно провыла она, потянув миссис Смит за рукав. — Я думаю, ее стащил кто-то из этих голодранцев. Помоги мне ее найти!

— Поищи сама, — откликнулась миссис Смит, приходя в себя. — И не бойся, я думаю, тебя не изнасилуют. Во всяком случае, не сейчас, не в присутствии всех этих людей.

— Но они похожи на разбойников! — Бернбрайт с мольбой подняла руки. — Ну, миссис Смит, миленькая, пожалуйста!..

Ворча и пуская клубы дыма, миссис Смит грузно поднялась с кресла и ушла вместе с Бернбрайт. Секунду спустя в зале появился пользовавший Смита врач-йендри. Прижимая к узкой груди свою докторскую корзинку, он медленно пробирался к западному очагу, где маялся животом один из гостей Красного Дома. Увидев врача, Смит кивнул ему как старому знакомому. Йендри, впрочем, его не заметил. Чуть ли не с порога взгляд его оказался прикован к столику, за которым сидел Ронришим Цветущий Тростник, и Смиту показалось, что по лицу врача скользнула гримаса отвращения. Это заставило его задуматься, способны ли йендри испытывать к своим соплеменникам антипатию столь же сильную, какую они, похоже, питали к представителям всех остальных народов.

Между тем врач, с очевидным трудом оторвав взгляд от Ронришима, собрался идти дальше, но снова задержался, заметив у очага лорда Эрменвира, который, запрокинув голову, громко смеялся над какой-то шуткой старосты. На несколько мгновений йендри замер на месте, пристально вглядываясь в лицо лорда, и только потом, спохватившись, продолжил свой путь к дальней стене, возле которой скорчился его пациент.

Подумать о том, что бы это могло означать, Смит не успел. К нему подбежала служанка с подносом, и староста сказал:

— А вот и ваш ужин, добрый караван-мастер. Позвольте порекомендовать вам наше фирменное блюдо — охотничье жаркое-ассорти с молодым горошком в сметанном соусе.

— О, благодарю. — Смит выпрямился и, едва ли не с радостью отодвинув в сторону недопитый бокал пива, принял у служанки поднос и салфетку, в которую были завернуты вилка и нож. Оглядываясь по сторонам в поисках свободного столика, куда бы он мог перенести свой ужин, Смит неожиданно заметил, что незнакомец в плаще с капюшоном, который еще недавно о чем-то беседовал с Ронришимом, внимательно на него смотрит. Повернувшись в ту сторону, Смит поглядел на незнакомца в упор, и тот сразу вскочил на ноги.

— Эй, парень, это ты — старший караванщик? Стало быть, это — твои люди? Прикажи им: пусть сделают что-нибудь со своим проклятым младенцем. Его визг просто невозможно слушать!

— Я, конечно, могу приказать, но боюсь, из этого вряд ли что-то выйдет, — ответил Смит, думая о том, что незнакомец кричит едва ли не громче ребенка.

— Постой-постой, а ведь я, кажется, тебя знаю!.. — еще громче объявил незнакомец, делая шаг вперед. — Точно! Ты — тот самый вор, которого не далее как этим летом искали по всему Каркатину!

— Что-о?!.. — Смит удивленно воззрился на незнакомца, который каким-то непостижимым образом вдруг оказался совсем рядом. — Никогда не бывал в Каркатине.

— Ты, кажется, назвал меня лжецом?! — заорал тот, стремительно выбрасывая вперед руку. Смит попытался отбить выпад, подставив поднос, но в руке незнакомца не было никакого оружия. В кулаке он сжимал небольшой кошелек темно-красной кожи с вышитым серебряным вензелем. Сделав рукой хватательное движение возле пояса Смита, незнакомец высоко поднял руку с кошельком, притворившись, будто он только что его сорвал.

— Мой кошелек! — крикнул незнакомец. — На нем моя метка!

Но он слишком долго разыгрывал праведный гнев, демонстрируя окружающим якобы украденный кошелек. Заметив, что свободной рукой незнакомец потянулся к ножу, Смит постарался опередить его. Вонзив свою вилку в ногу врага, он буквально скатился со своего кресла, поднырнув под руку незнакомца. Прежде чем тот успел развернуться, Смит уже вскочил на ноги и толкнул его в спину, отчего незнакомец повалился прямо на кресло, опрокинув его.

— Я не вор, я не из Каркатина, и я не крал твоего кошелька, потому что он все время был у тебя в руке! — рявкнул Смит, отступая на шаг назад и выхватывая оба своих самострела. — Проклятье, что здесь происходит?!

Но он понял, что происходит, еще до того, как изрыгавший ругательства незнакомец успел выдернуть из ноги вилку. В дальнем углу зала раздался испуганный крик Бернбрайт, и Смит, поглядев туда, заметил четыре темные фигуры, которые вскочив со своих тюфяков, бросились к центральному очагу. Очевидно, все это время они только притворялись спящими, так как были полностью одеты и вооружены взведенными самострелами.

Судорожно сглотнув, Смит отступил еще на шаг назад. Незнакомец, приподнявшись на коленях, выхватил нож и метнул в него, но Смит увернулся и разрядил оба самострела прямо в грудь врага. Незнакомец с удивленным видом упал, хотя удивляться тут было нечему — обе стрелы попали ему в грудь.

Тут в воздухе засвистели чужие стрелы, и Смит поспешно нырнул за опрокинутый стол. Распластавшись на полу, он слышал, как стрелы с тупым деревянным стуком впиваются в толстую столешницу и в стены. Сверху на Смита посыпалась красноватая штукатурка, и он прищурился, боясь, что гипсовая пыль может запорошить глаза. В зале раздались первые крики, а громче всех, призывая стражников, вопил староста.

Перезарядив самострелы, Смит выглянул из своего укрытия. Лорд Эрменвир укрылся за опрокинутым столом, и Балншик, опрокидывая по дороге стулья и скамейки, уже спешила к нему на выручку. Нападавшие тем временем потеряли еще одного человека — миссис Смит и Бернбрайт, визжа, точно разъяренные фурии, напали на него сзади, повалили и теперь лупили по голове тяжелыми деревянными подносами. Все пятеро рычажных тоже вскочили и, схватив широкую деревянную скамью, на которой только что мирно дремали, отбивались ею от двоих нападавших, стараясь загнать их в угол.

Но один из бандитов все еще был цел и невредим. На бегу перезаряжая свой самострел, он уклонился от рычажных и с разбега перепрыгнул через центральный очаг, собираясь во что бы то ни стало добраться до Смита. Вскочив на ноги, Смит толкнул ему навстречу кресло, надеясь, что противник споткнется, но тот каким-то чудом перемахнул и через это препятствие. По счастью, разбойник в последний момент споткнулся о тело своего убитого товарища и вытянулся во весь рост. В ту же секунду Смит выстрелил. Одна стрела срикошетила от ножки стола и отлетела в угол, зато другая вонзилась разбойнику в бок.

Раненый громко выругался, но сумел подняться на ноги и вытащить короткий меч. Лицо разбойника было пепельно-серым, его шатало, но он все же сделал несколько отчаянных выпадов. Уклонившись от клинка, Смит схватил подвернувшийся под руку стул и выбил меч из пальцев противника. Еще один могучий удар — и разбойник рухнул на пол с разбитой головой.

За спиной Смита послышался какой-то шум, и он проворно отпрыгнул в сторону, полагая, что это прибыла стража Красного Дома. Но, обернувшись, увидел совсем другую картину. Двое уцелевших разбойников, отбившись от рычажных, напали на Балншик, пытаясь повалить ее на землю. Это у них получалось плохо. Балншик защищалась, как разъяренная львица — Смит ясно услышал хруст ломаемой кости и жалобный вопль одного из разбойников. Но свою задачу они выполнили — разбойники отвлекли Балншик, дав возможность Ронришиму зайти ей за спину. Смит увидел, как йендри со странным выражением лица крадется вдоль стены. «Что у него во рту?» — подумал Смит. И почему он так пристально смотрит… нет, не на Балншик, а на лорда Эрменвира, который съежился за опрокинутым столиком, явно стараясь представлять собой мишень как можно меньших размеров? Губы его двигались, словно он читал молитву, но йендри, который приближался к нему сзади, лорд Эрменвир явно не видел.

Внезапно Смита осенило. Все встало на свои места, все странности получили логическое объяснение. Не успев даже додумать свою мысль до конца, Смит выхватил мачете и ринулся вперед, чтобы, помешать Ронришиму довести свой замысел до конца.

Что-то белое с огромной скоростью приблизилось к Смиту слева — должно быть, это был врач-йендри, одетый в свой белый халат. Кто- то с топотом гнался за ним, но Смит знал — они не успеют. Ронришим Цветущий Тростник поднял голову и повернулся в его сторону. В глазах йендри сверкнула непримиримая ненависть, а его зеленые губы крепко сжали короткую духовую трубку.

В следующий миг Смит оказался на полу. Острая, парализующая боль разливалась в груди, к тому же, падая, он, похоже, ударился виском об угол стола, поскольку голова кружилась, а перед глазами плавали клочья разноцветного тумана. Кроме этого, Смит ощущал еще одну рану — что-то как будто кололо его левую руку. Скосив глаза, Смит увидел торчащие из бицепса оперенные дротики. Их было три, но, быть может, у него просто троилось в глазах. Зная, что ему нужно как можно скорее удалить отравленные шипы, Смит поднял мачете, чтобы выковырять дротики клинком, но все вокруг заволокла кровавая мгла, и он так и не успел понять, удалось ему это или нет.

«Кажется, меня убили», — подумалось ему. Впрочем, Смит всегда знал, что рано или поздно это должно случиться.

Потом все погрузилось во мрак.


Голос лорда Эрменвира звучал настойчиво и вкрадчиво. Оказывается, если молодой лорд хотел, он мог говорить мягко и в то же время весьма и весьма убедительно.

— …Наемные убийцы, вне всякого сомнения, были подосланы врагами моего отца. Вы сами убедились: это настоящие профессионалы и знатоки маскировки. Ведь вы даже не заподозрили, что они вовсе не торговцы, не правда ли?

Голос старосты произнес несколько невнятных извинений.

Открыв глаза, Смит увидел склонившегося над ним врача-йендри, который зашивал рассеченную кожу на голове. Так, во всяком случае, это выглядело, поскольку Смит не чувствовал уколов иглы и вообще ничего. Он попытался заговорить, но язык ему не повиновался. Все, на что он оказался способен, это несколько раз моргнуть. Йендри, однако, заметил слабый трепет его век.

— Вы не можете пошевелиться, потому что дротики были отравлены, — объяснил он. — Мы их извлекли, и я дал вам противоядие. Ваш паралич скоро пройдет. Вы везучий человек, Смит. — И йендри продолжил свою работу.

— Очень везучий человек, — поддакнула Балншик, выглядывая из-за плеча доктора. — Поправляйтесь поскорее, караван-мастер. Я лично намерена отблагодарить вас за ваше героическое поведение! — И она погладила его по груди так, что сердце Смита учащенно забилось.

— Что, мастер Смит пришел в себя? — Лорд Эрменвир тоже наклонился над Смитом. — Браво, караван-мастер, браво! Что касается обещания Балншик, то теперь ты и сам не захочешь умирать.

Балншик улыбнулась Смиту и, положив раскрытую ладонь на лицо молодого лорда, несильно толкнула. Лицо йендри отразило неподдельный ужас, но он ничего не сказал — очевидно, тоже лишившись дара речи. Балншик тем временем наклонилась над Смитом так низко, что, даже несмотря на паралич, он почувствовал упругую тяжесть ее груди.

— Почтенный отец юного лорда, несомненно, отблагодарит вас должным образом, — проворковала она, нежно целуя Смита в губы.

«И надо же было оказаться парализованным именно сейчас!» — подумал Смит.

После этого он снова провалился в небытие.


— Рычажные все как один поклялись, что ты ходишь с нашим караваном уже несколько лет и что ты никогда не бывал в Каркатине, так что в воровстве тебя больше никто не обвинит. Впрочем, всем с самого начала было ясно, что это просто чушь, — сказала миссис Смит, выпуская изо рта клуб ароматного дыма.

— А что случилось с Ронришимом? Куда он подевался? — спросил Смит, с трудом ворочая языком.

— Никто не знает. Этот зеленый слизняк исчез без следа, — ответила миссис Смит, не скрывая своего отвращения. — Должно быть, перебрался через стену и дунул в свой любимый лес — только его и видели. Подлый, коварный, зеленый человечишка… нет, даже не человек, а… неизвестно кто!.. Одно слово — йендри. Правда, все разбойники убиты, так что теперь нельзя доказать, что на тебя их натравил именно Ронришим, но мне это кажется наиболее правдоподобным. Должно быть, за свою жизнь ты успел нажить немало врагов, не правда ли, дружок?

— Все пятеро бандитов были членами клана Охотников за Головами, — вставила Бернбрайт. — Я сама видела их татуировки. Нанять их стоит очень дорого, поэтому я думаю, что на самом деле они охотились не за твоей головой, а за чемоданчиком, который оставил тебе Паррадан Смит.

— А груз? — с тревогой спросил Смит. — Груз не пострадал?

Миссис Смит отрицательно покачала головой.

— Нет, ребята хорошо за ним смотрели. Груз и повозки в целости и сохранности. Никто не пострадал, кроме тебя, но на твоем месте я бы не жаловалась… — Миссис Смит заговорщически понизила голос. — По крайней мере тебе не пришлось отведать охотничьего жаркого- ассорти с молодым горошком в сметанном соусе!

— Видите, караван-мастер, все закончилось хорошо! — радостно закончила Бернбрайт. — Йендри говорит, через день-два вы снова будете на ногах, и мы сможем ехать дальше. Кроме того, мы лишились двух пассажиров, и теперь у нас в тележках сколько угодно свободного места!


Но в день, когда Смит почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы тронуться в дальнейший путь, один новый пассажир у них все же появился. Он назвался мистером Амуком и оплатил проезд до Сэлеша Морские Ворота. Определить его национальную принадлежность не представлялось возможным. На вопрос о том, чем он зарабатывает себе на жизнь, мистер Амук коротко ответил, что он — наемный солдат. До этой причине он не указал своего адреса, однако Смит подозревал, что это просто уловка и что на самом деле нового пассажира зовут как-то иначе. Но на наемника он действительно смахивал. Мистер Амук был рослым, крепким мужчиной с густой рыжей бородой, лишь отчасти скрывавшей грубый кривой шрам, пересекавший лицо. Разговорчивостью он не отличался. Сев в тележку, которую занимали раньше йендри и покойный Паррадан Смит, он свободно откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. Судя по его виду, мистер Амук был абсолютно уверен в себе и всем доволен; похоже, даже вопли младенца Смитов ни в малейшей степени его не беспокоили.

Смит садился одним из последних. Опираясь на плечо врача-йендри, он вскарабкался на головную тележку и улегся на грубое подобие лежанки, которую рычажные соорудили для него из мешков с отборной мукой производства Старых Мельниц Троона.

— До ближайшего новолуния вы должны принимать мою настойку ежедневно, — предупредил Смита врач. — У вашей поварихи есть рецепт и все необходимые компоненты. А когда вы приедете в Сэлеш, обязательно сходите в городские бани на Якорной улице и найдите там Левендила Алдера. Скажите ему, что вам необходимо провести полный курс выведения яда из организма. Поверьте моему слову — после этого вы будете чувствовать себя значительно лучше.

— И сколько это будет стоить? — сердито осведомился Смит, пытаясь устроиться на мешках поудобнее. Он только что рассчитался со старостой (включая материальный ущерб от поломанной мебели и издержки на похороны четырех бандитов) и был очень рад, что кузен предусмотрительно снабдил его гарантийным письмом на оплату путевых расходов.

— Вы можете заплатить Левендилу вот этим, — ответил врач, вкладывая в пальцы Смита какой-то предмет. Украдкой взглянув на него, Смит увидел небольшой глиняный диск на плетеном шнурке.

— Спасибо, — сказал он, вешая диск на шею.

— Будьте осторожны, Смит, — предупредил доктор.

— Можете не сомневаться, — заверил его Смит. — Ведь Ронришим Цветущий Тростник все еще жив и, я уверен, рыщет где-то поблизости. — Он немного подумал и решился. — Знаете, — сказал Смит, — мне очень часто приходилось слышать, что йендри, мол, превосходят людей во всех отношениях, и, признаться, я верил этим высказываниям. Поэтому я был весьма огорчен и разочарован, когда узнал, что среди йендри — как и среди людей — есть двурушники и лицемеры. Кроме того, я полагал, что ваша религия запрещает убийство…

Врач криво улыбнулся.

— Моя религия действительно запрещает отнимать жизнь у других живых существ, — сказал он.

— Как же тогда Ронришим…

— …сделался наемным убийцей?

После продолжительного молчания врач грустно ответил:

— Кто знает, что у него в душе… Я могу сказать только одно: порой любовь оставляет после себя смертей больше, чем самая свирепая ненависть.

Смит кивнул. Этот урок он усвоил давно и в другом месте.

— Счастливого пути, караван-мастер, — проговорил врач и легко коснулся тремя пальцами его лба.

Повозки дрогнули и залязгали, скатываясь с кирпичной мостовой в колеи. Стражники с натугой вращали барабан, открывавший тяжелые створки ворот. Смиты-ювелиры второпях грузили в тележку корзинки со свежими фруктами, а Бернбрайт, прижав к губам горн, протрубила сигнал к отбытию.

Рычажные отпустили тормоза, и взведенные пружины зазвенели, вращая валы и шестеренки механического привода. Набрав крейсерскую скорость, караван скоро въехал в лес, оставив позади Красный Дом с его дымом, смертями и желудевым пивом.


Дорбга то ныряла вниз, то карабкалась на холмы, и рычажные так старались, что казалось — еще немного, и их мускулы полопаются от напряжения. Сама колея тоже была не в идеальном состоянии. Могучие корни деревьев во многих местах взломали каменные плиты, неровности и провалы были на скорую руку замазаны цементом. Порой колея поднималась на головокружительную высоту и проходила по краю обрыва или самой настоящей пропасти, порой, следуя извилистому течению рек, спускалась на самое дно сырых полутемных долин, и тогда над головами колыхались вызолоченные ночными заморозками ветви плакучих ив, а дыхание путников вырывалось изо ртов облачками седого пара.

И по-прежнему возвышалась над океаном золотисто-красной листвы могучая Черная Гора. Смит, день за днем глядевший на нее со своей лежанки в кабине головной повозки, не мог отделаться от ощущения, что гора, в свою очередь, тоже на него смотрит. Иногда — когда ее не закрывали серые тучи — ему казалось, что он различает на самой вершине какие-то причудливые строения: обсидианово-черные стены, островерхие шпили, зубчатые, с узкими бойницами башни, похожие на головы прищурившихся на ярком свете великанов. Иногда же он не мог различить ничего, кроме беспорядочного нагромождения каменных глыб, базальтовых площадок да повисших низко над лесистым горизонтом звезд.

Но никто не ринулся на них с воем с туманных вершин, и когда вечером путники останавливались на ночлег, их окружили безбрежная тишина и покой. Казалось, даже младенец присмирел: во всяком случае, вопил он уже не так пронзительно и совсем недолго. Сам Смит старался как следует выспаться днем, чтобы караулить лагерь ночью. Долгими часами он прилежно сидел на мостике, сжимая в руках самострел, и до боли в глазах всматривался в черноту между деревьями, но только однажды ночью его напряженное ухо уловило далекий, внезапно оборвавшийся крик. Но это могло быть какое-то животное. Во всяком случае до самого утра, когда они свернули лагерь и тронулись в дальнейший путь, не служилось ничего необычного и странного.

Мистер Амук тоже не делал и не говорил ничего подозрительного. Он вообще открывал рот чрезвычайно редко, и на теле у него не было никаких татуировок. Бернбрайт не заметила ни одной, хотя буквально не отходила от купален при колодцах, когда мистер Амук мылся после дневного перехода. Это обстоятельство, впрочем, лишь еще сильнее разожгло ее любопытство, однако удовлетворить его Бернбрайт никак не удавалось.


Но вот наконец настал день, когда дорога снова пошла под уклон, и хотя колеи во многих местах были буквально забиты грудами опавших листьев, все сошлись на том, что в лесу стало как-то веселее. Деревья росли уже не так густо, и между ними все чаще попадались просторные, светлые поляны, но главное, заключалось в том, что Черная Гора осталась позади, и теперь медленно, но верно уменьшалась в размерах. Впереди же, в просветах между замшелыми стволами столетних дубов проглядывала равнина, над которой плыли дымки неразличимых пока городов, а еще дальше сверкало серебристой полоской море.


Смита разбудил пронзительный зов трубы Бернбрайт. Приподнявшись на локте, он порылся в памяти, пытаясь припомнить, что же означает этот сигнал. Когда Бернбрайт протрубила во второй раз, Смит сообразил: девушка заметила другой караван и извещала об этом рычажных. Через несколько секунд он и сам увидел его. Встречный караван быстро пересекал равнину, на которую они только спускались.

Караван был большим. Не менее шестидесяти повозок стремительно приближались к ним по второй колее. Впереди бежала мускулистая, стройная богиня с золотой трубой; сверкали начищенной сталью круглые шлемы рычажных; на бортах повозок, выкрашенных темно- зеленой краской, пламенел нарисованный алой краской летящий дракон — герб транспортной компании. Груз был накрыт просмоленной холстиной, и даже пассажиры, надменно покачивавшиеся в застекленных кабинах, казались важными персонами.

И вот он, второй караван, совсем рядом! Казалось, без малейшего усилия летит он вверх по склону. Караван-мастер на головной повозке сидит очень прямо, закутавшись в длинный плотный пыльник и скрестив руки на груди. Никаких самострелов у него нет, зато в специальных петлях сбоку сиденья укреплен дальнобойный лук, а из-за плеча выглядывает колчан с охотничьими стрелами. Это очень дорогие стрелы, их оперение выкрашено в красный цвет. Смит невольно ахает; чужой караванщик величественно кивает в знак приветствия, и вот уже длинная вереница повозок, выбивая искры и поднимая пыль, несется мимо под лязг и грохот железных колес.

Что и говорить, караван выглядел очень внушительно. Старшие дети Смитов, высунувшись из кабины, визжали от восторга и махали проносящимся мимо пассажирам. Даже мистер Амук повернул голову, чтобы взглянуть на чужой караван. Казалось, никто из них был не в силах оторваться от этого величественного й завораживающего зрелища. Именно поэтому и пассажиры, и рычажные сразу заметили несущуюся навстречу последнюю повозку встречного каравана. Она везла обтесанные бревна, которые были уложены не вдоль кузова, а немного наискось, так что концы бревен чуть выступали за борт тележки.

Этого оказалось достаточно, чтобы зацепить грузовую сеть, которая удерживала в кузове фиолетовые яйца леди Семь Бабочек.

— Эй! Стой!.. — заорал Смит, но было уже поздно. Сеть лопнула со звуком оборвавшейся арбалетной тетивы, а сама повозка вылетела из колеи, опрокинулась и некоторое время тащилась на боку, высекая снопы ярких искр. Фиолетовые яйца, подскакивая на каменистой почве, быстро покатились по склону, словно стремясь поскорее попасть в Сэлеш.

— Тормози! — еще громче завопил Смит, но рычажные уже останавливали разогнавшийся караван. Второй караван взлетел на гребень холма и продолжал удаляться. Происшедшего никто из чужих караванщиков не заметил. Лишь зацепившаяся за бревна грузовая сеть прощально трепыхалась на ветру, посылая Смиту последний привет.

Как только караван остановился, Смит кое-как сполз на землю и аж застонал сквозь зубы, прикидывая возможный ущерб. Яйца-контейнеры укатились далеко вниз и застряли в кустах в конце спуска.

Опрокинутая тележка лежала на боку, борт ее был разбит, от сетки остались только обрывки веревок. Одно из фиолетовых яиц каким-то образом угодило под колесо и было раздавлено в лепешку. Подковыляв к этому месту, Смит поднял расплющенную скорлупу, но внутри оказались лишь осколки цветного стекла, тонкие золотые и серебряные проволочки и радужные чешуйки фольги.

Замысловато выругавшись, Смит без сил опустился на землю, продолжая разглядывать усеянный яйцами склон.

Рычажные, подбежав к опрокинутой повозке, окружили ее со всех сторон и рывком поставили на колеса.

— Смотрите, не наступите на яйца, вы, болваны! — крикнула им миссис Смит, торопясь к месту аварии. Увидев лицо Смита, она остановилась.

— Проклятье! — выругалась миссис Смит. — Неужели они все-таки разбились?

— Увы, — отозвался Смит. — Мы повредили ценный груз, и теперь студия «Семь Бабочек» никогда не будет иметь дела с фирмой моего двоюродного брата. Кроме этого, мы потеряли двух пассажиров — пусть не по нашей вине, но все-таки… Короче говоря, я сел в лужу. Боюсь, теперь меня не возьмут даже учеником рычажного.

— Полно, юный Смит, не отчаивайся. В каждом рейсе обязательно случается что-нибудь в этом роде, — попыталась успокоить его миссис Смит, но ее голосу недоставало убедительности. Масштабы катастрофы, несомненно, произвели впечатление и на нее.

Немного помолчав, миссис Смит достала откуда-то небольшую оловянную фляжку, отвинтила колпачок и, сделав хороший глоток, протянула фляжку Смиту.

— Ну-ка, выпей, — требовательно сказала она. — И не вешай нос — твоей вины тут нет. Я видела, как эти кретины из «Летящего Дракона» погрузили бревна. Это даже не небрежность, а самое настоящее преступление!

— В самом деле, караван-мастер, не стоит умирать раньше смерти, — сказал лорд Эрменвир, подходя к Смиту с другой стороны. — Я уверен, такой лихой парень, как ты, без труда сумеет подыскать себе новую работенку.

— Спасибо на добром слове, — мрачно ответил Смит и глотнул из фляжки. Крепкое вино скользнуло по горлу, оставив во рту легкий привкус меда и трав.

— Давайте-ка пока соберем все, что рассыпалось, — предложил лорд Эрменвир, снимая фрак. Повесив его на сцепку, он быстро двинулся вниз по склону, но вдруг остановился и злобно оглянулся на пассажирские повозки.

— Эй вы, маленькие негодяи! — крикнул он детям. — Хватит отсиживать задницы на мягких скамейках. Идите сюда, дармоеды! Мы должны помочь — нашему бедному караван-мастеру и найти все яйца!..

Трое младших Смитов с восторженными воплями выскочили из кабины и бросились на помощь лорду. Бернбрайт тоже поспешила присоединиться к поисковой партии, и они впятером начали прочесывать росшие вдоль спуска кусты в поисках укатившихся яиц.

— Оси и колеса целы, — доложил Тигель. — Сломано только сцепное устройство. — Он показал Смиту крюковую штангу, которая была скручена, словно лоза сэлешского винограда. — Разумеется, у нас есть запасные. Мы могли бы заменить сцепку за пару часов…

— Валяйте. — Смит кивнул и, сделав еще один глоток из фляжки, стал смотреть, как работают лорд Эрменвир и его юные помощники. Лорд скинул рубашку, и дети вместе с Бернбрайт складывали найденные яйца в этот импровизированный мешок.

— Отличная штука, — заметил Смит, подняв фляжку. — Что это такое?

— Монастырский ликер из Кемельдиона, — ответила миссис Смит. — Сделано по личному рецепту отца-настоятеля. Собственно говоря, мы изобрели его вместе еще в те времена, когда я была совсем молоденькой и интересовалась духовными материями куда меньше, чем теперь. — Пошарив в кармане, она извлекла оттуда трубку и задумчиво раскурила ее. — Очень приятный мужчина, наш отец-настоятель… До сих пор он присылает мне по бочонку ликера на каждый праздник. Ничто так не восстанавливает силы, как этот благословенный напиток, особенно во время путешествия.

— Вряд ли даже монастырский ликер способен восстановить разбитые безделушки леди Семь Бабочек, — вздохнул Смит. — Разве только мы помолимся как следует…

— Помолиться в любом случае не помешает, — сказала миссис Смит, целуя его в щеку. От нее приятно пахло дымом, вкусной едой и доброй выпивкой, и Смит почувствовал, как у него немного отлегло от сердца. — Не волнуйся, юный Смит, — добавила миссис Смит. — Чем бы все ни кончилось, я обещаю: когда мы доберемся до Сэлеша, нажарю тебе целое блюдо угрей. Ты это заслужил.

— Мой кузен может с вами не согласиться, — возразил Смит и, еще раз приложившись к фляжке, повернулся к лорду Эрменвиру, который приближался к ним, сгибаясь под тяжестью набитой фиолетовыми яйцами рубашки. Кожа на груди и на руках лорда была светлой и гладкой, как у девушки, но сам он оказался жилистым и крепким.

— А знаешь, Смит, дела-то обстоят совсем не так плохо, как казалось, — сказал лорд Эрменвир, опуская свою ношу на землю. — Похоже, ни одно яйцо не разбилось.

— Вот как?! — удивился Смит, чувствуя как его настроение начинает подниматься. Впрочем, возможно, это подействовал монастырский ликер. — Значит, пострадало только одно яйцо. — Он кивнул на расплющенную фиолетовую скорлупу.

— Кажется, — заметила миссис Смит, — самоновейшая упаковка леди Семь Бабочек снова нас выручила. Должно быть, она знает толк в яйцах, эта леди!

Услышав такие слова, лорд Эрменвир запрокинул голову назад и расхохотался в своей обычной манере: его смех, отрывистый и сухой, больше всего напоминал тявканье лисицы. Смит уже привык к этому звуку и не обратил бы на него внимания, если б не почувствовал, как внезапно насторожилась миссис Смит. Казалось, в ее крупном теле напряглась каждая жилочка, и Смит бросил на нее внимательный взгляд. Но миссис Смит не замечала его. Словно завороженная, она смотрела на лорда Эрменвира, который как раз пересыпал яйца из рубашки в кузов тележки. Подошедшие младшие Смиты и Бернбрайт тоже сложили в кузов найденные ими яйца, после чего все пятеро снова отправились обшаривать кусты и канавки.

Когда они немного отошли, Смит наклонился к поварихе и прошептал:

— Что случилось, миссис Смит?

— Удивительно… — так же шепотом ответила она, провожая взглядом лоснящуюся от пота спину лорда Эрменвира. — Впрочем, я могла и ошибиться. Давай поговорим об этом вечером, мастер-караванщик.


Смит испытал огромное облегчение, когда оказалось, что его догадка была правильной и пострадало только одно яйцо. Оставшиеся яйца — все сто сорок три штуки — были благополучно найдены и возвращены в кузов тележки. Смит лично осмотрел каждое, но не обнаружил ни на одном из них ни трещины, ни вмятинки. Наконец драгоценный груз был затянут запасной грузовой сетью, сцепное устройство — отремонтировано, и караван снова тронулся в путь.


Вечером того же дня, когда пассажиры давно отправились спать, а лагерный костер окончательно превратился в тлеющие угли, Смит отправился разыскивать миссис Смит. Она сидела возле кухонной палатки и, потягивая из фляжки монастырский ликер, любовалась ночным осенним небом, на котором высыпали крупные звезды. Весь вечер миссис Смит была необычайно молчалива, и Смит догадался: то, что встревожило ее днем, было далеко не пустячным делом.

— Так что же вы увидели? — негромко спросил Смит, садясь на землю рядом с ней.

Миссис Смит искоса поглядела на него.

— Честно говоря, с самого первого дня пути меня что-то беспокоило, но я никак не могла понять — что, — ответила она наконец. — Этот жутковатый молодой лорд и его здоровенная девка… Что-то в них было неправильное — и знакомое. Я только никак не могла сообразить, где и когда я с ними сталкивалась. Но сегодня днем я вспомнила!

— Что же?

Прежде чем ответить, миссис Смит достала трубку, привычно набила ее одной рукой и глубоко затянулась. Выпустив к звездам струйку белесоватого дыма, она сказала:

— Это было, наверное, лет пятнадцать назад. Тогда я работала в компании «Золотая Цепь», обслуживавшей маршрут, известный под названием «Большой Треугольник». Из Сэлеша в порт Блэкрок, оттуда — в Конен Волшебную Рощу и снова в Сэлеш. Этот маршрут хорош тем, что почти не захватывает Большого Леса, однако он все же проходит достаточно близко, так что добрую половину пути мы вынуждены были смотреть на Черную Гору, а она смотрела на нас… если ты понимаешь, что я хочу сказать, юный Смит.

Смит кивнул.

— Так вот, — продолжала миссис Смит, — в тот раз мы взяли в Конене новых пассажиров. Это была целая семья — совсем как Смиты, только побогаче. Сейчас я уже не помню точно, сколько у них было детей, да это и не имеет особого значения. Важно то, что один из них был еще совсем младенцем, не старше годика. Они направлялись в Сэлеш Морские Ворота, их сопровождала целая армия нянек, кормилиц, служанок и телохранителей. А сколько у них было багажа! Ты, наверное, за всю жизнь не видел столько чемоданов, сундуков и узлов! И, разумеется, у них был огромный роскошный шатер, который слуги ставили и разбирали на каждой стоянке.

Они называли себя Сильверпортами. Глава семьи был крупным, очень смуглым бородатым мужчиной. Очень немногословен, но видел бы ты, как повиновались слуги каждому его жесту, каждому взгляду! А она… она была просто самой красивой женщиной, какую когда-либо видели наши караванщики, а все они были далеко не новичками. Правда, миссис Сильверпорт почти постоянно носила вуаль, но несмотря на это, все рычажные поголовно влюбились в нее. Да и пассажиры тоже никогда не жаловались и не ворчали, хотя младенец Сильверпортов никому не давал покоя.

— Их ребенок тоже вопил?

— Сутками напролет, — ответила миссис Смит, бросив мрачный взгляд в темноту по другую сторону умирающего костра. — Он орал и днем, и ночью, пока не замолчал совсем.

— Разве он умер?

— За всю поездку он пять или шесть раз оказывался при смерти. Я не знаю, что с ним такое было. Может, он просто родился слабеньким. Я видела его несколько раз, и надо сказать — вид у ребенка был, конечно, совсем кислый: личико белое, что твое тесто, волосенки редкие и всегда влажные, а глаза… Глаза у него были большие, темные и смотрели так, словно младенец понимает: он на этом свете не жилец.

Ночь подходила к концу, когда у младенца случился очередной приступ его таинственной болезни. Бедняжка перестал дышать, посинел и умер. Няньки и слуги подняли вой, а потом выхватили ножи и накинулись друг на друга, как безумные. Старшие дети тоже проснулись и заплакали, мать попыталась их успокоить, но как-то вполсердца. Собственно говоря, она только помахала им рукой, чтобы они не отвлекали ее от молитвы, а молилась миссис Сильверпорт на диво сосредоточенно и спокойно.

Я не спала, конечно, как не спал весь лагерь — такой шум и суматоху подняли слуги, но, кажется, только я и встала, чтобы выяснить, не нужно ли чем-нибудь помочь. И я своими глазами видела, как отец ребенка примчался к шатру, выхватил у одного из слуг кривой кинжал и одним ударом перерезал горло своему собственному ребенку!

Вероятно, я ненадолго потеряла сознание, хотя и не упала — просто осталась стоять, где стояла. Когда я пришла в себя, то увидела, как младенец засучил ножками и вздохнул. Это был страшный звук, но по крайней мере младенец остался жив. Тут пришла мать, она наклонилась над ним, и я ничего больше не видела — только услышала, как он плачет. Слуги все попадали ничком прямо в пыль и принялись стонать, а я решила, что мне там больше делать нечего. Но не успела я отойти и на несколько шагов, как из шатра вышел он — смуглый господин, и в руке его все еще был зажат окровавленный нож. Никогда, покуда жива, не забуду, какие у него были глаза! Он сказал всего-то два слова, и в тот же миг одна из служанок вскочила на ноги и во весь дух помчалась за водой и за какой-то коробочкой, которая лежала у них в багаже.

Эта служанка была рослая, полногрудая девица с волосами черными, как вороново крыло. Очень, очень красивое создание, — сказала миссис Смит, как-то по-особому выделив голосом последнее слово, и вздохнула. — Вот, собственно, и все… «Больше на что тут смотреть», как любит выражаться городская стража. Я вернулась к себе в палатку и до утра не сомкнула глаз. А на следующее утро все было по-прежнему. Младенец, как ни в чем не бывало, капризничал и вопил во все свое маленькое горло, которое, впрочем, было забинтовано чистой тканью. Его родители ни словом не обмолвились о ночном происшествии, только миссис Сильверпорт извинилась перед нами за шум.

На том дело и кончилось. Как и было записано в договоре, мы доставили их прямо к дверям гостиницы в Сэлеше. Слуги разобрали багаж, а черноволосая служанка взяла младенца на руки и понесла в номер. Когда я в последний раз видела этого мальчугана, он смотрел через ее плечо своими большими глазами, словно раздумывая, не устроить ли ему еще один скандал, и играл ее густыми черными волосами… — Миссис Смит покачала головой. — С тех пор она не постарела ни на день… Я готова спорить на свою месячную зарплату, что это она выпустила кишки демону с кошачьей головой. Нет никакого сомнения: Балншик — демоница, а я знаю только одного человека в мире, который способен заставить демона верно служить себе столько лет подряд.

Что касается мальчика, то он, конечно, вырос, — добавила миссис Смит. — Теперь он носит имя лорда Эрменвира из Дома Зимородка, но за эти годы шрам у него на горле никуда не исчез. Я увидела его сегодня днем.

— Не следовало мне снимать рубашку, — раздался из темноты спокойный, мягкий голос.

Смит подскочил от неожиданности. Миссис Смит осторожно поставила фляжку на землю и вытащила из-под плаща заряженный самострел. Он был больше, чем у Смита, и — если судить по длине рычагов — гораздо мощнее.

— Полно, полно миссис Смит, не волнуйтесь, — сказал лорд Эрменвир, выступая из-за шатра и подходя к уже почти погасшему костру. — Разве мы не друзья?.. Кроме того, я, кажется, ничем вас не обидел.

— Ты — сын Владыки Черной Горы, — отрезала миссис Смит, целясь в него из самострела. В тусклом свете рдеющих в костре углей кожа молодого лорда выглядела синевато-серой: словно заклинание, с помощью которого он маскировался, в темноте переставало действовать.

Лорд Эрменвир поднял руки, показывая пустые ладони.

— Я же в этом не виноват, правда? Не будем пороть горячку. У вас отличная память, дорогая миссис Смит, поэтому я прошу вас припомнить еще одну деталь. Скажите честно, были ли у вас неприятности с моими родителями, или папа и мама проявили себя примерными, законопослушными пассажирами?.. Кроме того, я не сомневаюсь, что, когда путешествие подошло к концу, они расплатились более чем щедро.

По земле потянулся какой-то странный, темный туман. Клубясь, он поднимался вверх за спиной лорда Эрменвира, и Смит узнал смутные очертания знакомой фигуры.

— Вообще-то, вы правы, — нехотя призналась миссис Смит. — Но, милорд, согласитесь: ваша семейка известна караванщикам отнюдь не благодаря щедрым чаевым.

— Папа вот уже несколько лет не нападает на караваны, — ответил лорд Эрменвир. — Честное демоническое!.. Это мама его заставила. Я, правда, не поручусь, что мои старшие братья время от времени не устраивают чего-то в этом роде… Впрочем, что с них взять? Мои братья — самые настоящие дикари и грубияны.

Балншик встала за спиной молодого лорда уже в полный рост и рассматривала Смита и миссис Смит красными, как уголья, глазами. Она тоже отбросила всякую маскировку. Кожа Балншик приобрела иссиня-лиловый цвет, и по ней время от времени пробегали тусклые радужные отблески. Зрелище было красивым, но довольно утомительным.

— Опустите оружие, — глухо сказала она.

Миссис Смит задумчиво посмотрела на нее.

— Конечно, — сказала она. — Только пусть его светлость сначала даст слово, что не причинит нам вреда.

— Даю слово — слово сына своего отца, — что ни я, ни мои слуги не станут искать вашей смерти, — пообещал лорд Эрменвир, и миссис Смит отложила самострел в сторону.

— Это ритуальная формула клятвы, — сказала она Смиту. — Теперь мы в безопасности. Я рада видеть, что вы все же ухитрились выжить, милорд, — добавила она, обращаясь к лорду Эрменвиру.

— Благодарю, — откликнулся он. — Я действительно справился, хотя это было нелегко, как вы сами убедились. — Откинув назад фалды фрака, он уселся прямо на землю, скрестив ноги. Балншик — молчаливая и грозная — осталась стоять позади него.

— Попробуй-ка тут выжить, когда все хотят тебя убить, — пожаловался лорд Эрменвир. — Я пытался вести жизнь нормального молодого человека — соблазнял вдовушек, экспериментировал с наркотиками, пробовал разные редкие вина и даже несколько раз задолжал своему портному, но ведь обычно за это не убивают! На меня же устроили настоящую охоту. Это нечестно!

— Поправьте меня, если я не прав, ваша милость, но разве вы не демон? — вежливо поинтересовался Смит.

— Только на четверть, — ответил молодой лорд, попыхивая своей неизменной трубкой. — В крайнем случае — наполовину. Дело в том, что мой отец был подкидышем, поэтому сказать наверняка не может никто. Но разве в этом дело? Поверьте, мы не так уж сильно отличаемся от обычных людей. Известно ли вам, уважаемая миссис Смит, зачем в тот раз мы всей семьей отправились в Сэлеш? Вы, наверное, думаете — по каким-нибудь своим колдовским делам. А на самом деле папа просто решил устроить нам каникулы у моря. Купание, ведерки, совочки, куличики из песка и все такое прочее…

— Обычная прогулка, я понимаю, — ответила миссис Смит со сдержанной иронией.

— Уверяю вас, так оно и было! — с горячностью воскликнул лорд Эрменвир. — К тому же мама считала, что морской воздух пойдет мне на пользу. Мы ничем не отличались от остальных семей — разве только тем, что папа решил захватить с собой свою коллекцию засушенных голов, чтобы привести ее в порядок и разобрать новые поступления. И все же добрая половина так называемого цивилизованного мира желала нашей смерти.

— Так вот почему Ронришим Цветущий Тростник охотился за вами! — догадался Смит. — Он знал, кто вы такой!

Лорд Эрменвир вздохнул.

— Ты, вероятно, заметил, что мистер Цветущий Тростник отнюдь не стремился сам выполнить эту работенку — наверное, боялся замарать свои чистые ручки, однако нанятые им головорезы терпели неудачу за неудачей благодаря тебе и покойному Паррадану Смиту. Вы проявили себя отличными бойцами и сорвали его планы.

— И поэтому он убил Паррадана выстрелом в спину, — закончил Смит.

— Совершенно верно. Он убил его маленьким отравленным дротиком. Йендри действительно не терпят насилия, но в случае необходимости охотно прибегают к яду, так как в этом случае врага приканчивает именно отравленный шип, а не тот, кто выпустил его из духового ружья. Изящное рассуждение, не так ли, Смит?

— Но я заметила, что врач-зеленушка из Красного Дома относился к вам с большим уважением, — заметила миссис Смит. — Чуть не с благоговением.

— Есть йендри и есть йендри, мадам, — ответил лорд Эрменвир. — Ронришим Цветущий Тростник принадлежал к радикальной фундаменталистской секте, которая поклялась любой ценой отомстить за… осквернение святыни, то есть за мою мать. — Он поджег погасшую было трубку с помощью голубого огненного шарика и продолжил: — Те же, кто на самом деле почитает мою мать, уверены: она знала, что делала, когда выходила замуж за Владыку Черной Горы и рожала полубогов-полудемонов. — Лорд Эрменвир скорчил страшную гримасу и выпустил из обеих ноздрей густой пурпурный дым.

— Интересно было бы узнать, милорд, — сказала миссис Смит, — ваши родители счастливы в браке?

— Пожалуй, да, — без колебаний ответил лорд Эрменвир. — Разумеется, время от времени они ссорятся и даже скандалят, но в конечном итоге любовь побеждает. Я лично считаю, что мама давно решила переспать с этим старым негодяем — моим отцом, и для этого…

— Вы непочтительно отзываетесь о своих родителях, мой господин, — басом прогудела Балншик, запуская руку в волосы лорда Эрменвира.

— Уй!.. — Лорд Эрменвир болезненно сморщился. — Ну ладно, ладно… Пусти. — Пригладив взлохмаченные волосы, он покачал головой и повернулся к Смиту: — Как бы там ни было, теперь тебе совершенно ясно, что наше присутствие ничем не угрожает ни каравану, ни пассажирам. Единственное, чего я хочу, это спокойно добраться до Сэлеша, чтобы провести там несколько приятных месяцев и немного поправить свое здоровье. Кроме того, я дал слово…

— Ваш отец слывет одним из самых могущественных волшебников, когда-либо живших на земле, — возразил Смит. — Неужели он не мог отправить вас в Сэлеш каким-нибудь магическим способом? — Тут другая мысль пришла ему в голову. — Или вылечить вас?

— Моя мать умеет исцелять больных и воскрешать мертвых, но все ее трюки отказываются работать, когда дело касается меня. А отец… — недоговорив, лорд Эрменвир лязгнул зубами — это Балншик схватила его за шиворот и рывком поставила на ноги.

— В сердце моего господина, — объяснила она, — сражаются доброе и злое начала. Это и делает его экстравагантным, непредсказуемым, грубым. Находиться под его высоким покровительством, дорогие мои Дети Солнца, весьма и весьма выгодно, однако горе тому, кто тронет хотя бы волосок на его глупой маленькой головке! Надеюсь, вам понятно?

— Не обращайте на нее внимания, — махнул рукой лорд Эрменвир. — Охранять меня — ее работа. Я, например, совершенно уверен, что вам и в голову не придет выдать меня моим врагам. С вашей стороны это было бы весьма опрометчивым, поступком, а вы кажетесь мне разумными людьми.

— Что вы, милорд, конечно мы этого не сделаем! — поспешно сказал Смит.

— Можете на меня положиться, милорд, — с достоинством поддержала миссис Смит. — Я не причиню вам зла. Мне было очень приятно услышать, что хоть кому-то повезло в браке, и ваши отец и мать живут в любви и согласии, и я не причиню вам зла только по этой причине, а вовсе не потому… — миссис Смит бросила на Балншик свирепый взгляд, — что испугалась твоих угроз, девка!

Балншик улыбнулась, обнажив сверкающие, крепкие зубы.

— Мне семь тысяч лет, мадам, — сказала она.

— Что ж, я чувствую себя так, словно мне тоже семь тысяч лет и ни днем меньше, — вздохнула миссис Смит. — Так что давайте на этом закончим и останемся друзьями.

— Вы столь же мудры, сколь искусны в приготовлении изысканных кушаний, — галантно сказал лорд Эрменвир. — И можете мне поверить, вы не пожалеете об этом своем решении. А сейчас прошу меня извинить. Кажется, падает роса, становится холодно, а это вредно для моих легких.

— Пожелайте всем спокойной ночи, господин, — подсказала Балншик, подхватывая молодого лорда.

— Пока! — бросил Эрменвир и помахал им своей трубкой.

Смит без сил опустился на землю. Его трясло.

— Ну, и что нам теперь делать? — пробормотал он.

— Ничего, — небрежно ответила миссис Смит, снова поднося к губам заветную фляжку. — Покуда мы будем держать рот на замке, нам ничто не грозит.


Неясные страхи терзали Смита всю ночь, но, проснувшись утром, он обнаружил, что ничего не изменилось, и все идет по-прежнему. Лорд Эрменвир и Балншик вернули себе нормальный человеческий облик, и ни тот, ни другая словом не обмолвились о событиях прошедшей ночи. Миссис Смит подала завтрак, рычажные споро разобрали лагерь, и повозки снова вернулись на дорогу. Все это было настолько знакомо и буднично, что, взобравшись на свою лежанку из мешков с мукой, Смит невольно задумался, уж не во сне ли он разговаривал с Балншик и лордом Эрменвиром о Владыке Черной Горы.

В тот день они миновали последние деревья Большого Леса и наконец спустились на равнину. Трудные подъемы и опасные спуски, на которых приходилось тормозить, остались позади, и повозки, казалось, не катились по глубоким колеям, а летели, едва касаясь земли и с легкостью преодолевая милю за милей. То слева, то справа вставали окруженные полями высокие башни и крепостные стены городов; другие дороги пересекали их колеи, а время от времени путники встречали то пыльные повозки торговцев, с дребезжанием тащившиеся по направлению к Большому Лесу, то караваны, большие и маленькие, направлявшиеся в далекие края. Дети Смитов махали и тем, и другим с одинаковым воодушевлением. Но главное, с каждой милей все ближе становились окружавшие Сэлеш седые холмы — единственные возвышенности, нарушавшие геометрическую прямизну серебристо-стальной линии горизонта.

Одну из последних ночей путешествия они провели на придорожной станции, хотя она оказалась столь большой и роскошной, что едва ли заслуживала такого названия. Здесь была лавка, где продавались сладости, свежие фрукты, выпечка и вино; здесь было целых три колодца с купальнями, так что путешественники не стояли в очереди, а так же небольшая, потрепанная палатка, где за небольшую плату путешественник мог приобрести карту района, на которой красными чернилами было отмечено точное местонахождение станции. Все это приятно само по себе, но настоящее удовольствие Смит испытал вечером, когда переменившийся ветер принес с моря запах соли и гниющих водорослей. Этот запах был знаком ему с детства, и он почувствовал себя так, словно наконец-то вернулся домой.


Как и большинство приморских городов, только с трех сторон Сэлеш окружала крепостная стена. Сложенная из белоснежного песчаника, она начинала сверкать, точно сахарная, когда густые туманы расходились, пропуская солнечные лучи. Впрочем, сверкал не только камень: по стене прохаживались туда и сюда часовые в до блеска начищенных доспехах, которые при каждом движении рассыпали во все стороны солнечные зайчики. Насколько было известно Смиту, планировка города напоминала морскую раковину: все его улицы начинались в порту и веером расходились в разные стороны.

Когда караван приблизился к городским воротам, они уже были открыты, однако Бернбрайт старательно вывела на трубе сигнал прибытия, прервавшись лишь затем, чтобы предъявить стражникам пассажирскую ведомость. Когда один из стражников сделал Смиту знак проезжать, Бернбрайт с торжествующим воплем запрыгнула на мостик ведущей тележки рядом с Пином и взмахнула в воздухе маленьким кулачком.

— Ура! Мы все-таки доехали! — прокричала она. — Я — самая лучшая и самая быстрая сигналыцица в мире! Удар моей левой ноги убивает демона! Да здравствует Город Пылающей Горы!

— Сядь и заткни пасть, — приказал ей Пин, который, впрочем, тоже довольно ухмылялся. Направив караван по широкой улице, круто спускавшейся к морю, он как будто случайно время от времени прикасался к тормозам, и тогда из-под колес летели горячие красные искры, похожие на огни праздничного фейерверка. Наконец Пин свернул на Канатную улицу, и караван въехал в просторный крытый двор сэлешского грузового депо.

Во дворе было шумно и многолюдно, поскольку как раз перед этим в Сэлеш прибыл другой караван. Вдоль сводчатых галерей выстроились грузчики — играя мускулами, они ожидали найма. Отдельную галерею занимали сигналыцицы в коротких красных камзолах; они стояли, прислонясь к столбам, или сидели небольшими группками и сплетничали. Приказчики расхаживали туда и сюда вдоль тележек, отмечая что-то в товарных накладных и наблюдая за разгрузкой.

Спустившись на землю, Смит столкнулся с семейством Смитов.

— Ну вот, наконец-то доехали! — проговорил он, не зная, что еще сказать.

— Наконец-то, — согласился отец семейства. — И я должен сказать… Дети, стойте здесь и никуда не отходите!.. Я должен сказать, что хотя мне приходится много путешествовать, я еще никогда не видел такого отважного и смелого караван-мастера! Оба моих сына сказали, что желают походить на вас. Не так ли, дети?

— Не-а, — сказал один из мальчуганов и покачал головой. — Его же все время ранят!..

— Папа! — пискнула девочка, дергая отца за полу сюртука. — Вон тот дядька украл наш сундук!

— Нет-нет, Мифа, это наш носильщик! Стой! Перестань лягать этого доброго человека!.. Надеюсь, вы нас извините, господин?.. В общем, спасибо вам, Смит.

Смиты ушли, а караван-мастер остался стоять у повозки. Мистер Амук, легко спрыгнув на землю, вскинул на плечо свой мешок, кивнул Смиту и растворился в толпе.

— Ну вот, наконец-то мы прибыли в тихую гавань, — заметил лорд Эрменвир, выглядывая из своего паланкина и зевая. — Старый, добрый Сэлеш Морские Ворота, живое напоминание о невинных детских годочках! Я отлично помню, как мы с братьями закапывали друг друга в песок, обгорали на солнце, любовались голыми купальщицами! Мне, карапузу, очень нравилось подойти к какой-нибудь леди сзади и похлопать по попе. Трехлетнему малышу подобные шалости обычно прощаются, — добавил он и ностальгически вздохнул.

— Господин, носильщики готовы, — сообщила Балншик, подходя к повозке с противоположной стороны. За ней следовал целый отряд мускулистых парней с крепкими плечами и бычьими шеями. Все они потрясенно разглядывали Балншик, которая, казалось, от души наслаждалась их вниманием.

— Отлично, — сказал лорд Эрменвир. — Пусть четверо возьмутся за шесты паланкина, только все они должны быть одного роста… Вот так, превосходно! А теперь слушайте меня, парни: вы получите премию, если сумеете доставить меня в отель и не укачать. Эй вы, поосторожнее с чемоданами!

Четверо носильщиков аккуратно спустили паланкин с повозки и готовы были начать движение, но лорд Эрменвир сделал им знак подождать, а сам повернулся к Смиту.

— Это тебе за то, что ты честно исполнил свой долг, караван-мастер, — сказал он, вкладывая Смиту в руку увесистый кошелек. Потом лорд Эрменвир наклонился вперед и добавил вполголоса: — А в благодарность за услуги, выходящие за рамки твоих служебных обязанностей, хочу пригласить тебя сегодня вечером к себе. Будет выпивка, закуска и… прочие развлечения. Кроме того, нянюшка все еще хочет тебя отблагодарить. — И, подмигнув, он дружески толкнул Смита локтем.

— Да прославится ваш дом, милорд, — ответил Смит.

Лорд Эрменвир насмешливо фыркнул.

— Чего только не бывает на свете, Смит! Я помню…

— Не стоит заставлять этих добрых людей ждать, мой господин, — перебила Балншик. Схватив лорда за шиворот, она затолкала его в паланкин и, задернув занавески, ослепительно улыбнулась Смиту.

— Прошу вас, приходите к нам вечером, — сказала она. — Я буду очень рада.

— Непременно, мадам, — пробормотал Смит.

— Тогда до вечера, Смит! — Балншик повернулась к носильщикам и приказала им трогаться голосом, который прозвучал, как щелканье бича. Гордо выпятив грудь, она зашагала со двора, вереницу носильщиков потянулась за ней.

Смит глядел вслед Балншик, пока его не отвлекло появление приказчика. Близоруко щурясь, он заглянул в накладные и сказал:

— Караван-мастер Смит? Что там у вас произошло с грузом? Я слышал, часть была повреждена во время путешествия.

— Мука и красящий пигмент не пострадали. Что касается фиолетовых яиц… Из двенадцати дюжин разбилось только одно, — ответил Смит, возвращаясь с небес на землю. — Да и то не по нашей вине.

— Это тот груз, который предназначался леди Катмилле? — уточнил приказчик, снова сверившись с документами.

— Встречный караван зацепил нас уже на подъезде к Сэлешу, — сказал Смит, чувствуя, как его лоб покрывается легкой испариной. — У него был неправильно закреплен груз. К счастью, пострадало только одно яйцо, вот оно… — Порывшись в сумке, Смит достал расплющенную скорлупу. — Все остальное — в целости и сохранности. — И он показал на повозку, где под транспортной сеткой лежало сто сорок три фиолетовых яйца.

— Так-так… — пробормотал приказчик и нахмурился. — Из накладных следует, что это только упаковка. Хотел бы я знать, кто разрешил вам использовать такую необычную тару…

— Отправитель, кто же еще, — объяснила миссис Смит, поспешившая на помощь караван-мастеру. — Леди Семь Бабочек сама изобрела контейнеры яйцевидной формы для своих изделий. Ну и помучились мы с ними, доложу я вам! Мы бы доставили их в целости, если бы не этот «Летящий Дракон», который зацепил и опрокинул нашу тележку. Леди Катмилла должна быть счастлива, что пострадало только одно яйцо.

— Кроме того, — добавил Смит, — на нас несколько раз нападали разбойники! Мы вполне могли и не доехать!

Глаза приказчика, и без того казавшиеся чересчур большими за стеклами очков, испуганно округлились.

— Тогда вам следует безотлагательно заполнить стандартную заявительную форму «Акт о происшествиях, нападениях и потерях вследствие стихийных бедствий», — сказал он.

— Караван-мастеру следует безотлагательно прилечь и выпить. А уж потом можно заняться бумажками, не так ли? — возразила миссис Смит, решительно беря Смита под руку. За ее спиной уже собрались все пятеро рычажных и Бернбрайт, которые мерили приказчика неприязненными взглядами.

— Наш караван-мастер был ранен в бою с разбойниками, — вставил Тигль. — И если он умрет, у вас будут большие неприятности, поскольку он является двоюродным братом владельца каравана.

— Каждый, кому мы можем понадобиться, сможет без труда найти нас в «Рычаге и Пружине», — сказала миссис Смит, указывая на широкие темные двери в дальней стене караван-депо. — Идем, ребята!..

И она потащила Смита к дверям таверны. Бернбрайт и рычажные прикрывали их с флангов.

— Тебе там понравится, — проворковала миссис Смит на ходу. — В «Рычаг и Пружину» ходят все караванщики — в этой забегаловке сносно кормят и подают довольно приличное вино. Кроме того, хозяин сдает недорогие комнаты для путешественников, которым негде остановиться.

— А главное, там у нас есть свой собственный паланкин — ничуть не хуже того, в котором путешествовал его светлость, — добавил Беллоуз.

Сначала эти слова показались Смиту бессмысленными, однако стоило ему оказаться внутри таверны, как он сразу понял, что имел в виду рычажный. Часть зала занимали отдельные кабинеты, каждый из которых действительно напоминал большой паланкин. Вход в кабинет загораживали плотные портьеры, на полу лежал ковер, а сиденьями служили мягкие подушки. Но даже если не считать этой особенности, «Рычаг и Пружина» была именно такой, какой должна быть хорошая таверна — уютной и теплой, темной ровно настолько, чтобы человек мог вовремя заметить нападение, в меру многолюдной, но отнюдь не шумной. Здесь и в самом деле было очень приятно, и Смит почувствовал, как настроение его начинает улучшаться.

Тем временем рычажные уже заняли один из паланкинов и втащили его за собой.

— Я угощаю! — сказал Смит, нащупывая в кармане кошелек лорда Эрменвира.

— Нет-нет, — быстро возразила миссис Смит. — Во, всяком случае, не сейчас. Позволь сначала нам угостить тебя. Мы очень довольны тобой, караван-мастер, не так ли, мальчики?

Рычажные дружно кивнули.

— Ты подвернулся как раз вовремя, — сказал Пин. — Нашего прежнего караванщика — беднягу Смелтермена — подстрелили в таверне «Большой Троон» незадолго до твоего появления, и мы не знали, когда и с кем пойдем в следующий рейс.

— Ты совсем неплохо справился, особенно для первого раза, — поддакнул один из Смитов.

— Признаться по совести, у меня были кое-какие сомнения, — сказал Тигль, — но теперь я вижу, что ошибался. Главное — ты не трус, а старший караванщик не должен бояться ни людей, ни… — он подмигнул.

— Что-что, а драться ты умеешь! — согласился с ним Беллоуз.

— Мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы человек потерял так много крови и выжил, — вставила свое слово Бернбрайт.

В этот момент в паланкин заглянул владелец таверны.

— О, миссис Смит, как приятно видеть вас снова! — воскликнул он и поклонился. Миссис Смит протянула руку, и хозяин почтительно ее поцеловал:

— Я тоже рада снова оказаться в ваших краях, мистер Соккет. Подайте-ка нам шесть кружек вашего лучшего сэлешского янтарного для мужчин и стакан персикового сока для юной леди. Что касается меня, то я бы выпила бокал сухого джина «Девятый вал» с лимонной цедрой, но без шипучки, — сказала миссис Смит. — Кроме того, нам, вероятно, понадобятся комнаты на ночь, но об этом мы поговорим позже, любезнейший мистер Соккет.

Любезнейший мистер Соккет умчался и через неправдоподобно короткий промежуток времени вернулся с заказом. Когда он снова ушел, Бернбрайт подняла вверх бокал с соком.

— За нашего караван-мастера! — воскликнула она и стукнула маленьким кулачком по низкому столику. — Смерть врагам!

Они чокнулись и выпили.

— Кто бы знал, как давно я мечтала об этом дне, — сказала миссис Смит, раскуривая трубку, отчего кабинет-паланкин сразу наполнился дымом. — Возвращаться всегда приятно, а возвращаться живым — приятно вдвойне, ведь только живой человек способен в полной мере насладиться цирковыми представлениями, которыми славится Веселая Миля.

Рычажные согласно закивали.

— А нет ли в Сэлеше заведений для леди? — поинтересовалась Бернбрайт.

— Только не для таких юных, как ты, глупенькая, — ответила миссис Смит. — Кроме того, тебе сейчас нужно бежать в Дом, чтобы зарегистрировать пробег. Я думаю, того пути, который мы проделали от Троона, будет достаточно, чтобы получить лицензию сигнальщицы. — Она повернулась к Смиту: — А что будет делать наш уважаемый караван-мастер?

— Мне нужно еще выполнить одно поручение, — сказал Смит, — а вечером меня пригласил к себе лорд Эрменвир.

— И нянюшка Балншик? — Пин дружески пихнул его под ребро.

— Перед этим визитом я бы посоветовал заказать порцию устриц, — хмыкнул Беллоуз.

Миссис Смит покачала головой.

— В первую очередь, караван-мастер, тебе следует заняться вот этим, — сказала она, показывая на глиняный диск йендри, висевший у него на шее на витом шнурке. — Якорная улица совсем недалеко отсюда. Пусть врач сделает все, что необходимо. После его процедур и хорошей парилки ты будешь чувствовать себя так, словно заново родился на свет. А сегодня вечером силы тебе действительно понадобятся, — закончила она добродушно.

— Пожалуй, так я и сделаю, — согласился Смит, живо представив себе горячую воду и чистые полотенца. — Мне кажется, я еще не избавился от троонской пыли — она въедается на редкость глубоко.

— Особенно трудно вычищать ее, из ушей, — серьезно сказала Бернбрайт.

Рассмеявшись, Смит поднял голову и вдруг увидел приказчика, который вошел в зал и теперь оглядывался по сторонам. С ним была высокая стройная леди, которая выглядела бы весьма привлекательно, если бы не гримаса гнева, искажавшая ее черты.

Заметив Смита, приказчик указал на него, и леди ринулась вперед.

— Как вы можете спокойно сидеть и пить после того, что вы натворили? — прошипела она, и все, кто сидел рядом со Смитом, невольно отпрянули. Леди, несомненно, была богата — ее шелковые одеяния были расшиты золотом и жемчугами, а волосы уложены в высокую замысловатую прическу, которую удерживали несколько бриллиантовых заколок. Такую леди можно было встретить в театральной ложе или в одном из фешенебельных районов, куда она выехала в собственном паланкине, чтобы сделать покупки, но никак не в таверне караванщиков.

И уж конечно, нужно было обладать очень живым воображением, чтобы представить себе это холеное лицо побагровевшим от ярости, со вздувшимися на висках и на лбу венами.

— Леди Катмилла из Дома Серебряной Наковальни, если не ошибаюсь? — догадался Смит. — Но послушайте, ведь пострадала только одна бабочка! В дороге довольно часто случаются столкновения и аварии, и вы должны понять…

— Если бы только одна! — визгливо закричала леди Катмилла, а приказчик в ужасе закатил глаза.

— Ущерб оказался гораздо более значительным, чем вы сообщили, — сказал он. — Содержимое, гм-м… яйцеобразных контейнеров было тщательно обследовано в присутствии двух проверенных свидетелей. В каждом вскрытом яйце было обнаружено только битое стекло. По нашим оценкам, уничтожено или серьезно повреждено больше половины груза.

— Какой ущерб?! — воскликнула миссис Смит. — О чем вы говорите? Все эти идиотские яйца были целы!

— Тара действительно не повреждена, — кивнул приказчик. — Но содержимое…

— Что вы с ними делали? — требовательно спросила леди Катмилла. — Играли ими в мяч? Пинали ногами?

Зажмурившись, Смит словно наяву увидел, как Балншик на бегу отшвыривает фиолетовые яйца ногами и как лорд Эрменвир жонглирует ими, прежде чем сложить в кузов. А как весело они подскакивали на камнях, катясь вниз по склону!..

С губ Смита сорвалось несколько замысловатых ругательств.

Леди Катмилла отпрянула, словно змея, готовая ужалить.

— Из-за вашей безответственности погибли бесценные произведения искусства, и вы же еще и ругаетесь?! — проговорила она, трясясь от гнева. — Ну ничего, я этого так не оставлю! Я заявлю об этом вопиющем случае в Колесный Приказ, и у вас отберут лицензию мастера-караванщика. Все ваши подчиненные тоже лишатся своих лицензий. Я потребую возмещения ущерба, и вашему хозяину придется продать с молотка все свои земли, все свое движимое и недвижимое имущество!

С этими словами леди Катмилла круто повернулась и выбежала из таверны, кутаясь в подбитую драгоценным мехом накидку. Приказчик задержался ровно настолько, чтобы погрозить им пальцем и пробормотать:

— Жалоба будет отправлена по инстанциям немедленно!

После этого он тоже выбежал вон, и караванщики потрясенно переглянулись.

— Эта леди действительно собирается судиться и с нами тоже? — пробормотал Беллоуз после продолжительного молчания. — Я правильно понял?

— Кажется, так, — ответил Смит.

— Но ведь у нас есть профсоюз. Она не сможет…

— Много тебе будет толка от профсоюза, если леди Катмилла добьется отзыва твоей лицензии рычажного, — буркнул рычажный Смит.

— Или если наш хозяин — кузен караван-мастера — будет разорен. Не знаю, что более вероятно — скорее всего, и то, и другое.

— А я так и не получу своей лицензии! — горестно воскликнула Бернбрайт и зарыдала, упав на подушки рядом с миссис Смит, которая мрачно смотрела на кончик своей погасшей трубки.

— Будь они все прокляты, — промолвила она наконец. — Я все равно собиралась скоро уйти на покой, так почему бы не сейчас? За годы, что я ездила с караванами, мне удалось отложить немного денег — достаточно, чтобы начать свое дело и открыть таверну или маленькую гостиницу. Не отчаивайтесь, мальчики, как-нибудь переживем.

— А не найдется ли у вас дела для сигнальщицы без лицензии? — робко осведомилась Бернбрайт, вытирая нос рукавом.

— Возможно, — кивнула миссис Смит. — Вам-то дело найдется. Хуже всех придется нашему караван-мастеру — от него они так просто не отстанут. — Она повернулась к нему. — Мне очень жаль, юный Смит…

— А мне кажется, все не так уж страшно, — пожал плечами Смит.

— То есть никаких денег у меня, конечно, нет, но ничто не мешает мне снова исчезнуть.

— Снова? — удивился Тигль, приподнимая голову.

— Это долгая история, — ответил Смит. Тут ему в голову пришла новая идея. — Послушайте, — добавил он поспешно, — перед смертью Паррадан Смит попросил меня доставить по адресу одну вещь. Ту, которую он вез в чемоданчике…

— Там и вправду была воровская добыча?! — воскликнула Бернбрайт и тотчас зажала себе рот рукой.

Смит покачал головой.

— Не совсем. То есть дело не в том, что там было. Паррадан Смит сказал, что если я исполню его поручение, меня щедро вознаградят. Эти деньги я отдам вам, чтобы вы могли открыть эту вашу гостиницу, за вычетом, естественно, некоторой суммы, которая понадобится мне, чтобы купить билет до… Словом, до того места, куда я решу отправиться.

— Весьма щедрое предложение, — негромко сказала миссис Смит, выколачивая трубку. — Мы все тебе признательны, юный Смит.

— Девять кругов ада! — возмутился Тигль. — Ну почему все лучшие караван-мастера либо погибают, либо вынуждены бросать свое ремесло?!

Тут Смит вспомнил про кошелек лорда Эрменвира и вытащил его из кармана.

— Вот, — сказал он. — Я сейчас же отправлюсь по адресу, который дал мне Паррадан Смит, а вы возьмите эти деньги, наймите у хозяина таверны несколько комнат и перетащите туда из повозок наши вещи, пока Колесный Приказ не наложил на них лапу. Я вернусь поздно вечером, после того как побываю у его светлости.

— Может быть, лорд Эрменвир нам поможет? — мечтательно протянула Бернбрайт. — Ведь он, кажется, человек достаточно влиятельный.

— Никогда не рассчитывай на помощь сильных мира сего, — заметила на это миссис Смит и, придвинув к себе кошелек, заглянула внутрь. — Даже если они иногда проявляют неслыханную щедрость… — добавила она несколько растерянно. — Итак, решено. Я пойду переговорю с любезнейшим мистером Соккетом насчет комнат, а вы, мальчики, заберите наши вещи — в кухонном сундуке есть несколько кастрюлек, с которыми мне было бы жаль расстаться. Бернбрайт, ради всего святого никуда не ходи в таком виде. Высморкайся и успокойся… — Она встала и выпрямилась. — Что касается тебя, юный Смит, то если сможешь — присоединяйся к нам. В таверну можно попасть через черный ход — он выходит на Рыбную улицу, там после наступления темноты никого не бывает. Ну а если обстоятельства сложатся иначе… — Она наклонилась и потрепала Смита по щеке. — Рано или поздно, ты получишь своих жареных угрей. А теперь — ступай. Удачи тебе.


Достав из тележки саквояж Паррадана Смита, Смит спросил у одного из носильщиков, как найти виллу лорда Кэшбана Битбрасса. Выяснив, что она находится в жилом районе в конце Якорной улицы, он сразу отправился туда.

Чтобы попасть к нужному дому, ему достаточно было обогнуть квартал и спуститься по склону высокого холма. С его вершины Смиту были хорошо видны крыши богатых городских домов; порой он даже мог заглянуть в чей-то уютный частный сад, хотя сам Смит все еще находился на том конце улицы, где властвовала бедность. Торговцы жареной рыбой толкали перед собой вихляющие тележки, наперебой расхваливая свой товар. Нищие и калеки сидели вдоль тротуаров или ковыляли на костылях, повесив на шею замызганный пергамент с перечнем великих морских сражений, в которых им довелось потерять ту или иную конечность. Худые оборванцы с быстрыми глазами, подозрительно оглядываясь, входили и выходили из дверей дрянных меблированных комнат и контор, а холодный ветер тащил по мостовой шуршащие листья, солому и прочий мусор.

Невдалеке мерцало море. Прибрежная полоса была закрыта туманом, но дальше серебристая гладь воды была чиста. На горизонте белели паруса судов, направлявшихся в порт Уорд'б, и Смит невольно подумал, что утром он и сам, быть может, будет двигаться в ту сторону, нанявшись простым матросом на какой-нибудь парусник — предпочтительно на тот, который отплывает в долгое путешествие куда-нибудь за море. Разумеется, имя ему снова придется сменить. Как же ему назваться? Флинтом? Стокером? Железным Башмаком?

Порыв ледяного ветра толкнул его в грудь, забравшись под истрепанную, штопаную-перештопаную куртку, и Смит почувствовал, как от холода заныли раны. Затрепетала и захлопала на ветру написанная на зеленом шелке небольшая вывеска. Вглядевшись, Смит разобрал несколько иероглифов языка йендри. Кажется, это была какая-то реклама.

Но на здании была и другая вывеска, гораздо более крупная; она гласила: БАНИ. Глядя на нее, Смит невольно нащупал на груди глиняный диск.

— Почему бы не зайти? — спросил он сам себя и толкнул дверь.

Горячий воздух ударил его, словно жар из открытой печной заслонки или кузнечного горна, но ощущение показалось Смиту почти божественным. Воздух был насыщен паром и тонкими ароматами трав и благовоний, которыми пользовались йендри; где-то журчал фонтан, и вода с плеском лилась на каменную облицовку пола. Кажется, он наконец попал туда, куда ему было нужнее всего.

Банщика Смит обнаружил за небольшим столиком, почти полностью скрытым папоротниками и бромелиями, росшими в подвешенных к потолку глиняных горшках. Это оказался йендри, одетый в белый халат. Сидя за столом, он читал городскую газету. Не поднимая головы, йендри спросил:

— Желаете попариться или только помыться, господин?

— Вообще-то… — Смит снял с шеи диск. — Вообще-то я ищу Левендила Алдера. Мне нужно довести до конца курс лечения.

Он протянул диск банщику. Тот несколько мгновений внимательно его разглядывал, потом чуть заметно кивнул.

— Я Алдер, — сказал йендри. — Значит, вы больны? — Он взял диск из руки Смита, понюхал и сморщился. — Ага, яд… Вас ранили отравленной стрелой. Что ж, в таком случае — прошу…

Он встал и повел Смита в раздевалку.

— Оставьте вашу одежду и все остальное здесь. — Йендри показал на один из полированных деревянных шкафчиков и исчез за занавеской.

Смит стал раздеваться. Свои ножи он положил в правый ботинок, потом сложил на полочку одежду, а сверху со всеми предосторожностями поставил саквояж Паррадана Смита. Сматывая не первой свежести бинты, он разглядывал свое израненное тело и невесело размышлял о том, что, должно быть, уже не далек тот день, когда он станет недостаточно быстр и проворен, и тогда даже юнец сможет разделаться с ним.

Когда вернулся йендри, в руках у него был небольшой заварной чайник и чашка.

— Идите за мной, — сказал он.

За заменявшей дверь занавеской оказался длинный каменный коридор, выложенный шершавым пористым камнем. По пути они проходили мимо арок, которые вели в комнаты с холодными и горячими источниками, с бассейнами и ваннами, где плескались или неторопливо о чем-то беседовали многочисленные купальщики.

Наконец йендри привел Смита к небольшой двери с клиновой задвижкой вместо засова. Передав гостю чайник и чашку, банщик повернул рычаг, дверь отворилась, и из нее ударила волна обжигающего пара. Он был таким горячим, что, по сравнению с ним, воздух в коридоре казался чуть ли не прохладным.

С опаской заглянув внутрь, Смит разглядел только низкий таз, доверху наполненный круглыми булыжниками.

— Входите, садитесь на скамью и пейте целебный настой. Постарайтесь выпить как можно больше — он очистит вас изнутри. Через час я приду за вами.

— Хорошо, — кивнул Смит и осторожно шагнул внутрь. Дверь тотчас закрылась за ним, и уже через несколько минут воздух очистился настолько, что Смит сумел рассмотреть комнату как следует.

Комната, куда он попал, была похожа на огромную водовозную бочку — с той разницей, что от ее каменных стен шел нестерпимый жар. Из нескольких кранов в потолке текли струи воды. Стекая по горячим стенам и попадая на нагретую каменку, вода шипела, брызгалась и уходила в сточные отверстия в полу. В самом центре стояла причудливая мраморная скамья, сидеть на которой было не особенно удобно.

— Пейте чай! — раздался над головой Смита голос Алдера. Подняв голову, он увидел под самым потолком небольшую переговорную решетку, за которой угадывалось зеленоватое лицо йендри.

— Вы собираетесь за мной подглядывать? — осведомился Смит.

— Иногда вы, люди, теряете сознание, — спокойно объяснил Алдер. — Пейте чай!

— Хорошо, хорошо… — Смит неохотно глотнул из чашки густой зеленоватый настой. Впрочем, настой оказался довольно приятным — пряным, чуть сладковатым. Однако, выпив весь чайник, Смит почувствовал на языке какой-то странный привкус.

— Это, часом, не слабительное? — спросил он.

— Да, — ответил йендри.

Смит застонал сквозь зубы.

В следующий час в отверстия стока в полу попало изрядное количество всякой дряни. Процесс очищения организма был, несомненно, очень глубоким и- всеобъемлющим. Для начала Смит лишился двух старых татуировок, которые черным потом выступили из пор покрасневшей кожи и стекли по рукам вниз. Увидел он и грязь всех мест, в которых ему довелось побывать за всю свою жизнь. Желтая пыль Троона, красноватая пыль Города Пылающей Горы, какая-то серая слякоть, о происхождении которой Смиту не хотелось даже думать, — все это превращалось в клочья нечистой пены и стекало на пол. Струи кипятка, время от времени ударявшие из труб под потолком, смывали грязь в канализацию и один раз чуть не смыли самого Смита. К счастью, он сумел вцепиться в мраморную скамью и сидел там, монотонно проклиная йендри с их целебными снадобьями. Алдер бесстрастно наблюдал за ним сквозь крошечное зарешеченное окошечко. Когда же час наконец прошел, он отключил воду и отпер дверь, чтобы выпустить Смита.

Смит собирался задушить йендри, как только увидит, но вместо этого бессильно повис на нем и даже позволил отвести себя в соседнюю комнату, где находился небольшой бассейн с чуть теплой водой.

Йендри помог Смиту спуститься в бассейн велел ему плавать. Смит был уверен, что камнем пойдет ко дну и утонет, но к своему несказанному удивлению обнаружил, что силы начали возвращаться к нему.

Больше того, Смит уже забыл, когда он в последний раз чувствовал себя так хорошо.

После того как он вдоволь наплескался и наплавался, явились двое служителей могучего телосложения. Они выволокли Смита из бассейна, отхлестали холодными полотенцами и заставили выпить два огромных кувшина простой воды. Только после этого они отвели Смита в массажную, разложили на столе и принялись намыливать, споласкивать, разминать, смазывать кожу маслом и снова намыливать и обливать. Под конец они наложили на его раны свежие повязки и помогли слезть с массажного стола.

К этому времени Смит чувствовал себя настолько хорошо, что ему вовсе не хотелось никого убивать. Но глупая случайность спутала все его планы.

Закончив работу, служители велели подопечному одеваться, и Смит отправился в комнату, где оставил одежду. Он не шел, а летел, чувствуя себя на добрый десяток лет моложе и удивляясь волшебной перемене.

В раздевалке оказался еще один клиент. Еще крепкий, но немного грузноватый мужчина в тонком, дорогом платье не спеша разоблачался. С ним было трое слуг, которые бережно принимали каждый снятый предмет и, аккуратно свернув, укладывали на полку. Проходя мимо, Смит вежливо кивнул и повернулся к своему шкафчику. Но лишь только он протянул руку к одежде, как вдруг ему пришло в голову, что он, кажется, знает одного из слуг. Судя по всему, слуга это тоже понял.

Услышав за спиной приглушенное восклицание, Смит быстро наклонился и запустил руку в правый ботинок. Схватив ножи, он повернулся и увидел, что слуга наступает на него с клинком добрых десяти дюймов длиной.

— Это за моих братьев, ты, свинья!.. — прорычал слуга и сделал выпад, готовясь выпустить Смиту кишки. Смит отреагировал чисто машинально. Отступив на полшага в сторону, он метнул малый нож.

Смит давно знал, что в подобных обстоятельствах лучше всего действовать не раздумывая. Обычно он так и поступал. Обстоятельства могли разниться в деталях, но дело неизменно заканчивалось одним и тем же: свеженьким покойником у его ног и ворохом новых неприятностей.

Мельком глянув на убитого (нож глубоко вошел ему в левую глазницу), Смит поднял голову и посмотрел на оставшихся врагов. В раздевалке было так тихо, что он, казалось, слышал удары собственного сердца.

— Мне очень жаль, — проговорил Смит негромко. — Надо полагать, я — труп?

Грузный мужчина кивнул, глядя на Смита с легким удивлением.

— Неплохая работа, незнакомец, — проговорил он. — Страйкер был одним из лучших моих людей.

Двое оставшихся телохранителей схватили его за руки и заставили опуститься на колени. Грузный мужчина повернулся, чтобы достать из шкафчика кинжал, и Смит увидел на его голой спине знакомую татуировку.

— Вы из клана Кровавого Огня! — вырвалось у него. — Случайно, не лорд Кэшбан Битбрасс?

— Да, это я, — ответил мужчина, сжимая в руке кривой ритуальный нож.

— Постойте! У меня есть одна ваша вещь!

— А через пару секунд у меня будет одна твоя вещь, — откликнулся лорд Битбрасс, хватая Смита за волосы и запрокидывая ему голову назад.

— Послушайте!.. — заторопился Смит. — Выслушайте меня сначала… — И он рассказал вельможе историю Паррадана Смита.

— Вон его чемоданчик, на моей полке, — закончил он. — Я обещал Смиту доставить его вам. Паррадан сказал — вы хорошо заплатите. Я как раз шел к вам, клянусь!..

Кэшбан Битбрасс замешкался. С сомнением оглядев Смита, он выпустил его волосы и снял с полки саквояжик Паррадана Смита. Открыв его, лорд вынул из гнезда драгоценный кубок лорда Тинвика и, оглядев со всех сторон, удостоверился в его подлинности. Задумчиво хмыкнув, Кэшбан Битбрасс спросил:

— И что вы сделали с телом бедняги Паррадана?

— Похоронили со всеми возможными почестями. Его могила находится на северной стороне троонской дороги на расстоянии примерно двух дней пути от Красного Дома, — объяснил Смит.

— Ну хорошо… — проговорил лорд Битбрасс и смерил его внимательным взглядом. — Если память мне не изменяет, — сказал он, — ты когда-то работал в порту Шадравак. Разве ты не из Охотников за Головами?

— Не совсем, — проговорил Смит. — Я работал у них в качестве… консультанта. Пользуясь своим скромным опытом, я давал им всякие необходимые советы, а они… Ведь каждому надо как-то зарабатывать на жизнь, господин.

— Значит, это ты готовил Братьев-Охотников? — проговорил Кэш- бан Битбрасс, и, хотя голос его остался спокойным и бесстрастным, лицо выразило что-то очень похожее на восхищение. — Зачем же так скромничать, дружище? Насколько мне известно, ты не простой консультант. Ты настоящий художник, виртуоз, артист, мастер своего дела. Девять кругов ада!.. Говорят, ты мог исчезать из запертой комнаты. Ты… Почему же теперь ты бежишь, прячешься от кого-то?

— Потому что я не хочу убивать, — объяснил Смит. — К тому же если человек что-то умеет делать хорошо, это не значит, что его ремесло ему нравится.

Лорд Битбрасс покачал головой.

— Невероятно! Ну хорошо, раз Паррадан пообещал тебе награду, я не отказываюсь. Я дарю тебе жизнь. Отпустите его, — приказал он своим телохранителям, которые тотчас выпустили Смита.

— Да прославится ваш дом, лорд, — пробормотал Смит, неловко поднимаясь на ноги. Достав из ящика одежду, он принялся ее натягивать, изо всех сил стараясь не очень торопиться.

— А что делать со Страйкером? — поинтересовался один из телохранителей.

— Что делать со Страйкером?.. — Лорд Битбрасс в задумчивости потеребил нижнюю губу. — Хороший вопрос. Я потерял телохранителя, но, как видно, на каждую силу найдется своя сила… — Он снова посмотрел на Смита. — Заверните тело в простыню и отнесите в мой паланкин. Зеленой мартышке скажите — господину стало дурно. Отвезите Страйкера домой, вечером мы устроим ему роскошные похороны в моем саду. Эй, ты!.. — добавил он, обращаясь к Смиту. — Тебе еще не надоело слоняться без дела? Погляди на себя: твоя одежда — это же курам на смех! Заплата на заплате! А ботинки вот-вот начнут просить каши. Мне больно думать, что человек, наделенный такими талантами, может пополнить ряды городских нищих. Поступай ко мне в телохранители — и ты не пожалеешь.

— Для меня это большая честь, милорд, — ответил Смит и с достоинством поклонился, хотя сердце у него упало. — Но как, вы только что сказали, на каждую силу со временем найдется другая сила, а я уже не молод, да и старые раны дают о себе знать. Кроме того, у меня есть кое-какие проблемы, которые я должен решить.

— Я все отлично понимаю, — перебил лорд Битбрасс и небрежно взмахнул рукой. — Никто не заставляет тебя решать прямо сейчас. Но обещай мне, что подумаешь о моем предложении. А когда решишь — приходи прямо ко мне. Где я живу, ты знаешь. Ты умный человек, и я уверен — мы увидимся довольно скоро.

— Эй, вы там!.. — Он обернулся к своим людям, которые уже закутали тело злосчастного Страйкера в простыню и приготовились вынести вон. Поставив на грудь покойнику чемоданчик с драгоценной чашей, лорд Битбрасс сказал: — Доставьте это домой и спрячьте хорошенько. А потом возвращайтесь за мной — думаю, сегодня я ограничусь одним массажем.

Поспешно натянув куртку, Смит постарался выйти из бань первым. Когда он проходил через приемную, двое слуг, тащивших мертвеца, почти нагнали его. Йендри за столиком сразу повернулся в их сторону, и лицо его вытянулось, но он ничего не сказал и только печально покачал головой. Что было дальше, Смит не видел — выскользнув на улицу, он постарался поскорее смешаться с толпой.

Темнело. Над городом сгущались синие вечерние сумерки, вдоль улиц и в порту зажглись желтые масляные лампы. Эта картина всегда действовала на Смита умиротворяюще, но сейчас он не испытал привычного успокоения.

Предложение лорда Битбрасса было ему очень не по душе, но Смит понимал, что это идеальное решение всех его проблем. Он перестанет скрываться, а богатый и влиятельный господин надежно защитит его от закона. У него будут деньги — гораздо больше, чем нужно, чтобы компенсировать миссис Смит и остальным потерю работы. И чтобы получить все это, ему придется делать только одно: убивать. Но Смит поклялся, что никогда не будет зарабатывать себе на жизнь этим способом, и — вне зависимости от того, что он говорил в раздевалке лорду Битбрассу — нарушать клятву не собирался.

Дело было вовсе не в том, что наемный убийца становился отверженным, изгоем, которого боялись и ненавидели остальные люди. Напротив, среди Детей Солнца подобная профессия даже слыла почетной. Убийство на службе у господина, которому поклялся в верности, равно как и убийство кровника, были для молодого человека самыми надежными и зачастую единственными способами выдвинуться, обратить на себя внимание, сделать карьеру.

Правда, другие народы с трудом воспринимали подобную культурную традицию, а один философ-йендри даже выдвинул теорию, согласно которой Детям Солнца просто необходимо позволить истреблять друг друга, коль скоро они оказались неспособны осуществлять контроль над рождаемостью в какой бы то ни было форме, однако Смит редко об этом задумывался. Он уважал традиции не меньше, чем его соплеменники, все дело было только в том, что ему не нравилось убивать.

Но по-настоящему Смит умел только это, к тому же никаких других вариантов у него, похоже, не оставалось.

Если, конечно, не считать ужина с младшим сыном Владыки Черной Горы.


Спустившись с холма, Смит оказался в районе, занятом роскошными гостиницами и особняками, выстроившимися вдоль морского побережья. Холодные волны гулко били в отлогий и пустой берег, но на улице, именовавшейся Веселой Милей, казалось, царило лето. Столько здесь горело фонарей, столько разодетых в пух и прах горожан прохаживалось вдоль мостовых или ехало в паланкинах, что Смит, глазевший по сторонам, очень скоро перестал замечать и холодный ветер, и собравшиеся над городом грозовые тучи.

Модный отель-курорт, в котором остановился лорд Эрменвир, отыскать было легко. Этот огромный комплекс мраморных дворцов и особняков занимал сразу несколько кварталов. Просторный вестибюль центрального здания освещался фонарями величиной с добрый бочонок; они были такими яркими, что их впору было устанавливать на маяках — указывать путь заблудившимся в тумане кораблям и шхунам. Повсюду мягко мерцала позолота и стояла драгоценная резная мебель, на которую даже страшно было садиться — настолько изящно и дорого она выглядела.

Увидев залатанную куртку и потертые бриджи пришельца, дежурный клерк вытаращил глаза. Он так растерялся при виде дерзкого оборванца, что не сразу вызвал стражу и даже дал Смиту возможность изложить свое дело. Изумление клерка возросло еще больше, когда выяснилось, что Смита ждали. Впрочем, клерк был отлично вышколен и, взяв себя в руки, повел Смита через оранжерею и благоухающий зимний сад в лучшие апартаменты отеля.

Апартаменты больше всего походили на сказочный дворец.

— А вот и наш друг, караван-мастер! Ура-а! — в восторге завопил лорд Эрменвир, распахивая широкие двойные двери. Клерк побледнел и поспешно ретировался. Лорд Эрменвир был совершенно гол, если не считать расстегнутого парчового халата и розовых женских панталон, которые он нацепил на голову. В оскаленных зубах лорда дымилась трубка, а зрачки были крошечными, как булавочные головки. Из-за его спины робко выглядывала какая-то девица. Явно расстроенная утратой столь важной детали своего гардероба, она тем не менее была не прочь незаметно улизнуть, пока расшалившийся лорд не нанес ей более серьезного ущерба.

— Добро пожаловать, дорогой караван-мастер! — снова воскликнул лорд Эрменвир и обнял Смита. — Боги мои, от тебя пахнет гораздо приятнее! Входи же, у нас как раз вечеринка в разгаре. Я решил, что раз уж я добрался до Сэлеша живым, то обязан отпраздновать это событие. Что тебе?.. — резко бросил он, поворачиваясь к девушке, опасливо потянувшей его за локоть. — Ах, это? — Лорд Эрменвир сдернул с головы панталоны и протянул владелице. — Никакой фантазии и полное отсутствие чувства прекрасного! Куда мы катимся?.. — горестно вздохнул он, качая головой.

Потом лорд Эрменвир взял Смита под руку и повел за собой в глубь особняка.

— Только погляди на это, — сказал он, указывая на высокие, сводчатые потолки, расписанные сонмом крылатых херувимчиков. — Не правда ли, прекрасный вид, в особенности — после стольких ночей, проведенных под открытым небом в холодной и опасной степи?! Разумеется, какой-нибудь ханжа-йендри сказал бы, что звездная бесконечность ночного неба куда прекраснее, но я с этим не согласен! — Лорд Эрменвир отправил в рот сочную винную ягоду, которую извлек из кармана халата. — Нет, не согласен! Я люблю роскошь и нездоровые излишества! Взгляни сам, добрый Смит, разве она не чудесна?!

Выпустив его руку, лорд Эрменвир подбежал к огромной кровати с балдахином и, бросившись на самую середину перины, принялся подскакивать на ней все выше и выше. К счастью, балдахин находился на высоте добрых пятнадцати футов, и юный лорд при всем желании не мог задеть его головой.

— Я!.. Обожаю!.. Города!.. Я!.. Ненавижу!.. Природу!.. — скандировал лорд Эрменвир. — У-ух ты!..

— Вы расплатились с этой бедной девушкой, господин? — спросила Балншик, вплывая в комнату через боковую дверь. На ней был белоснежный пеньюар, целомудренно застегнутый на все пуговицы, но зато почти прозрачный. — Кроме того, вы не закрыли входную дверь… Добрый вечер, караван-мастер. — Повернувшись к Смиту, Балншик взяла его лицо в ладони и наградила таким поцелуем, от которого у него едва не подогнулись колени. — Не обращай на него внимания, дорогой Смит, просто милорд немного перевозбудился. Эй, маленькое чудовище, готова спорить — ты даже не предложил караван-мастеру выпить!

— Ба! О чем я только думаю?! — Лорд Эрменвир скатился с кровати и выбежал в соседнюю комнату. Несколько мгновений спустя он вернулся с бутылкой и бокалом в руке. — Иди сюда, Смит! — позвал он. — Это вино должно тебе понравиться — оно стоит целую кучу денег!

С этими словами он наполнил бокал и с поклоном протянул его Смиту.

— Спасибо, милорд, — поблагодарил Смит. За спиной он услышал лязг тяжелых засовов — Балншик запирала двери, и Смиту стало ясно, что в случае необходимости спастись бегством ему не удастся. «Но чего мне бояться?» — подумал он и пригубил вино. Вино играло, шипело и пенилось, а вкус у него оказался просто божественным.

Лорд Эрменвир сделал большой глоток прямо из горлышка.

— Неплохо, правда? — проговорил он. — А теперь, друг мой, давай перейдем в обеденный зал и как следует закусим!

И лорд Эрменвир повел Смита в соседнюю комнату.

— Благодарю вас, ваша светлость, вы очень любезны… — бормотал Смит, невольно ускоряя шаг. Вот уже несколько часов у него маковой росинки во рту не было, и он сразу вспомнил об этом при виде ломившегося от яств стола. Два огромных окорока, индейка, судки с устрицами, запеченная рыба в винном соусе, блюдо с зеленью, караваи свежевыпеченного хлеба, супницы и салатницы, сливочное масло различных цветов, батареи бутылок и вазы с фруктами занимали все пространство белоснежной скатерти. В центре стола красовался торт, насквозь пропитанный наливкой и украшенный засахаренными маргаритками, а из плетеных корзинок выглядывали разнообразные кексы, меренги и пирожные.

— Ресторанное обслуживание, — мечтательно пояснил лорд Эрменвир, приподнимая крышку самой большой супницы. — А это мое любимое… Называется — «Плавучие острова». Да не стой ты столбом, садись-ка лучше к столу, и давай без церемоний!..

С этими словами лорд Эрменвир опустил в супницу лицо и принялся шумно хлебать, но уже в следующую минуту подоспевшая Балншик схватила его за шиворот и оттащила в сторону.

— Ну-ка, сядьте, милорд, — приказала она. — Хотела бы я знать, где вы набрались таких манер! А куда подевалась ваша салфетка? Поглядите на себя — у вас в бороде клецки! Дорогой Смит, прошу тебя: не обращай внимания на его светлость. Я сама все тебе подам!

И действительно, вооружившись ножом и вилкой, Балншик принялась накладывать на большую тарелку самое нежное мясо, самые поджаристые кусочки рыбы и самые спелые фрукты. На своего господина, который пил из соусника жидкий заварной крем, она демонстративно не смотрела.

Приготовив еще одну тарелку для себя, Балншик снова наполнила бокал Смита вином и уселась напротив, словно за столом их было только двое.

— Я вижу, ты последовал совету врача и довел курс лечения до конца, — сказала она, расправляя на коленях салфетку. — Это правильное решение, Смит. Яд, которым были отравлены дротики, столь же опасен, как и его изобретатели. Коварные зеленые бестии! От их отравы даже противоядия путного нет. Яд йендри способен сохраняться в организме сколь угодно долго без вреда для человека, а потом — р-раз! — и он попадает в кровь именно тогда, когда этого меньше всего ожидаешь.

— Так ты… — спросил Смит с набитым ртом. — Ты и вправду сиделка? Ну, что-то вроде тех женщин, которые ухаживают за тяжело больными… Прости, что я спрашиваю, но меня это очень интересует.

— О чем о чем, а о смерти мне кое-что известно, — призналась Балншик. — И надо сказать, что эти знания порой оказываются весьма и весьма полезными.

— Эй, почему вы не обращаете на меня внимания? — запоздало возмутился лорд Эрменвир. — Ведь Смит — мой гость, а значит, он должен разговаривать со мной!

— Ты все перепутал, невоспитанное чудовище, — возразила Балншик. — Это ты должен разговаривать с ним.

— Ага, ладно. Как тебе угощение, караван-мастер?

— Выше всяких похвал, — серьезно ответил Смит.

— Ах, если бы ты знал, что я припас на десерт! — хихикнул лорд Эрменвир. — Лучшая сэлешская розовая травка гарантирует розовые грезы! Устроим оргию, а?! — И он снова уткнулся носом в соусник с кремом.

— Я чувствую, что должна еще раз извиниться перед тобой за его поведение, — сказала Балншик. — У милорда наступила реакция. Путешествие оказалось слишком напряженным и богатым событиями…

— Нам очень повезло, что мы остались в живых, — согласился Смит. — Скажи, эти… заговорщики… Они пытались разделаться с его светлостью раньше?

— О да, конечно. — Балншик сделала глоток вина из своего бокала. — Но еще никогда не были столь настойчивы. Никто из нас и предположить не мог, что у них хватит дерзости покушаться на жизнь лорда Эрменвира у стен его собственного дома. Я уверена, в ближайшее время преступников ожидает самое суровое возмездие — ведь что бы ни утверждал его светлость, его владетельный отец очень любит своего младшего сына.

— А остальные его дети, они такие же? — поинтересовался Смит.

— К счастью, нет. — Балншик улыбнулась. — Лорд Эрменвир-младший неповторим и уникален.

Неповторимый и уникальный лорд с грохотом свалился со стула.

— Прошу прощения, — извинилась Балншик и, взяв с кресла подушку, подсунула под голову сладко посапывающего лорда Эрменвира. Потом она высвободила из его судорожно сжатых пальцев соусник и поставила обратно на стол.

— С его светлостью все в порядке? — встревожился Смит.

— Абсолютно. Сахар и наркотики — в них все дело… Я уверена — его светлость полчаса поспит, а потом снова будет прыгать как ни в чем не бывало, — небрежно сказала Балншик и принялась обгладывать телячью отбивную на косточке. К этому моменту Смит уже заметил, что на тарелке Балншик не было ни фруктов, ни рыбы — только приготовленное с кровью мясо разных сортов.

— Гм-м, я не хотел бы показаться невежливым, но… Ведь лорд Эрменвир так молод и так болен… Почему вообще его послали в Троон? — снова спросил он. — Ведь гораздо разумнее было бы оставить его дома!

Балншик закатила глаза.

— Все началось с невинной шутки, которая зашла слишком далеко. Подробности я, пожалуй, опущу; скажу только, что один из братьев и несколько сестер моего господина сговорились убить его. Нельзя сказать, чтобы они очень старались, однако их действия привели к серьезному конфликту среди слуг. Это было неизбежно, ведь каждый из нас поклялся, что убьет любого, кто покусится на жизнь детей лорда-отца. Но как быть, если детки только и делают, что нападают друг на друга? Такая ситуация кого угодно собьет с толку. Со стороны братцев это было в высшей степени неразумно, и их уважаемая матушка… — тут Балншик машинально поклонилась, — сказала им то же самое, и мы все ей очень благодарны. Однако конфликт отнюдь не был исчерпан, и отец молодого лорда решил предпринять дополнительные меры предосторожности. К тому же он считал, что дипломатическая служба со всей ее ответственностью пойдет младшему сыну на пользу и, разумеется, не ошибся. Мой господин отлично справился с порученным ему делом, но потом… потом он заскучал. С тех пор с этим маленьким чудовищем приходится держать ухо востро… — Балншик поглядела на юного лорда с насмешливой нежностью во взоре. — Сначала милорд ввязался в крупные неприятности, потом — заболел… Домой ему пока возвращаться нельзя, поэтому его и отправили сюда.

Смит испытал прилив сочувствия к молодому лорду.

— Это ужасно, когда тебе нельзя возвращаться домой, — сказал он.

— Но, может быть, его почтенный отец изменит свое решение?

Балншик пожала плечами.

— Со временем, конечно, ситуация придет в норму. К тому же его светлости нравится Сэлеш — здесь, по крайней мере, ему есть, где развернуться.

— Что ж, это просто замечательно, — искренне сказал Смит. — И все-таки я не совсем понимаю, зачем его светлости непременно нужно столько пить, принимать наркотики и общаться с женщинами. Может быть, все дело в том, что он слишком избалован?

— Родители всегда ему потакали, — согласилась Балншик. — Множественные воскрешения из мертвых, через которые ему пришлось пройти, тоже повлияли на его характер. Из-за этого привить ему понятия об истинных ценностях стократ труднее, чем любому другому ребенку.

Некоторое время они ели в молчании. Несмотря на внушительные размеры обеденной залы, в ней было довольно тепло. Прозрачный пеньюар Балншик почти не скрывал соблазнительной плоти, мягко круглившейся под тонкой тканью, и Смит, утолив голод и жажду, был не прочь перейти к более возвышенным материям.

Правда, стоило ему как следует подумать о том, кто такая, а вернее — что такое Балншик, и его рассудок начинал решительно восставать. Здравый смысл подсказывал Смиту, что в его положении разумнее всего допить вино, поблагодарить Балншик за гостеприимство и как можно скорее откланяться, однако довольно скоро он обнаружил, что может успешно игнорировать голос рассудка. Для этого ему достаточно было просто смотреть в глаза Балншик и не мешать ей снова и снова подливать ему вина. Как и следовало ожидать, после третьего бокала рассудок Смита замолчал окончательно, погрузившись в блаженную дремоту.

И это вполне его устраивало.

— М-м-м… — пробормотала Балншик, отодвигая тарелку, и с наслаждением потянулась. Встав из-за стола, она с улыбкой посмотрела на Смита. — Как мне припоминается, добрый караван-мастер, я кое- что тебе обещала. Может, перейдем в спальню? Я не прочь убедиться, что ты мастер и в других областях.

— Правильно! Устроим оргию! — завопил из-под стола лорд Эрменвир и сел. Схватив подвернувшуюся под руки бутылку, он сделал из нее большой глоток и, вскарабкавшись на ноги, нетвердой рысью двинулся в соседнюю комнату. Смит и Балншик последовали за ним. На пороге Смит остановился и присвистнул от удивления.

Это была не спальня, как он предполагал, а Храм Здоровья — специальная комната, которая, если верить рекламным брошюрам, имелась во всех апартаментах курортного отеля. Она была овальной формы и с куполообразным стеклянным потолком, сквозь который виднелись далекие звезды. Потолок поддерживали стройные мраморные колонны; между ними темнели высокие стеклянные витражи, которые озарялись светом, только когда по саду снаружи проходил служитель с фонарем или факелом. В центре комнаты поблескивал водой уютный голубой бассейн, над которым висел тончайший туман сернистых испарений. Никакого неприятного запаха здесь, впрочем, не чувствовалось, так как ко всем лампам были подвешены небольшие золотые и серебряные кадильницы, в которых курились благовония. Их разноцветные дымки, пронизанные светом ламп, создавали в комнате расслабляющую, успокаивающую атмосферу. Правда, вдоль дальнего края бассейна были расставлены замысловатые спортивные снаряды, но Смиту казалось маловероятным, чтобы кто-то из постояльцев решил ими воспользоваться. Другое дело — многочисленные шелковые подушки и кальян, валявшиеся у входа прямо на полу. Они были в этой комнате более чем уместны.

— Оп-ля! — вскричал лорд Эрменвир, сбрасывая халат и с разбега бросаясь в бассейн. — Нянюшка, дорогая, будь добра — раскури мне кальян!

— Сам раскури, — отрезала Балншик, поворачиваясь к Смиту и с нежнейшей улыбкой начиная расстегивать его рубашку. — Мне предстоит достойно наградить героя, и я сделаю это во что бы то ни стало. А вот ты, маленький пьянчужка, проявляешь по отношению к уважаемому караван-мастеру черную неблагодарность.

— Это потому, что я уверен — без награды он не останется, — ухмыльнулся лорд Эрменвир и, высунувшись из воды, поджег траву в чашечке кальяна с помощью небольшой шаровой молнии.

Смит всегда немного стеснялся своего покрытого разнообразными шрамами тела, но как только Балншик скинула свой пеньюар, он сразу обо всем забыл. Спустившись вслед за ней в бассейн к лорду Эрменвиру, он несколько раз приложился к кальяну с сэлешской розовой травой. Дальнейшие события развивались довольно спонтанно, но Смиту, который никогда не был ханжой или пуританином, они подарили несколько незабываемых минут.

Лорд Эрменвир быстро опьянел от дыма и мог каждую минуту пойти ко дну. Он, однако, наотрез отказывался выйти из воды и лечь на подушки на берегу. Вместо этого он пробормотал какое-то заклинание, вода в бассейне забурлила, вспучилась пузырем, и в руках молодого лорда оказался ярко раскрашенный надувной бурдюк, с какими обычно купаются дети. Он, однако, был выполнен не в виде лебедя или морского конька, а в виде русалки с развитыми пневматическими формами. Обхватив игрушку руками и ногами, лорд Эрменвир некоторое время плавал на ней вокруг Смита и Балншик, отпуская сальные шуточки, потом ненадолго присосался к кальяну и отключился вновь. Теперь молодого лорда соединял с сушей только гибкий мундштук кальяна, который он даже во сне продолжал сжимать в руке.

— Ну что ж, мой очаровательный караван-мастер, давай начнем, — прошептала Балншик, отодвигаясь к дальнему концу бассейна. Обвив Смита руками, она крепко поцеловала его, и оба, не разжимая объятий, погрузились на самое дно. Смит был так счастлив, что вполне мог утонуть и сам этого не заметить, но Балншик снова вынесла его на поверхность, прислонила к прохладному бортику, а сама вновь нырнула.

Так Смит оказался единственным, кто отреагировал на звуки борьбы за ближайшим витражным стеклом.

С трудом абстрагировавшись от истомы, Смит открыл глаза. Да, он не ошибся. Даже наркотический дурман не помешал ему узнать характерные звуки битвы. Звенели клинки, раздавался топот башмаков, звучали приглушенные проклятья. Воздев глаза к небу, видневшемуся за стеклянным потолком, Смит как раз раздумывал, следует ли ему что- то предпринять или на этот раз обойдется без него, когда вопрос решился сам собой. Что-то темное заслонило звезды. Стеклянный купол треснул и провалился, и две фигуры в плащах с капюшонами заскользили вниз по тонким канатам. Прежде чем Смит успел отреагировать, один из витражей за его спиной тоже разлетелся вдребезги. В комнату ворвался кто-то еще, и Смит судорожно сглотнул, только сейчас сообразив, что у него под рукой нет ничего, что могло бы сойти за оружие.

Но оружие ему не понадобилось.

Вода в бассейне заволновалась, забурлила, и со дна к поверхности с ревом рванулась какая-то темная масса. И это была отнюдь не надувная русалка. Это была настоящая морская дева — с длинным и гибким, как у змеи, хвостом и могучим чешуйчатым телом цвета грозовой тучи. Клыки у нее были в целый фут длиной, и Смит содрогнулся при мысли о том, как он рисковал всего несколько секунд назад. Лязгнув зубами, морское чудовище уставилось на спускавшихся по канату людей круглыми, как блюдца, и красными, точно горячие уголья, глазами. Бандиты в ужасе закричали.

Спасая свою жизнь, Смит подплыл к мелкой части бассейна, где мирно покачивался на волне так и не пришедший в себя лорд Эрменвир.

— Нужно бежать! Вылезай! — крикнул Смит, впопыхах хватая юного лорда за первое, что попалось под руку. Это оказалась щеголеватая бородка лорда Эрменвира. Раскиснув от долгого пребывания в воде и молочном заварном креме, она легко оторвалась, и Смит некоторое время разглядывал ее с тупым недоумением.

Лорд Эрменвир открыл глаза, и его лицо перекосилась от ужаса и ярости.

— У вас, оказывается, накладная борода, милорд!.. — удивленно пробормотал Смит.

— Это украшение, болван! — в бешенстве вскричал лорд Эрменвир и откатился в сторону. Что-то просвистело в воздухе над их головами и вонзилось в правую грудь надувной девицы. Грудь стала с шипением сдуваться. Приглядевшись как следует, Смит рассмотрел оперенный дротик.

Круто обернувшись, он увидел, как Ронришим Цветущий Тростник готовится сделать еще один выстрел. Сзади к нему подползал по мраморному полу раненый мужчина в рассеченных доспехах. В руке у него был меч, который он намеревался вонзить в лодыжку йендри.

Смит действовал не раздумывая. В руке у него вместо ножа или кинжала была только борода лорда Эрменвира, поэтому эффект от броска получился не такой, как обычно, однако своей цели Смит достиг. Мокрые волосы залепили лицо йендри, загнав духовую трубку глубоко в горло Ронришима. Йендри поперхнулся, зашатался и, не удержав равновесия, упал навзничь, чем тут же воспользовался раненый воин, несколько раз всадив в него меч. В следующее мгновение через бортик бассейна выплеснулась высокая волна, оставившая на мраморе клочья кровавой пены. Что происходит в глубоком конце бассейна, Смит старался не смотреть.

Тем временем лорд Эрменвир выбрался из бассейна и бросился в обеденную залу. Смит со всех ног помчался следом. Он еле успел — лорд Эрменвир захлопнул тяжелые двойные двери, задвинул засов и навалился на них спиной.

— Когда нянюшка работает, ей лучше не мешать, — задыхаясь, проговорил он.

Смит с недоумением воззрился на него.

— Сколько же тебе лет на самом деле? — спросил он. — Семь? Десять?!..

Но лорд Эрменвир только злобно сверкнул на него глазами.


Когда ужасные звуки затихли, они рискнули приоткрыть двери и увидели, что Балншик поднимает раненого воина на руки. От йендри и других нападавших не осталось буквально никаких следов, кроме нескольких кровавых мазков на мокром мраморе.

— Бинты, ЖИВО!.. — рявкнула Балншик, и Смит схватил со стола несколько чистых салфеток. Уложив мистера Амука (а это оказался именно он) на кровать в спальне, Балншик умело перебинтовала глубокую рану у него на боку. Пока она занималась мистером Амуком, лорд Эрменвир стоял рядом и, ломая руки, причитал:

— Пожалуйста, не умирай! Прошу тебя!.. Ведь если ты умрешь, я не смогу оживить тебя!

Мистер Амук попытался сказать что-то ободряющее, но только бессильно откинулся на подушку и потерял сознание.

Только тут они осознали, что во входную дверь вот уже некоторое время кто-то стучит. Громко взвыв, лорд Эрменвир бросился разыскивать новую бороду. Смит, на ходу натягивая штаны, запрыгал в вестибюль и там столкнулся лицом к лицу с гостиничным клерком и несколькими стражниками.

— Вы почти вовремя, — попытался сымпровизировать он. — К счастью для вас, мы прогнали грабителей своими силами. Что у вас за отель, позвольте спросить?! Неужели даже здесь человек не может насладиться покоем?


После того как были принесены самые искренние извинения и заполнены отчеты о происшествии, после того как багаж лорда Эрменвира был перенесен в другие апартаменты, а врач-йендри с Якорной улицы явился, чтобы заняться ранами мистера Амука, Смит, Балншик и лорд Эрменвир, мучимые жестоким похмельем, собрались вокруг небольшого круглого столика. Кроме похмелья, каждого снедали собственные тревоги и опасения.

— Ты обещаешь, что не станешь никому рассказывать про бороду? — в двадцатый раз спросил лорд Эрменвир.

— Клянусь всеми богами, — устало ответил Смит.

— Когда-нибудь у меня отрастет настоящая борода, и она будет такой же густой и красивой, как у папы, — заверил его лорд Эрменвир.

— Правда, ты ни разу его не видел, но можешь поверить мне на слово… Сам подумай — что за маг без бороды? Я тоже когда-нибудь буду великим магом, но кто станет меня уважать, если про этот случай станет известно?

— Будь я проклят, если знаю.

— К счастью, свидетели не будут болтать. Этот ужасный Цветущий Тростник наконец убит! Остальные двое, скорее всего, меня не видели, к тому же они тоже мертвы. Ты уверена, что они мертвы, няня?

— Вполне, — Балншик закрыла глаза и с наслаждением облизнулась. — Они мертвы окончательно и бесповоротно.

— Таким образом, остаешься только ты, добрый караван-мастер, а ты, конечно, никому не скажешь.

— Гм-гм… — сказал Смит.

— Не беспокойся, ты не пожалеешь! Честное слово — не пожалеешь! — заторопился лорд Эрменвир. — Скажи, есть что-то такое, что тебе всегда хотелось иметь, но чего у тебя никогда не было? Может быть, тебе нужна пенсия, чтобы ты мог спокойно удалиться на покой и ни о чем не думать? А может, какие-то личные проблемы? Я сделаю все, что в моих силах…

Смита внезапно осенило.

— Вообще-то, — сказал он, — вы действительно способны мне помочь, милорд. Мне нужно очень много денег и хороший адвокат, чтобы защитить меня от чиновников Колесного Приказа.

Лорд Эрменвир радостно завопил и подскочил в своем кресле.

— И это все?! А известно ли тебе, добрый Смит, что мой отец купил Колесный Приказ и теперь заправляет там всеми делами? Он давно понял, что перевозка грузов — весьма выгодное дельце, особенно если не грабить караваны, хотя бы это и означало, что ему придется стать законопослушным… по большей части законопослушным. Ты только скажи, в чем тебя обвиняют, и можешь быть уверен — стоит папе замолвить пару слов, и все претензии будут сняты.

— Это не так просто, — покачал головой Смит и, усевшись поудобнее, принялся рассказывать обо всем, что произошло с ним с тех пор, как они расстались на сэлешском караванном дворе.


Прошло три месяца.

— Обеденный зал на веранде с видом на море… — с задумчивым видом пробормотала миссис Смит и показала рукой на голую каменистую площадку. Затянувшись дымом из трубки, она добавила: — Нужно будет только украсить ее поинтереснее, сделать оригинальные деревянные решетки, а по ним пустить вьющиеся растения. К каждому столику придется ставить зонтик от солнца. — Она обернулась и посмотрела на массивное кирпичное здание за своей спиной. — И, разумеется, нам необходим зимний обеденный зал на случай, если погода окажется слишком холодной. Думаю, его тоже можно украсить в морском стиле — раковины, сети, якоря и прочее…

— Вы уверены, что это здание действительно вам подходит? — поинтересовался лорд Эрменвир. За его спиной пятеро рычажных шагами вымеряли размеры будущих залов, кухонь, кабинетов. Из верхнего окна здания выглянула Бернбрайт и завопила от восторга.

— Видели бы вы, какой чудесный вид открывается отсюда! — прокричала она. — Если залатать крышу и починить стены, здесь будет просто отлично! А посмотрите, что я нашла в углу!.. — И она показала всем небольшого дохлого дракона, который успел мумифицироваться и стал совсем плоским. — Его можно повесить над входом вместо вывески и назвать нашу таверну «Таверна Мертвого Дракона»!..

Лорда Эрменвира передернуло.

— Нет, глупышка, ведь мы же уже все решили, — возразила миссис Смит. — Это будет отель «Морской Простор», а прославит его наше фирменное блюдо — жареные на углях угри.

— Я слышал, что на Подветренной улице есть здание поновее, — вставил лорд Эрменвир. — Может быть, вы все-таки передумаете? Ведь это не дом, а настоящая развалина!..

— А мне он нравится. Я чувствую в нем… перспективу, — ответил Смит.

— Некоторым людям нравятся трудности, милорд, — сказала Балншик, накидывая на плечи молодого лорда подбитый мехом плащ.

— Но ведь после первого же шторма здание может рассыпаться! — капризно возразил лорд Эрменвир.

— Нет, милорд, оно еще постоит, — сказала миссис Смит. — Мне кажется, у этого дома есть характер. А характер — это как раз то, на чем все держится. Не так ли, мистер Смит?

— Да, — ответил Смит, обняв ее за талию, поднял голову и прищурился.

Тучи разошлись, и в разрывы между облаками проглянуло яркое солнце.

— Именно так, — добавил он уверенно.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН


Миниатюра


Андрей Легостаев
Тост в честь победителя

Я поднимаю бокал этого прекрасного вина, — рыцарь в Алом плаще дождался, пока все присутствующие на королевском пире по случаю окончания славного турнира замолчали и устремили на него взоры, а толмач начал переводить его певучее наречие на местный язык, более всего напоминающий собачий лай. — Я поднимаю этот бокал за достославную победу в финальной схватке рыцаря в Синем плаще, подданного великого короля Асидора.

Рыцарь церемонно поклонился в сторону утиравшего рукавом сальные усы довольного и благостного повелителя здешних озер и лесов и продолжал:

— Прекрасную победу рыцаря в Синем плаще, означающую общую турнирную победу рыцарей короля Асидора над всеми чужестранцами — к коим, к моему величайшему сожалению, принадлежу и я, — бессмысленно оспаривать. Я, рыцарь в Алом плаще, проиграл в решающем финальном бою и со смирением в сердце принимаю высокомудрое решение судей, отдавших победу рыцарю в Синем плаще.

Победные возгласы придворных короля Асидора на мгновение заглушили говорившего, но, дождавшись тишины, он снова поклонился доблестному королю, внимавшему с поднятым кубком, и продолжил свой торжественный тост:

— Бессмысленно отрицать, что я, рыцарь в Алом плаще, по собственному недосмотру и нерасторопности моих оруженосцев выехал на ристалище в шлеме со сломанным пером в плюмаже. Точно так же только глупец будет оспаривать, что мой конь споткнулся и потерял подкову — этот прискорбный факт совершенно однозначно доказан беспристрастными судьями. И, в соответствии с этим, победа в финальном бою совершенно справедливо и в точности со всеми старинными законами турнирной доблести присуждена бесстрашному рыцарю в Синем плаще.

Снова раздались восторженные крики и хлопки в ладоши, уже почти все придворные стоя ждали, пока он закончит свой благородный тост. Рыцарь в Алом плаще выдержал паузу, еще раз поклонившись местному повелителю.

— Я поднимаю бокал этого прекрасного вина за доблестную победу рыцаря в Синем плаще и искренне скорблю, что не узнал о мудром решении чуть ранее и необдуманно пронзил копьем сердце благороднейшему рыцарю в Синем плаще, когда победа уже принадлежала ему. Выпьем же за чудесную победу рыцаря в Синем плаще!


Публицистика


Виталий Каплан
Динамо-машина, или вечный двигатель фантастики

Редко какая аннотация новой книги обходится без расхожей фразы — «острый динамичный сюжет». Тем самым редакторы предполагают, что на корню покупают читателя. Но читатели, как ни странно, все чаще упрекают авторов в злоупотреблении «приключениями тела». В проблеме пытается разобраться московский критик и писатель-фантаст.

«Они так бегут, что я не догоняю», — сказал как-то читатель X по поводу героев автора Y. Вместо Y можно подставить кого угодно. «Динамичный сюжет», обещанный писателем — не обман. Это неоспоримый факт, если говорить о современной российской фантастике, особенно в рамках крупной и средней форм. Независимо от художественных достоинств текста в 99 случаях из ста роману или повести присущ тот самый «острый, лихой» сюжет…

Но есть и другой, столь же неоспоримый факт — фантастика в лучших ее образцах способна конкурировать с мэйнстримом: и глубина поднятых проблем, и психологизм, и язык произведения вполне соответствуют высокой планке — при том, что динамичный сюжет у наших фантастов подразумевается по определению. В то время как в мэйн- стриме он присутствует довольно редко. И частенько обитатели «толстых» журналов презрительно морщат нос, считая динамичное повествование пошлостью, «попсой», дешевкой.

Однако определимся с терминами. В обыденном сознании «динамичный сюжет» означает «приключения тела» — крутой боевик. То есть гонку с препятствиями, стрельбой и прочим натурализмом. Конечно, это весьма узкое понимание. В принципе, стрельба не обязательна. Главное — с героями постоянно происходит что-то неординарное, они все время попадают из одной переделки в другую, живут в ускоренном темпе. Обстановка вокруг них быстро меняется, им приходится принимать мгновенные решения, совершать необратимые поступки. Сразу приходит на ум подзабывшееся в последние годы словечко «турбореализм» (хотя не уверен, что создатели термина подразумевали все вышеизложенное). Иначе говоря, в динамичном сюжете герои бегут от первой до последней страницы. Бегут во всех смыслах.

И все-таки что же это такое динамичный сюжет (ДС)? Непреложная константа? Или метод, имеющий свои границы применимости? Тогда где пролегают эти границы и как часто они нарушаются? Любую ли задачу в фантастике можно решить, используя ДС? Не вредит ли он художественному уровню произведения?

Понятно, почему ДС получил столь широкое распространение в современной фантастике. Начнем с внелитературных соображений — издательских, коммерческих. Разумеется, подобную книгу купят с большой охотой. «Драйв» — погони, схватки, интриги, сложные ситуации и чудесные избавления — утоляет сенсорный голод и потому гарантированно продается. Конечно, при условии, что качество текста не совсем уж убогое. Однако речь далее пойдет о тех произведениях, чей уровень превышает некую условную планку.


Итак, в числе первопричин мы назвали издательский диктат. В явной или опосредованной форме, но он существует. С ним сталкиваются все, имеющие профессиональное отношение к фантастике.

Но дело не только в неумолимых издателях. Сам по себе ДС — это сильный литературный метод. С его помощью можно одним махом решить немало художественных задач. Во-первых, захватить читательское внимание, без чего в фантастике самому блестящему и глубокому тексту гарантирован провал. Во-вторых, ДС позволяет искусственно обострить исследуемую проблему, вычленить ее из общего потока жизни. Возьмем, к примеру, ранний роман Сергея Лукьяненко «Рыцари сорока островов». Да, можно было бы написать сугубо бытовой текст о непростых взаимоотношениях подростков в современном российском городе, о войне группировок, об этических проблемах и тупиках, что встают и перед самыми чистыми душами. Но тогда проблематика неизбежно оказалась бы «размазанной» на фоне множества сиюминутных мелочей и жизненных обстоятельств. И вот, чтобы отсечь все лишнее, мешающее главной задаче, автор поместил своих юных героев в искусственно созданную среду, где они обречены воевать друг с другом. Таким образом, ДС здесь выполняет функцию эквалайзера, отсекающего лишние частоты.

Примерно то же самое сделал Святослав Логинов в фэнтезийном романе «Многорукий бог Далайна», где полностью сконструирован целый мир (если не сказать — мироздание). И конструкция сия такова, что ДС неизбежно из нее вытекает: в жестоком и непредсказуемом мире Далайна просто невозможно плавное, неспешное течение событий. Но и сама конструкция предстает перед читательским взором именно благодаря ДС и потому воспринимается легко. С помощью таких декораций, когда оригинальность мира и динамика сюжета друг из друга вытекают, Логинов ставит этическую проблему, которую в «естественных условиях» трудно вычленить из потока бытовых реалий.

В-третьих, за счет ДС нередко создается благоприятная среда для изображения тех психологических моментов, которые в обыденной жизни скрыты, неявны. Взять хотя бы толстовского инженера Гарина. Изобрел он свой гиперболоид — и по естественному ходу вещей тем самым оказался втянут в бурный поток событий. И его доселе незаметные диктаторские наклонности, его авантюрная жилка, параноидальные комплексы оказались вскрыты, явлены читателю и доступны художественному исследованию. А вот как предъявить то же самое, будь Гарин заурядным инженером в арбузолитейном НИИ с распорядком жизни «дом-трамвай-контора-трамвай-дом»? Как убедительно показать нечто, спрятанное в глубине души, не позволив этому «нечто» вырваться наружу?

Наконец, к ДС уже выработалась привычка и у читателей, и у писателей. Писатель ведь всегда в той или иной степени ориентируется на читательские ожидания.

Ну так что же в этом плохого? Если всем нравится, если получаются хорошие книги — что же тревожиться?

Ну, в набат бить, может, и не стоит, но о некоторых вещах задуматься следует.


Сам по себе ДС — лишь один из инструментов писателя. Это хороший метод, но все же не универсальный. И уверенность в том, будто он работает всегда и годится для решения любой художественной задачи, по меньшей мере наивна. Не бывает достоинств без недостатков. Есть они и у ДС.

Взятый автором ускоренный темп нередко мешает углубиться в поднятую проблему. Некогда углубляться, надо вызволять героев из одной западни, чтобы тут же заманить их в другую. Логика событий вынуждает автора описывать многочисленные поединки, аферы, предательства, побеги, захваты — и это занимает львиную долю текста. Выходит, что средство, с помощью которого проблема обнажалась, оказалось самодовлеющим.

Примеров тому немало. Тот же Сергей Лукьяненко порой скользит по поверхности затронутой проблемы — ему некогда бурить на глубину, не хватает романного времени, да и нельзя это сделать без явных провисаний сюжета — того самого, крутого и динамичного. Другой сюжет, возможно, и выдержал бы.

Еще в большей степени это касается романов Андрея Столярова, Михаила Тырина, Олега Дивова и других. Выигрыш в остроте сюжета влечет проигрыш в глубине. Тут что-то вроде принципа неопределенностей из квантовой физики: чем точнее знаешь скорость частицы, тем хуже знаешь ее координаты. Примером может служить и «Кесаревна Отрада между смертью и славой» Андрея Лазарчука. Роман начинается так, что ждешь философской глубины, психологизма, нестандартного взгляда на реальность, на что Лазарчук вполне способен. Но дальше набирает силу «экшн», начинается такая крутизна, что ни о какой глубине и речи нет — некогда, некогда…

ДС мешает показать психологию героя в естественном темпе жизни, в естественных условиях. Избыточная концентрация экстремальных обстоятельств, конечно, выявляет в человеческом характере нечто скрытое, но в то же время затемняет открытое. А ведь порой лицевая сторона бывает куда интереснее изнанки. Но у нас — динамичный сюжет, который чаще всего достигается с помощью экстремальных ситуаций, куда попадает герой. В этих ситуациях ему приходится резко менять стиль поведения просто для того, чтобы выжить. То есть приспосабливаться к некоему шаблону поведения бойца, узника, похитителя, спасителя и т. п. В итоге мы порой получаем предсказуемое повествование. Возьмем совместный роман С.Лукьяненко и Н.Перумова «Не время для драконов». Московский врач Виктор, попавший в фэнтезийную реальность и вынужденный вписываться в рамки острого сюжета, постепенно блекнет. Интересный психологический типаж по ходу действия все более стандартизируется, превращается в обычного фэнтезийного персонажа.

Стало быть, не всякий герой годится для использования в ДС. Талантливый писатель ведь не допустит, чтобы его персонаж в потоке бурных событий оказался трафаретным, потерял индивидуальность. И значит, сужается набор психологических типов, подходящих автору. Кое-что, само по себе интересное и достойное литературного воплощения, неизбежно остается за бортом.

Можно провести такой мысленный эксперимент. Возьмем какого-нибудь сложного, неоднозначного классического героя (ну, допустим, щедринского Иудушку Головлева) и поместим его в острый сюжет с драками, погонями, неожиданными ситуациями. Вряд ли это позволит раскрыть и осмыслить то, что творится у него в душе. Как всякий трус и эгоист, Иудушка очень быстро вживется в ту или иную роль. И получится стандартный тиран, или стандартный шпион, или стандартный жулик… Стандартный! А вот неторопливая, несовременная, не обремененная излишним драматизмом манера Салтыкова-Щедрина идеально подходит для исследования подобного монстра.


Нередко ДС разрушает и жизненное правдоподобие. Когда на единицу времени приходится слишком много экстремальных обстоятельств — веет театральностью, гротеском. Да, по отдельности все это в жизни встречается, но вместе и в таких дозах — это уж вряд ли. Можно вспомнить некоторые произведения позднего Крапивина. Ведя повествование на фоне современных реалий (пускай и приправленных фантастическим элементом), он просто не может не влить в острый сюжет излишне концентрированную порцию «чернухи». И хотя многие крапивинские повести и романы 90-х откровенно метафоричны и не являются фотоснимками реальности, все же читатель остается в некотором недоумении. С другой стороны, когда писатель меняет фон — сразу исчезает оттенок недостоверности. Пример — роман «Давно закончилась осада» (2000), действие которого развивается в 60-е годы XIX века. Конечно, сюжет его не лишен динамизма, но динамика здесь очищена от избыточности. В отличие, скажем, от «Травы для астероидов» (1999).

Выходит, не всякие реалии можно безболезненно изобразить через ДС.

Да, ДС — отличное средство для создания в тексте психологического напряжения, эмоциональной загрузки читателя. Но не единственное. Напряжение подчас нагнетается самой стилистикой, метафорами, поэтикой текста (тот же Крапивин, Брэдбери, Кинг). Порой одно лишь описание природы способно нагнать жути больше, чем полчища клыкастых монстров или бандит с паяльником в одной руке и гранатометом в другой. В романе Кафки «Замок» событий как таковых почти нет, а какое высоковольтное напряжение создается! Или Эдгар По: самые страшные его рассказы не обременены обилием сюжетных поворотов и кровавой атрибутикой. Полутонами, намеками он добивался большего, чем острой фабулой.

Тут и возникает очередной казус: чрезмерный динамизм мешает психологическому напряжению. «Он пугает, а мне не страшно», говорил Горький о «мертвецких» рассказах Леонида Андреева. Так и в современной фантастике избыток острого действия заставляет читателя скучать: очередной бандит наехал, очередной дракон налетел, очередной колдун напакостил…

В чем же дело? В любом качественном прозаическом тексте присутствует некий ритм напряжения и расслабления. Нельзя слишком долго держать читателя в напряжении — в какой-то момент он просто устает сопереживать происходящему. Значит, надо дать ему возможность расслабиться, перевести дыхание. А для этого существует много «методик». И в первую очередь, конечно, замедление темпа действия — не все же бежать, часть дистанции можно и пешочком. Или хорошая порция юмора — эту «методику» умело используют Е.Лукин, С.Лукьяненко, М. и С.Дяченко, О.Дивов. Речь идет о юморе именно в серьезных, даже трагичных вещах — «Зона справедливости», «Осенние визиты», «Армагед-дом»…

В большинстве случаев ДС естественным образом вытекает из логики развития событий. Прекрасно, но разве все остальные варианты непременно будут ей оппонировать? Допустим, в романе происходит событие, предполагающее целый спектр возможных следствий. И вот из всей совокупности вариантов автор выбирает именно тот, который подразумевает максимальную динамику. А потом уже и читателям, и самому автору начинает казаться, что иначе и быть не могло… Между тем автор вполне мог упустить иные, не менее достоверные варианты, даже более интересные с точки зрения его исходной идеи.

Следующий немаловажный момент: ДС, как правило, ведет к повышенной брутальности произведения. Оно и понятно — в нашей жизни всякого рода острые ситуации чаще всего связаны с насилием, криминалом. А фантастика о нашей жизни и рассказывает, даром что действие может происходить в двадцать пятом веке или в параллельном мире. Декорации-то все равно узнаваемы.

Тут примеров столь много, что проще назвать исключения. Скажем, относительно динамичный роман Александра Громова «Крылья черепахи», где экстрим создается за счет природного катаклизма, а не чьей-то злой воли.

И все-таки чаще мы наблюдаем весь джентльменский набор — бандиты, спецслужбы, темные маги, инопланетные агрессоры. А с врагами надо бороться, отсюда — высокие дозы насилия. Часто это попросту разрушает поставленную художественную задачу. Вынужденные «приключения тела» либо совсем не оставляют места «приключениям духа», либо служат для них не самым лучшим фоном. Не говоря уже о том, что читатель (особенно молодой), привыкая к перманентному насилию в книгах, подсознательно ожидает того же и в жизни.

Как уже говорилось, фантастика более зависима от ДС, нежели мэйнстрим. Исходное фантастическое допущение, сталкиваясь с реалиями обыденной жизни, не может не породить поток бурных событий. Вот и готова почва для ДС. Правда, на этой почве можно с успехом выращивать и другие овощи.


В советской фантастике иногда встречались не очень динамичные книги, с плавным темпом повествования. Если вспомнить советскую фантастику без ДС (в нынешнем его понимании) — то это, например, большая часть творчества Геннадия Гора. Или мистико-фантастические повести Александра Житинского — «Снюсь», «Лестница». Или «Четыре портрета» Михаила Чулаки. Да и популярный роман Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова «Ур, сын Шама» тоже далек от чрезмерного динамизма. Действие ускоряется лишь ближе к концу, в зарубежных приключениях Ура. А преобладающая часть текста выдержана в плавном темпе, соответствующем темпу реальной жизни. Таков и роман Ольги Ларионовой «Леопард с вершины Килиманджаро». Однако в этих случаях отсутствие «приключений тела» идет тексту на пользу.

На рубеже 1980 — 199.0-х, когда издательский диктат не был еще столь силен, а свобода самовыражения уже возникла, плодились произведения, где не то что динамичного, а вообще никакого сюжета не наблюдалось. Сплошной поток сознания в фантастических декорациях. Как правило, литературное качество таких текстов было низким, и они не оставили о себе памяти. Из. произведений действительно сильных (и при том нё остросюжетных) можно упомянуть роман Владимира Хлумова «Мастер дымных колец», написанный в 1989 году, а впервые изданный лишь в 2000-м, и небольшую повесть Дана Марковича «ЛЧК» (1991).

В современной же российской МФ подобные примеры единичны. Упомянем повесть Вячеслава Рыбакова «Вода и кораблики», романы Евгения Лукина «Гений кувалды «Катали мы ваше солнце» и его же повесть «Труженики Зазеркалья». Не слишком динамичны и некоторые произведения Марины и Сергея Дяченко — например, повести «Последний Дон Кихот» и «Эмма и сфинкс», роман «Шрам», где динамика завязки и финала уравновешивается плавной, спокойной «сердцевиной». Да и роман «Магам можно все» тех же авторов балансирует где-то на грани между остросюжетностью и неспешностью. В этом же ряду — повесть Олега Овчинникова «Семь грехов радуги», где темп повествования вполне соответствует обыденной жизни, а экстрим почти отсутствует.

Особого упоминания заслуживает роман Елены Хаецкой и Виктора Беньковского «Анахрон». Возможно, это лучший пример того, как фантастика, отказываясь от острого динамичного сюжета, не только не перестает быть интересной, но существенно выигрывает в качестве. Начинаясь со стандартной фантастической завязки (в современный мир попадает девушка из далекого прошлого), очень скоро роман перестает соответствовать ожидаемым динамичным вариантам. Ни тебе интриг, ни квеста, нет никаких чекистов и бандитов, магов и пришельцев. Вместо этого — обыденное развитие событий, исходящее из реалий нынешней жизни. Волею случая приютивший девушку мелкий бизнесмен Сигизмунд Морж живет самой заурядной жизнью. И на этом фоне — забота о совершенно неприспособленной к нашему миру девице из какого-то восьмого или девятого века. Постоянно что-то случается, и ждешь: ну, вот сейчас реализуется та или иная стандартная схема. Ничего подобного! Ситуации возникают — и как-то сами собой рассасываются. Но чтение от этого не становится скучнее, внутренняя напряженность достигается за счет глубины психологии. Сигизмунд Морж постоянно ведет себя вопреки схеме героя стандартного фантастического боевика. Он противоречив, смешон, неприятен — и одновременно симпатичен.

Так что отсутствие ДС вовсе не означает отсутствие сюжета как такового. И самые обыденные, заурядные ситуации бывают острыми, захватывающими. И темп событий в фантастическом романе может быть таким же, как и в реальной жизни. Кнопку «turbo» иногда лучше не нажимать. И герои могут быть нетипичными, не «крутыми мужиками» и не рефлексирующими интеллигентами (которые обычно резко крутеют в финале), и даже не чем-то средним — а совсем иными.

Да, отказ от ДС означает большую «зеркальность» при описании жизненных реалий. Это в какой-то мере накладывает ограничения на фантастический элемент произведения. Ведь невозможно описать ситуацию «в точности как в жизни», если в силу фантастического допущения сама жизнь меняется радикально. Например, если Землю захватывают Чужие и устраивают геноцид, непросто будет описать неспешные бытовые подробности жизни. Хотя «непросто» не значит «невозможно». Во всяком случае, иногда получается.

Но пока это лишь немногие исключения. В подавляющем большинстве ДС становится обязательным каноном. Хорошо, когда метод близок автору, когда «каждый пишет, как он дышит», но сплошь и рядом эксплуатация ДС оправдывается внелитературными соображениями: «издатель не возьмет», «читатель не примет», наконец, «все так делают»… Ну а если однажды станет самому скучно накручивать ДС? Если вдруг захочется написать как-то иначе? Ведь талантливый писатель обязан ломать устоявшиеся схемы, отказываться от набивших оскомину приемов.

Вот только сумеют ли наши фантасты написать «как-то иначе»? Привычка — вещь упрямая…


Мнение


Экспертиза темы

Не кажется ли вам, что «динамичный сюжет» в нынешней российской НФ превратился в самодовлеющий элемент, подменяющий «послание» автора к читателю?


Андрей ВАЛЕНТИНОВ:

Нет, не кажется.

Происходит нечто похожее, но все-таки другое.

Определение «динамичный сюжет» рискну понять как сюжет НЕСКУЧНЫЙ. Сюжет и должен быть таковым — и для автора, и для читателя. В случае совпадения оценок книга удалась. Нескучный сюжет определяется не местом и характером действия, а тем, для ЧЕГО и КАК это сделано. В идеале автор пишет то, что сам хочет прочесть. Все остальное зависит от двух вещей — ИСКРЕННОСТИ и ТАЛАНТА.

Далее — вопрос ЦЕЛИ. Нужна мне стрелялка с горой трупов — творю таковую. А чтобы читатель не помер от страха или скуки, у каждого имеются известные нам всем приемы. Но это уже обычный ПРОФЕССИОНАЛИЗМ.

Не стоит останавливаться на глянцево-мутном потоке, попадающем на прилавки. Такой поток был всегда и всегда будет. Следует говорить о книгах хороших авторов. А вот здесь — и вправду проблема. Книги многих авторов (даже хороших) наводят на мысль, что кое-кому просто нечего сказать. Вот тут и появляется «динамичный сюжет». Часто ему, «динамичному», и подменять нечего, ибо Послание еще не готово, Идея же ушла в отпуск.

Отчего беда такая? Те, кто постарше, разочаровались в своих прежних идеалах (права человека, к примеру), или идеалы стали неактуальны (борьба с угрозой ядерной войны). Новые идеалы у них еще не сформулированы. Те, кто помоложе, тоже не сформулировали, чего хотят от себя и от читателя.

«Вечные ценности», о которых любят толковать эстеты, ни при чем. Они (ценности и эстеты) были всегда, но «волны» той же фантастики накатывались не каждый год.

Можно ли заторможенность некоторых хороших авторов назвать эскапизмом или инфантилизмом, пусть решают другие.

Не будем судить сюжет, будем судить тех, кто не справляется со еврей работой. О чем КОНКРЕТНО написана хорошая книга, не так и важно. Один автор решил как-то наваять забойную пародию на фэнтези с элементами черного юмора и садизма. Спятил, значит, один фермер в Ла Манче…


Михаил ТЫРИН:

Отвечать могу только за себя, поэтому заранее прошу снисхождения у всех, кто считает иначе.

Во-первых, мы привязаны к «экшну» вовсе не потому, что стремимся легким путем добиться популярности. Нет, нам самим он нравится! И оправдания, вроде «я писал бы умное, но продаваться не будет», считаю по меньшей мере неискренними. Не верю тем, кто говорит, что наступает на горло собственной песне по «коммерческим соображениям». Создать повесть, роман — чертовски тяжелый труд. И посвящать этот огромный труд тому, что заведомо ниже собственной планки, никто не станет. Даже за деньги. По крайней мере, я таких не встречал.

Другой вопрос: а почему, собственно, нам (и читателям, и писателям в равной мере) так нравится грохот десантных ботинок, рев двигателей звездных линкоров и крейсеров, блеск вороненых стволов и т. п.? Почему именно это, а не спокойные дачные истории, например, или лабораторные хроники?

Да просто время такое, что человек с ружьем всем гораздо интереснее, чем человек с микроскопом. Третье тысячелетие оказалось мрачнее, чем представлялось. Россия уже который год не вылезает из состояния войны. Лощеная и запредельно цивилизованная Америка не считает дикостью уронить десяток-другой ракет на мирные города. Самая современная и совершенная техника не в наших домах и даже не в космосе. Она на танках, штурмовиках и авианосцах. Оказывается, и в третьем тысячелетии грубая сила сохранила огромное значение.

А что же мы, простые фантасты? Мы же крутые ребята! По крайней мере кажемся себе такими. Мы знакомы (по журналам) со всеми стреляющими новинками. Мы все классные специалисты по восточным единоборствам — еще бы, столько фильмов посмотреть! Мы даже знаем, как разжечь костер и разложить палатку. Мы практически готовые звездные рейнджеры. А нам приходится толкаться в метро, перекладывать бумажки в скучных офисах, терпеть нагоняи от начальства, подобострастно улыбаться гаишникам… Потому и начинаем создавать реальность, в которой мелкий быт уходит далеко на задний план. Потому и окружаем себя (мысленно, конечно) опасностями, врагами, значимыми событиями, сильными чувствами, которых не хватает в реальной жизни.

Насчет сильных чувств я хотел бы уточнить. Они, конечно, могут быть в любой реальности — не только в «стреляющей». Но, согласитесь, чувства становятся гораздо рельефнее на фоне взрывающихся планет и монстров, изрыгающих кипящий яд. Фантастика, как и любой другой литературный жанр, изучает не перспективы колонизации Марса и не прогнозы генной инженерии. Она изучает человека. А человека лучше всего разглядишь, если бросишь в смертельную заваруху. Он там проявляется, как фотобумага в ванночке с раствором, Поэтому, должен признать, «приключения тела» — самый простой способ проверить на прочность своего персонажа и заставить его характер заиграть яркими красками.

Попали мы в плен к этой тенденции? Знаете, наверное, да. Порой я сам ловлю себя на мысли, что без пороховой гари собственное литературное блюдо кажется пресным. Однако продолжаю с этим бороться. Ищу для своих текстов новые «приправы».


Роман ЗЛОТНИКОВ:

Действительно, был период, когда это не только было, но и как бы считалось едва ли не главным. То есть фантастические книги лепились по лекалам криминального чтива. Но, как мне кажется, сейчас это если и не прошло совсем, то, как минимум, отодвинулось на второй план. Конечно, без динамики интересную массовую книгу написать невозможно, но сегодняшнему читателю нужно что-то еще. Да и вообще, читателю фантастики ВСЕГДА нужно было нечто большее. Просто мордобой и перестрелки в этом жанре никогда не котировались и, хочется верить, котироваться не будут.

Впрочем, вина в этом не только самих писателей. Я сам, будучи еще начинающим автором, не раз выслушивал «рекоменд