Стивен Кинг - Долгая прогулка

Долгая прогулка [The Long Walk ru] 984K, 242 с. (пер. Любительский (сетевой) перевод, ...) (Книги Бахмана-1979)   (скачать) - Стивен Кинг

Стивен Кинг
Долгая прогулка

Для меня Вселенная была лишена Жизни, Цели, Воли, даже Враждебности; она была просто гигантской, мертвой, необъятной паровой машиной, равнодушно работающей затем только, чтобы растереть меня в порошок. О бескрайняя, мрачная, одинокая Голгофа, о Жернова Смерти! Зачем Живущий был изгнан туда одиноким, сознающим себя? Зачем, если Дьявола нет; или Дьявол и есть ваш Бог?

Томас Карлейль

Я бы хотел поощрить в каждом американце желание гулять как можно чаще.

Это не только полезно — это весело.

Джон Кеннеди (1962)

Не работает насос —

открутили рукоятку.

Боб Дилан


Часть первая:
Стартуем


Глава первая

«Скажи секретное слово и выиграй сотню долларов. Джордж, кто наш первый участник? Джордж?.. Ты где, Джордж?»

Граучо Маркс. Ставка — жизнь[1].

В то утро старенький голубой форд, похожий на маленького пса, уставшего после долгого бега, вырулил на охраняемую автостоянку. Один из охранников, парень с маловыразительным лицом, одетый в хаки и подпоясанный армейским ремнем, спросил удостоверение личности. Молодой человек на заднем сиденье протянул голубую пластиковую карточку своей матери, которая сидела за рулем, а та передала ее охраннику. Охранник поднес карту к компьютерному терминалу, совершенно неуместному в этом застывшем сельском пейзаже. Переработав информацию, терминал выдал:

ГЭРРЕТИ РЕЙМОНД ДЭВИС

УЛ 1 ПОУНАЛ МЭН

ОКРУГ АНДРОСГОГГИН

НОМЕР 49-801-89

ОК-ОК-ОК

Охранник нажал какую-то кнопку и буквы исчезли: дисплей терминала снова стал зеленым, чистым и пустым. Их пропустили.

— Разве они не должны вернуть карту? — спросила миссис Гэррети. — По-моему, они...

— Нет, мама, — терпеливо ответил сын.

— Ты как хочешь, а мне это не нравится, — сказала она, паркуя машину на свободном месте. Она не уставала повторять это с момента отъезда, с двух часов ночи.

— Не волнуйся, — сказал он, даже не вдумываясь в смысл произносимого. Он был занят тем, что осматривался, а также бурлящей внутри него смесью предвкушения и страха. Не успел стихнуть последний астматичный вздох двигателя, как он уже выскочил из машины — высокий, хорошо сложенный юноша, защищенный от коварной прохлады раннего весеннего утра выцветшей курткой армейского покроя.

Его мать тоже была высокой, но слишком худой. Груди у нее почти не было — так, символические припухлости; взгляд неуверенно блуждал — она страшно переживала. Лицо ее выглядело болезненным, а темно-серые волосы сбились набок под тяжестью целой системы заколок, которые по идее должны были удерживать их на месте. Платье некрасиво висело на ней, словно она недавно сильно похудела.

— Рей, — прошептала она тем самым заговорщическим шепотом, который давно уже не вызывал у него ничего кроме тоскливого ужаса. — Рей, послушай...

Он быстро кивнул и принялся старательно заправлять рубашку в штаны. Один из охранников ел консервы из банки и читал комикс. Гэррети смотрел на него и думал в миллион первый раз: это все на самом деле происходит. Но теперь, наконец, эта мысль по-настоящему что-то значила.

— Ты все еще можешь передумать...

Страх и предвкушение, на мгновение смешавшись, захлестнули его с новой силой.

— Нет, уже не могу, — ответил он. — Последний шанс был вчера.

— Они поймут, — сказала она все тем же ненавистным ему заговорщическим тоном, — должны понять. Мейджор...

— Мейджор... — перебил ее Гэррети, но остановился, заметив, как она вздрогнула. — Ты ведь знаешь, что сделает Мейджор, мама.

Очередная машина прошла несложный ритуал у въезда на парковку и заняла одно из свободных мест. Из нее вылез темноволосый парень. Его родители последовали за ним, и несколько секунд все трое стояли единой группой, как встревоженные бейсболисты. У парня за спиной, так же как у многих других, висел легкий рюкзак. Гэррети подумал, а не сглупил ли он, пойдя налегке.

— Значит, ты не передумаешь?

В ней говорила вина, вина под маской тревоги. Хотя ему было только 16, Рей Гэррети знал кое-что о чувстве вины. Его матери казалось, что она слишком суха, устала, а может просто слишком занята своим старыми страхами, чтобы остановить безумие сына на ранней стадии — остановить прежде, чем громоздкий государственный аппарат с этими охранниками в хаки и компьютерными терминалами одержит верх, становясь с каждым днем все более и более бесчеловечным; а вчера, наконец, ловушка захлопнулась окончательно.

Он положил руку ей на плечо.

— Мама, я сам это все придумал. Я знаю, ты здесь ни при чем. Я... — он оглянулся вокруг. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. — Я люблю тебя, но это — лучший выход, так или иначе.

— Не правда, — сказала она чуть не плача. — Это не так, Рей, и если бы твой отец был здесь, он бы запретил тебе...

— Ну, его здесь нет, верно? — сказал он намеренно грубо, надеясь хоть таким образом не дать ей разрыдаться. А если придется ее оттаскивать? Он слышал, такое уже бывало. Мысль заставила его похолодеть. Чуть смягчившись, он продолжил: — Выброси из головы, мама, ладно? — И ответил сам себе, выдавив улыбку: — Ну, хорошо.

Она кивнула, хотя ее подбородок все еще дрожал. Хорошего на самом деле мало, но пути назад уже нет. Никто ничего не может изменить.

Легкий ветерок пронес свой шепот через кроны сосен. Небо сверкало голубизной. Впереди лежала дорога, и простой каменный столб на ней обозначал границу между Америкой и Канадой. Предвкушение в нем на мгновение пересилило страх, и ему вдруг захотелось, чтобы все уже началось, захотелось тронуться уже в путь.

— Я тут испекла... Ты ведь сможешь взять их? Они ведь не слишком тяжелые? — и она протянула ему печенье, завернутое в фольгу.

— Конечно, — он взял печенье и неловко обнял мать, всем сердцем желая дать ей то, чего она так ждала. Он поцеловал ее в щеку, и ее кожа показалась ему похожей на старый шелк. На секунду ему самому захотелось разрыдаться, но потом он подумал об улыбающемся усатом лице Мейджора и отступил на шаг, засовывая печенье в карман куртки.

— Пока, мама.

— Пока, Рей. Веди себя хорошо.

Она постояла еще минуту, и ему вдруг показалась, что она очень легкая, настолько, что даже слабый порыв этого утреннего ветерка мог бы подхватить ее, как пушистые семена одуванчика, и унести прочь. Затем она вернулась в машину и завела мотор. Гэррети стоял и смотрел на нее. Она подняла руку и помахала ему. По ее щекам бежали слезы. Теперь он ясно их видел. Он помахал ей в ответ, она отъехала, а он просто стоял, опустив руки, думая о том, каким должно быть красивым, мужественным и одиноким сейчас выглядит. Но когда машина проехала через ворота, одиночество захлестнуло его, и он снова был просто шестнадцатилетним мальчиком, оказавшимся без поддержки в незнакомом месте.

Он повернулся к дороге. Другой мальчик, тот, темноволосый, наблюдал за тем, как со стоянки отъезжают его родители. На щеке у него был некрасивый шрам. Гэррети подошел к нему и поздоровался.

Темноволосый взглянул на него.

— Привет.

— Меня зовут Рей Гэррети, — сказал Рей, чувствуя себя идиотом.

— А я — Питер МакФриз.

— Готов? — спросил Гэррети.

МакФриз пожал плечами.

— Нервничаю. Это хуже всего.

Гэррети кивнул.

Вдвоем они подошли поближе к дороге и каменному столбу на обочине. За их спинами на стоянку выруливали все новые машины. Какая-то женщина внезапно принялась кричать. Неосознанно Гэррети и МакФриз придвинулись ближе друг к другу. Они не оглядывались назад. Дорога лежала перед ними, черная и широкая.

— Поверхность к полудню сильно разогреется, — сказал вдруг МакФриз. — Я собираюсь держаться поближе к обочине.

Гэррети кивнул. МакФриз задумчиво посмотрел на него.

— Сколько ты весишь?

— Семьдесят два с половиной.

— Я — почти семьдесят шесть. Говорят, чем тяжелее, тем быстрее устаешь, но мне кажется, я в хорошей форме.

Гэррети подумал, что МакФриз не просто в хорошей форме, он в отличной форме. Рей задумался, кто эти они, которые говорят, что чем тяжелее, тем быстрее устаешь, почти спросил это вслух, но решил все же не спрашивать. Прогулка — одна из тех вещей, которые существуют сплошь на апокрифах, талисманах и легендах.

МакФриз сел на землю в тени неподалеку от пары других ребят, и Гэррети, подумав, присел рядом. Казалось, МакФриз совершенно о нем забыл. Гэррети посмотрел на часы. Пять минут девятого. Осталось 55 минут. Нетерпение и предвкушение вернулись, но Гэррети постарался подавить их, напомнив себе, что нужно наслаждаться возможностью отдыха пока она еще есть.

Все, кого он видел, сидели. Сидели группами или по-одиночке; один парень влез на низкую ветвь сосны, стоящей у дороги, и ел нечто похожее на бутерброд с вареньем. Ужасно тощий, он был блондином, и на нем были фиолетовые штаны, а из-под старого зеленого свитера с дырами на локтях виднелась синяя хлопчатобумажная рубашка. Гэррети подумал о худых — как они, долго идут или быстро сгорают?

Парни, сидящие неподалеку от них, разговаривали между собой:

— Я не собираюсь торопиться, — сказал один из них, — Зачем? Ну получу я предупреждение, и что? Надо просто контролировать себя. Самоконтроль — вот ключевое слово. Запомни, кто тебе это первым сказал.

Он оглянулся и заметил Гэррети с МакФризом.

— Вот еще ягнята на заклание. Меня звать Хэнк Олсон, и прогулка для меня — игра, — сказал он без тени улыбки.

Гэррети назвал свое имя, МакФриз тоже рассеянно назвался, по-прежнему глядя на дорогу.

— А я Арт Бейкер, — тихо сказал четвертый. Он говорил с едва заметным южным акцентом. Все четверо обменялись рукопожатиями.

Некоторое время все молчали, потом МакФриз сказал:

— Страшновато, а?

Все закивали, кроме Олсона, который пожал плечами и ухмыльнулся. Гэррети наблюдал за тем, как парень, сидящий на ветке дерева, доел бутерброд, скомкал промасленную бумагу, в которую тот был завернут, и бросил комок через плечо. Этот быстро сгорит, решил Гэррети. И от этой мысли он почувствовал себя немного лучше.

— Видите там отметку, прямо рядом со столбом? — внезапно спросил Олсон.

Все посмотрели в ту сторону. По поверхности дороги метались тени раскачиваемых ветром деревьев; Гэррети не был уверен, действительно ли он что-то видит.

— Это с позапрошлогодней Прогулки осталось, — сказал Олсон, довольно ухмыляясь. — Парень так перепугался, что в девять часов просто замер.

Они молча переживали весь ужас этого события.

— Просто не смог пошевелиться. Он получил свои три предупреждения, а потом в 9:02 ему выписали билет. Прямо там, на линии старта.

Интересно, а пойдут ли мои собственные ноги. Гэррети не думал, что вдруг остолбенеет, но такие вещи никогда не знаешь наверняка, пока не придет время проверить; эта мысль пугала его. И зачем Хэнку Олсону говорить о таких кошмарах?

Арт Бейкер вдруг выпрямился.

— А вот и он.

Серо-коричневый джип подъехал к пограничному столбу и остановился. Следом за ним подъехал странный автомобиль с гусеницами вместо задних колес. Он был загружен всевозможным оборудованием и двигался гораздо медленнее. На крыше этого вездехода, впереди и сзади были установлены маленькие радарные антенны. Сверху была платформа, на которой свободно развалившись сидели два солдата, и увидев их, Гэррети ощутил холодок внизу живота. У них были армейского образца крупнокалиберные винтовки.

Кое-кто встал, но Гэррети остался сидеть, так же как и Олсон, и Бейкер, а МакФриз, глянув разок на прибывших, как будто снова погрузился в свои мысли. Тощий парень на сосне лениво болтал ногами.

Мейджор выпрыгнул из джипа. Это был высокий, стройный мужчина, чей глубокий загар отлично гармонировал с униформой-хаки. За поясом он носил пистолет, а на лице — зеркальные очки. Поговаривали, что глаза у Мейджора чрезвычайно чувствительны к свету, поэтому он никогда не показывается на публике без таких очков.

— Садитесь, парни, — сказал он, — Помните о Тринадцатом совете.

Тринадцатый совет гласил: «Сберегай энергию при любой возможности».

Те, кто встал, снова сели. Гэррети опять посмотрел на часы. Они показывали 8:16, и он подумал, что они на минуту спешат. Мейджор всегда приезжает вовремя. В голове мелькнула мысль о том, что часы надо бы перевести, мелькнула — и ушла.

— Я не собираюсь произносить речь, — сказал Мейджор, окидывая их взглядом пустых линз. — Я поздравляю победителя, который находится среди вас, и хочу отдать должное мужеству проигравших.

Он отвернулся к джипу. Было тихо. Гэррети глубоко вдыхал весенний воздух. Сегодня тепло. Хороший день для прогулки.

Мейджор повернулся обратно к ребятам. В руках он держал список.

— Когда я назову ваше имя, пожалуйста, подойдите и возьмите свой номер. Затем возвращайтесь на место и ждите начала. Просьба делать все быстро.

—  You’re in the army now[2], — прошептал Олсон, ухмыляясь, но Гэррети не обратил на него внимания. Мейджором нельзя было не восхищаться. Отец Гэррети, пока его еще не забрали Отряды, любил называть Мейджора редчайшим и опаснейшим чудовищем, какое только может произвести нация, социопатом при поддержке социума. Но ему никогда не доводилось встречаться с ним лично.

— Ааронсон.

Низкий, коренастый деревенский паренек с загорелой шеей, явно благоговеющий перед Мейджором, выскочил вперед и получил свою большую пластиковую единицу. Он закрепил ее на рубашке с помощью зажима, и Мейджор хлопнул его по плечу.

— Абрахам.

Высокий рыжий парень в джинсах и футболке. Куртку он обвязал вокруг пояса, как иногда делают школьники, и она широко колыхалась вокруг его коленей. Олсон хихикнул.

— Бейкер, Артур.

— Это я, — сказал Бейкер и поднялся на ноги. Он двигался обманчиво-лениво, и заметив это, Гэррети занервничал. Бейкер, судя по всему, — крепкий орешек. Этот продержится долго.

Бейкер вернулся. Он прикрепил свой третий номер к правой стороне груди.

— Он тебе что-нибудь сказал? — спросил Гэррети.

— Спросил, как там дома — все так же жарко? — робко сказал Бейкер. — Да, он... Мейджор говорил со мной.

— Ну, здесь-то уж точно будет жарко, — громко сказал Олсон.

— Бейкер, Джеймс, — сказал Мейджор.

Он продолжал до 8:40, и успел точно вовремя. Никто не спасовал. Позади, на автостоянке, начали заводиться машины, которые теперь увезут отсюда парней из запасного списка. Они отправятся домой и дальше будут смотреть Долгую Прогулку по телевизору. Вот и началось, подумал Гэррети, вот и началось.

Когда настала его очередь, он получил от Мейджора номер 47 и пожелание удачи. Вблизи Гэррети ощутил его запах — очень мускулинный и какой-то... ошеломляющий. Гэррети овладело почти неодолимое желание прикоснуться к его ноге, чтобы доказать себе его вещественность.

Питер МакФриз получил номер 61. Хэнк Олсон — номер 70. Он простоял возле Мейджора дольше всех. Мейджор рассмеялся какой-то его фразе и похлопал Олсона по спине.

— Я сказал ему, чтоб приготовил деньжат побольше, — сказал Олсон, вернувшись, — А он мне сказал задать им жару. Сказал, что ему нравится, когда участник готов всех порвать. Задай им жару, парень, сказал он.

— Неплохо, — сказал МакФриз и подмигнул Гэррети. Гэррети не понял, что тот хотел сказать этим подмигиванием. Это он так стебется над Олсоном что ли?

Тощего парня звали Стеббинс. Он подошел за своим номером, опустив голову, и не сказал Мейджору ни слова, а затем вернулся к своему дереву и сел на землю под ним. Чем-то он заворожил Гэррети.

Сотым номером был рыжеволосый парень с очень насыщенным цветом лица. Его звали Зак. Он получил свой номер, и все сели, ожидая, что же будет дальше.

Трое солдат из приехавших на вездеходе раздали всем широкие пояса со множеством маленьких кармашков. В кармашках были тюбики с высокоэнергетическими концентратами. Затем солдаты снова обошли всех, раздавая фляги с водой. Все участники застегнули на себе пояса и подвесили к ним фляги. Олсон опустил свой пояс низко на бедра, как ковбой, нашел в нем шоколадку и тут же принялся ее жевать.

— Ничего так, — сказал он, ухмыляясь.

Олсон отпил из фляги, смывая водой вкус шоколада, и Гэррети подумал — он просто выделывается или действительно знает что-нибудь такое, что никому кроме него неизвестно?

Мейджор обвел всех серьезным взглядом. Гэррети взглянул на часы — 8:56 — и когда это время успело ускориться? Его желудок болезненно сжался.

— Ну что ж, друзья, выстраивайтесь по десять человек в ряд. Никакого особого порядка, становитесь рядом с друзьями, если хотите.

Гэррети встал. Он чувствовал себя беспомощно, ирреально, как будто его тело принадлежало какому-то другому человеку.

— Ну, вот и началось, — сказал МакФриз где-то в районе локтя Гэррети. — Всем удачи.

— И тебе удачи, — ответил Гэррети удивленно.

— Надо было мне свою дурную голову проверить, — сказал МакФриз.

Он как-то вдруг побледнел и осунулся, и выглядел совсем не так круто, как раньше. Попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло; шрам ярко выступил на его щеке похожий на странный пунктуационный знак.

Стеббинс поднялся и легким шагом подошел к последнему из десяти образовавшихся рядов. Олсон, Бейкер, МакФриз и Гэррети заняли места в третьем ряду. У Гэррети во рту пересохло. Он подумал, а не отпить ли воды из фляги, но решил пока этого не делать. Впервые в жизни он чувствовал собственные ноги настолько явственно. Может ли так случиться, что он замрет и получит свой билет прямо тут, на старте? А Стеббинс — быстро ли он сдаст, Стеббинс со своим бутербродом и фиолетовыми штанами? А он, Гэррети, — он быстро сдаст? Интересно, каково это, когда...

8:59.

Мейджор внимательно смотрел на циферблат своего стального хронометра. Он медленно поднял руку, и все на свете замерло, подчиняясь этой руке. Сотня мальчиков пожирали ее взглядами, и тишина завладела всеми и вся. Тишина стала сутью.

Цифры на часах у Гэррети сменились на 9:00, но поднятая рука не упала.

Ну же! Чего же он ждет?

Ему показалось, он выкрикнул это вслух.

Потом он вспомнил, что его хронометр спешит — по Мейджору же можно часы сверять, вот только он забыл это сделать, он не перевел часы.

Рука Мейджора упала.

— Удачи всем, — сказал он.

Его лицо было бесстрастно, а зеркальные очки прятали глаза. Идущие двинулись плавно, без давки.

Гэррети шел вместе со всеми. Он не замер, и никто не замер. Он прошел парадным шагом мимо пограничного столба, а слева шел МакФриз, а справа шел Олсон. Очень громко звучали шаги.

Вот оно, вот оно, вот оно.

Внезапно им овладело безумное желание остановиться. Проверить, а правда ли они сделают это. Он поборол эту мысль гневно, но и со страхом.

Они вышли из тени на солнце, теплое весеннее солнце. Было хорошо. Гэррети расслабился, сунул руки в карманы и старался идти нога в ногу с МакФризом. Группа начала разбредаться, каждый подбирал оптимальные для него шаг и скорость. Вездеход ехал по обочине, лязгая, в небольшом облаке пыли. Тарелки радаров у него на крыше озабоченно крутились, отслеживая скорость каждого из Идущих и передавая данные на хитроумный компьютер, находящийся внутри. Минимальная допустимая скорость составляла 4 мили в час.

— Предупреждение! Предупреждение 88-му!

Гэррети вздрогнул и оглянулся. Это Стеббинс. У Стеббинса 88-й номер. Вдруг он поверил, что Стеббинс получит билет прямо здесь, а ведь отсюда еще виден пограничный столб.

— Разумно, — это Олсон.

— Чего? — спросил Гэррети. Ему пришлось приложить сознательное усилие, чтобы пошевелить языком.

— Чувак получает предупреждение пока еще свеж, и теперь представляет свои возможности. А реабилитироваться просто — идешь час без новых предупреждений и одно из старых снимается. Ну, ты в курсе.

— Конечно в курсе, — сказал Гэррети. Речь шла о своде правил. Ты получаешь три предупреждения. Если твоя скорость в четвертый раз падает ниже установленной нормы, ты... в общем, тебя снимают с Прогулки. Но если, получив три предупреждение, ты прошагаешь три часа, — ты снова в строю.

— Так что теперь он знает, — сказал Олсон, — а в 10:02 снова будет чист.

Гэррети шел довольно бодро. Он чувствовал себя хорошо. Идущие одолели холм и начали длинный спуск по дороге, с обеих сторон обсаженной соснами, и столб, наконец, исчез из поля зрения. Тут и там по сторонам дороги виднелись свежеперекопанные прямоугольные поля.

— Говорят, картофель, — сказал МакФриз.

— Лучший в мире, — машинально добавил Гэррети.

— Ты что, из Мэна? — спросил Бейкер.

— Ну да, из южной части.

Он всмотрелся в группу из нескольких человек, которые ушли далеко вперед, двигаясь должно быть со скоростью не меньше 6 миль в час. Двое из них были одеты в одинаковые куртки с чем-то вроде орла на спине. Гэррети захотелось ускориться, но он подавил этот соблазн. «Сберегай энергию при любой возможности» — тринадцатый совет.

— Мы пройдем через твой город? — спросил МакФриз.

— Пройдем примерно в 7-ми милях. Думаю, моя девушка и мама придут посмотреть. — Он помолчал и добавил: — Если я дойду, конечно.

— Да ну, мы дойдем до юга и даже четверти состава не лишимся, — сказал Олсон.

Некоторое время все молчали. Гэррети знал, что это не так, но полагал, что и Олсон это знает.

Еще двое получили предупреждения, и сердце Гэррети екало всякий раз, несмотря на сказанное Олсоном. Он оглянулся на Стеббинса. Тот все так же держался позади и ел сейчас еще один бутерброд с вареньем. Третий торчал из кармана его потрепанного зеленого свитера. Гэррети подумал, а не мать ли ему эти бутерброды сделала, и вспомнил о печенье, которое дала ему его мама, заставила взять, как будто отгоняла злых духов.

— Почему они не разрешают зрителям приходить на старт? — спросил Гэррети.

— Это вредит концентрации, — ответил ему чей-то тонкий голос.

Гэррети повернул голову. Это был маленький темный парень с сосредоточенным лицом, к рукаву его куртки был прикреплен номер 5. Гэррети не помнил как его зовут.

— Концентрации?

— Ага, — парень поравнялся с Гэррети. — Мейджор говорит, что присутствие духа — очень важная вещь для хорошего начала Долгой Прогулки, — он дотронулся большим пальцем до кончика своего довольно острого носа, где ярко алел здоровенный прыщ. — И я согласен с ним. Возбуждение, толпы, телевидение — это все потом. Сейчас нам надо сосредоточиться, — он уставился на Гэррети выразительными карими глазами и повторил: — Сосредоточиться.

— А я сосредоточен на том, чтобы цеплять девок и укладывать, цеплять — и укладывать, — сказал Олсон.

Пятый обиделся.

— Ты должен смирить себя. Ты должен сосредоточиться на своих ощущениях. И у тебя должен быть План. Кстати, я Гари Баркович. Мой дом — Вашингтон, Округ Колумбия.

— А я — Джон Картер, — сказал Олсон, — Мой дом — Барсум, планета Марс[3].

Баркович презрительно скривил рот и, сбросив скорость, отстал.

— Как говорится, — в семье не без урода, — прокомментировал Олсон.

Но Гэррети казалось, что Баркович мыслит вполне ясно — до тех пор, пока один из охранников не выкрикнул минут пять спустя:

— Предупреждение! Предупреждение 5-му!

— У меня камень в ботинке! — зло крикнул Баркович.

Солдат не ответил. Он спрыгнул с фургона и пошел по обочине, не выпуская Барковича из виду. В руке он держал стальной хронометр, точно такой же как у Мейджора. Баркович остановился и, сняв ботинок, вытряхнул из него малюсенький камешек. Его потемневшее, какое-то желтовато-землистое лицо блестело от пота; он полностью игнорировал солдата, даже когда тот выкрикнул:

— Пятый, второе предупреждение!

Баркович старательно разгладил носок на ступне.

— Оп-ля, — сказал Олсон. Все они повернулись и шли теперь спинами вперед.

Стеббинс, по-прежнему замыкающий, прошел мимо Барковича даже не взглянув на него. Баркович остался совсем один на дороге, он стоял чуть правее разделительной линии, переобувая ботинок.

— Третье предупреждение, пятый. Последнее.

В желудке Гэррети образовалось что-то похожее на вонючий комок слизи. Он не хотел смотреть, но не мог заставить себя отвести взгляд. Идя спиной вперед, он не сберегал энергию, а очень даже наоборот, но и с этим поделать ничего не мог. Он почти чувствовал как последние мгновения жизни Барковича утекают в никуда.

— Мать моя, — сказал Олсон. — Вот придурок, он же сейчас получит билет.

Но тут Баркович встал. Он помедлил еще секунду, чтобы стряхнуть дорожную пыль с коленей, затем вдруг сорвался на бег, а поравнявшись с группой, вернулся к обычному шагу. Он прошел мимо Стеббинса, который опять же не удостоил его взглядом, и добрался до Олсона.

Баркович широко улыбался, его глаза блестели.

— Видали? Я только что устроил себе отдых. Все согласно Плану.

— Это тебе так кажется, — сказал Олсон голосом чуть выше своего нормального. — А я вижу, что теперь у тебя три предупреждения. За какие-то жалкие полторы минуты ты теперь будешь идти три, мать их, часа. И вообще, на кой черт тебе отдых понадобился? Мы же только начали, придурок!

Баркович снова обиделся. Он смерил Олсона презрительным взглядом.

— Посмотрим, кто из нас первым заработает билет, — сказал он. — Все согласно Плану.

— Твой План подозрительно напоминает то, что обычно вылазит у меня из жопы, — сказал Олсон. Бейкер хихикнул.

Фыркнув, Баркович прошел мимо. Олсон не смог удержаться от прощальной подколки:

— Смотри не споткнись, приятель. Они ведь больше предупреждать не будут. Они просто...

Баркович даже не оглянулся, и Олсон замолчал, с отвращением глядя ему вслед.

В 9:13 по часам Гэррети (он таки перевел их на одну минуту назад) джип Мейджора въехал на вершину холма, с которого все они как раз начали спускаться, и проехал по противоположной от вездехода с солдатами стороне дороги; Мейджор поднес ко рту мегафон.

— Рад сообщить вам, парни, что вы только что одолели свою первую милю. Также хочу вам напомнить, что самое длинное расстояние, которое Прогулка преодолела в полном составе, это 7 миль и три четверти. Надеюсь, у вас получится лучше.

Джип рванул вперед и скрылся с глаз. Олсон обдумывал новость удивленно и даже несколько испуганно. Меньше восьми миль, подумал Гэррети. Ему бы и в голову не пришло, что может быть так мало. Он был уверен, что никто, даже Стеббинс, не получит билет раньше часов четырех. Он подумал о Барковиче. Все что ему надо сделать — это в течении ближайшего часа всего разок сбросить скорость ниже минимума.

— Рей? — сказал Арт Бейкер. Он снял куртку и теперь нес ее, перекинув через руку. — Была какая-нибудь особая причина, которая заставила тебя участвовать в Долгой Прогулке?

Гэррети отвинтил колпачок фляги и глотнул воды. Вода была прохладна и хороша. На верхней губе осталось несколько капель, и Гэррети с удовольствием слизал их. Приятно чувствовать такие вещи.

— Честно говоря, даже не знаю, — ответил он.

— Вот и я тоже, — Бейкер задумался на минуту. — Ты занимался бегом или еще чем? В школе, например.

— Нет. А ты? — спросил Гэррети.

— И я нет. Но видимо это уже не важно, правда? Больше не важно.

— Да, это уже не важно.

Разговор сошел на нет. Они прошли через небольшую деревню с магазином и автозаправкой. Двое стариков сидели на раскладных стульях рядом с станцией и смотрели на них змеиными стариковскими глазами. На пороге магазина молодая женщина подняла на руки своего маленького сына, чтобы он мог их разглядеть. Еще парочка ребят постарше, лет двенадцати, насколько мог судить Гэррети, глазели на них завистливо, стоя в отдалении.

Пошли разговоры о том, какое расстояние они уже прошли. Поговаривали, что скоро прибудет второй вездеход сопровождения, чтобы следить за полудюжиной ребят в авангарде, которые к настоящему моменту совсем скрылись с глаз. Одни говорили, что они делают 7 миль в час, другие — что все 10. Кто-то авторитетно заявил, что один из парней впереди сник и уже получил два предупреждения. Что же мы его еще не догнали, если это так, подумал Гэррети.

Олсон доел шоколадку, которую начал еще до старта, и отпил немного воды. Другие ребята тоже ели, кто что, но Гэррети решил не следовать их примеру пока по-настоящему не проголодается. Он слышал, концентраты очень хороши. Их выдают астронавтам, когда отправляют в космос.

Вскоре после десяти они прошли дорожный знак, на котором было написано ЛАЙМСТОУН 10 МИЛЬ. Гэррети вспомнил о той единственной Прогулке, на которую его взял отец. Они отправились во Фрипорт (мама была с ними) и смотрели как Идущие проходят через город. Участники Прогулки выглядели усталыми, они совсем отупели от приветственных криков, мельтешения рук, поднятых над головами, и бесконечных УРА: так зрители приветствовали своих фаворитов и тех, на кого поставили. Позже, в тот же день, папа сказал ему, что люди облепили все обочины от самого Бангора. В сельской местности было не так интересно, да к тому же к дороге никого не подпускали, может и вправду, чтобы не мешать Идущим, как говорил Баркович. Но со временем все конечно же стало лучше.

Когда Идущие дошли до Фрипорта в том году, они находились в дороге уже более 72-х часов. Гэррети был переполнен впечатлениями. Мейджор начал произносить речь, когда ребята были милях в пяти от города; он начал с Духа Состязания, продолжил Патриотизмом и закончил чем-то под названием Валовой Национальный Продукт — в этом месте Гэррети рассмеялся, потому что для него слово «валовой» означало что-то мерзкое, типа наваленной кучи. Он съел шесть хот-догов, а когда, наконец, увидел Идущих, обмочился.

Один из них кричал. Это воспоминание было самым ярким. Каждый раз, ставя ногу на землю, он кричал: не могу НЕ МОГУ не могу НЕ МОГУ. Но продолжал идти. Все продолжали, и очень скоро последний прошел мимо отделения «Л. Л. Бин»[4] на Федеральной дороге № 1 и пропал из виду. Гэррети был слегка разочаровал тем, что никто не получил билета у него на глазах. Больше Долгих Прогулок они не посещали. Тем же вечером, Гэррети слышал, как отец хрипло кричит на кого-то по телефону, как бывало обычно, когда он напивался, или начинал думать о политике, а мама на заднем плане своим проклятым заговорщическим шепотом умоляла его прекратить, пожалуйста прекрати, пока кто-нибудь не взял трубку параллельного телефона.

Гэррети отпил немного воды. Интересно, как там Баркович справляется.

Они снова шли мимо домов. Их обитатели целыми семьями сидели на лужайках, улыбались, махали руками, пили Кока-Колу.

— Гэррети, — сказал МакФриз. — Вот так-так, ты глянь, что тебе перепало.

Симпатичная девчонка лет 16-ти в белой блузке и красных клетчатых бриджах держала в руках знак с надписью маркером: ДА-ДА-ГЭРРЕТИ НОМЕР 47 Мы любим тебя, Рей, Уроженец Мэна.

Сердце Гэррети едва не выскочило из груди. Внезапно он понял, что победит. Безымянная девушка доказала ему это.

Олсон восхищенно присвистнул и, свернув колечком левую ладонь, средним пальцем правой несколько раз похабно пронзил ее. Гэррети нашел эту его выходку довольно мерзкой.

К черту совет номер тринадцать. Гэррети подбежал к обочине, девушка увидела его номер и завизжала. Она набросилась на него и поцеловала в губы. Гэррети вдруг возбудился. Он решительно ответил на ее поцелуй. Девушка нежно просунула кончик языка между его губ. С трудом соображая что делает, Гэррети положил ладонь на ее округлую ягодицу и крепко сжал.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

Гэррети отступил от девушки и усмехнулся.

— Спасибо.

— Да... да ну что ты! — ее глаза сияли.

Он хотел сказать что-нибудь еще, но заметил, как солдат начинает открывать рот, чтобы вынести ему второе предупреждение. Он бегом вернулся на место, слегка задыхаясь, но по-прежнему с усмешкой на губах. Впрочем, он все равно чувствовал себя немного виноватым из-за небрежения тринадцатым советом.

Олсон тоже ухмылялся.

— Ради такого я и на три предупреждения согласен.

Гэррети не ответил, но развернувшись назад помахал девушке. Когда она пропала из поля зрения, он развернулся обратно и теперь шел, твердо решив в течение следующего часа избавиться от предупреждения. Просто надо быть осторожным и не заработать новое. Но чувствовал он себя хорошо. Он был в форме. Он и до Флориды мог бы запросто дойти. Он пошел чуть быстрее.

— Рей, — МакФриз все еще улыбался. — Куда спешишь?

Да, все верно. Совет номер 6: тише едешь — дальше будешь.

— Спасибо.

МакФриз улыбнулся еще шире.

— Ты меня не слишком-то благодари. Я тоже собираюсь выиграть.

Гэррети уставился на него обескураженно.

— Я хочу сказать — давай не будем строить из себя мушкетеров. Ты мне нравишься, и вполне очевидно, что у симпатичных девчонок ты пользуешься успехом. Но если ты упадешь, я не стану тебя поднимать.

— Ну да, — Гэррети тоже улыбнулся, но как-то вымученно.

— С другой стороны, — мягко протянул Бейкер, — мы тут все вместе завязаны, так что вполне можем провести время с удовольствием.

МакФриз улыбнулся.

— Почему бы и нет?

Они начали подниматься на холм и замолчали, сберегая дыхание. На полпути к вершине Гэррети снял куртку и забросил ее на плечо. Через некоторое время они прошли мимо брошенного кем-то свитера. Кое-кто, подумал Гэррети, еще пожалеет о том, что выбросил его. Там, впереди, один из авангарда начинал сдавать.

Гэррети сосредоточился на том, чтобы просто переставлять ноги. Он все еще чувствовал себя хорошо. Он чувствовал себя сильным.


Глава вторая

Теперь деньги у тебя, Хелен, и они твои. Если, конечно, ты не захочешь обменять их на то, что находится за шторой.

Монти Холл. Заключим сделку[5]

— Я Харкнесс, номер 49. А ты Гэррети, номер 47, верно?

Гэррети посмотрел на Харкнесса: он носил очки, был коротко острижен, а лицо его было красным и лоснилось от пота.

— Да, так и есть.

В руках у Харкнесса был блокнот, куда он записал имя и номер Гэррети. Писать на ходу у него получалось не очень: почерк был неровным, прыгающим, а потом он еще врезался в парня по имени Колли Паркер, и тот посоветовал ему смотреть, бляха муха, куда прешь. Гэррети подавил улыбку.

— Я записываю все имена с номерами, — сказал Харкнесс. Он посмотрел вверх, и в линзах его очков блеснуло утреннее солнце, так что Гэррети пришлось прищуриться, чтобы не отвести взгляда. Было 10:30, до Лаймстоуна оставалось еще 8 миль, а значит чтобы побить рекорд, группе осталось пройти еще милю и три четверти.

— Наверное ты хотел бы знать, зачем я записываю все имена с номерами, — сказал Харкнесс.

— Ты работаешь на Отряды, — сказал Олсон, повернув голову.

— Нет, я собираюсь написать книгу, — весело ответил Харкнесс. — Когда все это кончится, я напишу книгу.

Гэррети ухмыльнулся.

— В смысле — ты напишешь книгу, если победишь.

Харкнесс пожал плечами.

— Ну да, наверное. Но ты сам подумай: книга о Долгой Прогулке с точки зрения участника может меня озолотить.

МакФриз расхохотался.

— Если ты победишь, тебе не нужно будет писать книгу, чтобы разбогатеть!

Харкнесс нахмурился.

— Ну... Наверное нет. Но все равно, мне кажется, это будет очень интересная книга.

Харкнесс продолжил собирать информацию, и большинство охотно ему ее предоставляли, добродушно подтрунивая над идеей великой книги.

И вот пройдено 6 миль. Стали поговаривать, что рекорд скорей всего удастся побить. В голове Гэррети мелькнула мысль — а откуда вообще это желание побить рекорд? Чем скорее Идущие начнут выбывать, тем выше шансы у оставшихся. Но наверное все дело в тщеславии. Еще говорили, что согласно прогнозу, днем пройдут проливные дожди — видимо у кого-то был с собой радиоприемник. Если это правда, то новости не из лучших. Ранние майские дожди бывают очень холодными.

Прогулка продолжалась.

МакФриз шел уверенно, высоко держа голову и легко размахивая руками в такт ходьбе. Он попробовал идти по обочине, но земля там была слишком мягкой, так что ему пришлось вернуться на асфальт. На лице его не было никаких признаков тревоги, и даже если рюкзак доставлял ему неудобства, по нему это сказать было невозможно. Взгляд его все время стремился к горизонту. Когда они проходили мимо толпящихся за ограждением поклонников, он махал им и улыбался тонкими губами. Не похоже было, чтоб он хоть немного устал.

Бейкер двигался легко и настолько плавно, что если на него не смотреть могло показаться, будто он скользит над землей. Небрежно перекинув куртку через плечо, он улыбался зевакам и время от времени тихо насвистывал обрывки каких-то мелодий. Выглядел он так, словно мог идти вечно.

Олсон был уже не так разговорчив; каждые несколько секунд он на ходу сгибал колено, и в эти моменты Гэррети слышал, как щелкает его сустав. Похоже эти 6 миль таки сказались на Олсоне, он как-то подрастерял былую браваду. К тому же его фляга практически опустела, так что очень скоро Олсону понадобится по-маленькому.

Баркович двигался все той же нелепой походкой, то обгоняя основную группу, и как будто пытаясь догнать авангард, то отставая чуть ли не до позиции Стеббинса. С него сняли одно из предупреждений, но пять минут спустя он заработал новое. Похоже было, что ему нравится гулять по краю.

Стеббинс все так же шел один. Гэррети не заметил, чтобы он с кем-нибудь разговаривал. Интересно, ему одиноко? А может он устал? Гэррети все еще думал, что Стеббинс скоро сломается, может быть даже раньше прочих, но не понимал, почему он так в этом уверен. Стеббинс снял свой зеленый свитер и теперь нес последний бутерброд в руке. Он ни на кого не смотрел. Вместо лица у него была бесстрастная маска.

И Прогулка продолжалась.

Группа дошла до перекрестка: движение по перпендикулярной дороге было перекрыто полицейским — все для того, чтобы Прогулка шла без остановок. Полицейские приветствовали Идущих, а пара ребятишек неподалеку показывали им носы, уверенные в полной безнаказанности. Гэррети это не очень понравилось. Он улыбнулся и кивнул, давая полицейским понять, что заметил приветствие, сам же при этому подумал, что копы наверняка считают их всех психами.

Автомобили сигналили, и вдруг какая-то женщина закричала своему сыну. Она припарковалась возле дороги, очевидно желая удостовериться, что он все еще идет.

— Перси! Перси!

Перси был номером 31. Он покраснел, едва заметно махнул рукой, и заторопился вперед, наклонив голову. Женщина попыталась выбежать на дорогу. Солдаты в вездеходе напряглись, но один из полицейских успел схватить ее за руку и остановить. Потом был поворот, и перекресток скрылся из виду.

Они прошли по деревянному дощатому мосту. Внизу журчал ручей. Гэррети пошел рядом с перилами и несколько секунд мог наблюдать искаженное волнами отражение собственного лица.

Группа прошла мимо знака с надписью ЛАЙМСТОУН 7 МИЛЬ, а еще через минуту — под колышущейся на ветру растяжкой с надписью ЛАЙМСТОУН С ГОРДОСТЬЮ ПРИВЕТСТВУЕТ ИДУЩИХ. Гэррети подсчитал, что до рекорда им осталось пройти меньше мили.

Прошел еще один слушок, на этот раз — о парне по имени Кёрли, номер 7. У Кёрли судорогой сводило ногу, и он уже получил первое предупреждение. Гэррети прибавил скорости и поравнялся с МакФризом и Олсоном.

— Где он?

Олсон ткнул пальцем в сторону долговязого парня в синих джинсах. Кёрли пытался отращивать бакенбарды. Не очень успешно. Его лицо, худое и серьезное, сейчас все сморщилось от колоссальной сосредоточенности: он не сводил глаз со своей правой ноги. Он шел, пытаясь щадить ее. Он терял почву под ногами, и по его лицу это было прекрасно заметно.

— Предупреждение! Предупреждение 7-му!

Кёрли приложил усилие и пошел быстрее. Он слегка задыхался. Не столько от напряжения, сколько от страха, подумал Гэррети. Сам он забыл о времени — обо всём, кроме Кёрли. Он смотрел, как тот сражается, и ему не нужно было ничего говорить, чтобы понимать: может через час, а может через день он и сам будет точно так же сражаться.

Это было самое потрясающее зрелище в его жизни.

Кёрли медленно терял скорость, и кое-кто из Идущих получил предупреждение, прежде чем все поняли, что группа, завороженная зрелищем, приноравливается к скорости Кёрли. А это значило, что он очень близко подошел к краю.

— Предупреждение! Предупреждение 7-му! Седьмой, это третье предупреждение!

— У меня судорога! — хрипло закричал Кёрли. — Это нечестно, у меня же судорога!

Он почти поравнялся с Гэррети, который уже мог не напрягая глаз рассмотреть как прыгает вверх-вниз его адамово яблоко. Кёрли яростно массировал ногу. Гэррети чувствовал, как от него волнами исходит запах страха, и запах этот был подобен аромату спелого, свежеразрезанного лимона.

Гэррети ушел было вперед, и тут Кёрли воскликнул:

— Слава богу! Отпускает!

Никто ничего не сказал. Гэррети почувствовал себя разочарованным. Чувство это было плохим, совсем не спортивным, но ему хотелось быть уверенным, что другой получит билет раньше него. Кто же хочет выйти из игры первым?

На часах у Гэррети было 11:05. Видимо это означало, что рекорд таки побит, если шли два часа по 4 мили в час. Скоро уже Лаймстоун. Он обратил внимание, что Олсон сгибает в колене то правую ногу, то левую. Из любопытства он тоже попробовал: суставы явственно хрустнули; Гэррети поразился, насколько негибкими стали его ноги. Но они по крайней мере не болели, а это уже кое-что.

Идущие прошли мимо молочного фургона, припаркованного на пересечении с маленькой грязной проселочной дорогой. Молочник сидел на капоте. Он добродушно помахал им и крикнул:

— Дерзайте, ребята!

Гэррети внезапно разозлился. Ему захотелось закричать: почему бы тебе, мать твою, не оторвать свою жирную жопу от капота и не дерзнуть вместе с нами? Но молочник был явно старше 18-ти. На самом деле, ему было хорошо за тридцать. Он был слишком стар.

— Ладно, друзья, пять минут на отдых, — вдруг сказал Олсон, и кое-кто рассмеялся шутке.

Молочный фургон скрылся из виду. Теперь боковые ответвления встречались чаще, все больше было полицейских и зевак, которые кричали и махали руками. Некоторые из них разбрасывали конфетти. Гэррети вдруг ощутил собственную важность. В конце концов, он ведь Уроженец Мэна.

Внезапно Кёрли закричал. Гэррети посмотрел на него через плечо. Кёрли весь скрючился, держа руками ногу и не прекращая кричать. Каким-то невероятным образом он продолжал идти, но — медленно. Слишком медленно.

И все вокруг вдруг замедлилось, словно подстраиваясь под его шаг. Солдаты в задней части плавно движущегося вездехода подняли винтовки. Толпа затаила дыхание, словно не понимая, насколько все закономерно, и Идущие затаили дыхание, словно тоже не понимали, и Гэррети затаил дыхание вместе со всеми, но он конечно же всё понимал, все всё понимали, всё было очень просто — Кёрли сейчас получит билет.

Раздались щелчки предохранителей. Пространство вокруг Кёрли как-то вдруг опустело, он оказался один на залитой солнцем дороге.

— Это нечестно! — закричал он. — Это просто нечестно!

Идущие ступили под тенистую сень деревьев, некоторые оглядывались, другие в страхе смотрели прямо перед собой. Гэррети наблюдал. Он должен был видеть. Разрозненные группы зрителей вдруг замолкли, как если бы их просто выключили.

— Это...

Четыре винтовки выстрелили. Звук был очень громким; он раскатился вокруг, как шары по сукну бильярдного стола, отразился от холмов на горизонте и вернулся эхом.

Угловатая голова Кёрли, его прыщавое лицо — они исчезли, превратившись на мгновение в мешанину крови, мозгов и разлетающихся вокруг осколков черепа. Тело упало на белую линию словно мешок с макулатурой.

Теперь 99, — подумал Гэррети, борясь с тошнотой. 99 бутылок пива стояли на окне, и вот одна бутылка грохнулась вовне... о господи боже...

Стеббинс переступил через мертвое тело. Его нога случайно наступила в лужу, и следующие несколько шагов он оставлял на асфальте кровавые отпечатки, до ужаса напоминавшие иллюстрацию из какого-нибудь детективного журнала. Стеббинс не стал смотреть на то, что осталось от Кёрли. Его лицо не изменило выражения. Стеббинс, ублюдок, подумал Гэррети, это ведь ты должен был первым получить билет, разве ты не знал? Гэррети отвернулся. Он не хотел, чтобы его стошнило. Не хотел блевануть.

Женщина, стоящая около автобуса Фольксваген, спрятала лицо в ладонях. В горле у нее странно хрипело, и Гэррети заметил, что сквозь платье ему отлично видно ее белье. Голубого цвета. Он почувствовал, как снова возбудился, непонятно почему. Жирный лысый мужик яростно тер бородавку возле уха, уставившись на Кёрли. Он облизывал свои толстые губы и смотрел, и тер бородавку. Когда Гэррети проходил мимо, он все еще не мог оторваться от зрелища.

А Прогулка продолжалась. Гэррети вдруг понял, что снова идет вместе с Олсоном, МакФризом и Бейкером. Они как-будто искали друг у друга поддержки. Все четверо смотрели прямо перед собой, сохраняя на лицах бесстрастные выражения. Эхо от выстрелов словно все еще висело в воздухе. Гэррети думал о кровавом отпечатке теннисной туфли Стеббинса. Интересно, он все такой же красный? Гэррети почти уже обернулся посмотреть, но не стал, это было бы глупо. Но и перестать думать он не мог. А было ли ему больно? А почувствовал ли Кёрли, как пули разрывают ему голову на куски, или он просто был жив, а в следующую секунду — мертв?

Но конечно же это больно. И раньше было больно — самой худшей, раздирающей душу болью: ведь это невыносимо  — понимать, что тебя не будет, а вселенная продолжит вертеться как раньше, невредимая, неостановимая.

Прошелестел слух, будто группа прошла почти 9 миль, прежде чем Кёрли получил билет. Говорили, Мейджор доволен как слон. И откуда они все знают, о чем думает Мейджор?

Он вдруг оглянулся, ему стало интересно — а что сделали с телом, но они уже прошли поворот, и Кёрли больше не было видно.

— Что у тебя в рюкзаке? — внезапно спросил Бейкер у МакФриза. Он прикладывал страшные усилия, пытаясь говорить спокойно, но голос — ненормально высокий, почти на изломе, — выдавал его.

— Свежая рубашка, — ответил МакФриз, — и несколько сырых гамбургеров.

— Сырой гамбургер, — скривился Олсон.

— Хорошо восстанавливает силы, — сказал МакФриз.

— Да ты рехнулся. Ты же все кругом заблюешь.

МакФриз только улыбнулся.

Гэррети на самом деле и сам пожалел, что не взял сырых гамбургеров. Он ничего не знал о восстановлении сил, ему просто нравились сырые гамбургеры. Гораздо больше, чем шоколадные батончики и концентраты. Он вспомнил о печенье, которое дала ему мать, но после Кёрли ему не очень хотелось есть. Как после Кёрли он вообще мог думать о сырых гамбургерах?

Зрителям вскоре стало известно, что один из Идущих получил билет, и почему-то они стали кричать и махать руками еще сильнее, чем раньше. Рукоплескания разрастались как попкорн в микроволновке. Интересно, каково это — быть застреленным на глазах стольких людей, подумал Гэррети и решил, что видимо когда такая минута настает, тебе становится начхать на толпу с высокой горки. По крайней мере Кёрли выглядел именно так — как будто ему начхать с высокой горки. Хотя, говорят, в этот момент непроизвольно облегчаешься. Это было бы не очень. Гэррети решил не думать об этом.

Стрелки на его часах теперь показывали ровно полдень. Группа прошла по старому ржавому мосту, перекинутому через глубокий сухой овраг, и на другой стороне Идущие увидели знак, который гласил: ВЫ ВСТУПАЕТЕ В ГРАНИЦЫ ГОРОДА ЛАЙМСТОУН — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИДУЩИЕ!

Раздались одобрительные возгласы, но Гэррети молчал, сберегая дыхание.

Дорога расширилась, и Идущие удобно рассыпались по всей ее ширине; стало не так тесно. Так или иначе, Кёрли остался в трех милях позади.

Гэррети вытащил из кармана печенье и какое-то время вертел сверток в руках. Он с тоской вспомнил о матери, но подавил в себе сантименты.

Он увидит маму и Джен во Фрипорте. Он обещал им. Он съел одно печенье, и ему стало чуть лучше.

— Знаешь что? — сказал МакФриз.

Гэррети покачал головой. Он отпил глоток из фляги и помахал пожилой паре, сидящей на обочине с маленькой картонной табличкой, на которой было написано ГЭРРЕТИ.

— Я понятия не имею, зачем мне все это надо, — сказал МакФриз. — Нет ничего, в чем бы я по-настоящему нуждался. В смысле, у меня нет старой больной матери, которая все время сидит дома, или отца в ожидании донорской почки, ничего такого. У меня нет даже маленького брата, мужественно умирающего от лейкемии, — он рассмеялся и отстегнул флягу.

— Да, в этом есть смысл, — согласился Гэррети.

— Ты хотел сказать, в этом нет смысла. Все это — бессмысленно.

— Ты ведь так на самом деле не думаешь, — уверенно сказал Гэррети, — Если бы тебе пришлось выбирать заново...

— Да-да, я бы сделал все то же самое, но...

— Эй! — парень впереди, Пирсон, ткнул пальцем. — Тротуар!

Наконец-то они вошли в собственно город. Симпатичные домики глядели на них, безопасно отделенные от дороги зелеными лужайками. Сами лужайки были усыпаны людьми, которые кричали и махали руками. Гэррети показалось, что чуть ли не все они сидят. Сидят на земле, на раскладных стульях, как тот старик на заправке, сидят на столах для пикника. Сидят на качелях и даже на креслах-качалках. Его кольнула острая зависть.

Давайте, машите дальше, хоть все руки себе отмахайте. Будь я проклят, если отреагирую еще хоть раз. Совет номер 13. Сберегай энергию везде, где это возможно.

Но потом он решил, что это глупо. Чего доброго люди подумают, что он зазнался. В конце концов, он же Уроженцем Мэна. Он решил, что будет махать всем людям со знаками ГЭРРЕТИ. И всем красивым девчонкам.

Боковые улочки и перекрестки проплывали мимо. Сикамор-стрит и Кларк Авеню, Иксчейндж-стрит и Джунипер-лейн. Они прошли мимо угловой бакалейной лавки с рекламой пива Наррангасетт в окне, и мимо лавки «Любой товар за 5 с довеском», с витриной, обклеенной портретами Мейджора.

На тротуарах стояли люди, но их было немного. В целом, Гэррети был разочарован. Конечно он понимал, что настоящие толпы будут потом, но все равно — эффект был как от подмоченной петарды. А старик Кёрли даже этого не увидел.

Внезапно с боковой улочки вырулил джип Мейджора и поехал вровень с основной группой. Авангард по-прежнему держался впереди.

Поднялся громкий приветственный рев. Мейджор улыбался, кивал и махал толпе. Затем он по-военному развернулся влево и отдал честь Идущим. По спине Гэррети пробежали мурашки. Зеркальные очки Мейджора блеснули на солнце.

Он поднял к губам мегафон:

— Я горжусь вами, ребята! Я горжусь вами!

Позади Гэррети кто-то сказал тихо, но отчетливо:

— Вот пиздит-то.

Гэррети обернулся, но сзади не было никого, кроме четырех или пяти ребят, пожирающих Мейджора глазами (один из них вдруг понял, что тоже отдает честь, и смущенно опустил руку), да еще Стеббинса. Стеббинс как будто даже не смотрел на Мейджора.

Джип взревел мотором, и секунду спустя Мейджора уже не было.

Примерно в 12:30 Идущие достигли окраины города. Гэррети был разочарован. Весь город состоял, как говорится, из одной улицы. Здесь был деловой квартал, три салона подержанных автомобилей, МакДональдс, Бургер Кинг, Пицца Хат, промзона — вот вам и весь Лаймстоун.

— Не слишком большой, правда? — сказал Бейкер.

Олсон рассмеялся.

— Зато здесь наверное хорошо жить, — встал на защиту городка Гэррети.

— Боже храни меня от городов, где хорошо жить, — сказал МакФриз, улыбаясь.

— Каждому свое, — неловко ответил Гэррети

К часу дня Лаймстоун превратился в воспоминание. Маленький мальчик в джинсовом комбинезоне с заплатками важно шел с ними вровень почти милю, потом сел на землю и стал смотреть им вслед.

Местность становилась более холмистой. Гэррети впервые за день по-настоящему вспотел, да так, что рубашка прилипла к спине. По правую руку формировались грозовые тучи, но они были пока еще далеко. Дул легкий ветерок, и от этого становилось чуть легче.

— Какой там следующий большой город Гэррети? — спросил МакФриз.

— Наверное Карибу, — ответил Гэррети, а сам думал при этом, доел ли Стеббинс свой бутерброд. Стеббинс засел у него в голове как попсовый мотивчик, который крутится и крутится, и крутится у тебя в башке, пока тебе не начинает казаться, что ты сходишь с ума. Полвторого. Долгая Прогулка прошла 18 миль.

— Это далеко? — спросил МакФриз.

Интересно, а каков рекорд Долгой Прогулки в составе 99-ти участников? 18 миль — кажется довольно неплохо. Для нормального человека — так и вовсе достижение. Я прошел 18 миль. Восемнадцать.

— Я спросил... — терпеливо начал МакФриз.

— Отсюда миль тридцать.

— Тридцать миль, — сказал Пирсон. — Мать моя женщина.

— Этот побольше Лаймстоуна будет, — сказал Гэррети. Бог знает, почему он все время защищается. Может потому, что большинство этих парней умрут в этом штате, возможно даже все. Скорей всего все. Только шесть Долгих Прогулок за всю историю дошли до границы Нью Хэпшира, и только одна из них добралась до Массачусеттса; специалисты говорили, что это примерно то же, что Хэнк Аарон, сделавший 730 хоумранов, или сколько там... рекорд, который никогда уже не побить. Может он и сам здесь умрет. Вполне вероятно. Но это уже другое. Своя земля. Он подумал, что Мейджору бы это понравилось: «Он умер на своей земле».

Он взял флягу и обнаружил, что она пуста.

— Флягу! — крикнул он. — Флягу 47-му!

Один из солдат спрыгнул с вездехода и принес ему новую флягу. Когда он поворачивался, чтобы идти обратно, Гэррети украдкой прикоснулся к винтовке, висящей у него за спиной. МакФриз заметил.

— Зачем ты это сделал?

Гэррети смущенно улыбнулся.

— Не знаю. Это типа как по дереву постучать что ли...

— Ты славный мальчик, Рей, — сказал МакФриз, прибавил скорости и пошел рядом с Олсоном, оставив Гэррети в одиночестве и смутив его еще больше.

Номер 93 — Гэррети не помнил, как его зовут, — прошел мимо. Он смотрел вниз, на свои ноги, его губы беззвучно шевелились: он считал шаги. Шел он слегка пошатываясь.

— Привет, — сказал Гэррети.

93-й скривился. Во взгляде его была пустота — точно такая же поселилась в глазах Кёрли, когда он раунд за раундом проигрывал схватку с судорогой. Он устал, понял Гэррети. Он знает это, и ему страшно. Гэррети вдруг почувствовал, как желудок свело спазмом и медленно отпустило.

Тени теперь шли рядом с ними. Было без четверти два. Девять часов, прохлада, сидишь себе на травке в тени — и все это было какой-то месяц назад.

За несколько минут до двух пополудни снова прошел слух. Гэррети получил возможность непосредственно наблюдать за тем, как работает сарафанное радио. Кто-то что-то узнает, раз — и это знают уже все. Слухи передавались по-воздуху. Похоже, будет дождь. Скорей всего будет дождь. Скоро пойдет дождь. Чувак с радио сказал, скоро ливанет так, что мало не покажется. Но вот что странно — очень часто эти слухи оказывались верными. А если речь шла о том, что кто-то теряет скорость или что у кого-то проблемы, то эти слухи оказывались верными всегда.

На этот раз говорили, что номер 9, Эвинг натер себе волдыри и был предупрежден уже дважды. Предупреждения получали многие, это было нормально, но для Эвинга все выглядело довольно плохо.

Он передал слух Бейкеру, и тот удивился:

— Черный парень? — сказал он, — Такой черный, что даже синевой отливает?

Гэррети сказал, что не знает, черный этот Эвинг или белый.

— Да, он черный, — сказал Пирсон и показал на Эвинга. Гэррети увидел капельки испарины на его волосах. С ужасом Гэррети понял, что на ногах у Эвинга кеды.

Совет номер 3: Никогда, повторяю, никогда не надевайте кеды. Нет способа заработать волдыри на Долгой прогулке быстрее, чем надеть кеды.

— Он приехал одновременно с нами, — сказал Бейкер. — Он из Техаса.

Бейкер ускорился и догнал Эвинга. Некоторое время они разговаривали, потом Бейкер начал снижать скорость — плавно, чтобы не заработать предупреждений самому. По лицу было видно, что хороших новостей нет.

— Волдыри начались где-то 2 мили назад. В Лаймстоуне они стали лопаться. Он идет, а в кедах хлюпает гной.

Все молча слушали. Гэррети подумал о Стеббинсе. На нем теннисные туфли. Может быть сейчас он тоже мучается от волдырей.

— Предупреждение! Предупреждение 9-му! 9-й, это ваше последнее предупреждение!

Солдаты теперь внимательно следили за Эвингом. Так же как и все остальные, впрочем. Эвинг был в центре внимания. Его футболка, такая белая по сравнению с черной кожей, на спине посерела от пота. Видно было, как при ходьбе бугрятся его мощные мышцы. Их бы хватило на много дней, а Бейкер говорит, что в кедах у него гной. Волдыри и судороги. По спине Гэррети пробежала дрожь. Внезапная смерть. Все эти мышцы, тренировки, они не спасают ни от волдырей, ни от судорог. И каким же, мать его, местом думал Эвинг, когда надевал эти слипоны[6]?

К ним присоединился Баркович. Он тоже смотрел на Эвинга.

— Волдыри! — он произнес это так, словно мать Эвинга была шлюхой. — Ну и чего можно ждать от сраного ниггера? А, я вас спрашиваю?

— Пошел вон, — хладнокровно сказал Бейкер, — или я тебе врежу.

— Это против правил, — сказал Баркович, гаденько улыбаясь. — Ты это запомни, трещотка[7].

Но все же отошел. И как будто унес с собой облако ядовитого газа.

Прошло полчаса. Тени стали чуть длиннее. Идущие одолели длинный пологий подъем, и, оказавшись на вершине, Гэррети увидел вдалеке невысокие сизые горы, чьи вершины были окутаны дымкой. Угрожающие тучи на западе стали темнее, и порывы ветра, теперь куда более холодного, легко высушивали кожу, усеивая ее гусиными пупырышками.

Несколько мужчин, толпящихся вокруг грузовика с прицепленным к нему трейлером, дико заорали, приветствуя их. Они были очень пьяны. Все Идущие ответили на приветствие, даже Эвинг. Это были первые зрители после мальчика в латаном комбинезоне.

Гэррети открыл один из тюбиков с концентратом, не читая этикетки, и съел его. Похоже на свинину. Он подумал о гамбургерах МакФриза. И об огромном шоколадном торте с вишенкой на вершине. И о яблочных пирожках. Почему-то ему страшно захотелось холодных пирожков с яблочным джемом внутри. Мама всегда давала им такие с собой, когда Гэррети с отцом ходили на охоту в ноябре.

Эвинг схлопотал пулю минут где-то десять спустя.

В тот момент, когда его скорость в последний раз упала ниже допустимого предела, Эвинга окружали другие Идущие. Возможно он думал, что они его защитят. Но солдаты сделали все как положено, они были профессионалами своего дела. Они растолкали всех, вытащили Эвинга на обочину (он пытался сопротивляться, но слабо, слабо). Один из них заломил Эвингу руку за спину, а другой приставил дуло винтовки к его голове и нажал на курок. Нога Эвинга конвульсивно дернулась.

— А кровь у него такого же цвета, как у всех остальных, — внезапно сказал МакФриз. Эти слова прозвучали очень громко в тишине, воцарившейся после одинокого выстрела. Кадык МакФриза судорожно ходил вверх-вниз, и что-то щелкало у него в горле.

Вот двоих уже нет. Шансы каждого из остальных немножко выросли. По толпе Идущих прошел сдавленный шепоток, и Гэррети снова подумал: а что же они делают с телами?

Ты слишком много думаешь! мысленно приструнил он себя.

И понял, что устал.


Часть вторая: Дорожка дальняя


Глава третья

У вас есть тридцать секунд, и пожалуйста не забывайте: ваш ответ должен быть в форме вопроса.

Арт Флеминг. Опасность[8]

Было три часа, когда первые капли дождя, большие, круглые, темные упали на дорогу. Небо над головой было невероятно красивым; дикое и черное, оно было усеяно клочьями облаков. Где-то над за тучами хлопал в ладоши гром. Далеко впереди в землю вонзилась раздвоенная молния.

Гэррети надел свою куртку вскоре после того, как Эвинг получил билет, а теперь он еще и застегнул ее, и поднял воротник. Харкнесс, многообещающий автор, аккуратно спрятал свою тетрадь в пластиковую сумку. Баркович надел желтую виниловую непромокаемую шляпу, которая преобразила его лицо совершенно невероятным образом, но каким именно — сформулировать не взялся бы никто. Он смотрел из-под ее полей, похожий на маньяка-смотрителя маяка.

Громыхнул гром.

— Начинается! — закричал Олсон.

И обрушился дождь. Первые несколько секунд он был настолько сильным, что Гэррети вдруг оказался один, отделенный от своих товарищей его волнистой завесой. Через мгновение он уже промок до нитки. Волосы превратились в единую слипшуюся массу. Гэррети поднял лицо к небу, широко улыбаясь. Интересно, а солдаты их сейчас видят? Интересно, а можно ли как-то...

Пока он думал об этом, первая стремительная атака захлебнулась, и он снова обрел зрение. Он посмотрел через плечо на Стеббинса. Тот шел, слегка нагнувшись вперед, сцепив руки перед собой, и Гэррети подумал было, что у него колики. На мгновение его захлестнул острый панический страх. Когда билеты грозили Кёрли или Эвингу, он чувствовал себя совершенно иначе. Ему больше не хотелось, чтобы Стеббинс сломался как можно раньше.

Потом он увидел, что Стеббинс всего лишь защищает от воды оставшуюся у него половинку бутерброда, и почувствовал облегчение. Снова разворачиваясь веред, он подумал, что у Стеббинса должно быть очень глупая мама, если она не догадалась завернуть бутерброды в фольгу на случай дождя.

В небе раздался новый залп тамошней артиллерии. Гэррети ощутил подъем, как будто вместе с дорожной пылью дождь смыл с него и часть усталости. Ливень припустил снова, тяжелый и яростный, но очень быстро свелся к слабой мороси. Тучи начали распадаться.

Пирсон шел теперь неподалеку. Он подтянул штаны на ходу: джинсы были слишком ему велики, и ему приходилось время от времени их подтягивать. Он носил очки в роговой оправе со стеклами такими толстыми, что они напоминали донышки бутылок из-под колы; сейчас он их снял и протирал полой рубашки. Взгляд у него был нелепый и какой-то беззащитный, какой бывает только у близоруких людей, снявших зачем-то очки.

— Ну как тебе душ, Гэррети?

Гэррети кивнул. Впереди МакФриз мочился, развернувшись спиной вперед. Он орошал обочину, благоразумно отойдя подальше от окружающих.

Гэррети взглянул на солдат. Они конечно тоже промокли, но если и испытывали какой-то дискомфорт, никоим образом этого не показывали. Лица у них были словно деревянные маски. Интересно, подумал Гэррети, каково это — застрелить человека? Интересно, они чувствуют от этого прилив силы? Он вспомнил девчонку с табличкой, вспомнил, как поцеловал ее, как схватил за задницу. Как почувствовал ее тонкое белье под тканью шорт. Вот тогда сила его буквально захлестнула.

— Этот чувак там не слишком-то разговорчив, да? — внезапно сказал Бейкер, ткнув пальцем в сторону Стеббинса, чьи фиолетовые штаны промокли и были теперь совсем черными.

— Да, это верно.

МакФриз схлопотал предупреждение, замедлившись слишком сильно, пока застегивал ширинку. Когда он поравнялся с ними, Бейкер повторил ему то же самое.

— Он одиночка, и что с того? — сказал МакФриз, пожимая плечами. — Мне кажется...

— Эй, — вмешался Олсон. Это были его первые слова за долгое время, и голос звучал как-то странно. — У меня что-то с ногами.

Гэррети внимательно посмотрел на Олсона и увидел в его глазах панику. Олсону уже не хотелось бравировать.

— Что не так?

— Мышцы как-будто... обвисли.

— Расслабься, — сказал МакФриз, — у меня тоже так было пару часов назад. Это проходит.

Паника в глазах Олсона сменилась облегчением:

— Правда?

— Ну конечно.

Олсон ничего не сказал, но губы его шевелились. Гэррети сначала подумал, что он молится, но потом понял, что он просто считает шаги.

Вдруг раздалось два выстрела. Крик, — и еще один выстрел.

Они увидел парня в синем свитере и грязных белых обтягивающих штанах, который лежал лицом в луже воды. Одна из его туфлей слетела, и Гэррети заметил, что на ногах у него белые спортивные носки. Совет номер 12 рекомендовал именно такие.

Гэррети переступил через тело, стараясь не смотреть на пулевые отверстия. Говорили, парень погиб из-за того, что слишком часто сбрасывал скорость. Никаких волдырей, никаких судорог, просто слишком часто замедлялся и получил за это билет.

Гэррети не знал ни его имени, ни номера. Он ждал, что кто-нибудь передаст, но этого не произошло. Может и никто этого не знал. Может он был одиночкой, вроде Стеббинса.

Они прошли уже 25 миль. Пейзаж вокруг состоял преимущественно из сменяющих друг друга лесов и полей, которые изредка перемежались каким-нибудь домом или перекрестком, где, несмотря на мерзкий дождь, обязательно стояли зрители. Одна старушка неподвижно стояла под черным зонтом, не проявляя никаких намерений помахать, крикнуть что-нибудь Идущим или хотя бы улыбнуться. Она просто смотрела на них, пока они проходили мимо. Единственное, что двигалось во всей этой композиции — это подол ее черного платья, развеваемый ветром. На среднем пальце правой руки у нее было большое кольцо с фиолетовым камнем, а на шее — поблекшая от времени камея.

Они перешли через давным-давно заброшенную железную дорогу — рельсы были ржавыми, а засыпанные отработанным углем шпалы все поросли сорняками. Кто-то споткнулся и упал, получил предупреждение, поднялся и пошел дальше с кровоточащим коленом.

До Карибу оставалось 19 миль, но темнота наступит гораздо раньше. Нет покоя грешникам, пришло в голову Гэррети, и эта мысль вдруг показалась ему смешной; он расхохотался.

МакФриз внимательно посмотрел на него:

— Начинаешь уставать?

— Нет, — сказал Гэррети, — я уже давно устал. — Он посмотрел на МакФриза с внезапной враждебностью. — А ты, типа, нет?

— Если будешь и дальше со мной танцевать, Гэррети, — сказал МакФриз, — я никогда не устану. Мы будем топтать ногами звезды, и свесимся вниз головой с луны.

Он отправил Гэррети воздушный поцелуй и ушел вперед.

Гэррети смотрел ему вслед. Он понятия не имел, как все это воспринимать.

Примерно в 3:15 небо очистилось и на западе, там где садилось солнце, окруженное позолоченными облаками, появилась радуга. Косые лучи вечернего солнца красиво освещали свежевскопанные поля, контрастно выделяя длинные, пологие склоны холмов там, где они соприкасались с черной пахотной землей.

Мотор вездехода рычал едва слышно, почти умиротворяюще. Гэррети опустил подбородок на грудь и дремал на ходу. Где-то впереди был Фрипорт. Впрочем, это не сегодня и даже не завтра. Много шагов. Долгий путь. Вопросов у него по-прежнему было больше, чем ответов. Вся Прогулка казалась ни чем иным, как одним гигантским знаком вопроса. Он твердил себе, что такая вещь обязательно должна обладать глубоким смыслом. И конечно же это было так. Она просто обязана давать ответы на любой вопрос; но дело в том, что набранную скорость нужно удерживать на уровне. Если б только он мог...

Он наступил в лужу и вдруг проснулся. Пирсон вопросительно посмотрел на него и поправил очки.

— Помнишь того парня, который споткнулся и поранился, когда мы переходили железную дорогу?

— Ага. Зак, кажется, да?

— Да. Я слышал, кровь по-прежнему идет.

— Эй, псих, сколько там до Карибу? — спросил кто-то. Гэррети оглянулся. Это был Баркович. Он засунул свою шляпу в задний карман, и свисая оттуда, она громко хлопала на ветру.

— А я, черт возьми, откуда знаю?

— Ты ж тут живешь, разве нет?

— Примерно 17 миль, — ответил ему МакФриз. — А теперь иди, лилипут, поиграйся с бумажками.

Баркович состроил оскорбленную мину и удалился.

— Да он просто всеобщий любимец, — сказал Гэррети.

— Не дай ему задеть тебя за живое, — ответил МакФриз. — Сосредоточься на том, чтобы пройти больше, чем он.

— Слушаюсь, тренер.

МакФриз похлопал Гэррети по плечу.

— Ты победишь ради Гиппера[9], мальчик мой.

— Такое чувство, будто мы идем уже вечность, да?

— Ага.

Гэррети облизал губы; ему хотелось выразить свои чувства, но он не знал как.

— Ты слышал когда-нибудь эту байку, что типа, когда человек тонет, вся жизнь проносится у него перед глазами?

— Кажется, где-то читал. Или в фильме слышал.

— Ты не думал, что это и с нами может произойти? На Прогулке?

МакФриз картинно задрожал.

— Боже, надеюсь не произойдет.

Гэррети помолчал и сказал:

— Вот как ты думаешь?.. а, не важно. К черту.

— Нет-нет, продолжай. Как я думаю что?

— Как ты думаешь, — мы действительно проведем в этой дороге остаток нашей жизни? Вот что я хотел спросить. Ту часть, которая была бы у нас, если б мы... ну ты понял.

МакФриз пощупал свой карман и вытащил оттуда пачку легких сигарет.

— Куришь?

— Нет.

— И я нет, — сказал МакФриз и сунул сигарету в рот. Потом достал коробок спичек с рецептом томатного соуса на обороте, зажег сигарету, втянул дым и закашлялся. Гэррети подумал о 10-м совете: береги дыхание. Если ты куришь в обычной жизни, на Прогулке постарайся этого избегать.

— Думал, научусь, — вызывающе сказал МакФриз.

— Говно, правда? — грустно сказал Гэррети.

МакФриз удивленно посмотрел на него и выбросил сигарету.

— Да, — сказал он. — Говно и есть.

К четырем часам радуга исчезла. Дэвидсон, номер 8, поравнялся с ними, сбросив скорость. Он был симпатичным парнем, если не считать россыпи угрей у него на лбу.

— Этому Заку реально плохо, — сказал Дэвидсон. Когда Гэррети его видел в прошлый раз, за спиной у него висел рюкзак, но видимо он успел избавиться от него в какой-то момент.

— Кровь еще идет? — спросил МакФриз.

— Как из свиньи, — Дэвидсон покачал головой. — Забавно, как все оборачивается, правда? Поранься он в другое время, все закончилось бы царапиной, а теперь ему надо швы накладывать. — Он показал на дорогу. — Гляньте.

Гэррети посмотрел и заметил маленькие темные капельки на подсыхающем асфальте.

— Кровь?

— Да уж не патока, — мрачно сказал Дэвидсон.

— Ему страшно? — спросил Олсон бесстрастно.

— Он говорит, что ему насрать, — ответил Дэвидсон, широко раскрыв глаза. — Но мне страшно. Мне страшно за всех нас.


А Прогулка продолжалась.

Бейкер заметил еще одну табличку с именем Гэррети.

— Дерьмо это все, — сказал Гэррети, не поднимая головы. Он шел по кровавому следу Зака, воображая себя следопытом, который выслеживает раненого индейца. След немного петлял, время от времени пересекая разделительную линию.

— МакФриз, — сказал Олсон. Его голос стал мягче за последние два часа. Гэррети решил, что Олсон ему все-таки нравится, несмотря на деланную браваду. Ему больно было видеть, как Олсоном завладевает страх.

— Что? — спросил МакФриз.

— Оно не проходит. Это ощущение, что мышцы обвисли, я тебе говорил. Оно не проходит.

МакФриз ничего ему не ответил. Шрам на его лице выглядел очень бледным в свете заходящего солнца.

— Такое чувство, что ноги могут просто отказать. Как слабый фундамент. Но такого ведь не будет, правда? Правда? — с каждым словом его голос становился все тоньше.

МакФриз ничего не ответил.

— Можно мне сигарету? — спросил Олсон, снова нормальным голосом.

— Да. Оставь пачку себе.

Олсон зажег сигарету, прикрывая спичку от ветра ладонью — с легкостью, которая выдавала немалый опыт, — и показал нос солдату, глядящему на него с вездехода.

— Этот гандон уже добрый час с меня глаз не сводит. У них на это жопа заточена, — он крикнул громче. — Вам же нравится, да, ребята? Ну ведь нравится? Я ведь прав, да?

Кое-кто из Идущих оглянулся на Олсона и тут же отвернулся. Гэррети тоже захотелось отвернуться — в голосе Олсона ясно слышна была истерика. Солдаты невозмутимо смотрели на него. А что если скоро начнут говорить об Олсоне? подумал Гэррети и не смог сдержать дрожи.

К половине пятого они прошли уже 30 миль. Солнце наполовину село и замерло на горизонте багровым шаром. Тучи отошли к востоку, а прямо над головой небо стало черно-синим. Гэррети снова вспомнил о воображаемом утопающем. Впрочем, не таком уж он и воображаемый. Надвигающаяся ночь как приливная волна грозила затопить их всех.

Панический страх стал подниматься по пищеводу. Он вдруг совершенно точно понял, что этот солнечный свет — последний в его жизни. Ему захотелось растянуть эти минуты, продлить их. Ему захотелось, чтобы закат длился несколько часов.

— Предупреждение! Предупреждение 100-му! 100-й, это ваше третье предупреждение!

Зак оглянулся, в глазах его застыло ошеломленное, непонимающее выражение. Его правая штанина была покрыта запекшейся кровью. И вдруг он бросился бежать. Он петлял между Идущими, похожий на внезапно прорвавшегося сквозь свалку игроков рэгбиста с мячом. Но с лица его не сходило все то же ошеломленное выражение.

Вездеход набрал скорость. Зак услышал его приближение и побежал быстрее. Он бежал странно — хромая и подволакивая ногу; рана на колене снова раскрылась, и когда Зак вырвался наконец вперед, обогнав основную группу, Гэррети заметил как капельки свежей крови разлетаются от его колена во все стороны. Зак взбежал на вершину очередного подъема, и его силуэт, застывший на какое-то мгновение в полушаге, ярко отпечатался на фоне красного неба: неожиданно черная фигура, похожая на бегущее пугало. Потом он скрылся, и вездеход последовал за ним. Двое пустолицых солдат, загодя спрыгнувших с платформы, пошли рядом с основной группой.

Никто ничего не говорил. Все прислушивались. Очень долго ничего не было слышно. Невероятно долго. Только какая-то птица подала голос, да пара ранних майских сверчков, да еще где-то позади прогудел самолет.

Потом раздался короткий хлопок, пауза, еще один.

— Контрольный, — сказал кто-то больным голосом.

Поднявшись на вершину холма, они увидел вездеход, стоящий на обочине примерно в полумиле от них. Из сдвоенной выхлопной трубы поднимался голубоватый дымок. И никаких признаков Зака. Вообще никаких.

— Где Мейджор? — закричал кто-то голосом, грозящим вот-вот сорваться в панику. Голос принадлежал парню с маленькой круглой головой по имени Гриббл, номер 48. — Я хочу видеть Мейджора, мать вашу! Где он?

Солдаты, шедшие по краю обочины, не ответили. Никто не ответил.

— Он что, еще одну речь произносит? — бушевал Гриббл. — Этим он занят? Ну так вот, он — убийца! Именно так, убийца! Я... я скажу ему! Думаете, не смогу? Я скажу ему это в лицо! Скажу ему прямо в лицо!

Взволновавшись, он сильно сбросил скорость, почти остановился, и впервые солдаты им заинтересовались.

— Предупреждение! Предупреждение 48-му!

Гриббл нерешительно замер, а затем его ноги начали идти. Он смотрел на них так, словно они предали его. Вскоре группа нагнала ожидающий их вездеход, и тот снова пополз рядом.

Примерно в 4:45 Гэррети поужинал — тюбик с паштетом из мяса тунца, несколько крекеров с сыром и много воды. После этого ему пришлось заставить себя остановиться. Флягу можно получить когда угодно, но новых концентратов не будет до завтрашнего утра... а ему может захочется ночью перекусить. Черт, да ему может понадобится ночью перекусить.

— Может речь и идет о жизни и смерти, — сказал Бейкер, — но на аппетит это уж точно никак не влияет.

— Не могу себе позволить, — ответил Гэррети. — Мне как-то не улыбается свалиться в обморок в два часа ночи.

А вот это уже действительно неприятная мысль. Ты может и не узнаешь ничего. Ничего не почувствуешь. Просто очнешься в вечности.

— Заставляет задуматься, да? — мягко сказал Бейкер.

Гэррети посмотрел на него. В свете угасающего дня лицо Бейкера было нежным, молодым, прекрасным.

— Да... Я тут чертову уйму мыслей передумал.

— Например?

— Например, он, — сказал Гэррети и дернул головой в сторону Стеббинса, который все так же шел в одиночестве, с той же скоростью, что и в самом начале. Его брюки уже почти высохли. Лицо едва можно было разглядеть. Он все еще нес руках оставшуюся половину бутерброда.

— А что с ним?

— Мне интересно, почему он здесь оказался, почему он ничего не говорит? И еще — выживет он или умрет.

— Гэррети, мы все умрем.

— Надеюсь не сегодня, — сказал Гэррети. Он постарался сказать это бодрым голосом, но его вдруг пронзила боль. Неясно было, заметил это Бейкер или нет. Почки Гэррети напомнили о себе. Он развернулся спиной вперед и расстегнул ширинку.

— А что ты думаешь о Награде? — спросил Бейкер.

— Не вижу смысла о ней думать, — сказал Гэррети и пустил струю. Закончив, он застегнул ширинку и развернулся лицом вперед, ужасно довольный тем, что ему удалось провернуться всю операцию, не получив предупреждения.

— А я думаю, — мечтательно сказал Бейкер. — Не столько о самой Награде, сколько о деньгах. Обо всех этих деньгах.

— Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие, — сказал Гэррети. Он смотрел на свои ноги, единственную вещь, которая не давала ему прямо сейчас проверить существует ли на самом деле пресловутое Царство.

— Аллилуйя, — сказал Олсон. — После собрания можно будет освежиться.

— Ты верующий? — спросил Бейкер у Гэррети.

— Да нет, не особо. Но я и до денег не жадный.

— А был бы, если бы как я вырос на картофельном супе и капустных листьях, — сказал Бейкер. — И солонина, когда папа мог позволить себе купить патроны.

— Да, наверное, — сказал Гэррети и замолчал, думая что бы еще такое сказать. — Но все равно, это не самая важная вещь на свете.

Бейкер посмотрел на него непонимающе и немного насмешливо.

— А дальше надо сказать: и в могилу с собой их не заберешь, — сказал МакФриз.

Гэррети глянул на него. На лице МакФриза снова застыла эта кривая, неприятная усмешка.

— Но ведь это правда, не так ли? Рождаясь, мы ничего не приносим в этот мир, и уж точно ничего не можем забрать, умирая.

— Да, но коротать время между этими двумя событиями приятнее в комфорте, ты так не думаешь? — сказал МакФриз.

— Ах, да, комфорт, бля, — сказал Гэррети. — Если один из головорезов вон на той вот машинке подстрелит тебя, ни один доктор в мире не сможет тебя оживить, перелив дозу сотенных.

— Я не мертв, — мягко сказал Бейкер.

— Нет, но ты можешь умереть, — почему-то Гэррети стало очень важно прояснить этот вопрос. — Предположим, ты победил. Предположим, ты проведешь следующие полтора месяца раздумывая как потратить деньги — о Награде я молчу, сейчас о деньгах — и вот ты выходишь, наконец, чтобы что-нибудь купить, и тут бац! — тебя сбивает такси.

Пока Гэррети говорил, подошел Харкнесс и пошел рядом с Олсоном.

— Только не я, детка, — сказал он. — Первое, что я сделаю, когда выиграю, это куплю себе полный автопарк желтых таких Чекеров[10]. Если я выиграю, я больше никогда не буду ходить.

— Ты не понял, — Гэррети не на шутку распалился. — Картофельный суп или нежное филе, дворец или сарай, — когда умрешь, все кончится, они положат тебя на стол в морге, как Эвинга или Зака, и все. Я просто говорю, что лучше жить сегодняшним днем. Если бы люди жили одним днем, они были бы куда счастливее.

— Ах, какой мудрый словесный понос, — сказал МакФриз.

— Да ну? — крикнул Гэррети. — И какие же у тебя планы?

— Ну, сейчас я типа как пересматриваю приоритеты, это да...

— Еще бы, — мрачно сказал Гэррети. — Вся разница в том, что мы находимся в процессе умирания прямо сейчас.

Все замолчали. Харкнесс снял очки и начал протирать их. Олсон побледнел еще больше. Гэррети пожалел о том, что сказал; пожалуй, это было слишком.

Потом кто-то позади сказал довольно отчетливо:

— Внемлите, внемлите!

Гэррети оглянулся, совершенно уверенный, что это был Стеббинс, хотя никогда не слышал его голоса. Но Стеббинс смотрел на дорогу и не подавал вида.

— Похоже, меня понесло, — пробормотал Гэррети, хотя понесло-то как раз не его. Это Зака понесло. — Кто хочет печенья?

Он раздал всем печенье, и стало пять часов. Солнце словно замерзло, наполовину зайдя за горизонт. Наверное Земля перестала вращаться. Трое или четверо из тех энтузиастов, которые все еще держались в авангарде, немного сдали позиции и теперь находились в каких-то пятидесяти ярдах впереди основной группы.

Дорога как будто превратилась в хитрую последовательность подъемов, но без последующих спусков. Гэррети уже начал было думать, что раз так, значит вскоре им придется остановиться и получить кислородные маски, когда его нога вдруг наступила на чей-то пояс с концентратами. Он удивленно осмотрелся. Пояс принадлежал Олсону. Его руки слепо шарили по талии. В глазах его застыло мрачно-удивленное выражение.

— Я выронил его, — сказал он. — Я хотел взять что-нибудь поесть, и выронил его. — Он засмеялся, словно ничего глупее этого и придумать невозможно. Смех резко оборвался: — Я есть хочу, — сказал он.

Никто не ответил. К этому времени все уже успели пройти мимо, и возможности подобрать пояс больше не было. Гэррети посмотрел назад — пояс Олсона лежал прямо поперек прерывистой белой линии.

— Я есть хочу, — терпеливо повторил Олсон.

Мейджору нравится, когда кто-то готов всех порвать, — разве не так сказал Олсон, когда вернулся с личным номером? Что-то Олсон больше не похож на человека, который готов всех порвать. Гэррети проверил кармашки своего пояса. У него оставалось еще три тюбика с концентратами, несколько крекеров и сыр. Сыр выглядел довольно мерзко.

— Держи, — сказал он и отдал Олсону сыр.

Олсон ничего не сказал, но сыр съел.

— Мушкетер, — сказал МакФриз все с той же кривой усмешкой.

К 5:30 свет стал сумеречно-тусклым. Несколько ранних светлячков бесцельно пролетели мимо. Легкий туман стелился у земли, заполняя собой канавы и овражки. Впереди кто-то спросил, что будет, если туман сильно сгустится, и кто-нибудь по-ошибке сойдет с дороги.

Баркович, чей резкий голос невозможно было спутать ни с чьим другим, тут же ответил:

— А ты как думаешь, дебил?

Четверо ушли, думал Гэррети. Восемь с половиной часов ходьбы и только четверо ушли. В его желудке шевельнулся страх. Я никогда не переживу их всех. Только не их всех. Но с другой стороны, почему бы и нет? Кто-то ведь будет последним.

Разговоры ушли вместе с дневным светом. Опустилась давящая тишина. Надвигающаяся тьма, туман, который стелится у земли и собирается маленькими молочными озерцами... впервые все это показалось ему совершенно реальным и в то же время ненастоящим, ему захотелось, чтобы Джен или мама, — какая-нибудь женщина была рядом; на кой черт ему все это понадобилось, как он вообще сюда попал? Он даже не мог себя обманывать тем, что ничего не знал, потому что знал ведь. А он еще и не один такой, тут рядом маршируют еще 95 идиотов.

В горле образовался комок горечи, ему стало трудно глотать. Он вдруг осознал, что кто-то впереди тихонько всхлипывает. Он не помнил, когда звук появился впервые, и никто его поначалу не заметил; теперь у него было такое чувство, будто этот звук был всегда.

До Карибу осталось 10 миль, и там хотя бы будет свет. Эта мысль немного приободрила Гэррети. В конце концов, все не так уж плохо, верно? Он жив, и нет смысла думать о том времени, когда это изменится. Как сказал МакФриз, надо просто пересмотреть приоритеты.

Без четверти шесть заговорили о парне по имени Тревин, из авангарда, который теперь медленно терял скорость, постепенно смещаясь к замыкающим основной группы. У него начался понос. Сперва Гэррети не поверил, но стоило ему увидеть Тревина, как он сразу понял, что это правда. Тревин шел, придерживая штаны. Каждый раз, когда на него накатывал приступ, он получал предупреждение; Гэррети посетила тошнотворная мысль — а почему бы ему просто не позволить говну стекать по ногам? Уж лучше быть грязным, чем мертвым.

Тревин шел, согнувшись в три погибели, совсем как Стеббинс, защищающий свой бутерброд, и каждый раз когда по нему проходила дрожь, Гэррети понимал, что его желудок только что свело очередным спазмом. Гэррети тошнило. В этом не было ничего интересного, никакой загадки. Просто мальчик, у которого болит живот, вот и все, и ничего кроме тошноты и животного ужаса тут почувствовать было нельзя. Желудок Гэррети тоже болезненно сжался.

Солдаты следили за Тревином очень внимательно. Следили и ждали. Наконец Тревин то ли присел, то ли упал, и был застрелен прямо со спущенными штанами. Он перекатился на спину, обратив к небу искаженное лицо, отвратительный и жалкий. Кого-то шумно стошнило, и он получил предупреждение. Звук был такой, словно он выблевал все свои внутренности.

— Этот следующий, — деловито сказал Харкнесс.

— Заткнись, — у Гэррети перехватило дыхание. — Можешь просто заткнуться?

Никто не ответил. Харкнесс выглядел пристыженным и, сняв очки, снова принялся их протирать. Тот, кого стошнило, не был застрелен.

Они прошли мимо группы девочек из команды поддержки, которые сидели на покрывале и пили кока-колу. Они узнали Гэррети и, вскочив на ноги, захлопали ему. Он почувствовал себя неуютно. У одной из девочек были очень большие груди, и ее парень смотрел, как они колышутся, когда она подпрыгивала вверх-вниз. Гэррети подумал о себе, что так и сексуальным маньяком стать недолго.

— Вы только посмотрите на эти буфера, — сказал Пирсон. — Я фигею.

Интересно, она тоже девственница?

Они прошли мимо неподвижного, почти идеально круглого пруда, по поверхности которого стелилась едва заметная дымка. Пруд был похож на немного мутное зеркало; в таинственном сплетении растений, укрывшихся в прибрежных водах, вдруг хрипло квакнула гигантская лягушка. Гэррети решил, что этот пруд — одна из самых красивых вещей, которые он когда-либо видел.

— Этот чертов штат просто гигантский, — сказал Баркович где-то впереди.

— Этот парень меня уже в конец заколебал, — торжественно сказал МакФриз. — Сейчас у меня только одна цель — пережить его.

Олсон бормотал «Аве Мария».

Гэррети встревоженно посмотрел на него.

— Сколько у него предупреждений? — спросил Пирсон.

— Ни одного, насколько я знаю, — сказал Бейкер.

— Ага, но выглядит он как-то не очень.

— Ну, сейчас все мы выглядим как-то не очень, — сказал МакФриз.

Снова все замолчали. Гэррети решил, что у него теперь болят ступни. Не ноги, и не бедра, — эти-то уже давно его беспокоят, — но именно ступни. Он заметил, что неосознанно старается ступать только на внешнюю сторону стопы, но время от времени наступает на нее полностью, и тогда морщится от боли. Он застегнул куртку доверху и поднял воротник. Воздух был все таким же влажным и сырым.

— Эй! Смотрите туда! — радостно выкрикнул МакФриз.

Гэррети и прочие посмотрели налево. Они шли мимо кладбища, расположенного на вершине небольшого, поросшего травой холма. Оно было окружено стеной из необработанного камня, и теперь туман медленно заполнял пространство меж покосившихся могильных плит. Ангел с обломанным крылом уставился на них пустыми глазами. Поползень уселся на ржавый, облупленный шест для знамён, оставшийся видимо от какого-то патриотического праздника, и дерзко смотрел оттуда на Идущих.

— Наше первое кладбище, — сказал МакФриз. — Оно на твой стороне, Рей, ты теряешь все очки. Помнишь эту игру?

— Ты слишком много болтаешь, — внезапно сказал Олсон.

— А что не так с кладбищами, Генри, дружище? Тихий уголок, как сказал поэт[11]. Отличный водонепроницаемый гроб...

— Да заткнись!

— Ах, это нелепо, — сказал МакФриз. Его шрам стал совершенно белым в свете умирающего дня. — Ты ведь ничего не имеешь против смерти, а, Олсон? Как сказал другой поэт — не в смерти дело, а в том, что червяки сожрут. Так тебя это беспокоит, дурашка? — МакФриз не говорил уже — возвещал. — Ну так взбодрись, Чарли! Настанет лучший день...

— Оставь его, — тихо сказал Бейкер.

— С чего это? Он сейчас убеждает себя, что может сдаться в любую минуту. Что если он просто ляжет и умрет, это будет не так плохо, как все тут пытаются его убедить. Ну, я этого так оставлять не собираюсь.

— Он не умрет — умрешь ты, — сказал Гэррети.

— Да, я припоминаю, — сказал МакФриз и улыбнулся Гэррети своей натянутой, кривой усмешкой... разве что на этот раз в ней не было ни капли веселья. МакФриз был в ярости, и Гэррети даже испугался его. — А вот он кажется забыл. Вот этот тупица.

— Я больше не хочу этого делать, — глухо сказал Олсон. — Меня от этого тошнит.

— Готов всех порвать, — сказал МакФриз, поворачиваясь к нему. — Это ведь ты сказал? Ну так на хер тогда. Тогда падай и помирай прямо здесь.

— Оставь его в покое, — сказал Гэррети.

— Слушай, Рей...

— Нет, это ты послушай. Одного Барковича — более чем достаточно. Пусть сам за себя решает. Никаких мушкетеров, помнишь?

МакФриз снова улыбнулся.

— Ладно, Гэррети. Ты выиграл.

Олсон ничего не сказал. Он сосредоточенно поднимал ноги, а затем опускал их.

Полная тьма опустилась к половине седьмого. Карибу, до которого оставалось всего 6 миль, тускло светился на горизонте. Все меньше людей попадалось им на дороге в город, как будто все ушли на обед. Туман клубился холодом в ногах у Гэррети, висел призрачными стягами над вершинами холмов. Звезды над головой разгорались все ярче, Венера спокойно сияла, Ковш находился на своем обычном месте. Гэррети всегда хорошо различал созвездия. Он показал Пирсону Кассиопею, но Пирсон только хмыкнул в ответ.

Он подумал о Джен, своей девушке, и ощутил укол вины за то, что поцеловал ту девушку. Он уже не мог вспомнить ее лица, но она возбудила его. Он положил руку ей на задницу, и возбудился, а что было бы, если б он сунул ей руку между ног? От напряжения в паху ему стало неудобно идти.

У Джен длинные волосы, почти до пояса. Ей 16. У нее не такая большая грудь, как у той девушки. Он часто ласкал ее грудь. Это сводило его с ума. Она не позволяла ему заняться с ней любовью, и он не знал как заставить ее. Она тоже хотела этого, но ни за что не стала бы делать. Гэррети знал, что некоторым парням это удается легко — затащить девушку в постель, а у него видимо было недостаточно обаяния — или может недостаточно сильная воля — чтобы убедить ее. Интересно, а сколько человек здесь все еще девственны? Гриббл назвал Мейджора убийцей. Интересно, Гриббл — девственник? Скорей всего да.

Они прошли границу города Карибу, на которой собралась большая толпа и команда репортеров местного телеканала. Софиты заливали дорогу теплым белым светом. Они вошли в него как в неожиданное озеро из солнечных лучей, прошли насквозь и снова растворились в темноте.

Жирный репортер в костюме-тройке потрусил рядом с ними, то и дело тыча микрофоном в отдельных Идущих. Позади него два техника деловито разматывали катушку с кабелем.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Наверно нормально.

— Устали?

— Ну да, знаете. Да. Но я пока в норме.

— Как вы оцениваете свои шансы?

— Не знаю... нормальные наверное. Я чувствую себя довольно сильным.

Он спросил здоровенного парня, Скрамма, что тот думает о Долгой Прогулке. Скрамм ухмыльнулся и сказал, что это пиздец какая огромная вещь. Репортер показал пальцами ножницы, и один из техников устало кивнул в ответ.

Вскоре у него закончился микрофонный кабель, и он пошел обратно к фургону, осторожно переступая кольца распутанного провода. Толпа, привлеченная сюда не столько даже Идущими, сколько телевизионщиками, воодушевленно орала. Изображения Мейджора на свежесрубленных палках (из некоторых все еще сочился сок) ритмично ходили вверх-вниз. Когда камеры панорамно прошлись по толпе, она заорала еще безумней, передавая приветы тетям Бетти и дядям Фредам.

Идущие одолели очередной поворот и прошли мимо небольшого магазина, чей владелец, низенький человек в испачканном белом костюме, установил аппарат подачи газированных напитков с плакатом, на котором было написано: БЕСПЛАТНО ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ! С УВАЖЕНИЕМ ОТ МАГАЗИНА ЭВА! Рядом был припаркован патрульный автомобиль, и двое полицейских вежливо объясняли Эву, как они делали это, несомненно, каждый год, что предлагать Идущим какую-либо помощь или поддержку — включая газированные напитки — противоречит правилам.

Группа прошла мимо огромного, черного от копоти здания «Целлюлозной фабрики Карибу», стоящего на берегу грязной реки. Рабочие облепили ограду изнутри, махали им руками и добродушно приветствовали. Когда последний из Идущих — Стеббинс — прошел мимо, раздался свисток, и Гэррети, оглянувшись через плечо, увидел, как рабочие все вместе заходят внутрь.

— Он тебя спрашивал? — поинтересовался у Гэррети скрипучий голос. С выражением невыносимой скуки Гэррети посмотрел на Барковича.

— Кто меня спрашивал о чем?

— Репортер, балда. Он тебя спрашивал, как ты себя чувствуешь?

— Нет, он до меня не добрался. — Ему хотелось, чтобы Баркович сгинул. Ему хотелось, чтобы пульсирующая боль в ступнях сгинула вместе с ним.

— А меня спрашивал, — сказал Баркович. — Знаешь, что я ответил?

— Не-а.

— Я сказал, что чувствую себя отлично, — с вызовом сказал Баркович. Шляпа все так же торчала у него из заднего кармана. — Я сказал, что чувствую себя по-настоящему сильным. Сказал, что готов идти вечно. А знаешь, что еще я ему сказал?

— Да заткнись ты, — сказал Пирсон.

— А тебя кто спрашивал, долговязый кретин? — сказал Баркович.

— Поди прочь, — сказал МакФриз. — У меня от тебя голова болит.

Оскорбленный Баркович переместился чуть вперед и пристал к Колли Паркеру:

— А тебя он спрашивал...

— Отвали отсюда, а то я оторву тебе нос и заставлю сожрать, — прорычал Колли Паркер. Баркович шустро ретировался. О Колли Паркере говорили, что он тот еще сукин сын.

— Этот парень меня уже заколебал, — сказал Пирсон.

— Он был бы рад это слышать, — сказал МакФриз. — Ему это нравится. Тому репортеру он сказал, что планирует станцевать на многих могилах. И он правда так думает. Это его жизненный стимул.

— В следующий раз когда он появится здесь, мне кажется, я уроню его, — сказал Олсон, и голос его звучал глухо и истощенно.

— Ага, как же, — сказал МакФриз. — Правило номер 8: Идущим мешать нельзя.

— Знаешь куда ты можешь его засунуть, это правило номер 8? — сказал Олсон с мертвенно-бледной улыбкой.

— Осторожно, — ухмыльнулся МакФриз. — Ты что-то опять начал оживать.

К 7 вечера средняя скорость Идущих, которая до сих пор едва ли превышала минимум, стала немного расти. Было прохладно, а от движения можно было согреться. Группа прошла под путепроводом, и несколько человек, пожирающих пончики в магазинчике со стеклянными стенами, который располагался у самого съезда, замахали им, не прекращая жевать.

— Мы ведь где-то вливаемся в шоссе, нет? — спросил Бейкер.

— В Олдтауне, — сказал Гэррети. — Примерно 120 миль.

Харкнесс присвистнул.

Вскоре после этого они дошли до окраины Карибу. Со старта было пройдено 44 мили.


Глава четвертая

Совершенной игрой станет та, в которой проигравшего убивают.

Чак Баррис, создатель игр, ведущий «Гонг шоу»[12]

Карибу разочаровал всех.

Он был точно таким же как и Лаймстоун.

Толпы были больше, но в остальном это был такой же промышленно-перерабатывающий городок с магазинами и бензозаправками, торговым центром, где, если верить расклеенным повсюду транспарантам, проходила НАША ЕЖЕГОДНАЯ РАСПРОДАЖА, и монументом героям войны в парке. Убогий маленький школьный оркестр грянул сначала Национальный Гимн, затем попурри из маршей Сузы, и наконец продемонстрировал всем свой ужасающе дурной вкус, заиграв Марш в Преторию.

Снова объявилась та женщина, которая наделала много шуму несколько миль назад. Она по-прежнему искала своего Перси. На этот раз ей удалось прорваться за полицейское ограждение и выбежать на дорогу. Она ворвалась в толпу Идущих, случайно толкнула одного из них так, что тот упал. Она призывала Перси, немедленно идти домой. Солдаты уже было потянулись к винтовкам, и на какую-то долю секунды все поверили, что сейчас мама Перси получит билет, но тут ее догнал полицейский, заломил руку за спину и уволок с дороги. Маленький мальчик жевал хот-дог, сидя на мусорном баке с надписью СДЕЛАЕМ МЭН ЧИСТЫМ, и смотрел как ее заталкивают в полицейский автомобиль. Мама Перси оказалась самым ярким впечатлением от Карибу.

— Рей, что там после Олдтауна? — спросил МакФриз.

— Я тебе не карта вообще-то, — раздраженно сказал Гэррети. — Бангор наверное. Потом Огаста. Потом Киттери и граница штата, примерно 330 миль отсюда. Может чуть больше. Доволен? Ты все из меня вытянул.

Кто-то присвистнул:

— 330 миль.

— Невероятно, — сказал Харкнесс подавленно.

— Тут все невероятно, — сказал МакФриз. — Интересно, а где Мейджор?

— Трахается с кем-то в Огасте, — сказал Олсон.

Все заухмылялись, и Гэррети подумал, как это все-таки странно, что Мейджор превратился из Бога в маммону за такое короткое время.

Осталось девяносто пять. Но хуже было другое. Гораздо хуже было представлять, как билет получает МакФриз, или Бейкер, или Харкнесс со своей идиотской книгой. Воображение Гэррети старательно увиливало от этих образов.

После Карибу дороги были пустынны. Идущие проходили перекрестки, на которых не было ничего, кроме одинокого столба, ярко освещавшего несколько метров пространства вокруг себя, делая тени Идущих особенно резкими, когда те проходили под ним. Где-то далеко поезд подал свисток. Луна заливала клубящийся у земли туман неверным светом, отчего заполняющая низины дымка казалась жемчужно-опаловой.

Гэррети глотнул воды.

— Предупреждение! Предупреждение 12-му! 12-й, это ваше последнее предупреждение!

12-м был парень по имени Фентер, который носил сувенирную футболку с надписью Я КАТАЛСЯ НА ФУНИКУЛЕРЕ НА ГОРЕ ВАШИНГТОН. Фентер облизывал губы. Говорили, что у него одеревенела нога. Когда его застрелили десятью минутами позже, Гэррети ничего не почувствовал. Он слишком устал. Он прошел мимо Фентера. Что-то блеснуло в руке мертвеца. Медальон святого Кристофера.

— Если я выберусь отсюда, — неожиданно сказал МакФриз, — знаете, что я сделаю?

— Что? — спросил Бейкер.

— Буду прелюбодействовать пока хер не посинеет. Никогда в жизни я не был похотливее, чем сейчас, вот в эту самую минуту, первого мая в четверть восьмого вечера.

— Ты серьезно? — спросил Гэррети.

— Еще как, — уверил его МакФриз. — У меня бы и на тебя встал, Рей, если б тебе не надо было бриться.

Гэррети рассмеялся.

— Прекрасный принц, вот он я, — сказал МакФриз. Его рука потянулась к шраму на щеке. — Осталось найти себе Спящую Красавицу. Я разбужу ее влажным, дерзким поцелуем, засунув язык ей в рот, и мы вдвоем укатим в закат. Или, по крайней мере, до ближайшей гостиницы.

— Уйдем, — вяло сказал Олсон.

— А?

— Уйдем в закат.

— Ладно, уйдем в закат, — сказал МакФриз. — В любом случае, это истинная любовь. А ты веришь в истинную любовь, Хэнк, дорогуша?

— Я верю в хороший трах, — сказал Олсон, и Арт Бейкер расхохотался.

— Я верю в истинную любовь, — сказал Гэррети и тут же пожалел об этом. Уж слишком наивно это прозвучало.

— Хотите знать, почему я не верю? — сказал Олсон. Он посмотрел на Гэррети и улыбнулся пугающе хитрой улыбкой. — Спроси у Фентера. Спроси у Зака. Они знают.

— Ничего себе позиция, — сказал Пирсон. Он вышел откуда-то из темноты и теперь снова шел рядом с ними. Пирсон прихрамывал — не слишком сильно, но заметно.

— Да нет, нормальная, — сказал МакФриз и, подумав, добавил непонятно: — Никому не нравятся мертвяки.

— Эдгару Аллану По нравились, — сказал Бейкер. — Я писал реферат по нему в школе, и там говорилось, что у него были склонности к неректо...

— Некрофилии, — сказал Гэррети.

— Да, точно.

— Это что еще такое? — спросил Пирсон.

— Это значит, что тебе хочется переспать с мертвой женщиной, — сказал Бейкер, — или мертвым мужчиной, если ты женщина.

— Или если ты фрукт, — вставил МакФриз.

— Какого черта мы об этом говорим? — хрипло сказал Олсон. — Почему вы вообще стали разговаривать о том, как трахать мертвецов? Это же мерзко.

— А почему нет? — раздался низкий, мрачный голос. Это был Абрахам, номер 2. Он был высок и выглядел каким-то разболтанным — при ходьбе он постоянно шаркал. — Думаю, всем нам стоит остановиться и подумать пару-тройку секунд о том, какого рода половая жизнь ожидает нас за гранью.

— Чур мне Мэрилин Монро, — сказал МакФриз. — А ты можешь насладиться Элеонорой Рузвельт, Эйб, чувак.

Абрахам показал ему средний палец. Где-то впереди один из солдат вынес кому-то предупреждение.

— Ну-ка секундочку. Помолчите одну сраную секунду, — сказал Олсон так медленно, словно с огромным трудом подбирал слова. — Вы все не о том говорите. Все.

— Трансцендентная Ценность Любви, лекция известного философа и эфиопского специалиста по тюремным побегам Генри Олсона, — сказал МакФриз. — Автора книги «Без впадинки персик — не персик» и других работ...

— Стой! — крикнул Олсон. Его голос звучал как железом по стеклу. — Погоди ты одну долбаную секунду! Любовь — это ложь! Это ничто! Большой жирный нуль! Понял?

Никто не ответил. Гэррети посмотрел вдаль, туда, где пустая угольная чернота холмов встречалась с усыпанной звездами чернотой неба. Он подумал, не первые ли это признаки судорог почувствовал он только что в своей левой ноге? Я хочу сесть, подумал он раздраженно. Мать вашу ети, я хочу сесть.

— Любовь это обман! — орал Олсон. — В мире есть только три великие истины — это хорошо пожрать, хорошо потрахаться и хорошо посрать, и все! А когда ты становишься как Фентер или Зак...

— Заткнись, — произнес чей-то скучающий голос, и Гэррети сразу понял, что это Стеббинс. Впрочем, когда он обернулся, Стеббинс все так же шел в одиночестве вдоль обочины, глядя на дорогу перед собой.

Реактивный самолет громко пролетел где-то впереди, перечеркнув ночное небо воздушной белой линией. Летел он достаточно низко, чтобы все могли увидеть его ходовые огни, пульсирующие желтым и зеленым. Бейкер снова начал насвистывать. Гэррети позволил векам опуститься почти до конца. Ноги шли сами по себе.

Наполовину погруженное в сон сознание начало ускользать от него. Случайные мысли лениво гонялись друг за другом на этом просторном поле. Он вспомнил как мама пела ему ирландскую колыбельную когда он был очень маленьким... что-то про моллюски и мидии, живехоньки-живы. И ее лицо, такое огромное и прекрасное, как лицо актрисы на киноэкране. Ему хотелось целовать ее и любить ее всегда. А когда вырастет, он возьмет ее в жены.

Потом его сменило добродушное лицо полячки Джен, чьи темные волосы спускались чуть ли не до талии. На ней был пляжный халат поверх купальника, потому что они направлялись на пляж Рейд. На Гэррети были потрепанные джинсовые шорты и шлепанцы.

Джен пропала. Ее лицо превратилось в лицо Джимми Оуэнса, мальчика из соседнего дома. Гэррети было пять, и Джимми было пять, когда мать Джимми застала их играющих в доктора в песочнице рядом с домом Джимми. У них обоих стоял. Так это называется — стоял. Мать Джимми позвонила его матери, и его мама пришла и забрала его, усадила в спальне и спросила, понравится ли ему, если она заставит его выйти наружу и пройтись по улице совсем без одежды? Его засыпающее тело содрогнулось в спазме унизительного, глубокого стыда. Он плакал и умолял не заставлять его ходить по улице без одежды... и не говорить отцу.

Вот им уже семь. Они с Джимми Оуэнсом пялятся сквозь грязное стекло офиса Строительной Компании Бёрра на календарь с голыми дамами, зная на что они смотрят, но зная не до конца, испытывая томительное, вязкое, стыдливое возбуждение. Там была одна светловолосая дама, вокруг ее бедер был повязан кусок голубого шелка, и они смотрели на него долго, очень-очень долго. Они спорили о том, что может быть под этим шелком. Джимми говорил, что видел свою маму голой. Джимми говорил, что знает. Джимми говорил, что там волосы и щель. Ему не хотелось в это верить, ведь то, что говорил Джимми было отвратительно.

Впрочем, он был согласен, что женщины должны сильно отличаться от мужчин в этой части, и они провели долгий летний вечер, наполненный сиреневым закатом, обсуждая этот вопрос, хлопая комаров и глядя запись бейсбольной игры на участке фирмы по перевозке мебели через дорогу от офиса Бёрра. Он чувствовал, по-настоящему чувствовал в полудреме жесткий бордюр под своей задницей.

В следующем году он ударил Джимми Оуэнса в рот стволом своей новехонькой пневматической винтовки когда они играли в войну, и тому пришлось наложить четыре шва на верхнюю губу. Годом позже они уехали. Он не хотел бить Джимми по рту, это вышло случайно. В этом он был уверен, хотя тогда он уже знал, что Джимми был прав, потому что тоже видел свою маму голой (он не хотел подсматривать — это вышло случайно). Там были волосы. Волосы и щель.

Шшш, это не волк, любовь моя, всего лишь твоя игрушка, видишь?... Моллюски и мидии, живехоньки, живы... Мама любит своего сыночка.... Шшшш... засыпай...

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

Чей-то локоть грубо заехал ему по ребрам.

— Это тебя, парень. Проснись и пой, — ухмылялся МакФриз.

— Сколько времени? — хрипло спросил Гэррети.

— 8:35.

— Но прошло как будто...

— ...несколько часов, — сказал МакФриз. — Мне знакомо это чувство.

— Такое четкое ощущение...

— Это все твой мозг, — сказал МакФриз, — нашел старый аварийный выход. Вот круто было бы, если ноги так могли!

— Я пользуюсь мылом Дайал, — вставил Пирсон, скорчив идиотскую рожу. — Вот круто было бы, если бы все так делали!

Гэррети подумал, что воспоминания похожи на линию, нарисованную в грязи. Чем дальше идешь, тем более расплывчатой она становится, тем тяжелее ее разглядеть. Пока наконец не остается один только ровный песок и черная дыра в пустоту, откуда ты пришел. Воспоминания похожи на дорогу. Здесь, сейчас они реальны, осязаемы, вещественны. Но дорога несколько часов назад, дорога 9-ти часов утра отошла слишком далеко в прошлое, чтобы иметь смысл.

Они прошли уже почти 50 миль. Прошел слух, что на 50-й миле их будет ждать Мейджор со своим джипом, чтобы подбить промежуточные итоги и произнести короткую речь. Гэррети решил, что скорей всего это полная херь.

Начался длинный и крутой подъем, и Гэррети снова захотелось снять куртку. Но он не стал. Впрочем, он расстегнул ее, и с минуту шел спиной вперед. Огни Карибу мерцали на горизонте, и он подумал о жене Лота, которая обернулась и была обращена в соляной столп.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му! 47-й, это второе предупреждение!

Гэррети потребовалась секунда, прежде чем он понял, что это относится к нему. Второе предупреждение за десять минут. Страх вернулся снова. Он вспомнил безымянного мальчика, который умер просто потому, что сбрасывал скорость слишком часто. Неужели то же самое происходит с ним?

Он огляделся вокруг. МакФриз, Харкнесс, Бейкер и Олсон — все смотрели на него. У Олсона был особенно довольный вид. Даже в темноте Гэррети легко читал выражение на его лице. Олсон пережил шестерых. Он хотел, чтобы Гэррети стал счастливым 7-м номером. Он хотел, чтобы Гэррети умер.

— Что, лоха увидел? — резко спросил Гэррети.

— Нет, — сказал Олсон, отводя взгляд. — Нет, конечно нет.

Теперь Гэррети шел с определенной целью, агрессивно размахивая руками. Сейчас без двадцати девять. Без двадцати одиннадцать — через 8 миль — он снова будет свободен. Он ощутил истерическое желание доказать, что сумеет сделать это, что нет необходимости пускать слух о нем, что никто не увидит, как он получает билет... по крайней мере, пока.

Туман, по-прежнему стелящийся понизу, полз по дороге лентами, похожий на дым. Силуэты Идущих рассекали его подобно темным островам, каким-то образом сорвавшимся с места. На 50-й миле они прошли мимо небольшой запертой автомастерской с проржавевшей бензоколонкой — всего лишь смутный зловещий силуэт в тумане. Единственным источником света служила лампа в телефонной будке. Мейджор не появился. Никто не появился.

Дорога совершила плавный поворот, а после него был этот безумно-желтый знак. Надпись начали передавать друг другу, но прежде чем слух дошел до Гэррети, он смог прочитать ее самостоятельно:

КРУТОЙ ПОДЪЕМ ГРУЗОВИКИ ТОЛЬКО НА НИЗКОЙ ПЕРЕДАЧЕ

Стоны и охи. Где-то впереди Баркович оживленно выкрикнул:

— Ну же, братья! Кто со мной наперегонки до вершины?

— Заткни свою поганую пасть, ты, чертов урод, — спокойно сказал кто-то.

— А ты заставь меня, дебил! — взвизгнул Баркович. — Давай, иди сюда, заставь меня!

— Он начинает сдавать, — сказал Бейкер.

— Нет, — ответил МакФриз, — он просто выделывается. Типы вроде него могут выделываться до бесконечности.

Олсон заговорил мертвенно-спокойным голосом:

— Мне кажется, я этот холм не осилю. Четыре мили в час точно не сделаю.

Холм возвышался над ними. Идущие уже почти достигли его подножия. Из-за тумана вершину было не разглядеть. Мы ведь не знаем, подумал Гэррети, а он может длиться вечно.

Подъем начался.

Гэррети обнаружил, что ощущения не так уж ужасны, если смотреть прямо под ноги и чуть наклониться вперед. Смотришь только на маленький кусочек асфальта между ступней, и создается впечатление, будто идешь по ровной поверхности. Но конечно убедить себя в том, что воздух в твоих легких и горле не раскаляется никак не получится — потому что он раскаляется.

Затем снова начали обмениваться слухами — очевидно, кое у кого по-прежнему хватало на это дыхания. Говорили, что подъем длиной в четыре сотни метров. Говорили, что он длиной в три с лишним километра. Говорили, что ни один Идущий никогда не получал билет на этом холме. Говорили, что трое Идущих получили билеты на этом холме в прошлом году. После этого говорить перестали.

— Я не могу, — монотонно повторял Олсон, — я больше не могу.

Он дышал часто, как собака, но продолжал идти, так же как и все продолжали идти. Стали слышны тихие ночные шумы и сиплое, прерывистое дыхание. Кроме этого можно было расслышать только бормотание Олсона, шарканье множества ног и рокочущий, рычащий звук двигателя вездехода, который пыхтел рядом.

Гэррети ощутил, как в желудке нарастает сбивающий с толку страх. Он ведь может умереть здесь. Это совсем несложно. Он достаточно напортачил и уже получил два предупреждения. Не так уж далеко до края. Все что надо сделать — сбавить шаг немного, и он получит третье, последнее предупреждение. А затем...

— Предупреждение! Предупреждение 70-му!

— Они играют для тебя, Олсон, — сказал МакФриз между двумя вдохами. — Подбери копыта. Я хочу посмотреть, как ты спляшешь на вершине как Фред Астер.

— Тебе-то что до этого? — свирепо спросил Олсон.

МакФриз ничего не ответил. Олсон нашел внутри себя какие-то резервы и ускорился. Гэррети подумал с болезненным удовлетворением, не был ли этот его резерв последним. Еще он подумал о Стеббинсе, замыкающем строй далеко позади. Как ты там, Стеббинс? Устал небось?

Впереди парень по имени Ларсон, номер 60, вдруг взял и сел на дорогу. Получил предупреждение. Другие Идущие разделились, обходя его, как Красное море разделилось, пропуская Сынов Израилевых.

— Я просто отдохну немного, ладно? — сказал Ларсон с доверчивой, робко-испуганной улыбкой. — Я просто не могу сейчас идти. Хорошо?

Он улыбнулся еще шире солдату, который спрыгнул к нему с вездехода с винтовкой в одной руке и стальным хронометром в другой.

— Предупреждение 60-му, — сказал солдат. — Второе предупреждение.

— Послушайте, я догоню, — торопливо сказал Ларсон. — Я просто отдыхаю. Не может же человек все время идти. Не все же время, правда, парни?

Проходя мимо него, Олсон издал едва слышный стон и отшатнулся от Ларсона, когда тот попытался дотронуться до его штанины.

Гэррети чувствовал, как кровь стучит в висках. Ларсон получил третье предупреждение. Сейчас он поймет, подумал Гэррети, он поймет, встанет и будет нагонять.

В самом конце Ларсон видимо и вправду понял. Действительность обрушилась на него.

— Эй! — сказал Ларсон где-то позади высоким, встревоженным голосом. — Эй, секундочку, не надо этого делать, я встаю, эй, не надо! Не...

Выстрел. Подъем продолжается.

— Девяносто три бутылки пива остались на полке, — тихо сказал МакФриз.

Гэррети не стал отвечать. Он шел, уставившись на свои ноги и максимально сосредоточившись на том, чтобы добраться до вершины, не получив третьего предупреждения. Этот чудовищный холм вот-вот закончится. Должен закончиться.

Впереди кто-то захлебнулся криком, и тут же несколько винтовок выстрелили в унисон.

— Баркович, — сказал Бейкер сипло. — Это был Баркович. Я совершенно уверен.

— Ошибся, деревня! — выкрикнул Баркович из темноты. — Стопроцентно мертвецкая ошибочка!

Они так и не увидели того парня, которого пристрелили сразу после Ларсона. Он шел в авангарде, и когда они подошли к тому месту, его уже успели убрать с дороги. Гэррети оторвал взгляд от асфальта и немедленно пожалел об этом. Он едва мог разглядеть вершину холма. Предстояло пройти не меньше сотни метров, но выглядело это расстояние как тысяча миль. Все молчали. Каждый погрузился в свой собственный мир боли и титанических усилий. Секунды растягивались в часы.

Недалеко от вершины в основную дорогу вливалась изрытая колеями грязная проселочная, а на перекрестке стоял фермер со своей семьей. Они смотрели, как Идущие проходят мимо — старик с морщинистым лбом, женщина с продолговатым лицом в грузном суконном пальто и трое изможденных подростков.

— Не хватает только... вил, — задыхаясь сказал МакФриз. Пот стекал по его лицу. — И Грэнта... Вуда... чтобы нарисовать его.[13]

Кто-то выкрикнул:

— Здоров, папаша!

Фермер, фермерская жена и фермерские дети ничего не ответили. Сыр сам по себе, безумно подумал Гэррети. Вот, молочная ферма, и сыр сам по себе. Фермер с семьей не улыбались. Не хмурились. Не подавали признаков жизни. Они просто смотрели. Это напомнило Гэррети вестерны, которые он смотрел в детстве по субботам, где героя оставляют умирать в пустыне, а потом прилетают стервятники и кружат над ним. Фермер с семьей остались позади, и Гэррети вздохнул с облегчением. Наверное он со своей женой и тощими детьми придут сюда снова в девять часов вечера 1-го мая через год... и еще через год, и дальше, до бесконечности. Интересно, скольких пристрелили у них на глазах? Дюжину? Две дюжины? Плохие мысли. Гэррети отхлебнул из фляги, прополоскал рот, чтобы избавиться от спекшейся слюны, и выплюнул.

А холм все продолжался. Впереди Толанд потерял сознание и был застрелен после того, как оставшийся рядом с ним солдат трижды предупредил его бесчувственное тело. Гэррети казалось, что они взбираются на этот холм как минимум месяц. Да, как минимум месяц, и это еще скромные прикидки, потому что идут они уже больше трех лет. Он хихикнул, снова набрал полный рот воды, прополоскал его и проглотил. Никаких колик. Колики сейчас его добили бы. Но они возможны. Вполне возможны, потому что кто-то налил в его ботинки жидкого свинца, когда Гэррети отвернулся.

Девять ушли, и треть из них — здесь, на этом холме. Мейджор наказал Олсону задать им жару, как будто сейчас их не жарит как в аду, вполне себе неплохое допущение. Вполне неплохое...

О боже...

У Гэррети вдруг закружилась голова, еще чуть-чуть и он вырубится. Он поднял руку и ударил себя по лицу, раз, другой, изо всех сил.

— Ты в порядке? — спросил МакФриз.

— Могу отключиться.

— Вылей себе флягу... — быстрое, с присвистом дыхание, — ...флягу на голову.

Гэррети так и сделал. И крещу тебя, Реймонд Дэвис Гэррети, да пребудет с тобой мир. Вода была очень холодной. Головокружение прошло. Часть воды пролилась ему за воротник и стекла по спине и груди ледяными струйками.

— Флягу! Флягу 47-му! — выкрикнул он.

Усилие, потраченное на этот крик, тут же истощило его скудные ресурсы. Лучше бы он немного подождал.

Один из солдат подбежал к нему и протянул свежую флягу. Гэррети чувствовал тусклый взгляд его холодных глаз.

— Отвали, — грубо сказал он, взяв флягу. — Тебе платят за то, чтобы ты стрелял в меня, а не глазел.

Солдат удалился, ничуть не изменив выражения лица. Гэррети заставил себя идти немного быстрее.

Они взбирались по склону, и никто больше не получил билета, и вот они на вершине. Было девять часов. Они идут уже двенадцать. И это совершенно неважно. Единственное, что имеет значение — это прохладный ветерок, обдувающий вершину холма. И пение птиц. И ощущение влажной рубашки, которая касается кожи. И воспоминания в голове. Эти вещи имели значение, и Гэррети отчаянно вцепился в них. Это были его вещи, и они все еще принадлежали ему.

— Пит?

— Ну.

— Я так рад, что я жив.

МакФриз не ответил. Сейчас они спускались, идти было легко.

— Я очень сильно постараюсь выжить, — сказал Гэррети, почти оправдываясь.

Внизу дорога плавно изгибалась. Они по-прежнему были в 115-ти милях от Олдтауна и сравнительно ровной магистрали.

— В этом ведь суть, нет? — ответил, наконец, МакФриз. Голос его прозвучал резко, надтреснуто, как будто его долго хранили в пыльном чулане.

Некоторое время все молчали. Никто не переговаривался. Бейкер до сих пор не получил ни одного предупреждения, и сейчас шел легко, засунув руки в карманы и слегка покачивая головой в такт шагам. Олсон вернулся мыслями к Деве Марии, благодатной. Его лицо белым пятном виднелось в темноте. Харкнесс ел.

— Гэррети? — сказал МакФриз.

— Здесь.

— Ты когда-нибудь видел окончание Долгой Прогулки?

— Нет, а ты?

— Нет, нет. Просто подумал, что ты живешь довольно близко, и в общем...

— Отец ненавидел их. Он взял меня посмотреть на одну в качестве, как бы это сказать, наглядного урока. Но это было один раз.

— Я видел.

Гэррети дернулся, услышав этот голос. Это был Стеббинс. Он шел теперь практически вровень с ними, все так же склонив голову; его светлые волосы колыхались, похожие на тусклый нимб.

— И как это было? — спросил МакФриз. Почему-то его голос прозвучал моложе.

— Вряд ли ты хочешь это знать, — сказал Стеббинс.

— Я ведь спросил, разве нет?

Стеббинс не ответил. Любопытство Гэррети обострилось до предела. Стеббинс не сломался, в нем не было никаких признаком надлома; он шел, ни на что не жалуясь, и не заработал ни одного предупреждения с самого старта.

— Нет, ну правда — как это было? — услышал Гэррети собственный голос.

— Я видел окончание четыре года назад, — сказал Стеббинс. — Мне было тринадцать. Все закончилось примерно на 16-й миле после границы Нью Хэмпшира. Им пришлось усилить полицию Национальной Гвардией, да еще добавить 16 Федеральных Отрядов. Иначе было никак. Люди стояли по обеим сторонам дороги в шестьдесят рядов на протяжении 50-ти миль. Более двадцати человек погибли в давке прежде чем все закончилось. Это потому, что толпа пыталась двигаться вместе с Идущими — всем хотелось увидеть конец. У меня было место в первом ряду. Отец мне его пробил.

— Чем занимается твой отец? — спросил Гэррети.

— Служит в Отрядах. И он угадал очень точно. Мне даже двигаться не пришлось. Прогулка закончилась практически напротив того места, где я стоял.

— Как это было? — тихо спросил Олсон.

— Я услышал их задолго до того, как смог увидеть. Все их слышали. Звук надвигался медленной волной, все ближе и ближе. Целый час прошел, прежде они подошли достаточно близко. Они не смотрели на толпу, ни один из тех двоих, что остались. Казалось, они вообще ее не замечают, толпу. Они смотрели только на дорогу. Они ковыляли как-то странно, как будто их распяли, сняли с крестов и заставили идти, не вытащив гвозди из ступней.

Теперь все слушали Стеббинса. Пропитанная ужасом тишина накрыла их как вата.

— Толпа орала им, как будто они могли еще что-то слышать. Некоторые выкрикивали имя одного парня, другие — другого, но на самом деле слышно было только — ИДИ... ИДИ... ИДИ. Меня толкали как какую-то подушку. Парень рядом со мной то ли обмочился, то ли кончил себе в штаны. Они прошли мимо меня. Один из них, здоровенный такой блондин, шел в расстегнутой рубашке. Подошва на его ботинке то ли отслоилась, то ли отклеилась, не важно, и шлепала при ходьбе. На другом парне вообще не было обуви. Он шел босиком. Его носки кончались на лодыжках. Остальное... ну, скажем так, он сносил их. Его ступни были фиолетовые. На них можно было разглядеть лопнувшие вены. Мне кажется, он их даже не чувствовал. Наверное, они потом что-то сделали с ними, не знаю. Наверное сделали.

— Хватит. Ради бога, хватит, — это был МакФриз. Он выглядел ошеломленным и больным.

— Ты сам хотел знать, — сказал Стеббинс почти добродушно. — Разве нет?

Молчание. Вездеход дребезжал и гремел, двигаясь вдоль обочины, и где-то впереди кто-то получил предупреждение.

— Проиграл блондин-здоровяк. Я все видел. Они только-только прошли мимо. Он вскинул вверх руки, как Супермен, но не взлетел, а просто повалился на асфальт лицом вниз, и через тридцать секунд получил билет, потому что шел с тремя предупреждениями. Они оба шли с тремя предупреждениями.

Потом толпа начала приветствовать победителя. Они орали и орали, и тут увидели, что парень хочет что-то сказать. И замолчали. Он упал на колени, ну знаете, как будто молиться собрался, но только плакал. Потом он подполз к другому парню и уткнулся лицом ему в рубашку. Он начал что-то говорить, но мы не слышали. Он просто бормотал что-то в рубашку мертвеца. Рассказывал ему что-то. Потом солдаты подбежали к нему и сказали, что он выиграл Приз, и спросили, с чего он хочет начать.

— И что он ответил? — спросил Гэррети. Ему казалось, что задав этот вопрос, он всю свою жизнь поставил на карту.

— Он ничего им не ответил, тогда — нет, — сказал Стеббинс. — Он разговаривал с мертвецом. Говорил ему что-то, но мы не слышали.

— И что потом? — спросил Пирсон.

— Не помню, — ответил Стеббинс, возвращаясь на прежнюю позицию.

Никто ничего не сказал. Гэррети чувствовал себя загнанным в угол, как если бы кто-то запихнул его в подземный ход, слишком узкий, чтобы можно было выбраться самому. Впереди кому-то вынесли третье предупреждение, и парень издал отчаянный, каркающий звук, словно умирающий ворон. Господи, только бы сейчас никого не застрелили, думал Гэррети. Я же свихнусь, если услышу сейчас выстрелы. Пожалуйста, господи, пожалуйста.

Спустя несколько минут винтовки пропели в ночи свою стальную песню смерти. На этот раз умер коротышка в свободной красно-белой футболке. Гэррети показалось, что маме Перси больше не придется заботиться и волноваться, но нет, это был не Перси — этого звали Куинси или Квентин, как-то в этом роде.

Гэррети не свихнулся. Он повернулся, чтобы отругать Стеббинса, узнать, каково это — отравить последние минуты жизни таким ужасом — но Стеббинс занял свою обычную позицию в арьергарде, и Гэррети снова остался один.

А Прогулка продолжалась. Их осталось 90.


Глава пятая

Вы не сказали правду, и теперь вам придется ответить за последствия.

Боб Баркер. Правда или Последствия[14]

В двадцать минут одиннадцатого, вечером этого бесконечного первого майского дня Гэррети избавился от одного из двух своих предупреждений. После парня в красно-белой футболке билеты купили еще двое, но Гэррети едва ли обратил на это внимание. Он проводил тщательную проверку всех систем.

Одна голова, сбитая с толку и ополоумевшая, но в целом работоспособная. Два уставших глаза. Одеревеневшая шея. Две руки, тут проблем нет. Одно туловище, в порядке, если не считать гложущего желудок голода, который никакие концентраты не способны утолить. Две чертовски уставшие ноги. Мышцы болят. Интересно, долго ли еще эти ноги будут идти сами по себе; сколько времени должно пройти, чтобы мозг принял управление и начал наказывать их, заставлять работать, презрев все разумные пределы, только затем, чтобы не заработать пулю в лоб? Через сколько часов они начнут заплетаться все сильнее, потом запротестуют, и в конце концов — остановятся?

Ноги устали конечно, но насколько он мог судить, пока что работали удовлетворительно.

И две ступни. Они болят. У него чувствительные ступни, что уж отрицать. Он уже большой мальчик, так что им приходится таскать туда-сюда 72 с лишним килограмма; и теперь их периодически простреливают странные боли. Гэррети чувствовал, что большой палец одной ноги прорвал носок и неприятно уперся в ботинок — тут он вспомнил историю Стеббинса и страшно перепугался. Но ступни по-прежнему работали, на них не было ни одного волдыря, и он чувствовал, что в принципе они тоже в порядке.

Гэррети, подбодрил он сам себя, ты в отличной форме. Двенадцать человек мертвы, вдвое больше, вероятно, чувствуют сейчас ужасные боли, а ты в порядке. Ты отлично справляешься. Ты великолепен. Ты жив.

Разговор, убитый так жестоко Стеббинсом и его историей, вскорости воскрес снова. Живые люди разговаривают. Янник, номер 98-й, громким голосом обсуждал с Уайманом, номером 97-м, происхождение сидящих на вездеходе солдат. Они сошлись на том, что оно было яркое, разнородное, очень сложное и очевидно ублюдочное.

Пирсон между тем внезапно спросил у Гэррети:

— Тебе когда-нибудь клизму ставили?

— Клизму? — переспросил Гэррети, подумал и сказал: — Нет. Вроде нет.

— А вам, ребята? — спросил Пирсон. — Давайте, признавайтесь.

— Мне ставили, — сказал Харкнесс и хихикнул. — Однажды, когда я был маленьким, мама сделала мне клизму после Хэллоуина. Я тогда съел чуть ли не полную сумку конфет.

— Тебе понравилось? — настойчиво спросил Пирсон.

— Епт, нет, конечно! Да кому может понравиться когда тебе пол литра мыльной воды в...

— Моему брату, — грустно сказал Пирсон. — Я спросил этого сопляка, жалеет ли он, что я иду на Прогулку, и он сказал, мол, нет, мама обещала поставить мне клизму, если я буду хорошо себя вести и не заплачу. Любит он их.

— Это отвратительно, — громко сказал Харкнесс.

— Я тоже так думаю, — хмуро ответил Пирсон.

Через несколько минут к компании присоединился Дэвидсон и рассказал о том, как однажды напился на Стейбенвильской Ярмарке, и когда тайком пробирался в палатку со шлюхами, получил по башке от здоровенной жирной тетки, на которой не было ничего кроме стрингов. Когда Дэвидсон рассказал ей (по его собственным словам), что напился и думал, будто лезет в палатку, где делают татуировки, она разрешила ему немного себя полапать (так он сказал). Он хотел набить на животе флаг Конфедерации.

Арт Бейкер рассказал, как они однажды устроили соревнование, у кого получится зажечь самый большой выхлоп, и там был парень по имени Дэйви Попхэм, который сжег не только волосы на жопе (а их было много), но и часть волос на спине. Воняло так, будто сноп сена сгорел, сказал Бейкер. Харкнесс так смеялся, что заработал предупреждение.

И гонка началась. История следовала за историей, пока и без того шаткое равновесие не обрушилось совершенно. Кто-то еще получил предупреждение, вскоре после этого другой Бейкер — Джеймс — купил билет. Хорошее настроение покинуло группу. Кое-кто начал вспоминать своих девушек, и разговор ушел в сентиментальное русло. Гэррети ничего не говорил о Джен, но на исходе десятого часа, когда угольная тьма ночи начала смешиваться с молочно-белым туманом, ему стало казаться, что она — лучшее, что когда либо с ним случалось.

Они прошли вдоль недлинного ряда ртутных уличных фонарей, закрытых и погашенных, прошли тихо, переговариваясь негромким шепотом. Перед магазином Шопвелл дорога немного расширялась, и там стояла скамейка, а на ней сидела молодая пара: он заснули, прислонившись головами друг к другу. Между ними стояла табличка, но что на ней было написано, прочитать не получалось. Девушка была очень молода — на вид не старше 14-ти — а на ее парне была спортивная рубашка, застиранная настолько, что никогда уже наверное не будет по-настоящему спортивной. Их тени сливались на асфальте в одну, и все Идущие прошли мимо них на цыпочках.

Гэррети посмотрел через плечо, почти уверенный, что рокот мотора разбудит парочку, но те по-прежнему спали, понятия не имея, что событие наступило и прошло. Интересно, а получит девчонка нагоняй от своего старика отца? Она выглядит такой молодой. Возможно на знаке написано «Да-Да Гэррети, Уроженец Мэна». Впрочем, Гэррети надеялся что нет. Почему-то это казалось ему отвратительным.

Он съел свой последний концентрат и почувствовал себя немного лучше. Теперь у него не осталось ничего такого, что мог бы выклянчить Олсон. Кстати, забавно это с Олсоном. Еще шесть часов назад Гэррети мог поклясться, что Олсон спекся. Но он все еще шел, и теперь у него не было предупреждений. Видимо, человек способен на многое, если на кону стоит его жизнь. Пройдено уже 54 мили.

Последние разговоры угасли вместе с безымянным городком. Идущие шли в тишине около часа, и холод снова начала пробираться к Гэррети под куртку. Он доел мамины печенья, скомкал фольгу и швырнул ее в кусты на обочине. Да, он — всего лишь еще одна свинья на гигантском помидорном поле нашей жизни.

МакФриз добыл зубную щетку из недр своего рюкзака и теперь всухую чистил зубы. Все идет по-прежнему, с удивлением думал Гэррети. Если рыгнешь, надо извиниться. Надо махать людям в ответ, потому что так принято. Никто ни с кем особо не ссорится (не считая Барковича), опять же — потому что так принято. Все идет по-прежнему.

Или нет? Он вспомнил, как МакФриз, рыдая, кричал, чтобы Стеббинс заткнулся. Как он дал Олсону сыр, и тот взял его с тупой покорностью побитой собаки. Все вокруг стало как-то особенно ярко, контрастность света, тени повысилась необычайно.

В одиннадцать часов несколько вещей произошли практически одновременно. Прошел слух, что дощатый мостик впереди был смыт сильным дневным штормом. Если моста действительно нет, Прогулку придется временно остановить. По неровным рядам Идущих пробежал радостный ропот, Олсон очень тихо пробормотал:

— Слава богу.

В ту же секунду Баркович вдруг начал громко материть Идущего рядом с ним — приземистого, некрасивого парня с неудачным именем Рынк. Рынк попытался его ударить — действие однозначно запретное — и получил предупреждение за это. Баркович даже с шага не сбился, он просто пригнул голову, поднырнул под удар и продолжил орать:

— Ну же, мудак недоебанный! Я спляшу на твоей могиле! Ну давай, дебил, двигайся живее! Усложни мне задачу!

Рынк снова замахнулся на него, Баркович легко уклонился, но напоролся на парня, идущего рядом. Они оба получили предупреждения; солдаты теперь следили за развитием событий очень внимательно, хотя и не проявляли никаких эмоций — как люди, наблюдающие попытки двух муравьев взобраться на краюху хлеба, подумалось Гэррети.

Рынк пошел быстрее, не глядя на Барковича. Баркович, злой из-за полученного предупреждения (парень которого он толкнул, был Гриббл, — он еще хотел крикнуть Мейджору в лицо, что тот убийца), заорал ему вслед:

— Твоя мать сосет хуи на 42-й улице[15], Рынк!

Услышав это, Рынк внезапно развернулся и бросился на Барковича.

Воздух наполнили крики «Да кончайте уже!» и «Харэ херней страдать!», но Рынк не обратил на них внимания. Он с ревом шел на Барковича, опустив голову.

Баркович ловко обошел его. Рынк споткнулся, разворачиваясь на мягкой, грунтовой обочине, его нога заскользила, и он сел прямо в песок, вывернув колено наружу. Ему объявили третье предупреждение.

— Ну же, дебил! — подгонял его Баркович. — Давай вставай!

И Рынк поднялся. Потом почему-то подскользнулся и упал на спину. Лицо у него было ошеломленное, ничего не понимающее.

Третьей вещью, которая случилась около 11-ти, была смерть Рынка. Перед тем как винтовки выстрелили, случилась секунда совершенной тишины, в которой громко и ясно прозвучал голос Бейкера:

— Теперь, Баркович, ты не просто мелкий паразит. Теперь ты убийца.

Прогремели выстрелы. Пули подбросили тело Рынка в воздух, а потом оно упало и замерло неподвижно на дороге, и одна рука была неуклюже откинута в сторону.

— Да он же сам виноват! — кричал Баркович. — Вы же видели, он первый замахнулся! Правило 8! Правило 8!

Никто ничего не ответил.

— Да идите вы все нахер! Все вы!

МакФриз спокойно сказал:

— Вернись назад и станцуй на нем, Баркович. Давай, развлеки нас. Спляши на нем буги, Баркович.

— Твоя мать тоже сосет на 42-й улице, лицо со шрамом, — грубо сказал Баркович.

— Жду не дождусь, когда твои мозги окажутся размазанными по дороге, — тихо ответил МакФриз. Его рука потянулась к лицу и стала тереть, тереть, тереть шрам. — Я возрадуюсь, когда это случится, ты, мелкий поганый ублюдок.

Баркович неслышно пробормотал что-то в ответ. Другие Идущие отошли от него, словно он распространял вокруг себя чумные бактерии, и теперь он шел в одиночестве.

Где-то в 11:10 они прошли шестидесятую милю, но никаких признаков моста видно не было. Гэррети подумал уже было, что на этот раз слух оказался ложным, но тут Идущие поднялись на вершину небольшого холма и в залитой светом низине впереди увидели группу суетящихся, работающих в спешке людей.

Свет исторгали из себя фары нескольких грузовиков, направленные на перекинутый через быстрый ручей дощатый мост.

— Я реально люблю этот мост, — сказал Олсон, зажигая одну из сигарет МакФриза. — Нет, серьезно.

Но когда они подошли чуть ближе, Олсон тихо издал какой-то неприятный звук и выбросил сигарету в придорожные кусты. Одна из опор моста и несколько смежных досок были смыты потоком, но Отряд прилежно трудился над неисправностью. Вместо опоры был установлен обрубленный телеграфный столб, усиленный снизу чем-то, напоминающем гигантскую бетонную пробку. Доски им заменить было нечем, поэтому они просто положили на их место заднюю дверь одного из грузовиков. Мера временная, но много времени и не требуется.

— Мост короля Людовика Святого[16], — сказал Абрахам, — Может, если парни там впереди притопнут чуток, он снова обрушится.

— Вряд ли, — ответил Пирсон, а потом добавил слабым, срывающимся голосом: — Вот дерьмо!

Авангард, сократившийся к этому моменту до трех-четырех парней, вступил на мост. Настил громыхал под их ногами. И вот они уже на той стороне, идут не оглядываясь. Вездеход остановился, двое солдат спрыгнули и пошли шагом рядом с Идущими. На противоположном берегу еще двое сопровождали авангард. Доски заходили ходуном.

Два мужика в вельветовых куртках стояли, прислонившись к асфальтному катку с надписью «РЕМОНТ ДОРОГ», и курили. На ногах у обоих были зеленые резиновые сапоги.

Они смотрели как парни идут мимо. Когда Дэвидсон, МакФриз, Олсон, Пирсон, Харкнесс, Бейкер и Гэррети прошли нестройной группой, один из них щелчком отправил недокуренную сигарету прямо в реку и сказал:

— Вот он. Это Гэррети.

— Так держать, парень! — крикнул второй. — Я на тебя десять баксов поставил, а ты идешь 12 к 1.

Гэррети заметил несколько обрубков телеграфного столба на земле рядом с катком. Именно эти ребята позаботились о том, чтобы он продолжал идти, нравится ему это или нет. Он приветствовал их поднятой рукой и вступил на мост. Задняя дверца грузовика, уложенная на место досок, громыхнула у него под ногами, и вот мост уже позади. Дорога резко изогнулась, и последним напоминанием о так и не состоявшемся отдыхе стал клиновидный просвет среди деревьев. Впрочем, и он вскоре остался позади.

— А Долгую Прогулку хоть раз останавливали? — спросил Харкнесс.

— Не думаю, — ответил Гэррети. — Что, материал для книги собираешь?

— Нет, — сказал Харкнесс. Голос его прозвучал устало. — Просто интересно.

— Ее каждый раз останавливают, — сказал Стеббинс позади них. — Один раз.

На это никто не ответил.

Примерно полчаса спустя МакФриз подошел к Гэррети и некоторое время молча шел рядом. Потом спросил очень тихо:

— Думаешь, ты победишь, Рей?

Гэррети очень долго обдумывал ответ.

— Нет, — наконец, сказал он. — Нет, я... нет.

Эта простая констатация напугала его. Он снова подумал о билете, который получит, нет — о пуле, которую получит, о последнем мгновении абсолютного знания, о бездонных винтовочных стволах, поворачивающихся в его сторону. О застывших ногах. О внутренностях, сжимающихся в комок. О мышцах, гениталиях, мозге, которые пытаются в последний момент избежать бездны, лежащей всего в одном ударе сердца от них.

Он сглотнул, но в горле было сухо.

— А ты что думаешь — победишь?

— Наверно нет, — сказал МакФриз. — Я понял, что у меня нет шансов сегодня примерно в девять. Видишь ли, я... — Он откашлялся. — Не знаю, как сказать, но я четко представлял, на что иду, понимаешь? — он обвел рукой вокруг, показывая на других. — Большинство из них не представляли. А я знал, каковы мои шансы. Но я не принял в расчет людей. И мне кажется, я никогда до конца не понимал, что это такое на самом деле. Мне кажется, я думал, что когда первый из нас скажет, что больше не может, они направят на него оружие, нажмут на курки, а оттуда выскочат бумажки с надписью «БА-БАХ!»... а потом Мейджор скажет «Обманули дурака», и мы все пойдем по домам. Ты вообще понимаешь, о чем я?

Гэррети вспомнил, какой шок испытал, увидев как голова Кёрли взрывается кровью и мозгом, а тело валится на мостовую, вспомнил его мозги, похожие на овсянку, размазанную по дороге.

— Да, — сказал он. — Да, я понимаю, о чем ты.

— Понадобилось время, чтобы это осознать, но когда ментальный барьер был преодолен, дело пошло быстрее. Шагай или умрешь, такова мораль этой истории. Проще некуда. Речь не идет о выживании сильнейшего, здесь-то я и ошибся, когда позволил втянуть себя в это. Будь так, у меня был бы шанс. Но иной слабак запросто поднимет автомобиль, если под ним окажется его жена. Мозг, Гэррети, — сказал МакФриз хриплым шепотом. — Ни бог, ни человек. Это нечто... нечто в мозгу.

Где-то в темноте закричал козодой. С земли поднимался туман.

— Кое-кто из них будет идти еще долго после того как законы биохимии перестанут действовать. В прошлом году один парень прополз больше 2 миль со скоростью 4 мили в час после того, как обе его ноги одновременно свело судорогой, ты ведь читал об этом, да? Взгляни на Олсона, у него полный набор предупреждений, а он продолжает идти. Баркович, будь он проклят, заправлен высокооктановой ненавистью, и продолжает идти, и ты глянь-ка: просто таки пышет здоровьем. Мне кажется, я так не смогу. Я не устал — не очень устал — пока что. Но я устану, — сейчас шрам на его осунувшемся лице был особенно хорошо виден. — Думаю... думаю, когда я устану... наверно, я просто остановлюсь и сяду.

Гэррети ничего не ответил, но он был встревожен, сильно встревожен.

— Впрочем, Барковича я переживу, — сказал МакФриз словно сам себе. — На это меня хватит, Господь свидетель.

Гэррети посмотрел на часы, они показывали 11:30. Группа прошла пустынный перекресток, на котором стоял припаркованный автомобиль с сонным полицейским внутри. Дорожного движения, которое он должен был регулировать, просто не было. Они прошли мимо, вступили в островок света, излучаемого одинокой ртутной лампой, а потом темнота снова сомкнулась над их головами подобно угольному мешку.

— Мы могли бы дернуть в лес сейчас, и они бы нас не нашли, — задумчиво сказал Гэррети.

— Попробуй, — сказал Олсон. — У них там инфракрасные радары, не считая еще сорока видов следящего оборудования, и в том числе — высокочувствительные микрофоны. Они слышат все, что мы говорим. Чуть ли не дыхание твое слышат. И уж видят ясно как днем, Рей.

И словно в подтверждение его слов, кому-то позади вынесли второе предупреждение.

— Ну вот, теперь и жить-то не интересно, — сказал Бейкер. Его легкий южный прононс прозвучал не к месту, а Гэррети и вовсе показался иностранной речью.

МакФриз отошел в сторону. Темнота словно изолировала их друг от друга, и на Гэррети вдруг накатило пронзительное чувство одиночества. Каждый раз, когда какой-нибудь зверь ломился сквозь чащу леса, через который они шли, Идущие что-то невнятно бормотали, кое-кто взвизгивал; Гэррети с удивлением понял, что ночная прогулка через леса Мэна для некоторых городских может оказаться совсем не веселой. Где-то по левую сторону дороги таинственно заухал филин. Справа кто-то хрустнул ветками, застыл, снова хрустнул, застыл и вдруг разом ломанулся в менее населенные области леса. Кто-то особенно впечатлительный крикнул «Что это было?»

Изменчивые весенние облака впереди стремительно менялись, принимая форму макрели и обещая дождь. Гэррети поднял воротник и прислушался к звуку собственных шагов. Здесь была какая-то хитрость, едва уловимая адаптация, вроде улучшения ночного зрения в зависимости от продолжительности нахождения в темноте. Утром Гэррети потерял звук собственных шагов: он растворился в топоте других девяносто девяти пар ног, не говоря уже о рокоте вездехода. Но сейчас он легко выделял его из других звуков. Его собственный шаг, не похожий ни на какой другой; легкое шарканье, с каким левая ступня время от времени касалась асфальта. Казалось, он чувствует звук своих шагов не менее отчетливо, чем, скажем, биение сердца. Звук жизни и смерти.

В глаза, заключенные в глазницы словно в ловушки, как будто насыпали песка. Ресницы отяжелели. Казалось, энергия вытекает из него через какую-то дырку  в середине. Предупреждения раздавались с монотонной регулярностью, но выстрелов не было. Баркович молчал. Стеббинс снова превратился в призрака, совсем уже потерявшегося где-то позади.

Стрелки на часах показывали 11:40.

Вперед, вперед, к ведьминому часу, подумал Рей. Когда кладбищенская земля разверзается и отпускает на волю своих плесневелых мертвецов. Когда все хорошие маленькие мальчики отправляются на боковую. Когда жены и их любовники предаются плотской постельной возне. Когда пассажиры автобусов впадают в тяжелое забытье по дороге в Нью-Йорк. Когда ничто не прерывает Гленна Миллера на радио, а бармены думают о том, что пора поднимать стулья, и...

Лицо Джен снова встало у него перед глазами. Он вспомнил, как поцеловал ее на Рождество, почти полгода назад; они стояли под пластиковой омелой, которую его мама постоянно вешала на люстру в кухне. Дурацкая дешевка. Смотри, где стоишь. Она не ожидала, ее губы были мягкими, покорными. Хороший поцелуй. О таком только мечтать. Первый его настоящий поцелуй. Он снова поцеловал ее, когда провожал домой. Они стояли на ее подъездной дорожке, погруженные в светло-серую тишину падающего рождественского снега. И это был уже не просто милый поцелуй. Он обнимал ее за талию. Она обняла его за шею, сцепила руки в замок и закрыла глаза (он подглядывал), и он чувствовал ее грудь — под многими слоями одежды, разумеется. Тогда он почти сказал, что любит ее, но нет... это было бы слишком скоро.

Потом они стали учить друг друга. Она научила его тому, что иногда книги нужно читать и просто отбрасывать, а не изучать (он был чем-то вроде зубрилы, что очень забавляло Джен, и ее насмешки поначалу бесили его, но потом он тоже научился видеть в этом смешное). Он научил ее вязать. Это, кстати, было весело. Рея вязать учил отец... пока Отряды его не забрали. А его в свое время научил его отец. Вязание было чем-то вроде мужской традиции в роду Гэррети. Джен была настолько очарована принципом возрастаний и убываний, что очень скоро превзошла его неуклюжие шарфы и варежки и оставила его далеко позади, перейдя к свитерам, трикотажу, и, наконец, к вязанию крючком; она даже делала кружевные салфетки, но бросила это занятие едва овладев навыком, — считала его нелепым.

Еще он научил ее танцевать румбу и ча-ча-ча, которые освоил бесконечными субботними утрами в Школе Современного Танца миссис Амелии Дордженс... это была одна из тех идей его матери, которым он сопротивлялся особенно упорно. Слава богу, мать настояла на своем.

Он вспомнил игру света и тени на практически идеальном овале ее лица, ее походку, мягкие перепады ее голоса, легкое, будоражащее движение ее бедра, и подумал в ужасе, что же он делает здесь, почему идет этой темной дорогой. Он хотел ее прямо сейчас. Он хотел сделать все то же самое заново, но по-другому. И теперь, вспомнив загорелое лицо Мейджора, его усы с проседью и зеркальные очки, он испытал такой дикий страх, что ноги его сделались слабыми и словно резиновыми. Зачем я здесь? в отчаяньи спрашивал он себя, и не получая ответа, спрашивал снова: зачем я...

Где-то в темноте грохнули выстрелы, а затем раздался звук падающего на бетон мертвого тела — звук, который невозможно ни с чем спутать. Страх снова овладел им, слепой, удушающий страх; ему захотелось бежать — нырнуть в кусты и бежать, бежать, бежать пока не отыщет Джен и не будет в безопасности.

МакФриз идет, чтобы пережить Барковича. А он сосредоточится на Джен. Он будет идти к Джен. Для близких и родственников Идущих резервируются места в первых рядах, так что он ее увидит.

Он вспомнил о том, как поцеловал ту, другую девушку, и ему стало стыдно.

С чего ты взял, что справишься? Судорога... волдыри... неудачный порез, или кровь носом пойдет и не прекратится... какой-нибудь холм, который окажется слишком высоким, слишком длинным. С чего ты взял, что справишься?

Я справлюсь, я справлюсь.

— Поздравляю, — сказал МакФриз, подойдя сзади, так что Гэррети вздрогнул от неожиданности.

— А?

— Полночь. Вот он, Гэррети, вот еще один день, и мы продолжаем бороться.

— И много еще дней, — добавил Абрахам. — У меня, по крайней мере. Не то чтобы мне было жалко, вы ж понимаете.

— Сто пять миль до Олдтауна, если кому интересно, — устало вставил Олсон.

— Да срать на этот Олдтаун, — сказал МакФриз. — Ты бывал там, Гэррети?

— Нет.

— А в Огасте? Боже, я думал это в Джорджии.

— Да, я бывал в Огасте. Это столица штата...

— Региона, — сказал Абрахам.

— Муниципальный губернаторский дворец, несколько крупных транспортных развязок, пара кинотеатров...

— Неужто в Мэне и кинотеатры есть?

— Ну да, штат у нас небольшой, — сказал Гэррети, усмехаясь.

— Погоди, мы еще в Бостон ворвемся, — сказал МакФриз.

Идущие застонали.

Дальше по дороге стали слышны приветственные крики, возгласы и свист. Гэррети услышал свое имя и его захлестнуло смятение. Прямо впереди, примерно в полумиле стоял ветхий дом, заброшенный и полуразвалившийся. Но кто-то включил мощный прожектор, направив его на выложенную сосновыми ветками огромную надпись на фасаде:

ГЭРРЕТИ — НАШ ЧЕЛОВЕК!!!

Ассоциация родителей округа Арустук.

— Слышь, Гэррети, а где родители? — крикнул кто-то.

— Дома, детей делают, — сконфуженно ответил Гэррети.

Мэн несомненно был его родиной, но сейчас он стал находить все эти знаки, выкрики и подшучивание товарищей несколько унизительными. Он обнаружил за последние пятнадцать часов, что помимо всего прочего свет рампы его не слишком привлекает. Все эти миллионы людей, которые за него болели и ставили на него деньги (12 к 1, как сказал тот дорожный работник... это много или мало?) пугали его.

— Можно подумать, они оставили тут валяться несколько пухленьких, сочных родителей, — сказал Дэвидсон.

— Шлюхи из школьного комитета? — спросил Абрахам.

На этот раз подкалывали его без энтузиазма, и вскоре перестали. Дорога быстро убивает желание дразнить. Они преодолели еще один мост, на этот раз бетонный, да и река, которую он пересекал, была довольно широкой. Вода текла под ними, похожая на черный шелк. Редкие сверчки осторожно стрекотали, и примерно в пятнадцать минут первого пролился быстрый, холодный дождь.

Впереди кто-то вдруг заиграл на губной гармошке. Недолго музыка играла (совет номер 6 — сберегай дыхание), но услышать ее было приятно. Немного похоже на Black Old Joe, подумал Гэррети. Над окрестными полями причитания слышны. Чернокожие рыдают, Юинг спит в сырой земле.

Нет, это не Black Old Joe, это какая-то другая из классических расистских мелодий Стивена Фостера. Старый добрый Стивен Фостер. Упился до смерти. Так же как и По, это все знают. По был некрофилом, а еще он женился на своей 14-летней кузине, что также делает его педофилом. Безнадежно испорченные парни, — он и Стивен Фостер. Если бы только они смогли дожить до Долгой Прогулки, подумал Гэррети. Они могли бы вместе написать первый в мире Мерзейший Мюзикл. Хозяин вдаль идет, или Марш Болтунов, а то и...

Впереди закричали, и у Гэррети кровь застыла в жилах. Голос принадлежал очень молодому человеку. И в его крике не было слов. Это был просто вопль. Темная фигура отделилась от группы, метнулась через обочину и, пробежав прямо перед вездеходом (Гэррети сейчас даже не мог вспомнить, когда это вездеход успел к ним вернуться после того моста), бросилась в лес. Прозвучали выстрелы. Мертвое тело с громким треском упало на землю, ломая подлесок и кусты можжевельника. Один из солдат спрыгнул с вездехода и вытащил безвольное тело на дорогу. Гэррети апатично наблюдал за ним и думал, что даже страх со временем блекнет. Даже смерти бывает слишком много.

Губная гармошка насмешливо заиграла отбой, и кто-то — судя по голосу, Колли Паркер — сердито заорал на нее, чтоб заткнулась. Стеббинс рассмеялся. Гэррети вдруг разозлился на Стеббинса, ему захотелось повернуться к нему и спросить, понравится ли ему, Стеббинсу, если кто-нибудь посмеется над его смертью. Такого можно ожидать от Барковича. Баркович сказал, что станцует на многих могилах, и есть уже шестнадцать таких, на которых он может танцевать хоть сейчас.

Но останутся ли у него ноги, которыми нужно танцевать? подумал Гэррети. Укол боли вдруг пронзил его правую ступню. Мышцы напряглись тревожно, но потом вернулись к норме. Гэррети с ужасом ждал повторения приступа. В следующий раз будет хуже. В следующий раз его нога превратится в бесполезный кусок дерева. Но ничего не случилось.

— Я не могу дальше идти, — хрипло выдавил Олсон. В темноте его лицо виднелось светлым пятном. Никто не ответил.

Тьма. Будь она проклята. Гэррети казалось, что они заживо погребены в ней. Вмурованы в нее. Солнце взойдет лет через сто. Многие из Идущих так и не увидят солнца. Даже рассвета не увидят. Их всех закопали на полтора метра во тьму. Не хватает только монотонного бормотания священника, чей голос приглушен свеженькой тьмой, но слова разобрать можно, — и скорбящих рядом. Скорбящие же не были даже уверены, что они здесь, что они живы, и они кричали, царапали, скребли ногтями крышечно-гробовую темноту, воздух расслаивался и ускользал, воздух превращался в ядовитый газ, надежда таяла, пока сама не становилось тьмой, и надо всем этим сонный церковно-колокольный голос священника и нетерпеливое шарканье скорбящих, которым не терпится вернуться обратно в теплый майский полдень. И затем — всепобеждающий, дышащий, шевелящийся хор жуков и мошек, которые ползут по земле извиваясь, торопясь на пиршество.

Я могу сойти с ума, подумал Гэррети. Я так совсем с катушек съеду.

Легкий ветер пролетел, задевая верхушки сосен.

Гэррети повернулся спиной вперед и помочился. Стеббинс чуть отодвинулся, а Харкнесс издал кашляюще-храпящий звук. Он шел в полусне.

Гэррети вдруг стал слышать все маленькие звуки вокруг: кто-то отхаркнул и сплюнул, кто-то другой чихнул, кто-то впереди и справа шумно жевал. Кто-то тихо спросил кого-то, как он себя чувствует. Последовал невнятный ответ. Янник пел шепотом, тихо и ужасно фальшиво.

Осведомленность. Все зависело от того, насколько ты осведомлен. Но так не всегда будет.

— Зачем я ввязался в это? — вдруг безнадежно спросил Олсон, невольно дублируя недавние мысли Гэррети. — Почему я позволил себя в это втянуть?

Никто не ответил ему. Ему уже давно никто не отвечал. Как будто он уже умер.

Выпал еще один короткий легкий дождь. Они прошли очередное старое кладбище с церковью рядом, потом мимо магазинчика, и теперь шли сквозь небольшую общину, каких много в Новой Англии, с маленькими аккуратными домиками. Дорога прошла через миниатюрный деловой квартал, где собралось наверное с дюжину людей, чтобы посмотреть на Идущих. Зеваки приветствовали их, но как-то приглушенно, словно боялись разбудить соседей. Гэррети заметил, что молодых среди них не было. Самым молодым был человек с напряженным взглядом, ему было лет 35. На нем были очки без оправы и поношенная спортивная куртка, которую он запахнул полностью, спасаясь от ночного холода. Его волосы топорщились на затылке, и Гэррети с удивлением заметил, что ширинка у него застегнута не до конца.

— Вперед! Да! Вперед! Вперед! Да-да! — тихо скандировал он, безостановочно размахивая пухлой ручкой и обжигая взглядом каждого из идущих мимо.

На другом конце деревушки заспанный полицейский не давал проехать грузовику, дожидаясь пока пройдут Идущие. Потом были еще четыре светофора, заброшенное, покрытое трещинами здание с надписью «ФЕРМА ЭВРИКИ №81» на здоровенных воротах, и все, на этом город закончился. Сам не зная почему, Гэррети вдруг почувствовал себя так, словно побывал в одном из рассказов Ширли Джексон[17].

МакФриз пихнул его локтем.

— Глянь на этого чувака, — сказал он.

«Этим чуваком» был высокий парень в нелепом темно-зеленом длинном плаще, полы которого хлопали его по коленям. Он шел, обхватив голову руками, так что было похоже на тюрбан, и раскачивался взад-вперед. Гэррети присмотрелся к нему с каким-то академическим интересом. Он не помнил, чтоб видел конкретно этого Идущего раньше... но темнота ведь меняет лица.

Парень споткнулся о собственную ногу и чуть не упал, но продолжил идти. Гэррети и МакФриз молча наблюдали за ним, словно зачарованные, минут наверное десять, совершенно забыв о собственной боли и усталости. Парень в плаще шел, не издавая ни звука.

В конце-концов он все-таки упал и был предупрежден. Гэррети решил, что он уже не поднимется, но ошибся. Теперь он шел совсем рядом с Гэррети и его компанией. Он был очень некрасив, этот парень, и на лацкане его плаща был закреплен номер 45.

— Что с тобой? — прошептал ему Олсон, но парень как будто не услышал. Так бывает каждый раз, заметил Гэррети. Они перестают замечать кого бы то ни было вокруг. Не обращают ни на что внимания — ни на что, кроме дороги. Они смотрят на дорогу с такой ужасной сосредоточенностью, как будто это туго натянутая веревка, по которой они должны перейти бескрайнюю, бездонную пропасть.

— Как тебя звать? — спросил он у парня, но ответа не получил. И вдруг понял, что задает этот вопрос снова и снова, бесконечно повторяя его как какую-нибудь идиотскую мантру, которая должна спасти его от ужасной участи, поджидающей в темноте. — Как тебя звать, а? Как тебя зовут, как тебя...

— Рей, — МакФриз дергал его за рукав.

— Он не говорит, Пит, заставь его, пусть скажет свое имя...

— Оставь его, — сказал МакФриз. — Он умирает, оставь его.

Парень с номером 45 на лацкане плаща снова упал, на этот раз на лицо. Когда он поднялся снова, на лбу его кровью набухали несколько царапин. Компания Гэррети уже обогнала его, но это не помешало им услышать, как он получает последнее предупреждение.

Они прошли участок еще более глубокой тьмы: дорога шла под железнодорожной эстакадой. Снаружи капал дождь, и в этом каменном мешке звук падающих капель казался таинственным и глухим. Было очень сыро. Потом они снова вышли, и Гэррети ощутил благодарность, увидев, что впереди лежит длинный, ровный участок дороги.

45-й снова упал. Окружающие бросились от него врассыпную. Грохнули выстрелы. Гэррети решил, что имя этого парня не столь уж и важно.


Глава шестая

— А теперь наши участники находятся в изолированных кабинках.

Джек Берри. Двадцать одно[18]

Полчетвертого утра.

Для Гэррети эта минута стала самой долгой минутой самой долгой ночи в его жизни. Это был отлив, мертвый отлив, время, когда море сдает позиции, оставляя на мокром пляже разбросанные водоросли, ржавые пивные банки, использованные презервативы, битые бутылки, разломанные буйки и замшелые скелеты в рваных плавках. Это был мертвый отлив.

После парня в зеленом плаще билеты получило еще семь человек. Примерно в два часа утра трое ушли практически одновременно, словно сухие кукурузные скирды, поваленные первым осенним ураганом. Пройдено уже 75 миль, и 24 человека мертвы.

Но это все не важно. Единственное, что имеет значение — это мертвый отлив. Полчетвертого утра и мертвый отлив. Прозвучало очередное предупреждение, а вскоре после него и выстрелы. На этот раз это был знакомый — номер 8, Дэвидсон, тот, который на Стейбенвилльской ярмарке залез в палатку со шлюхами.

Гэррети мгновение смотрел в бледное, забрызганное кровью лицо Дэвидсона, а потом снова перевел взгляд на дорогу. В последнее время он много смотрит на дорогу. Иногда линия посередине бывает сплошной, иногда — прерывистой, а иногда — двойной, как трамвайные рельсы. Непонятно, как могут люди ездить по этой дороге все остальные дни в году и не замечать рисунка жизни и смерти на этой белой краске. Или они все же видят его?

Мостовая завораживала его. Как хорошо и как просто было бы сесть на эту твердую поверхность. Сначала присаживаешься на корточки, и напряженные коленные суставы издают щелчок, похожий на выстрел игрушечного пистона. Затем упираешься ладонями в холодную, усыпанную мелким мусором поверхность и опускаешь ягодицы вниз, чувствуя как асфальт перенимает давление твоих семидесяти двух с лишним килограмм... а потом ложишься, просто заваливаешься на спину и лежишь, ощущая, как расправляется усталая спина... смотришь вверх, на раскачивающиеся вокруг тебя деревья, на волшебный звездный хоровод... не слышишь предупреждений, просто смотришь в небо и ждешь... ждешь...

Да.

Слышишь звуки шагов, когда другие Идущие уходят с линии огня, оставляя тебя в одиночестве, как жертву на заклание. Слышишь шепотки. Это Гэррети, эй, Гэррети сейчас получит билет! Может успеешь еще услышать, как смеется Баркович, натягивая в очередной раз свои воображаемые танцевальные туфли. Движение винтовок, которые прицеливаются в тебя, а затем...

Усилием воли он оторвал взгляд от дороги и обвел мутным взором тени вокруг. Потом посмотрел на горизонт, желая разглядеть там хотя бы намек на свет восходящего солнца. Конечно, там ничего не было. Ночь была по-прежнему темна.

Они прошли еще два или три мелких городка, все темные и слепые. После полуночи им повстречалось с три дюжины сонных зрителей, из тех твердолобых, которые всегда упорно бодрствуют 31-го декабря, желая встретить Новый год во что бы то ни стало. Все остальное время представляло собой не более чем безумную мешанину полусна-полубодрствования.

Гэррети присмотрелся к лицам, окружающих его людей, но не увидел никого знакомого. И вдруг им овладела иррациональная паника. Он хлопнул по плечу парня, идущего впереди.

— Пит? Пит, это ты?

Парень ускользнул от него с недовольным ворчанием и даже не оглянулся. Гэррети помнил, что Олсон шел слева, а Бейкер — справа, но сейчас слева никого не было, а у человека справа щеки были гораздо более пухлыми, чем у Арта Бейкера.

Каким-то образом он умудрился сойти с дороги и приткнуться к толпе бойскаутов-полуночников. И теперь его ищут. Охотятся за ним. Пушки, собаки, и Отряды с радарами и тепловизорами и...

Облегчение захлестнуло его. Вот же Абрахам, впереди на четыре часа. Требовалось только голову чуть-чуть повернуть. Этого дылду трудно было с кем-либо перепутать.

— Абрахам! — громко прошептал Гэррети. — Абрахам, ты не спишь?

Абрахам что-то пробормотал.

— Я говорю, ты не спишь?

— Не сплю, мать твою, Гэррети, оставь меня в покое.

Ну он хотя бы не отбился от своих. Ощущение полной дезориентации прошло.

Кому-то впереди вынесли третье предупреждение, и Гэррети подумал: а у меня ни одного нет! Я могу присесть на минутку, или даже на полторы, я могу...

Но тогда уже не встать.

Да конечно же я встану, сказал он себе. Конечно же встану, надо просто...

Просто умереть. Он вспомнил, как обещал матери, что они все увидятся во Фрипорте. Он пообещал это с легким сердцем, почти не задумываясь. Вчера утром, в девять часов, его прибытие во Фрипорт было чем-то само собой разумеющимся. Но это больше не игра, это трехмерная реальность, и вероятность войти во Фрипорт на окровавленных культяпках выглядела теперь очень вероятной вероятностью.

Кого-то еще застрелили... на этот раз позади. Стрелок прицелился плохо, и несчастливый обладатель билета очень долго неприятно кричал, пока еще одна пуля не оборвала его крик. Без какой бы то ни было причины Гэррети подумал о беконе, и рот его наполнился тяжелой, кисловатой слюной, отчего его едва не стошнило. Интересно, а 26 — это необычно высокий или необычно низкий показатель для 75-ти миль?

Его голова медленно опустилась вниз, и ноги пошли сами по себе. Он думал о похоронах, на которых побывал в детстве. Хоронили Фрики[19] Д'Аллессио. Не то чтобы его на самом деле звали Фрики, нет — его звали Джордж, но все дети называли его Фрики, потому что он был немного косоглазым...

Гэррети помнил, как Фрики ждал, чтобы его выбрали в команду по бейсболу, и всегда оставался в числе последних, и как его поломанные глаза перемещались с одного капитана на другого, светясь надеждой, словно у теннисного фаната, наблюдающего матч. Его всегда ставили в глубоком центре, куда долетало не так много мячей, и он не мог причинить особого вреда; один его глаз почти совсем ослеп, и ему не хватало ощущения глубины, чтобы оценивать расстояние до мяча. Однажды мяч полетел к нему, и пока Фрики хватал перчаткой воздух перед собой, врезался ему в лоб с громким бом!, как будто дыню раскололи рукоятью кухонного ножа. На его лбу еще неделю виднелся отпечаток этого удара, похожий на клеймо.

Фрики сбила машина на Федеральной дороге № 1 неподалеку от Фрипорта. Одни из друзей Гэррети, Эдди Клипштейн, видел, как это произошло. На целых шесть недель он поработил всех детей рассказами о том, как машина стукнула велосипед с сидящим на нем Фрики Д'Алессио, как Фрики перелетел через руль, (а удар был так силен, что его плебейские ботинки остались на месте), как его ноги нелепо раскачивались в этом коротком, бескрылом полете, который очень скоро закончился у каменной стены, в которую Фрики врезался головой, и как его мозги растеклись по этой стене, больше похожие на выдавленный из тюбика клей.

Гэррети пошел на похороны Фрики, но прежде, чем попасть на них, он едва не избавился от завтрака, думая о том, увидит ли голову Фрики растекшейся в гробу как гигантская капля клея «Момент», но Фрики выглядел хорошо, на нем была его спортивная куртка и галстук, и значок за посещение собраний бойскаутов, у него был такой вид, будто стоит кому-нибудь произнести слово «бейсбол», как он тут же встанет из гроба и пойдет. Косые глаза покойника были закрыты, и Гэррети, в общем, испытал облегчение.

Это был единственный покойник, которого Гэррети видел, прежде чем попал сюда, и это был чистый, аккуратный покойник. Ничего общего с Эвингом или парнем в водонепроницаемом плаще, или Дэвидсоном с кровью на бледном, усталом лице.

Мир свихнулся, накатило вдруг на Гэррети тягостное понимание. Просто-напросто повредился умом.

Без четверти четыре он получил первое предупреждение и дважды сильно ударил себя по лицу, чтобы проснуться. Его тело совершенно продрогло. Почки ныли, но в то же время, он чувствовал, что не хочет пока что в туалет. Возможно это только воображение, но ему показалось, что звезды на востоке стали чуть бледнее. С изумлением он понял вдруг, что вчера в это же время он спал на заднем сиденье автомобиля, который вез его к границе. Он словно наяву видел себя, развалившегося там, лежащего на спине без движения. Ему ужасно захотелось вернуться туда. Всего лишь на сутки назад.

Без десяти четыре.

Он огляделся вокруг, испытывая особый род удовольствия — равнодушный, одинокий — от того, что был одним из немногих бодрствующих и в полном сознании. Определенно становилось светлее, света было уже достаточно для того, чтобы разглядеть отдельные черты шагающих рядом силуэтов. Бейкер шел впереди — это точно был Арт, Гэррети узнал его хлопающую на ветру рубашку в красную полосу — а рядом с ним и МакФриз. Он удивился, увидев Олсона слева от себя — тот шел рядом с вездеходом. Гэррети был уверен, что Олсон получил свой билет в эти утренние часы вместе с прочими, и был даже благодарен за то, что ему не пришлось этого увидеть. Сейчас было еще слишком темно, чтобы понять, как он выглядит, но голова его болталась вверх-вниз в такт ходьбе, как у тряпичной куклы.

Перси, чья мама так драматично появлялась время от времени, оказался теперь неподалеку от Стеббинса. Он шел каким-то перекошенным шагом, как моряк, только что сошедший на берег после долгого рейса. Также Гэррети заметил Гриббла, Харкнесса, Уаймана и Колли Паркера. Большинство его знакомых по-прежнему были в игре.

К четырем часам горизонт стал заметно светлеть, и Гэррети ощутил подъем. Теперь он вспоминал черный туннель ночи с ужасом, и не понимал, как вообще сумел пройти его.

Он немного ускорил шаг, догоняя МакФриза, который шел, опустив подбородок на грудь; его полуоткрытые глаза были безжизненны и пусты, он скорее спал, чем бодрствовал. Тонкая струйка слюны свисала из уголка его рта и ловила собою первое робкое прикосновение рассвета, отражая его свет с изумительной точностью. Гэррети завороженно уставился на это странное явление. Ему совсем не хотелось выводить МакФриза из его дремы, сейчас ему было вполне достаточно просто находиться рядом с человеком, который ему нравится, который тоже пережил эту ночь.

Они прошли мимо каменистого, чересчур пологого луга, окруженного забором из обтесанных жердей, на котором неподвижно стояли пять коров, смотрели на Идущих и задумчиво жевали. Маленькая собака выбежала со двора и затявкала на них. Солдаты  подняли винтовки, готовые застрелить животное, если оно вдруг помешает кому-нибудь из Идущих, но пес только носился взад-вперед вдоль обочины, храбро бросая им вызов с безопасного расстояния. Кто-то сипло крикнул, приказывая ей заткнуться нахрен.

Гэррети впал в некое подобие транса, наблюдая за тем, как начинается рассвет. Он смотрел как небо и земля постепенно светлеют. Смотрел, как белая кромка на горизонте становится сначала нежно-розовой, потом красной, и наконец золотой. Еще один человек сошел с дистанции, прежде чем ночь окончательно сдалась, но Гэррети едва ли слышал выстрелы. Ярко-красная дуга солнечного диска выглянула из-за горизонта, потом вдруг скрылась за маленькой тучкой, и тут же вернулась, стремительно одолев ее. День обещал быть прекрасным, и Гэррети приветствовал его полуосознанной мыслью: слава богу, я умру при свете дня.

Где-то сонно чирикнула птичка. Они прошли еще одну ферму, и человек с бородой, опустив на землю свою тележку, набитую тяпками, граблями и семенами для посадки, помахал им рукой.

Ворона хрипло каркнула из темного леса. Первые лучи солнца нежно коснулись лица Гэррети, и ему было приятно это прикосновение. Он широко улыбнулся и крикнул, требуя новую флягу.

МакФриз дернул головой, словно пес, которого вырвали из сладкого сна, где он гнался за кошкой, и огляделся вокруг мутным взглядом.

— Господи, день уже. Гэррети, уже день. Который час?

Гэррети посмотрел на часы и удивился, увидев что уже четверть пятого. Он показал МакФризу циферблат.

— Сколько миль? Не знаешь?

— Думаю, около 80-ти. И 27 выбыло. Мы на четверть ближе к дому, Пит.

— Да, — улыбнулся МакФриз. — Это верно.

— Еще как.

— Тебе лучше? — спросил Гэррети.

— На тысячу процентов.

— И мне тоже. Думаю, это из-за солнечного света.

— Боже мой, сегодня наверное народу будет... Ты читал ту статью в Уорлдз Уик о Долгой Прогулке?

— Пробежал глазами, — сказал Гэррети. — Искал свое имя в основном.

— Там говорится, что на Долгую Прогулку ежегодно ставится около двух миллиардов долларов. Два миллиарда!

Бейкер тоже наконец очнулся и присоединился к ним.

— Мы в школе скидывались в общий котел, — сказал он. — Каждый вкладывал четвертак, а потом мы вытягивали из шапки бумажки с написанными на них трехзначными цифрами. Тот, чья цифра оказывалась ближе всего к числу километров, пройденных Прогулкой, забирал все деньги.

— Олсон! — весело крикнул МакФриз. — Ты только представь себе, сколько бабла на тебя поставили! Представь себе эту толпу с пачками денег, возложенных прямо на твою тощую задницу!

Олсон ответил ему усталым, истощенным голосом, что каждый, кто возложил пачку денег на его тощую задницу, может совершить над собой два непристойных действия, причем второе прямо проистекает из первого. МакФриз, Бейкер и Гэррети рассмеялись.

— Сегодня будет много симпатичных девчонок, — сказал Бейкер, хитро скосив глаза на Гэррети.

— Я с этим завязал, — ответил Гэррети. — Впереди меня ждет девушка. С этих пор я веду себя прилично.

— Безгрешен и в мыслях, и в словах, и на деле, — нравоучительно сказал МакФриз.

Гэррети пожал плечами.

— Воспринимай как хочешь, — сказал он.

— Шансы, что тебе удастся сделать с ней что-нибудь большее, чем просто помахать ручкой, — один к ста, — прямо сказал МакФриз.

— Один к семидесяти трем.

— Все равно неслабо.

Но настроение Гэррети не так просто было испортить.

— У меня такое чувство, будто я могу идти вечно, — мягко сказал он.

Кое-кто, услышав это, поморщился.

Они прошли мимо круглосуточной заправки, и один из работников вышел, чтобы помахать им. Почти все помахали ему в ответ. Работник выкрикивал подбадривающие слова, в частности — Уэйну, номеру 94.

— Гэррети? — тихо сказал МакФриз.

— Что?

— Я не смогу перечислить всех, кто сошел с дистанции. А ты?

— Нет.

— Баркович?

— Нет. Он впереди. Перед Скраммом, видишь?

МакФриз пригляделся.

— Да, вроде вижу.

— Стеббинс по-прежнему позади.

— Не удивлен. Странный парень, правда?

— Ага.

Они замолчали. МакФриз глубоко вздохнул, потом снял рюкзак и достал оттуда несколько миндальных печений. Он предложил одно Гэррети, и Гэррети взял.

— Как бы я хотел, чтоб все это уже кончилось, — сказал он. — Так или иначе.

Они молча съели свои печенья.

— Мы должно быть уже прошли полдороги до Олдтауна, да? — спросил МакФриз. — Восемьдесят пройдено, восемьдесят впереди.

— Наверно, — сказал Гэррети.

— Раньше вечера не дойдем.

Услышав слово «вечер», Гэррети почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Не дойдем, — сказал он, и вдруг спросил: — Откуда у тебя этот шрам, Пит?

Рука МакФриза непроизвольно потянулась к шраму.

— Это долгая история, — коротко ответил он.

Гэррети присмотрелся к нему. Его волосы были всклокочены и сбились в колтуны от пыли и пота. Одежда вся обвисла и измялась. На мертвенно-бледном лице особенно выделялись синяки под красными от лопнувших сосудов глазами.

— Дерьмово выглядишь, — сказал он и вдруг расхохотался.

МакФриз ухмыльнулся.

— Ты тоже не то чтобы из рекламы дезодоранта вышел.

И они оба рассмеялись, и смеялись долго и истерично, хлопая друг друга по спине и одновременно пытаясь идти. Это был весьма неплохой способ окончательно распрощаться с ночным кошмаром. Так продолжалось пока Гэррети и МакФриз оба не схлопотали по предупреждению. Тогда они прекратили смеяться и разговаривать, и погрузились в заботы дня.

Думать, подумал Гэррети. Вот главная забота дня. Думать. Думать, и еще одиночество, потому что совершенно не важно, проведешь ты эти дневные часы с кем-нибудь или один, — в конце ты всегда одинок. Ему казалось, что на счетчике его мыслей миль теперь не меньше, чем прошли ноги. Слова возникали все новые и новые, и от них никак было не избавиться. Ситуация располагала, например, задуматься — что за мысли блуждали в голове у Сократа, когда он уже выпил свой смертельный коктейль?

Где-то сразу после пяти они прошли первую группку истинных ценителей зрелища — четырех мальчиков, которые сидели, по-индийски скрестив ноги, рядом со своей палаткой. Один был все еще в спальном мешке, сонный и важный словно эскимос. Их руки двигались монотонно, словно метрономы. Ни один не улыбался.

Вскоре дорога, по которой они шли, влилась в другую, более широкую дорогу. В этой было три полосы движения — и покрыта она была ровным, хорошим асфальтом. Они прошли ресторанчик для дальнобойщиков, и каждый считал себя обязанным помахать и свистнуть трем молоденьким официанткам, которые сидели на ступеньках — просто чтобы показать: мы по-прежнему полны энергии. И только Колли Паркер говорил отчасти серьезно.

— В пятницу вечером, — громко крикнул он. — Запомните это. Вы и я, в пятницу вечером.

Гэррети подумал, что все это в принципе ребячество, но помахал, да и девушки как будто не возражали. Идущие, по мере того, как все большее их число просыпалось для первых солнечных лучей второго дня мая, распределились по всей ширине дороге. Гэррети на глаза снова попался Баркович, и он подумал — а может этот как раз умнее прочих? Когда нет друзей — и терять некого.

Через несколько минут по рядам снова прошло сообщение, и на этот раз это была тук-тук шутка[20]. Брюс Пастор, шедший прямо перед Гэррети, повернулся к нему и сказал:

— Тук-тук, Гэррети.

— Кто там?

— Мейджор.

— Мейджор кто?

— Мейджор пердолит мамашу на завтрак, — сказал Брюс Пастор и громко засмеялся.

Гэррети усмехнулся и передал шутку МакФризу, который передал ее Олсону. Когда шутка зашла на второй круг, Мейджор пердолил на завтрак уже бабушку. В третий раз это была бедлингтон-террьер Шейла, которая так часто появлялась с ним во всяческих пресс-релизах.

Гэррети все еще смеялся над последним вариантом, когда вдруг заметил, что смех МакФриза сошел на нет. Он уставился со странной сосредоточенностью на каменные лица солдат, сидящих на вездеходе. А те бесстрастно смотрели на него.

— Вам кажется, это смешно? — внезапно заорал МакФриз.

Его истошный крик перекрыл общий смех, и все замолчали. Лицо МакФриза потемнело от прихлынувшей крови. Шрам наоборот — ярко побелел и стал похож на восклицательный знак; и на какую-то секунду Гэррети вдруг испугался, что его друга хватит удар.

— Мейджор сам себя пердолит, вот что я думаю! — хрипло кричал МакФриз. — А вы, ребята, вы наверное друг друга пердолите, да? Смешно, а? Оборжаться можно, вы, толпа долбанутых кретинов! Просто сдохнуть со смеху, разве нет?

Окружающие встревоженно посмотрели на МакФриза и отвернулись.

МакФриз побежал к вездеходу. Двое или трое солдат подняли винтовки, готовые стрелять, но МакФриз остановился и, подняв руки над головой, затряс ими словно безумный дирижер.

— А ну идите сюда! Бросайте к черту винтовки, и давайте сюда! Я вам покажу пару шуток!

— Предупреждение, — сказал один из них идеально невыразительным голосом. — Предупреждение 61-му. Второе предупреждение.

Боже мой, беспомощно подумал Гэррети. Он же сейчас получит билет, и он так близок... он стоит так близко к ним... он полетит через воздух, совсем как Фрики Д'Алессио. МакФриз сорвался на бег, догнал вездеход, остановился и плюнул на него. Слюна стекла вниз, прочертив линию на пыльном борту машины.

— Ну же! — вопил МакФриз. — Давайте спускайтесь сюда! Можете по-одному, а можете все вместе, мне насрать!

— Предупреждение! Третье предупреждение, 61-й, последнее.

— Засунь его себе в жопу!

Внезапно, сам не ведая что творит, Гэррети развернулся и побежал назад, тут же получив предупреждение. Уловил он это только частью сознания. Солдаты отсчитывали последние секунды жизни МакФриза. Гэррети схватил его за руку.

— Пойдем...

— Убирайся, Рей, я буду с ними драться!

Гэррети вытянул руки и с силой пихнул МакФриза.

— Они тебя пристрелят, ты, идиот!

Стеббинс прошел мимо.

МакФриз взглянул на Гэррети словно увидел впервые. Через секунду Гэррети получил свое третье предупреждение; он понимал, что от билета МакФриза отделяют считанные мгновения.

— Иди к черту, — сказал МакФриз мертвым, бесцветным голосом. И снова пошел.

Гэррети пошел рядом с ним.

— Я просто подумал, что тебе сейчас билет выдадут, вот и все.

— Но не выдали, спасибо мушкетеру, — угрюмо сказал МакФриз. — Твою мать, да мы все получим по билету.

— Кто-то да выиграет. Это может быть один из нас.

— Все ложь, — сказал МакФриз дрожащим голосом. — Нет никакого победителя, нет Награды. Они просто отводят последнего куда-нибудь за сарай и там убивают.

— Ну почему ты такой тупой?! — яростно закричал на него Гэррети. — Ты же ни малейшего понятия не имеешь, о чем...

— Проигрывают все, — сказал МакФриз.

Его глаза глубоко запали в глазницы, и смотрели оттуда как какие-то злобные зверьки. Теперь они шли отдельно от других — остальные старались держаться подальше, по крайней мере, какое-то время. МакФриз вплотную подступил к черте, и Гэррети в каком-то смысле тоже — ведь побежав спасать МакФриза, он предал свой собственный интерес. По всей вероятности, он удержал МакФриза оттого, чтобы стать номером двадцать восьмым.

— Проигрывают все, — повторил МакФриз. — Уж лучше поверь.

Они перешли железнодорожный переезд. Прошли под каменным мостом. На другой стороне они прошли мимо закрытой закусочной Дэйри Куин с объявлением в окне: ОТКРЫТИЕ НОВОГО СЕЗОНА 5 ИЮНЯ.

Олсон получил предупреждение.

Гэррети почувствовал, как его похлопали по плечу, и посмотрел назад. Это был Стеббинс. Он выглядел точно также, как и накануне вечером — не лучше и не хуже.

— Твой друг злится на Мейджора, — сказал он.

МакФриз как будто и не услышал.

— Ну да, похоже на то, — сказал Гэррети. — Я тоже уже как бы не горю желанием пригласить его домой на чашечку чая.

— Посмотри назад.

Гэррети посмотрел назад. Второй вездеход нагонял их, и пока Гэррети смотрел, третий вырулил с боковой дороги.

— Мейджор едет, — сказал Стеббинс, — и все сейчас взбодрятся. — Он улыбнулся, словно улыбнулась ящерица. — Они пока что не ненавидят его. Еще нет. Они просто думаю, что ненавидят. Им кажется, что они прошли через ад. Но подожди до вечера. Подожди до завтра.

Гэррети посмотрел на него с тревогой.

— А если они его освистают или будут в него флягами кидать, или еще что-нибудь в этом роде?

— Ты собираешься кидать в него флягу? Или свистеть на него?

— Нет.

— И никто не собирается. Вот увидишь.

— Стеббинс?

Стеббинс приподнял бровь.

— Ты ведь уверен, что выиграешь, да?

— Да, — спокойно ответил Стеббинс. — Я вполне в этом уверен.

И он немного сбросил скорость, возвращаясь на свою обычную позицию.

В 5:25 Янник получил билет. В 5:30, как и предсказывал Стеббинс, появился Мейджор.

Они услышали нарастающий рокот его джипа, когда тот въехал на вершину холма прямо за их спинами. Джип догнал группу и поехал рядом, по обочине. Мейджор стоял, выпрямившись во весь рост, и отдавал Идущим честь, как и до этого, — жесткой, словно из стали отлитой рукой. Странные мурашки гордости за него пробежали по телу Гэррети.

Не все Идущие ответили на приветствие Мейджора. Колли Паркер сплюнул на землю. Баркович показал нос. МакФриз просто смотрел, беззвучно шевеля губами. Олсон похоже вообще его не заметил: он снова смотрел на свои ноги.

Гэррети ответил. Также как и Перси-как-его-там и Харкнесс, который хотел написать книгу, и Уайман, и Арт Бейкер, и Абрахам и Следж, который только что получил второе предупреждение.

Потом, когда Мейджор укатил, Гэррети стало немножко стыдно. В конце концов, он потратил энергию.

Вскоре дорога, которой они следовали, прошла мимо салона подержанных автомобилей, откуда их приветствовал салют из двадцати одного клаксона. Голос, усиленный громкоговорителем, перелетел через двойной ряд развевающихся на ветру пластиковых стягов и проорал Идущим — а также их поклонникам — что никто еще не превзошел Додж МакЛарена. Гэррети нашел это довольно обескураживающим.

— Ты как, лучше? — неуверенно спросил он МакФриза.

— Конечно, — ответил МакФриз. — Все отлично. Я просто буду идти и наблюдать, как они падают один за одним. Что может быть веселее. Я тут подсчитал в уме — математика в школе мне всегда хорошо давалась — и понял, что такими темпами мы пройдем как минимум 320 миль. Не особенно хороший результат.

— Если ты собираешься и дальше продолжать в этом духе, может пойдешь куда-нибудь еще? — сказал Бейкер, и впервые голос его прозвучал напряженно.

— Прости, мамочка, — угрюмо сказал МакФриз, но заткнулся.

А день между тем разгорался. Гэррети расстегнул свою куртку, снял ее и перекинул через плечо. Дорога шла ровно. Тут и там встречались дома, мелкие магазинчики и иногда фермы. Сосны, строившиеся по обеим сторонам дороги еще вчера, уступили место всяким Дэйри Куин, бензозаправкам и небольшим, как правило нищенским ранчо. На многих из них висели объявления ПРОДАЕТСЯ. В двух окнах Гэррети заметил знакомые таблички МОЙ СЫН ОТДАЛ СВОЮ ЖИЗНЬ ОТРЯДАМ.

— А где океан? — спросил Колли Паркер у Гэррети. — Такое чувство, будто я опять в Иллинойсе.

— Ты иди, не останавливайся, — сказал Гэррети, который снова думал о Джен и Фрипорте. Фрипорт стоял на берегу океана. — Он впереди. Примерно 108 миль к югу.

— Вот дерьмо, — сказал Колли Паркер. — Какой же, мать его, дерьмовый штат.

Паркер был накачанным блондином и носил рубашку-поло. Даже ночь на дороге не смогла прогнать из его глаз нахальный, дерзкий взгляд.

— Повсюду эти чертовы деревья! Тут вообще города бывают?

— Мы тут вообще странные, — сказал Гэррети. — Мы почему-то думаем, что дышать настоящим воздухом приятнее, чем смогом.

— В Джолиете нет смога, ты поганый мудак, — взбесился Паркер. — Ты чего набросился на меня?

— Смога нет, зато много раскаленного воздуха, — сказал Гэррети, разозлившись.

— Были бы мы дома, я б тебе яйца открутил за такие слова!

— Да ладно, парни, — сказал МакФриз. К нему вернулась его обычная сардоническая манера. — Почему бы вам не уладить этот спор цивилизованно? Первый, кому нахрен снесут башку, ставит другому пиво.

— Ненавижу пиво, — машинально ответил Гэррети.

Паркер хмыкнул.

— Вонючая деревенщина, — сказал он и отошел.

— У него крышу срывает, — сказал МакФриз. — У всех срывает крышу этим утром. Даже у меня. А утро-то прекрасное! А, Олсон, как ты думаешь?

Олсон промолчал.

— У Олсона тоже крыша едет, — по-секрету сказал МакФриз Гэррети. — Олсон! Эй, Хэнк!

— Может оставишь его в покое? — спросил Бейкер.

— Эй, Хэнк! — не обращая на Бейкера внимания, надрывался МакФриз. — Хочешь пройтись?

— Пошел к черту, — пробормотал Олсон.

— Что? — весело крикнул МакФриз, прикладывая руку к уху. —-Ты че сказанул?

— К черту! К черту! — заорал Олсон. — Пошел к черту!

— Ах вот что ты сказал, — понимающе кивнул МакФриз.

Олсон снова уставился на свои ноги. МакФризу надоело его дразнить, если, конечно, в этом была его цель.

Гэррети думал о том, что сказал Паркер. Паркер ублюдок. Липовый ковбой, герой в кожаной куртке, способный продемонстрировать свою крутизну только вечером в субботу. Что он может знать о Мэне? А он, Гэррети, прожил здесь всю свою жизнь, в маленьком городке под названием Портервилль, к западу от Фрипорта. Население 970 душ — масштаб поворотника рядом с фарой, — ну что, мать твою, такого особенного в этом Джолиете, штат Иллинойс?

Отец Гэррети говаривал, что Портервилль — единственный город в стране, где могил больше чем живых людей. Но там было по крайней мере чисто. Уровень безработицы был высок, машины все сплошь ездили ржавые, и вообще много всякой фигни творилось, но город был опрятным. Единственным развлечением было бинго по-средам в фермерском управлении (в последней игре можно было выиграть двадцатифунтовую индейку и двадцать долларов), но город был чистым. И еще он был тихим. Что здесь не так?

Он с обидой посмотрел Паркеру вслед. Ты не прав, приятель, вот и все. Ты берешь этот Джолиет, свою шайку из мелочной лавки, фабрики — и пытаешься всякому их впихнуть. Не получается — перемешиваешь все заново, и опять пытаешься. Гэррети снова подумал о Джен. Как же она нужна ему. Я люблю тебя, Джен, подумал он. Он был неглуп и понимал, что она стала для него чем-то большим, чем была на самом деле. Она превратилась в символ жизни. В защиту от внезапной гибели, источником которой выступал вездеход. Он желал ее все сильнее и сильнее потому, что она символизировала то время, когда у него будет его собственная женщина.

Без четверти шесть утра. Гэррети уставился на группку шумных домохозяек, столпившихся у перекрестка, маленький мозговой центр какой-то неизвестной деревни. Одна из них была одета в обтягивающие слаксы и еще более обтягивающий свитер. Лицо у нее было маловыразительное. На правом запястье она носила три золотых браслета, которые позвякивали, когда она махала рукой. Гэррети отчетливо слышал этот звук. Он помахал в ответ, совсем не думая об этих женщинах. Он думал о Джен, которая приехала из Коннектикута и была такой дружелюбной и уверенной в себе, о ее длинных светлых волосах и туфлях на плоской подошве. Она почти всегда носила обувь на плоской подошве, потому что была очень высокой. Они познакомились в школе. Все развивалось медленно, но в конце-концов вдруг сложилось. Ох, как сложилось.

— ...Гэррети?

— А?

Харкнесс. Выглядит обеспокоенным.

— Чувак, мне похоже ногу сводит. Не знаю, смогу ли я идти, — он словно умолял Гэррети взглядом сделать что-нибудь.

Гэррети не знал, что ему сказать. Голос Джен, ее смех, рыжевато-коричневый свитер и красные как клюква брюки, которые были на ней, когда они взяли санки его младшего брата, а потом набросали целый сугроб снега (пока она не засунула снежок ему за пазуху)... все это было жизнью. А Харнесс был смертью. Гэррети это нюхом чуял.

— Я не могу помочь тебе, — сказал Гэррети. — Тебе придется справляться самому.

Харкнесс смотрел на него, парализованный ужасом, а потом его лицо помрачнело, и он кивнул. Он остановился, опустился на колени и неловко стащил с ноги туфлю.

— Предупреждение! Предупреждение 49-му!

Харкнесс массировал ступню. Гэррети развернулся и шел теперь спиной вперед, чтобы видеть его. Два маленьких мальчика в футболках Малой Лиги (у каждого была бейсбольная перчатка, прикрепленная к рулю велосипеда) тоже смотрели на него с обочины, разинув рты.

— Предупреждение! Второе предупреждение, 49-й!

Харкнесс поднялся и захромал вперед, в одном носке, держа туфлю в руках; на его здоровую ногу пришелся дополнительный вес, с которым она сейчас и пыталась справиться. Он уронил туфлю, потянулся за ней, схватил двумя пальцами и снова потерял. Остановился, чтобы подобрать ее, и получил третье предупреждение.

Обычно румяное лицо Харкнесса приобрело теперь цвет огнетушителя. Рот раскрылся влажной, слюнявой окружностью. Гэррети вдруг понял, что болеет за Харкнесса. Давай же, думал он, давай, догоняй. Ты можешь, Харкнесс, ты можешь.

Харкнесс захромал быстрее. Мальчики из Малой Лиги поехали вдоль обочины, наблюдая за ним. Гэррети снова развернулся лицом вперед, не желая больше видеть Харкнесса. Он уставился прямо перед собой, пытаясь сосредоточиться на мыслях о Джен — о том, каково это целовать ее, трогать приятную округлость ее груди.

С правой стороны появилась очередная автозаправка. На бетонированной площадке был припаркован пыльный пикап с помятым крылом, и двое мужчин в красно-черных клетчатых охотничьих рубашках пили пиво, сидя на его откидном заднем борту. В конце изрытой колеями грязной аллеи стоял почтовый ящик — с открытой крышкой, что делало его похожим на черный зев. Где-то за пределами видимости собака лаяла хрипло и бесконечно.

Винтовки приняли боевое положение и нашли прицелами Харкнесса.

Долгая, ужасная тишина, и винтовки возвращаются в строевое положение, все по правилам, все по уставу. И снова в боевое. Гэррети слышал, как Харкнесс торопливо, влажно дышит.

Винтовки снова вернулись в строевое положение, потом опять в боевое, и снова — в строевое.

Двое из Малой Лиги по-прежнему следовали за ними.

— А ну, убирайтесь! — крикнул вдруг Бейкер хриплым голосом. — Вы не хотите этого видеть. Пшли!

Они посмотрели на Бейкера с легким любопытством, как если бы он был какой-то рыбой, и не остановились. Один из них, маленький круглоголовый пацан стриженный ёжиком с глазами как блюдца, надавил на рожок, прикрученный к рулю его велосипеда, и ухмыльнулся. Солнце металлом отразилось от брекетов у него во рту.

Винтовки вновь перешли в боевое положение. Движение было почти танцем, что-то вроде ритуала. Харкнесс идет по самому краю. Читал что-нибудь хорошее в последнее время? — вдруг безумно подумал Гэррети. На этот раз они тебя пристрелят. Всего одна секунда промедления...

Вечность.

Все замерло.

Винтовки вернулись в строевую позицию.

Гэррети посмотрел на часы. Секундная стрелка обежала один круг, два, три. Харкнесс поравнялся с ним, обогнал. Его лицо было непоколебимо и полно решимости. Глаза смотрели прямо вперед. Зрачки сжались в едва заметные точки. Губы приобрели синеватый оттенок, а огненно-красный цвет лица сменился привычно-розовым, если не считать двух ослепительных пятен — по одному на каждой щеке. Но он больше не жалел больную ногу. Судорога отпустила. Нога без туфли ритмично шлепала по асфальту. Интересно, подумал Гэррети, как долго можно идти без обуви?

Он почувствовал, как тяжесть у него в груди прошла, и услышал как выдохнул Бейкер. Полный идиотизм. Чем скорее Харкнесс сойдет с дистанции, тем раньше все закончится и для него, Гэррети. Такова простая истина. Такова логика. Но было что-то еще, нечто, что уходило глубже, было истинней и куда страшнее этой логики. Харкнесс был частью той же группы, в которую входил и Гэррети, они оба принадлежали к одному клану. К одному и тому же магическому кругу. И если можно разрушить одну часть этого круга, можно разрушить и любую другую.

Пацаны из Малой Лиги ехали вместе с ними еще около двух миль прежде чем потеряли интерес и повернули назад. Так лучше, подумал Гэррети. Не важно, что они смотрели на Бейкера как на лемура в зоопарке. Они не увидели ничьей смерти, и это хорошо. Гэррети смотрел, как они исчезают вдали.

Харкнесс вырвался вперед и сформировал собою новый авангард. Он шел очень быстро, почти бежал, и по сторонам не смотрел. Интересно, подумал Гэррети, о чем он думает?


Глава седьмая

Мне нравится думать, что я очень обаятельный малый. Люди, которых я встречаю, считают меня шизофреником только потому, что в жизни я веду себя совершенно иначе, чем перед камерами...

Николас Парсонс. Продажа века (британская версия)[21]

 Гэррети поразили вовсе не выдающиеся умственные способности Скрамма (номер 85) — он вовсе не был так уж умен. И уж конечно не его лунообразное лицо, короткая стрижка или медвежье телосложение. Гэррети ошеломил тот факт, что Скрамм был женат.

— Серьезно? — спросил Гэррети в третий раз. Ему все казалось, что Скрамм его дурит. — У тебя на самом деле есть жена?

— Ну да, — Скрамм посмотрел вверх, на утреннее солнце, по-настоящему наслаждаясь его теплом. — Я бросил школу, когда мне было четырнадцать. Не видел смысла учиться дальше. Не то чтобы я был каким-нибудь там смутьяном, — нет, просто у меня с учебой не сложилось. А потом учитель истории прочитал нам статью, где говорилось, что школы переполнены. Ну я и подумал — пусть уж мое место займет кто-нибудь более способный, а я лучше бизнесом займусь. К тому же я хотел жениться на Кэти.

— И сколько тебе было, когда вы поженились? — спросил Гэррети, чем дальше, тем больше впечатляясь этой историей.

Группа шла через очередной городок, на тротуарах толпились зрители, но едва ли Гэррети их замечал. Они словно находились в другом мире, никак с ним, Гэррети, не связанным; они словно оказались за толстым стеклом.

— Пятнадцать, — ответил Скрамм и почесал подбородок, сизый от пробивающейся щетины.

— И никто не пытался тебя отговорить?

— Ну, был школьный психолог, который много лапши мне навешал о том, что надо продолжать учиться, если я не хочу копать траншеи, но у него были занятия и поважнее, чем уговаривать меня остаться в школе. Думаю, можно сказать, он был не слишком навязчив. К тому же, кто-то ведь должен траншеи копать.

Он радостно помахал нескольким девочкам, которые отрабатывали всякие чирлидерские штучки с таким неподдельным энтузиазмом, что их было почти не видно за мельтешением ободранных коленок и плиссированных юбочек.

— Так или иначе, я в жизни не выкопал ни одной ямы, ни разу за всю карьеру даже лопаты в руки не взял. Работал на трикотажной фабрике в Фениксе, три доллара в час. Мы с Кэти очень счастливы, — улыбнулся Скрамм. — Бывает, смотрим телевизор, а Кэт возьмет, обнимет меня, да и скажет: «Счастливые мы с тобой, милый». Она у меня такая прелесть.

— А дети у вас есть? — спросил Гэррети, все сильнее убеждаясь, что разговор это совершенно безумен.

— Кэти сейчас беременна. Она говорила, мол, нужно подождать, пока у нас не наберется достаточно денег, чтобы заплатить за больницу. И когда мы скопили семь сотен, она сказала — вперед. Забеременела буквально сразу. — Скрамм серьезно посмотрел на Гэррети. — Мой ребенок пойдет в колледж. Говорят, что у таких как я не бывает умных детей, но у Кэти ума хватит на нас обоих. Она закончила школу. Я заставил ее окончить. Четыре разных вечерних программы, а потом еще H.S.E.T.[22] Мой ребенок закончит хоть десяток колледжей, если захочет.

Гэррети ничего не сказал. Он просто не знал, что сказать. МакФриз неподалеку разговаривал с Олсоном. Бейкер и Абрахам играли в словесную игру под названием Призрак[23]. Интересно, где там Харкнесс? Вот уж кого ни увидеть, ни понять. Как и Скрамма, впрочем. Эй, Скрамм, по-моему ты совершил ужасную ошибку. Твоя жена, Скрамм, она беременна, но здесь это не дает тебе никаких преимуществ. Семь сотен в банке? В слове «беременная» больше двух нулей, Скрамм. И уж точно ни один страховщик в жизни не свяжется с Долгой Прогулкой.

Гэррети смотрел на человека в мелко-клетчатой куртке, который самозабвенно размахивал соломенной шляпой с волнистыми полями, и не видел его.

— Скрамм, а что будет, если тебе выдадут билет? — осторожно спросил Гэррети.

Скрамм мягко улыбнулся.

— Только не мне. Мне кажется, я могу идти вечно. Да я мечтал участвовать в Долгой Прогулке с того момента, как вырос достаточно большим, чтобы вообще чего-нибудь хотеть. Я прошел 80 миль пару недель назад и даже не вспотел.

— Но вдруг что-нибудь случится...

Но Скрамм только ухмыльнулся.

— А сколько лет Кэти?

— Она примерно на год старше меня. Ей почти восемнадцать. С ней сейчас ее родители, там, в Фениксе.

Гэррети подумал, что родители Кэти Скрамм видимо знают кое-что, о чем ее муж не имеет ни малейшего понятия.

— Ты наверно очень ее любишь, — грустно сказал Гэррети.

Скрамм широко улыбнулся, продемонстрировав каким-то чудом сохранившиеся остатки зубов.

— С тех пор как женился, ни разу на другую женщину не взглянул. Кэти такая прелесть.

— А ты теперь здесь.

Скрамм рассмеялся:

— Разве не весело?

— Харкнессу уж точно нет, — угрюмо сказал Гэррети. — Пойди, спроси, весело ли ему.

— Ты не представляешь себе последствий, — встрял между ними Пирсон. — Ты можешь проиграть. Признай это.

— Букмекеры из Вегаса записали меня в фавориты еще до начала Прогулки. — сказал Скрамм. — Наивысший шанс.

— Ага, — хмуро сказал Пирсон. — А еще ты в хорошей форме, это уж как пить дать. — Сам Пирсон выглядел бледным и изможденным после долгой безумной ночи. Он безучастно смотрел на толпу, собравшуюся на стоянке перед супермаркетом, мимо которого они как раз проходили. — Все, кто был не в форме, уже мертвы, или скоро будут. Но все равно осталось еще 72 человека.

— Да, но... — круглое лицо Скрамма сморщилось от мыслительного усилия. Гэррети почти слышал, как шестеренки скрипят у него в голове — медленные, неуклюжие, но в конечном итоге не менее окончательные чем смерть, и такие же неотвратимые как налоги. И Гэррети это в нем нравилось.

— Вы, парни, не сердитесь на меня, — сказал Скрамм. — Вы хорошие ребята. Но вы сюда пришли не затем, чтобы выиграть, не затем, чтобы получить Награду. Большинство из вас вообще не понимает, зачем они в это ввязались. Взять вот Барковича. Он здесь не за Наградой. Он идет, чтобы видеть, как умирают другие. Он живет этим. Каждый раз, когда кто-нибудь покупает билет, у него прибавляется немного сил. Но этого мало. Он высохнет, как лист высыхает на дереве.

— А я? — спросил Гэррети.

Скрамм расстроился.

— Да черт возьми...

— Нет-нет, продолжай.

— Ну... мне кажется, ты тоже не знаешь, зачем идешь. Все то же самое. Сейчас тебя вперед толкает страх... но этого мало. Страх истощает тебя, — Скрамм посмотрел на дорогу, и медленно потер ладони. — И когда он выпьет из тебя все соки, Рей, ты получишь билет как и все остальные.

Гэррети вспомнил слова МакФриза: когда я устану... наверно, я просто остановлюсь и сяду.

— Тебе придется долго идти, чтобы это увидеть, — сказал Гэррети, но простота, с какой Скрамм оценил ситуацию, напугала его до смерти.

— Я, — ответил Скрамм, — готов идти очень долго.

Ноги топтали асфальт, поднимались и опускались, несли своих хозяев вперед, там за поворот и через железнодорожные пути — просто две стальные полосы в земле, — несли мимо закрытой забегаловки с жареными моллюсками, и вот Идущие снова среди полей.

— Мне кажется, я понимаю, что значит умереть, — внезапно сказал Пирсон. — Сейчас — да, понимаю. Не саму смерть, ее я пока что не могу постичь. Умирание. Если я остановлюсь — мне придет конец, — он сглотнул, и в горле его что-то щелкнуло. — Так песня кончается с последним звуком, — он внимательно посмотрел на Скрамма. — Возможно все так, как ты говоришь. Возможно этого мало. Но... я не хочу умирать.

Скрамм посмотрел на него почти пренебрежительно:

— По-твоему, одно то, что ты знаешь про смерть, сможет спасти тебя от нее?

Пирсон выдавил из себя кривую усмешку, и стал похож на коммерсанта, который вопреки морской болезни изо всех сил пытается удержать внутри свой завтрак:

— Сейчас это единственная причина, почему продолжаю идти.

И Гэррети почувствовал огромную благодарность к Пирсону, потому что у него, у Гэррети причин было больше. По крайней мере, пока что.

Вдруг, словно иллюстрируя тему разговора, какой-то парень в черной водолазке рухнул на землю в конвульсиях. Он метался, извивался, складывался в самые немыслимые позы, его конечности судорожно дергались, шлепая по асфальту. Он издавал горловой, булькающий стон, такой ааа-ааа-ааа, похожий на блеяние, совершенно нелепый. Одна рука задела ботинок Гэррети, когда тот торопился пройти мимо, и Рею вдруг стало невыразимо мерзко. Глаза парня закатились так, что видны были только белки. Пена высыхала на губах и подбородке. Ему выносили одно предупреждение за другим, но там где он был, уже ничего не было слышно, так что когда последние минуты истекли, его пристрелили как собаку.

Очень скоро группа оказалась на вершине пологого холма, и все увидели внизу зеленые, мало обремененные человеческим присутствием территории. Гэррети был благодарен за прохладный ветерок, овеявший его взопревшее тело.

— Отличный вид, — сказал Скрамм.

Дорогу было видно миль на двенадцать вперед. Она спускалась вниз по длинному склону и скользила плавными зигзагами через леса — темно-серая, почти черная карандашная линия на зеленом листе гофрированной бумаги. Далеко впереди она снова взбиралась вверх, исчезая в розоватой дымке утреннего солнца.

— Наверно, это и есть Хайнесвилльские леса, — не вполне уверенно сказал Гэррети. — Кладбище для дальнобойщиков. Зимой здесь просто ад.

— Никогда ничего подобного не видел, — благоговейно сказал Скрамм. — Во всей Аризоне столько зелени не наберется.

— Наслаждайся пока можешь, — сказал Бейкер, присоединяясь к ним. — Сегодня будет пекло. Уже сейчас жарко, а ведь только полседьмого утра.

— А я думал, вы там у себя к такому привычные, — чуть ли не обиженно сказал Пирсон.

— К жаре нельзя привыкнуть, — ответил Бейкер, перекидывая куртку через согнутую руку. — Ты просто учишься с ней жить.

— Я хотел бы построить здесь дом, — сказал Скрамм и дважды чихнул от всей души, напомнив Гэррети, как чихают быки в жару. — Вот прямо здесь: построить своими руками, и каждое утро наслаждаться видом. Только я и Кэти. Возможно, я так и сделаю однажды, когда все это закончится.

Никто ему не ответил.

К 6:45 холмистая гряда осталась за спиной, ветерок почти совсем исчез, зато зной разгорался все сильнее. Гэррети снял куртку, скатал ее жгутом и надежно обвязал вокруг пояса. Постепенно людей на дороге становилось все больше: то и дело на обочинах попадались припаркованные какими-нибудь ранними пташками автомобили, а их хозяева собирались небольшими группами, приветственно кричали и размахивали табличками.

На дне очередной низины Идущие увидели помятый ЭмДжи[24], а рядом с ним — двух темноволосых девушек. На обеих были тесные летние шорты, свободные блузки и босоножки на ногах. Всем своим существом они излучали радость жизни; их разгоряченные, чуть влажные от пота лица были взволнованы каким-то сложным, бесконечно древним, а для Гэррети еще и возбуждающим в высшей степени, чувством. Он ощутил, как в нем набухает звериная похоть, живая и совершенно самостоятельная, как сладострастная дрожь волнами струится по его телу.

И вдруг Гриббл, самый среди Идущих бескомпромиссный, рванул к ним так, что только пыль взвилась по обочине. Одна из девушек откинулась назад, на капот, и слегка раздвинула ноги. Гриббл положил руку ей на грудь. Она даже не попыталась его остановить. Ему вынесли предупреждение, он заколебался, но все-таки придвинул рывком ее тело к своему, исполненному сомнения, страха и гнева, телу в белой, пропитанной потом рубашке и вельветовых брюках. Девушка обхватила коленками его икры и обняла его за шею. Они поцеловались.

Гриббл получил второе предупреждение, затем третье, а потом, когда ему уже наверное секунд пятнадцать оставалось, оторвался от девушки и сорвался в яростно-заплетающийся бег. Он упал на землю, поднялся, схватился за промежность и, пошатываясь, вернулся на дорогу. Его худощавое лицо лихорадочно пылало.

— Не смог, — всхлипывал он. — Времени было мало и она хотела а я не смог... я...

Он шел шатаясь, прижав руки к промежности, и рыдал. Его речь состояла скорее из невразумительных завываний, нежели из слов.

— Значит, ты решил немного встряхнуть эту трясину, — сказал Баркович. — Чтобы им было о чем поболтать завтра в Покажи и Расскажи[25].

А ты заткнись! — закричал Гриббл, изо всех сил сжимая промежность. — Как больно, это судорога...

— Да он же перевозбудился[26], — сказал Пирсон.

Гриббл смотрел на него сквозь пряди волос, упавшие ему на глаза. Он был похож на куницу, которую треснули дубинкой по голове.

— Больно... — простонал он.

Он медленно упал на колени, прижав руки к низу живота, и низко опустив голову. Он дрожал и шмыгал носом, и Гэррети разглядел капли пота у него на шее, и еще несколько среди редких волос на загривке, — отец Гэррети обычно называл такие псевдопушком.

Секунду спустя Гриббл был мертв.

Гэррети повернул голову, чтобы посмотреть на девчонок, но те уже скрылись внутри машины, и лиц их было не разглядеть.

Он хотел забыть их, вытеснить из своего сознания, но они все равно возвращались. Интересно, каково им было — трахнуть, хоть и вхолостую, эту слабую, жаждущую плоть? Ее бедра сжались, о боже, они сжались в судороге, в оргазме, боже мой, неконтролируемой жажде сдавливать и ласкать... но главное — чувствовать пламя... пламя.

Он почувствовал, что спустил. Теплая, упругая струя ощущений согревала его. И еще увлажняла. Господи, да она ведь просочится через штаны, и кто-нибудь увидит. Увидит, покажет пальцем и спросит, как ему понравится пройтись по улице совсем без одежды, совсем голым, идти... и идти... и идти...

Джен, я люблю тебя правда люблю, подумал он, но мысль была путанной, с какой-то посторонней примесью.

Он ослабил куртку на поясе, и продолжил идти как раньше, и очень скоро воспоминание поблекло и угасло, словно полароидный снимок, оставленный на солнце.

Общая скорость выросла. Группа спускалась по довольно крутому склону, и чтобы идти медленнее, нужно было бы прилагать усилия. Мышцы сжимались и разжимались, работали в полную силу. Пот тёк ручьями. Гэррети вдруг поймал себя на желании, как бы невероятно это ни звучало, скорейшего пришествия ночи. Он с любопытством посмотрел на Олсона — как он там справляется?

Олсон смотрел на свои ноги. Жилы у него на шее набухли и были отчетливо видны. Губы растянулись в замороженной ухмылке.

— Он уже почти готов, — сказал МакФриз за его спиной, и Гэррети вздрогнул от неожиданности. — Когда начинаешь ждать пулю, чтобы дать, наконец, отдых ногам, значит ты уже близок.

— Да ладно! — раздраженно сказал Гэррети. — Как так получается, что все вокруг всегда знают о таких вещах больше моего?

— Это потому, что ты такой славный, — приветливо сказал МакФриз и, позволив силе тяжести увлечь себя вниз по склону, обогнал Гэррети.

Стеббинс. Что-то он давно не думал о Стеббинсе. Гэррети повернул голову, разыскивая его взглядом. Стеббинс был на месте. Группа растянулась чуть ли не по всему склону, и Стеббинс отстал примерно на четверть мили, но спутать его лиловые брюки и хлопчатобумажную рубашку с чем-то еще было сложно. Он по-прежнему замыкал группу, словно какой-то тощий стервятник, только и ждущий, когда они упадут...

Гэррети вдруг захлестнул гнев. Ему дико захотелось побежать назад и придушить Стеббинса. В этом не было никакого смысла, этому не нашлось бы причины, но чтобы подавить этот импульс, ему пришлось приложить немалые усилия.

К тому времени, когда группа достигла подножия, в ногах Гэррети поселилась неуверенность. Состояние вяло усугубляющейся усталости, к какому его плоть более-менее притерпелась, начало разрушаться неожиданными вспышками боли, которые пронизывали его ступни и лодыжки и угрожали превратить мышцы в бесполезное дерево, а то и вовсе спровоцировать спазм. И Гэррети подумал — господи, а почему бы и нет? Они в дороге уже двадцать два часа. Двадцать два часа безостановочной ходьбы, — это же умом тронуться.

— А теперь ты как себя чувствуешь? — спросил он у Скрамма так, словно в последний раз задавал этот вопрос часов двенадцать назад.

— Здоров и полон сил, — сказал Скрамм. Он шмыгнул, вытер нос тыльной стороной ладони и сплюнул. — Здоровее не придумаешь.

— У тебя такой голос, словно ты простудился.

— Не, это все пыльца. Каждую весну так. Аллергия. Она у меня даже в Аризоне случается. А простужаться я никогда не простужаюсь.

Гэррети открыл было рот, чтобы ответить, но глухой звук — пум-пум — эхом разнесся далеко впереди. Выстрелы. Позже стало известно — Харкнесс сгорел.

Желудок Гэррети неприятно сжался, когда он передавал слух дальше. Вот и нарушен магический круг. Харкнесс уже никогда не напишет своей книги о Долгой Прогулке. Тело Харкнесса сейчас оттаскивают на обочину как мешок с зерном, или забрасывают в недра грузовика, надежно упаковывают в брезентовый трупный мешок. Для Харкнесса Прогулка окончена.

— Харкнесс, — сказал МакФриз. — Старина Харкнесс купил билет до конечной станции.

— Может стишок ему напишешь? — издалека отозвался Баркович.

— Заткнись, убийца, — рассеянно ответил МакФриз. Он покачал головой. — Старина Харкнесс, сукин ты сын.

— Я не убийца! — заорал Баркович. — Я еще спляшу на твоей могиле, ты, лицо со шрамом! Я еще...

Хор сердитых голосов заставил его заткнуться. Недовольно бормоча, Баркович свирепо смотрел на МакФриза. Потом пошел быстрее, не глядя по сторонам.

— А знаете, чем мой дядя занимался? — внезапно спросил Бейкер.

Группа шла под сенью зеленеющих деревьев, а Гэррети пытался выкинуть из головы Харкнесса и Гриббла и думать только о спокойствии.

— Чем? — спросил Абрахам.

— Он был гробовщиком, — сказал Бейкер.

— Хорошее занятие, — равнодушно заметил Абрахам.

— Когда я был маленьким, мне всегда было интересно, — непонятно сказал Бейкер. Он словно потерял мысль, потом взглянул на Гэррети и улыбнулся. Это была странная улыбка. — Ну, то есть, — кто будет его бальзамировать. Иногда ведь задумываешься над тем, кто стрижет парикмахера, или кто удаляет врачу камни из желчного пузыря. Понимаете?

— Чтобы стать врачом, нужно море желчи, — торжественно сказал МакФриз.

— Ты же понял, о чем я.

— Ну и кто же это сделал, когда пришло время? — спросил Абрахам.

— Да, — присоединился Скрамм. — Кто?

Бейкер посмотрел вверх, на тяжелые, скрюченные ветви, под которыми они как раз проходили, и Гэррети снова отметил, как ужасно он выглядит. Впрочем, остальные выглядели ничуть не лучше.

— Ну же, — сказал МакФриз. — Не томи нас. Кто его похоронил?

— Древнейший из всех баянов, — сказал Абрахам. — Дальше Бейкер говорит: а с чего вы вообще взяли, что он умер?

— Ну, вообще-то, он умер, — сказал Бейкер. — Рак легких. Шесть лет назад.

— Он курил? — спросил Абрахам и помахал семье из четырех человек, которые пришли с котом. Кот был на поводке. Персидской породы. Он выглядел помятым и очень злым.

— Нет, ни разу в жизни, — сказал Бейкер. — Боялся рака.

— Ох ты ж ёшкин кот, — сказал МакФриз, — да кто же его похоронил? Скажи уже, чтобы мы могли наконец обсудить мировые проблемы или бейсбол, или контроль за рождаемостью, или еще что-нибудь в этом роде.

— Я думаю, контроль за рождаемостью — это проблема мирового уровня, — серьезно сказал Гэррети. — Моя девушка католичка, и...

— Ну же! — взревел МакФриз. — Кто, мать его, похоронил твоего деда, Бейкер?

— Моего дядю. Это был мой дядя. Дед у меня был адвокатом в Шривпорте. Он...

— Да мне насрать, — сказал МакФриз. — Мне похрен, даже если у этого джентльмена был трехголовый хер, я просто хочу знать, кто его похоронил, чтобы мы могли наконец закрыть эту тему.

— Ну, вообще-то никто. Он пожелал, чтобы его кремировали.

— Ох, мои болящие яйца, — сказал Абрахам и рассмеялся.

— Тётя хранит его пепел в керамической вазе. У себя дома, в Батон-Руж. Она пыталась продолжить бизнес — похоронный бизнес — но никому, похоже, не нравилось, что дело ведет женщина.

— Думаю, дело не в этом, — сказал МакФриз.

— Не в этом?

— Нет. Думаю, твой дядя подложил ей знатную свинью.

— Подложил свинью? Ты о чем? — заинтересовался Бейкер.

— Ну, ты ведь не можешь не признать, что это была не слишком хорошая реклама.

— Что, умереть?

— Нет, — сказал МакФриз. — Отдать свое тело на кремацию.

Скрамм гнусаво рассмеялся — нос у него был заложен.

— Тут-то он тебя и достал, старина.

— Очень даже может быть, — сказал Бейкер. Они с МакФризом радостно лыбились друг другу.

— Твой дядя, — вяло сказал раздраженный Абрахам, — наводит на меня тоску. А еще, должен сказать...

В этот момент Олсон принялся умолять одного из солдат позволить ему отдохнуть.

Он не остановился и не сбросил скорость настолько, чтобы получить предупреждение, но его просительный, жалобный голос звучал так трусливо, что Гэррети корчился от стыда, слушая его. Разговоры почти прекратились. Окружающие с ужасом наблюдали за Олсоном, не в силах оторваться от этого зрелища. Гэррети молился, чтобы Олсон заткнул наконец рот, прежде чем успеет опозорить их всех. Да, ему тоже не хочется умирать, но если придется, Гэррети хотел бы уйти так, чтобы его не считали трусом. Солдаты смотрели поверх головы Олсона, сквозь него, мимо него, невозмутимые, глухие и немые. Впрочем, время от времени они выносили предупреждения, так что последнее, в принципе, не совсем верно.

Было примерно четверть восьмого, когда прошел слух, что всего шесть миль, и группа закроет первую сотню. Гэррети вспомнил, как читал однажды, что самая многочисленная группа, дошедшая так далеко, состояла из шестидесяти трех человек. И похоже, этот рекорд будет побит — их группа все еще насчитывает 69. Не то чтобы это имело какое-то значение...

Непрекращающиеся мольбы Олсона превратились в идиотскую литанию, и Гэррети из-за него стало казаться, что день вокруг еще более жарок и неприятен, чем был на самом деле. Кое-кто из Идущих пытался кричать на Олсона, но тот либо не слышал, либо ему было все равно.

Они вступили на деревянный мост, и доски настила загромыхали под их ногами. Гэррети слышал, как хлопают крыльями ласточки, которые свили себе гнезда среди балок моста. Над водой Идущих обдувал свежий ветерок, поэтому когда они достигли противоположного берега, солнечные лучи показались еще более обжигающими, чем прежде. Если тебе кажется, что сейчас жарко, — подожди немного, сказал он себе. Погоди, вот выйдем мы на открытый простор. Да уж, да уж.

Гэррети закричал, требуя флягу, один из солдат подбежал к нему, отдал требуемое и убежал обратно, не сказав ни слова. Желудок Гэррети требовал пищи. В девять часов, подумал он. А пока что надо идти. Будь я проклят, если умру на пустой желудок.

Бейкер вдруг рванул мимо него к обочине, оглянулся вокруг — нет ли зрителей, — никого не увидел, расстегнул штаны и присел на корточки. Получил предупреждение. Гэррети прошел мимо, но услышал, как его предупреждают во второй раз. Примерно двадцать секунд спустя Бейкер нагнал Гэррети с МакФризом, задыхаясь от бега. Штаны он подтягивал уже на ходу.

— Быстрей я еще в жизни не срал! — задыхаясь, проговорил он.

— Надо было с собой учебную программку захватить, — сказал МакФриз.

— Никогда не умел долго удерживать говно внутри, — сказал Бейкер. — Некоторые, — блин, да им раз в неделю, и нормально. А я каждый день должен ходить. Если не получается, принимаю слабительное.

— Эти слабительные испортят тебе кишечник, — сказал Пирсон.

— Вот дерьмо, — ответил Бейкер.

МакФриз откинул голову назад и расхохотался.

Абрахам покачал головой, присоединяясь к разговору:

— Мой дед никогда не принимал слабительных, а он дожил до...

— А ты видимо свечку держал, — сказал Пирсон.

— Ты ведь не сомневаешься в словах моего дедушки, правда?

— Боже упаси, — закатил глаза Пирсон.

— Хорошо. Так вот, мой дедушка...

— Смотрите, — тихо сказал Гэррети.

Не заинтересованный особо в поддержке какой-либо из сторон слабительного спора, он между делом поглядывал на Перси как-там-его. Но теперь Гэррети наблюдал за Перси уже не между делом, а очень внимательно, — и с трудом верил своим глазам. Перси постепенно приближался к краю дороги. Сейчас он шел уже по песчаной обочине. Время от времени он бросал внимательный, настороженный взгляд на вездеход и сидящих на нём солдат, а потом смотрел вправо, туда, где всего в семи футах зеленой стеной возвышался лес.

— Мне кажется, он собирается дернуть, — сказал Гэррети.

— Да они его как пить дать пристрелят, — сказал Бейкер почти шепотом.

— Не похоже, чтобы за ним следили, — заметил Пирсон.

— Ну так, черт возьми, нечего давать им повод! — сердито сказал МакФриз. — Вот же ж толпа кретинов!

В следующие десять минут никто не сказал ничего существенного. Все делали вид, что разговаривают, а сами следили за тем, как Перси следит за солдатами, — следит и мысленно прикидывает расстояние до деревьев.

— У него духу не хватит, — в конце концов пробормотал Пирсон, но прежде чем кто-нибудь смог ему ответить, Перси начал маневр в сторону леса — медленно и неторопливо. Два шага, еще три. Всего один шаг, максимум два и он будет там. Его выцветшие на солнце волосы слегка шевелились под порывами ветра. Он был похож на скаута-разведчика, который вышел понаблюдать за птицами.

Предупреждений не было. Перси потерял свое право на них в тот момент, когда его правая нога переступила границу асфальта. Перси сошел с дороги, и солдаты все прекрасно видели. Старина Перси как-там-его никого не сумел обдурить. Грохнул резкий, чистый выстрел, и глаза Гэррети метнулись от Перси к солдату, который в полный рост стоял на верхней палубе вездехода. Он стоял неподвижно, надежно уперев приклад винтовки в плечо и чуть наклонив голову к стволу, словно статуя, с фигурой ломаной и резкой.

Голова Гэррети снова повернулась в сторону Перси. Ведь именно он был главным героем, разве нет? Перси теперь обеими ногами стоял на травянистом подножии соснового леса. Он был также непоколебим и выразителен, как и пристреливший его человек. Гэррети подумал, что эти двое могли бы стать моделью для скульптурной группы Микеланджело. Перси неподвижно стоял под голубым весенним небом, прижав одну руку к груди, словно поэт, готовый вот-вот заговорить. Его глаза были широко открыты, и почему-то исполнены восторга.

Яркая кровь проступила между его пальцев. Старина Перси как-там-тебя. Эй, Перси, тебя мама зовет. Эй, Перси, а мама знает, что ты не дома? Эй, Перси, ну что это за дурацкое девчачье имя, Перси, Перси, ну разве ты не милашка? Перси превратился в яркого, залитого солнцем Адониса, которому противостоял тусклый и жестокий охотник. Одна, две, три капли крови размером с монету упали на запорошенные дорожной пылью ботинки Перси, и все что случилось — случилось на просторах каких-то трех секунд. Гэррети даже двух шагов не успел сделать, и, конечно, не был предупрежден; Перси, как же так, что же скажет твоя мама? Неужели, скажи-ка мне, неужели у тебя хватит смелости, чтобы умереть?

У Перси хватило смелости. Он завалился вперед, ударился о маленькое кривое деревце, перевернулся и замер лицом вверх. Изящество, застывшая гармония — все это ушло. Теперь он был просто мертв.

— Да будет земля эта засеяна солью, — вдруг торопливо заговорил МакФриз. — И да не взрастёт на ней ни семя злака, ни пшеницы. Да будут прокляты дети земли этой и чресла их, а также окорока их и лодыжки. Богоматерь помоги, мы снесем себе мозги.

МакФриз засмеялся.

— Заткнись, — резко сказал Абрахам. — Прекрати богохульничать.

— Господь повсюду, — сказал МакФриз и истерически хихикнул. — Мы идем по Господу, а там, позади, мухи ползают по Господу, хотя на самом деле мухи это тоже Господь, так что благословен будь Перси — плод чрева твоего. Аминь, аллилуйя, арахисовое масло. Отец наш, суть завернутый в фольгу, да славится имя твое.

— Я тебе сейчас врежу! — предупредил Абрахам. Он был очень бледен. — Я сделаю это, Пит!

— Помооолимся, — издевательски протянул МакФриз и снова хихикнул. — О, моё пиво и тело господне! О, моя святая шляпа!

— Я тебе врежу, если сейчас же не заткнешься! — зарычал Абрахам.

— Не надо, — сказал Гэррети, испугавшись. — Пожалуйста, не надо драться. Давайте будем... хорошими.

— Заметили одну мелочь? — спросил Бейкер бессмысленно.

— Тебя кто спрашивал, деревенщина?

— Он был слишком молод для Прогулки, — грустно сказал Бейкер. — Я улыбнусь и поцелую свинью, если ему было хотя бы четырнадцать.

— Мать его испортила, — сказал Абрахам дрожащим голосом. — Это сразу видно.

Он жалобно посмотрел на Гэррети и Пирсона:

— Ведь видно, правда?

— Больше она его не будет портить, — сказал МакФриз.

Олсон снова залепетал что-то, обращаясь к солдатам. Тот из них, который пристрелил Перси, теперь сидел и ел бутерброд. Миновало восемь часов. Группа прошла мимо залитой солнцем бензозаправки, где механик в засаленной спецовке поливал из шланга бетонированную площадку.

— Вот бы он на нас побрызгал, — сказал Скрамм. — Жарко-то как; мне кажется, я сейчас спекусь.

— Всем жарко, — сказал Гэррети.

— Я думал, в Мэне не бывает жары, — сказал Пирсон. Голос у него был очень усталый. — Я думал, в Мэне, типа, прохладно всегда.

— Ну, теперь ты знаешь, что это не так, — коротко ответил Гэррети.

— Ты такой прикольный, Гэррети, — сказал Пирсон. — Ты в курсе? Ты очень крутой. Блин, я рад, что мы познакомились.

МакФриз рассмеялся.

— Знаешь что? — сказал Гэррети.

— Что?

— У тебя на трусах желтые пятна, — сказал Гэррети. Ничего остроумнее он так с ходу придумать не сумел.

Группа прошла очередную стоянку для дальнобойщиков. На ней были припаркованы две или три здоровенные фуры: их явно убрали, чтобы Идущие смогли пройти. Один из водителей нервничая стоял возле своего автомобиля — огромного рефрижератора, — проверял его температуру на ощупь — и чувствовал, как холод медленно ускользает, вытесняемый утренним солнцем. Несколько официанток из кафе прокричали приветствия при виде Идущих, а этот водитель, который проверял температуру, повернулся и показал им средний палец. Это был здоровенный мужик с толстой красной шеей.

— Э-э, зачем он это сделал? — воскликнул Скрамм. — Что за мудацкий поступок!

МакФриз рассмеялся:

— Первый честный человек с тех пор как вся эта веселуха началась. Блин, да я люблю его!

— Скорей всего он везет какие-то скоропортящиеся товары в Монреаль, — сказал Гэррети. — Из самого Бостона. А из-за нас был вынужден остановиться. Теперь он вероятно боится, что потеряет работу, или фуру — если он из частников.

— А это не слишком ли? — крикнул Колли Паркер. — Это, черт возьми, не слишком ли? Да все знали, как пройдет маршрут, за два месяца, или даже больше. Просто еще один кретин, вот и все!

— Вижу ты кое-что об этом знаешь, — сказал Абрахам Гэррети.

— Есть немного, — сказал Гэррети, глядя на Паркера. — Мой отец водил фуру, прежде чем его... прежде чем уйти. Дальнобойщикам непросто зарабатывать деньги. Вероятно этот тип думал, что успеет проскочить до следующего среза. Он бы не поехал этой дорогой, будь там путь покороче...

— Но палец-то зачем было показывать? — настаивал Скрамм. — Уж это-то было необязательно. Господи, да разве его протухшие помидоры это дело жизни и смерти, как у нас?

— Твой отец бросил вас? — спросил МакФриз у Гэррети.

— Его забрали Отряды, — коротко ответил Гэррети. В глубине души ему хотелось, чтобы Паркер — или кто угодно — что-нибудь вякнул, но все молчали.

Стеббинс по-прежнему шел последним. 

Едва он прошел мимо стоянки, как бугай уже сидел в кабине своего «джимми»[27]. Впереди прозвучали выстрелы. Мертвое тело упало на асфальт, перевернулось и замерло. Два солдата оттащили его к обочине. Третий бросил им с вездехода трупный мешок.

— У меня был дядя, его тоже забрали Отряды, — нерешительно сказал Уайман. Гэррети заметил, что язык левого ботинка Уаймана расправился слишком сильно, и теперь громко хлопает при ходьбе.

— Отряды забирают только долбаных идиотов, — четко и внятно сказал Колли Паркер.

Гэррети хотел почувствовать гнев, но только опустил голову и уставился на дорогу. Все верно, его отец и был долбаным идиотом. Долбаным алкашом, который умудрялся развалить любое дело, за какое ни брался, человеком, не способным держать свои политические воззрения при себе. Гэррети почувствовал себя старым и больным.

— Заткни свою поганую пасть, — холодно сказал МакФриз.

— Хочешь подойти и попробовать...

— Нет, я не хочу подходить и пробовать. Просто заткнись уже, сукин ты сын.

Колли Паркер чуть сбросил скорость, намереваясь оказаться между МакФризом и Гэррети. Пирсону с Абрахамом пришлось немного отодвинуться. Даже солдаты напряглись, ожидая заварушки. Долгие несколько секунд Паркер пристально смотрел на Гэррети. Его широкое лицо было покрыто потом, в глазах засело высокомерие. Затем он похлопал Гэррети по руке.

— Мне иногда сложно сдержать язык. Я ничего такого не имел в виду. Мир?

Гэррети устало кивнул, и Паркер перевел взгляд на МакФриза:

— А ты иди в жопу, приятель, — сказал он и ушел вперед, к авангарду.

— Нереальный придурок, — угрюмо сказал МакФриз.

— Не хуже Барковича, — сказал Абрахам. — Может даже чуть лучше.

— Кстати, — сказал Пирсон, — что значит «Отряды забрали»? Это типа в сто раз хуже чем умереть, так что ли?

— Откуда нам знать? — сказал Гэррети. — Что мы вообще можем об этом знать?

Гэррети-старший был гигантом с соломенными волосами, его голос звучал как гром, а когда он смеялся, казалось, сдвигаются тектонические плиты. Потеряв свою собственную фуру, он зарабатывал на жизнь, перегоняя правительственные грузовики из Брансуика. И все бы ничего, но Джиму Гэррети сложно было удержать свои политические убеждения при себе. А когда работаешь на правительство, оно вспоминает о тебе вдвое чаще, и вдвое выше вероятность того, что если вдруг облажаешься, за тобой придут Отряды. Джима Гэррети нельзя было назвать поклонником Долгой Прогулки. И вот однажды он получает телеграмму, а на следующий день двое солдат стоят у них на пороге, и взбешенный Джим Гэррети уходит с ними, и его жена закрывает за ним дверь, и щеки у нее бледнее молока, и когда малыш Гэррети спрашивает у нее, куда это папа уходит с дядями, она бьет его по лицу так сильно, что разбивает губу, и велит замолчать, замолчать. С тех пор прошло уже одиннадцать лет, и Гэррети отца не видел. Очень чисто его изъяли. Никакого запаха, никакой грязи, никаких лишних телодвижений, никаких эмоций.

— У моего брата были проблемы с законом, — сказал Бейкер. — Никакой политики, просто преступление совершил. Угнал машину и проехал из нашего города до Геттисбурга, Миссисиппи. Ему дали два года условно. Теперь он мертв.

— Мертв? — голос как сухая шелуха, слабое подобие себя самого. Олсон присоединился к ним. Его изможденное лицо словно выдавалось на милю вперед.

— Сердечный приступ, — сказал Бейкер. — Он был всего на три года старше меня. Мама говорила — он ее несчастье, хотя он всего один раз вляпался. Я был гораздо хуже. Я три года ездил с ночными всадниками.

Гэррети взглянул на него. В усталом лице Бейкера читался стыд, но и достоинство в нем было — особенно хорошо заметное сейчас, в приглушенном ветвями солнечном свете.

— За такое Отряды забирают, но мне было плевать. Мне было всего двенадцать, когда я попал туда. В принципе, всего-то подростки, которые катаются по ночам. Были и старшие, поумнее нас. Они говорили — вперед!, и гладили по головке, но сами не ездили, и не попадались, конечно. Я бросил это дело после того, как мы сожгли крест на лужайке одного черного парня. До смерти перепугался. И стыдно было. На кой черт нужно жечь кресты передо домами чернокожих? Господи, да это же прошлый век, разве нет? — Бейкер покачал головой. — Это было неправильно.

Снова прозвучали выстрелы.

— Вот еще один, — сказал Скрамм. Он сильно гундосил, и вытирал нос тыльной стороной ладони.

— Тридцать четыре, — сказал Пирсон, достал монетку из одного кармана и положил в другой. — Я взял с собой девяносто девять монеток. Каждый раз, когда кто-нибудь покупает билет, я перекладываю монетку в другой карман. А когда...

— Это мерзко! — сказал Олсон, озлобленно глядя на Пирсона. — А где твои часы смерти? А где твои куклы вуду?

Пирсон ничего не ответил. Он в замешательстве уставился на невозделанное поле, мимо которого они как раз проходили. Наконец, он пробормотал:

— Я не собирался об этом говорить. Это просто на удачу, вот и все.

— Это грязно, — хрипло сказал Олсон. — Это подло. Это...

— Да хватит уже, — оборвал его Абрахам. — Хватит действовать мне на нервы.

Гэррети посмотрел на часы. Двадцать минут девятого. Еще сорок минут — и будет еда. Он подумал, как здорово было бы зайти в одну из этих маленьких придорожных кафешек, которые встречались им тут и там, уронить задницу на пухлый барный стул, поставить ноги на планку (одно это стало бы божественным облегчением) и заказать стейк с жареным луком, порцию картофеля-фри и здоровую чашку ванильного мороженого с клубничным сиропом на десерт. Или еще лучше — большую тарелку спагетти с тефтелями, хлеб, и чтобы сбоку еще горошек в масле плавал. И молоко. Целую бадью молока. К черту эти тюбики и фляги с дистиллированной водой. Молоко, твердая пища и место, где можно посидеть и покушать. Разве это не прекрасно?

Прямо впереди семья из пяти человек — мама, папа, дочка, сын и седовласая бабушка — расположившись под большим вязом, поглощали свой завтрак, который состоял из бутербродов и чего-то вроде горячего какао. Увидев Идущих, они радостно замахали руками.

— Уроды, — пробормотал Гэррети.

— Чего-чего? — переспросил МакФриз.

— Я говорю, что было бы круто присесть и поесть чего-нибудь. Посмотри на них. Стадо сраных свиней.

— На их месте ты бы делал то же самое, — сказал МакФриз. Он помахал в ответ и улыбнулся, приберегая самую широкую, самую яркую улыбку для старушки, которая жевала — или, вернее было бы сказать, перемалывала деснами — бутерброд с яйцом и салатом.

— Черта с два. Сидеть там и жрать, пока толпа умирающих с голоду...

— Ну, не преувеличивай.

— Ну ладно, голодных...

— Разум превыше материи, — продекламировал МакФриз. — Разум превыше материи, мою юный друг.

Декламация прозвучала как злая пародия на У.К. Филдса[28].

— Да ну тебя к черту. Ты просто не хочешь этого признать. Эти люди, они же животные. Он хотят увидеть, как чьи-нибудь мозги размажут по асфальту, затем они и приходят. С не меньшим удовольствием они посмотрят, как убьют тебя.

— Не в этом смысл, — спокойно сказал МакФриз. — Разве не ты рассказывал, как в детстве ходил смотреть Долгую Прогулку?

— Да, но тогда я ничего об этом не знал!

— Ну, это конечно все оправдывает, да? — МакФриз издал короткий мерзкий смешок. — Разумеется, они животные. Ты думаешь, ты что-то новое открыл что ли? Иногда я просто поражаюсь твоей наивности. Французские лорды и леди посещали публичные казни, а вернувшись домой, тут же принимались трахаться. Древние римляне обжирались, глядя на гладиаторские бои. Это зрелище, Гэррети. Ничего нового.

Он снова рассмеялся. Гэррети зачарованно смотрел на него.

— Продолжай, — сказал кто-то. — Ты добежал до второй базы, МакФриз. Хочешь попробовать прорваться к третьей?

Гэррети даже оборачиваться не надо было. Конечно, это был Стеббинс. Тощий Будда Стеббинс. Ноги несли его сами по себе, но едва ли он чувствовал, как они распухли, словно наполненные гноем.

— Смерть любит хорошо покушать, — сказал МакФриз. — Помнишь Гриббла и тех двух девчонок? Им хотелось узнать, каково это — трахать мертвеца. «А теперь кое-что совершенно новое»[29]. Не знаю, много ли из этого вынес Гриббл, но они уж точно вынесли немало. И так же с каждым из них. Неважно, едят они, пьют или сидят на жопах. Ощущения полнее, вкус ярче оттого, что они смотрят на мертвецов.

— Но даже это не является сутью нашей маленькой экспедиции, Гэррети. Суть в том, что они умные. Их не бросят львам на съедение. Они не должны идти безостановочно и надеяться, что им не приспичит посрать, когда на них уже висит два предупреждения. Ты тупой, Гэррети. И ты, и я, и Пирсон, и Баркович, и Стеббинс, — все мы идиоты. Скрамм идиот потому, что он думает, будто все понял, хотя ни черта он не понимает. Олсон идиот потому, что слишком многое понял слишком поздно. Да, они животные. Но с чего ты взял, что это делает нас людьми?

Воздух закончился у него в легких, и он замолчал.

— Вот, — сказал он. — Ты идешь, и меня заставил идти. Минипроповедь №342 из шести тысяч и тэдэ и тэпэ. Возможно сократила мне продолжительность жизни часов на пять, если не больше.

— Зачем же ты тогда это делаешь? — спросил Гэррети. — Если ты так много понимаешь, и так в этом уверен, зачем же ты это делаешь?

— Затем же, зачем мы все это делаем, — сказал Стеббинс, улыбаясь мягко, почти нежно. Его губы запеклись на солнце, но других отпечатков дорога на на его лице не оставила, и вообще он выглядел непобедимым. — Мы хотим умереть, вот почему мы здесь. А зачем еще, Гэррети? Зачем еще?


Глава восьмая

Дверь-стена-окно, гусь бухал вино,

сидя на проводах, жевала табак мартышка у Дома Кино.

Оборвались провода,

от мартышки ни следа,

они с гусем улетели

в рай — наверно, навсегда!

Детская считалка

Рей Гэррети тщательно закрепил пояс с концентратами у себя на талии, и твердо пообещал себе, что ничего не будет есть как минимум до 9:30. Но это обещание было не так-то просто выполнить: желудок сердито бурчал, требуя своего, а другие Идущие вокруг лихорадочно праздновали окончание первых суток.

Скрамм что-то весело, но невнятно говорил, набив рот сыром. Бейкер достал свою баночку оливок — настоящих оливок — и с частотой пулемета забрасывал их в рот одну за другой. Пирсон давился крекерами, густо намазав их рыбным паштетом, а МакФриз медленно ел паштет куриный — его веки были таинственно полуопущены, так что с равной вероятностью он мог испытывать невыносимую боль, или находиться на вершине удовольствия.

Еще два человека ушли между восемью тридцатью и девятью часами; одним из них был Уэйн, за которого столько миль назад болел работник автозаправки. Но все же они прошли 99 миль, и потеряли только 36 человек. Разве это не прекрасно? думал Гэррети, чувствуя как его рот наполняется слюной при виде МакФриза, который выдавил остатки паштета себе в рот и отбросил пустой тюбик прочь. Супер. Чтоб вы все сдохли.

Подросток в широких джинсах обогнал домохозяйку средних лет, которая тоже бросилась за пустым тюбиком МакФриза: тот, хотя и перестал приносить пользу, начал новую жизнь в качестве сувенира. Домохозяйка стояла ближе, но подросток оказался проворнее и обошел ее на полкорпуса.

— Спасибо! — крикнул он МакФризу, подхватив добычу, и подбросил тюбик в воздух.

Он убежал обратно к друзьям, размахивая трофеем. Домохозяйка проводила его мрачным взглядом.

— А ты почему ничего не ешь? — спросил МакФриз.

— Я лучше подожду.

— Подождешь чего?

— Девяти тридцати.

МакФриз смерил его задумчивым взглядом:

— Старый добрый самоконтроль?

Гэррети пожал плечами, готовый к новому всплеску сарказма, но МакФриз только молча смотрел на него.

— Знаешь что? — наконец спросил он.

— Что?

— Если бы у меня был доллар... один доллар, не больше... я бы поставил его на тебя, Гэррети. Мне кажется, у тебя есть шанс выиграть.

Гэррети застенчиво рассмеялся:

— Сглазить меня хочешь?

— Чего?

— Ну, сглазить. Все равно что сказать питчеру, что игра будет сухой[30].

— Может и так, — сказал МакФриз и вытянул руки перед собой — они едва заметно дрожали. МакФриз нахмурился, безуспешно пытаясь взять над ними контроль. Взгляд у него был полубезумным. — Надеюсь, Баркович скоро выкупит свой билет, — пробормотал он.

— Пит?

— Что?

— Если бы у тебя был шанс все сделать заново... и если бы знал, что зайдешь так далеко, и по-прежнему будешь идти... ты бы пошел?

МакФриз опустил руки и уставился на Гэррети.

— Ты шутишь что ли?

— Нет, я серьезно.

— Рей, я не думаю, что пошел бы, даже если бы Мейджор приставил мне пистолет к яйцам. Это в принципе то же самоубийство, только обычное самоубийство не тянется так долго.

— Правда, — сказал Олсон. — Сущая правда.

И улыбнулся пустой концлагерной усмешкой, от которой по животу Гэррети пробежали мурашки.

Десять минут спустя они прошли под огромным красно-белым транспарантом с надписью: 100 МИЛЬ! ТОРГОВАЯ ПАЛАТА ПЛАНТАЦИИ ДЖЕФФЕРСОНА ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС! МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ ЧЛЕНОВ «КЛУБА ПЕРВОЙ СОТНИ» ЭТОГО ГОДА!

— Есть у меня одно место, куда они могут засунуть свой «Клуб первой сотни», — сказал Колли Паркер. — Глубокое, коричневое, и солнце туда не заглядывает.

Как-то вдруг редкие островки молодых сосен и елей, обрамлявшие до сих пор дорогу неряшливыми пятнами, исчезли, скрытые первой по-настоящему огромной толпой. Оглушительный приветственный рёв поднялся, как только группа показалась в поле зрения, и за первой волной сразу последовала вторая, и еще одна. Так же прибой бьется о скалы. Тут и там мелькали ослепительные вспышки. Ярко-оранжевые нейлоновые канаты были протянуты вдоль обочин, но кроме них толпу сдерживали еще и полицейские. Один из них как раз сражался с каким-то вопящим пацаном. У пацана было запачканное лицо и сопливый нос, в одной руке он зажал игрушечный самолет, а в другой — блокнот для автографов.

— Бог ты мой! — крикнул Бейкер. — Вы только гляньте на них, вы только посмотрите на них!

Колли Паркер махал руками и улыбался, но когда Гэррети подошел поближе, то услышал, что именно он кричит толпе:

— Рад видеть вас, вы, чертова толпа долбаных придурков! — широкая улыбка и взмах рукой. — Как вы там, мамаша МакКри, чертова страхолюдина? Ваше лицо и моя жопа — что за невероятное сходство! Как поживаете?

Гэррети прижал руки ко рту и истерически засмеялся. Мужчина в первом ряду с табличкой, на которой было небрежно написано имя Скрамма, расстегнул молнию куртки. Чуть подальше толстуху в нелепом желтом летнем костюмчике выпихивали назад три студента с бутылками пива. Толстушку жерновами перемелет, подумал Гэррети и рассмеялся еще сильнее.

Да у тебя же сейчас истерика будет, господи, не дай ей тебя захлестнуть, вспомни о Гриббле, и не дай... не дай ей... не дай...

Но истерика накатывала неотвратимо. Сумасшедший хохот вырвался из него, и вот уже его желудок скрутило узлом, а в легких кончился воздух, и он шел теперь согнувшись чуть ли не пополам, и кто-то что-то ему говорил, орал на него, пытаясь перекричать толпу. Это был МакФриз.

— Рей! Рей! Что с тобой? Ты в порядке?

— Они смешные! — он едва не рыдал от смеха. — Пит, Пит, они такие смешные, просто... просто... они невероятно смешные!

Хмурая девочка в грязном сарафане сидела прямо на земле. Она надула губки и сдвинула брови. Когда Гэррети проходил мимо, она скорчила ужасную рожу, и он едва не упал со смеху — и получил предупреждение. Это было странно — несмотря на весь шум, он по-прежнему отчетливо слышал предупреждения.

Я могу умереть, подумал он. Я могу умереть от смеха, ну разве не умора?

Паркер продолжал ослепительно улыбаться, приветственно махать руками и раздавать проклятия зрителям и репортерам вокруг, и это было самым-самым смешным. Гэррети упал на колени и был предупрежден во второй раз. Он продолжал смеяться — короткими, лающими смешками: большего его несчастные легкие уже не выдерживали.

— Его вырвет! — закричал кто-то в неимоверном восторге. — Гляди, Элис, его сейчас вырвет!

— Гэррети! Гэррети, мать твою так! — кричал МакФриз. Он просунул руку Гэррети подмышку, крепко обхватил его за спину и, сильно рванув, каким-то чудом поставил его на ноги. Гэррети, шатаясь, снова пошел.

— О боже, — задыхаясь, выдавил Гэррети. — Господи, они просто убивают меня. Я... я не могу...

Он снова сорвался в слабое, дребезжащее хихиканье, его колени подогнулись, МакФриз рванул его за рукав так, что тот порвался, и этим снова вернул Гэррети в вертикальное положение. Они оба получили предупреждения. Это мое последнее, смутно подумал Гэррети. Я отправляюсь в сказочное царство. Прости, Джен, я...

— Давай же, тюфяк, я не могу тебя тащить! — прошипел МакФриз.

— Я не смогу, — прошептал Гэррети. — У меня закончилось дыхание, я...

МакФриз дважды врезал ему по лицу — ладонью по правой щеке, тыльной стороной руки — по левой. И пошел быстро, не оглядываясь.

Смех ушел, но теперь его внутренности превратились в желе, легкие были опустошены, и, казалось, никогда не смогут наполниться снова. Он шел вперед нетвердой походкой, раскачиваясь, словно пьяный, и пытался вернуть дыхание. Перед глазами танцевали черные точки, и частью сознания он понимал, насколько близок к обмороку. Одна его нога зацепилась за другую, он споткнулся, едва не упал, но каким-то образом сумел сохранить равновесие.

Если я упаду, я умру. Я уже не встану.

Они следили за ним. Толпа следила за ним. Крики и вопли свелись до приглушенного, почти эротического шепота. Они ждали, когда он упадет.

Он шел вперед, сосредоточившись теперь на том, чтобы ставить одну ногу впереди другой. Как-то в восьмом классе, он прочитал рассказ[31] одного писателя по имени Рей Бредбери; в этом рассказе говорилось о толпах, которые собираются на месте катастроф, о том, что лица в этих толпах всегда одинаковые, и что они всегда знают, будет раненый жить, или умрет. Я еще немного поживу, сказал им Гэррети. Я еще поживу. Я еще немного поживу.

Он заставил себя идти размеренно, отсчитывал мысленно ритм. Выкинул из головы все лишнее, даже Джен. Жара, Колли Паркер, Фрики Д'Алессио — все это для него перестало существовать. Даже непрекращающаяся тупая боль в ступнях, даже ненормально твердые мышцы в районе подколенного сухожилия. Одна мысль билась в его голове, подобно гигантским литаврам. Подобно сердцебиению. Поживу еще. Поживу еще. Поживу еще. Пока слова не утратили смысл и не перестали что-либо означать.

Из этого состояния его вывели звуки выстрелов.

В окружающей тишине звук прозвучал совершенно оглушительно, и Гэррети услышал, как кто-то закричал. Ну, теперь ты знаешь, подумал он, времени как раз хватает, чтобы услышать выстрелы, услышать собственный крик...

А потом он задел ногой маленький камешек, и была боль, и это не он купил билет, это был 64-й, приятный улыбчивый парень по имени Фрэнк Морган. Теперь Фрэнка Моргана стаскивали с дороги. Его очки зацепились дужкой за одно ухо и, подпрыгивая, волочились за телом. Левая линза была разбита.

— Я не мертв, — изумленно сказал Гэррети. Шок накрыл его теплой синей волной, угрожая снова превратить его ноги в воду.

— Не мертв, а должен был быть, — сказал МакФриз.

— Ты спас его, — сказал Олсон так, что это прозвучало как проклятие. — Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал? — его глаза сияли пустотой как начищенная дверная ручка. — Я бы убил тебя, если б смог. Я ненавижу тебя. Ты умрешь, МакФриз. Подожди и увидишь. Господь поразит тебя насмерть за это. Господь поразит тебя насмерть, ты, говно.

Его голос был бесцветным и слабым. Гэррети почти чувствовал исходящий от него запах смерти. Он зажал себе рот ладонями и застонал. Правда в том, что запах смерти исходит от них всех.

— Отвянь, — невозмутимо сказал МакФриз. — Долг платежом красен, вот и все. — Он посмотрел на Гэррети. — Мы квиты, чувак. На этом все, окей?

И зашагал прочь, не торопясь особо, и вскоре стал просто еще одним цветным пятном примерно в двадцати ярдах впереди.

Дыхание возвращалось к Гэррети, но очень медленно, и некоторое время он чувствовал сильные колики в боку... но потом они прошли. МакФриз спас ему жизнь. У него случился приступ неконтролируемого смеха, дело едва не дошло до истерики, и МакФриз помог ему остаться на плаву. Мы квиты, чувак. На этом все, окей? Окей.

— Господь накажет его, — вещал Хэнк Олсон со сверхъестественной уверенностью. — Господь поразит его насмерть.

— Заткнись, или я сам поражу тебя насмерть, — сказал Абрахам.

Становилось все жарче, и мелкие, мелочные ссоры вспыхивали тут и там подобно спонтанным лесным пожарам. Огромная толпа слегка поредела, когда Идущие вышли из зоны охвата видеокамер и микрофонов, но исчезать не собиралась; она даже не распалась на отдельные группы. Толпа пришла и теперь будет их верной спутницей до самого конца.

Лица людей, которые ее составляли, слились в одно безымянное Лицо Толпы — пустой, слепленный из первобытной жажды образ, который повторялся бесконечно миля за милей. Им были заполнены пороги домов, лужайки, подъездные аллеи, места для пикника, бетонированные площадки у автозаправок (сюда предприимчивые владельцы пускали зрителей за плату), а в ближайшем городе еще и тротуары по обе стороны дороги, и парковка у местного супермаркета. Лицо Толпы кривлялось, бормотало и выкрикивало приветствия, но всегда оставалось в общем-то неизменным. Оно жадно смотрело, как Уайман приседает, чтобы опорожнить кишечник. Мужчины, женщины, дети — все одно, и очень скоро Гэррети от этого устал.

Он хотел поблагодарить МакФриза, но ему почему-то казалось, что МакФриз этому не обрадуется. Пит шел впереди, прямо за Барковичем, пристально уставившись ему в затылок.

И вот половина десятого, и вот стрелки спешат дальше. Толпа как будто аккумулировала жару, и Гэррети расстегнул рубашку до пояса. Интересно, а Фрики Д'Алессио понял, что происходит, когда покупал билет? Но даже если и  понял, вряд ли это для него что-нибудь изменило бы.

Дорога пошла круто вверх, и толпа мгновенно поредела, когда Идущие начали взбираться на мост, проходящий над железнодорожной развязкой: четыре пары рельс, бегущие с востока на запад и наоборот, лежали внизу, в своих ложах из шлака, и сверкали на солнце. Взойдя на деревянный мост, Гэррети увидел впереди продолжение леса, а справа и слева лежали густо застроенные, почти пригородные территории, через которые они только что прошли.

Прохладный ветерок, соприкоснувшись с его покрытой потом кожей, послал по телу волну озноба. Скрамм трижды громко чихнул.

— Я простужаюсь, — с отвращением объявил он.

— Простуда из тебя все силы выпьет, — сказал Пирсон. — Такая она сука.

— Просто придется напрячься сильнее, — сказал Скрамм.

— Ты должно быть железный, — сказал Пирсон. — Если бы я простудился, я бы просто упал и умер. Вот как мало у меня сил осталось.

— Упади и умри прямо сейчас! — крикнул ему Баркович. — Сбереги остаток сил!

— Заткнись и иди, убийца, — немедленно отреагировал МакФриз.

Баркович оглянулся на него:

— Может отцепишься от меня, МакФриз? Иди погуляй где-нибудь еще.

— У нас тут свободная дорога. Гуляю, где хочу.

Баркович отхаркнул, сплюнул и махнул на МакФриза рукой.

Гэррети открыл один из отделов пояса и принялся за плавленый сыр с крекерами. После первого кусочка его желудок ожесточенно забурлил, и Гэррети с трудом поборол желание заглотнуть все одним махом. Он выдавил в рот тюбик концентрата со вкусом ростбифа и медленно проглотил. Затем запил все это водой и на этом заставил себя остановиться.

Группа прошла мимо склада пиломатериалов, где несколько мужчин стояли на досках, сложенных штабелями, и махали Идущим. Их силуэты на фоне неба напоминали индейцев. Потом группа снова вошла в лес, и стало очень тихо. Не абсолютно тихо, разумеется — Идущие разговаривали, вездеход рокотал механически, кто-то пустил газы, кто-то засмеялся, кто-то позади Гэррети издал хриплый безнадежный стон. На обочинах по-прежнему стоял народ, но той великой толпы «Клуба первой сотни» уже не было, и потому тишина была особенно заметна. Птицы щебетали высоко в кронах деревьев; легкий ветерок время от времени скрадывал жару на пару мгновений, чтобы затем подняться и шелестеть в ветвях как чья-нибудь потерянная душа. На высокой ветке замерла коричневая белка: ее хвост стоял торчком, взгляд был настороженно-внимательным, а между передними лапками она зажала орех. Она зацокала на Идущих, взметнулась вверх по стволу и исчезла. Самолет прогудел вдалеке, похожий на гигантскую муху.

Гэррети казалось, что его бойкотируют нарочно. МакФриз по-прежнему шел след-вслед за Барковичем. Пирсон и Бейкер разговаривали о шахматах. Абрахам шумно ел и вытирал руки о рубашку. Скрамм оторвал кусок собственной футболки и использовал его в качестве носового платка. Колли Паркер и Уайман обменивались историями о девчонках. А Олсон... ему даже смотреть не хотелось на Олсона, который, казалось, каждого готов был утащить с собой в свой приближающийся ад.

Так что он стал по чуть-чуть сдавать назад (из головы не лезла мысль о трех предупреждениях), пока не поравнялся со Стеббинсом. Его фиолетовые штаны запылились, а подмышки хлопчатобумажной рубашки стали темными от пота. Кем-кем, а суперменом Стеббинс точно не был. Он вопросительно посмотрел на Гэррети и снова уронил взгляд на дорогу. Сзади у него на шее далеко выступал позвонок.

— Почему людей стало меньше? — нерешительно спросил Гэррети. — Зрителей, я имею в виду.

Он было уже подумал, что Стеббинс не собирается отвечать, но тот посмотрел на Гэррети, откинул рукой волосы со лба и сказал:

— Их еще прибавится. Не торопи события. Они будут сидеть на крышах в три ряда только чтобы взглянуть на тебя.

— Говорят, на Прогулку ставят миллиарды долларов. По идее, люди должны всю дорогу в три ряда стоять. И телевидение должно вещать...

— Это подрывает дух.

— Почему?

— А с чего это ты меня спрашиваешь?

— Потому что ты знаешь, — раздражаясь, сказал Гэррети.

— Откуда тебе знать, что я знаю?

— Господи, ты иногда напоминаешь мне гусеницу из «Алисы в Стране Чудес», — сказал Гэррети. — Ты умеешь просто разговаривать?

— Как долго ты сможешь выдержать, если на тебя будут постоянно орать со всех сторон? Один только запах тел сведет тебя с ума в два счета. Все равно что идти триста миль через Таймс Сквер в канун нового года.

— Но их же потом пускают? Кто-то говорил мне, что начиная с Олдтауна и до конца стоит одна сплошная толпа.

— В любом случае, я не гусеница, — сказал Стеббинс с легкой, почти незаметной улыбкой. — Я больше похож на белого кролика, тебе так не кажется? Вот только я свои золотые часы дома оставил, и на чай меня никто не приглашал. По крайней мере, насколько мне известно. Возможно, это я и попрошу, когда выиграю. Когда меня спросят, чего я хочу в качестве Награды, я скажу: «А чё, пригласите меня на чай».

— Да черт тебя возьми!

Стеббинс улыбнулся чуть шире, но это все равно выглядело скорее как упражнение в растягивании губ:

— Да, примерно после Олдтауна запрет снимают. К тому времени мало кого будут заботить такие приземленные вещи как телесный дух. А с Огасты начинается круглосуточное телевещание. В конце концов, это же всенародная забава.

— А почему не здесь?

— Слишком рано, — сказал Стеббинс. — Слишком рано.

За поворотом прогрохотали выстрелы, спугнув фазана, который как ошпаренный выпорхнул из кустов в ворохе опадающих перьев. Гэррети со Стеббинсом прошли поворот, но мешок с телом уже был застегнут. Быстро сработано. Гэррети не успел увидеть, кто это был.

— В определенный момент, — сказал Стеббинс, — толпа теряет свое значение, неважно была она стимулом или препятствием. Она словно исчезает. В точности как для осужденных на эшафоте, — так мне кажется. Ты дистанцируешься от толпы.

— Кажется, я понимаю, — сказал Гэррети. Он чувствовал себя неуверенно.

— Если бы ты понимал, ты бы не ударился в истерику и тебе бы не понадобился друг, чтобы спасти твою задницу. Но ты ещё поймешь.

— Интересно, а насколько сильно можно дистанцироваться?

— А насколько ты глубок?

— Не знаю.

— Ну, это тебе тоже предстоит выяснить. Исследуй неисследованные глубины Гэррети. Звучит как реклама турагенства, а? Ты дистанцируешься, пока не упрешься в фундамент. Потом ты погружаешься внутрь фундамента. А потом ты достигаешь дна. И только тогда уже — освобождаешься. Такая у меня мысль. А ты что думаешь?

Гэррети ничего не сказал. В данный момент у него не было мыслей на этот счет.

Прогулка продолжалась, жара усиливалась. Солнце словно замерло над верхушками деревьев, заставляя их отбрасывать карликовые тени. Примерно в десять часов один из солдат скрылся в люке вездехода, и вскоре вернулся с длинным шестом, который на две трети был обмотан какой-то тканью. Солдат закрыл за собой люк и вставил нижний конец шеста в специальный паз. Потом он сунул руку под ткань и что-то сделал... что-то надавил — вероятно штифт. И через мгновение над вездеходом раскрылся огромный, тусклых армейских цветов зонт, закрыв большую его часть от солнца. Солдат и еще двое дежурных, скрестив ноги, сели в тени.

— Вот проклятые сукины дети! — закричал кто-то. — Мой Наградой будет ваша публичная кастрация!

По внешнему виду солдат нельзя было сказать, чтобы эта идея так уж сильно поразила их воображение. Они продолжали наблюдать за Идущими своими пустыми глазами, время от времени обращаясь к компьютерной консоли.

— Они наверно достают его из своих жен, — сказал Гэррети. — Когда те кончают.

— Ага, стопудово так и есть, — сказал Стеббинс и рассмеялся.

Гэррети больше не хотел идти со Стеббинсом, только не теперь. Стеббинс заставлял его чувствовать себя неуютно. Гэррети мог воспринимать Стеббинса только малыми дозами. Он пошел быстрее, оставляя Стеббинса одного. 10:02. Через двадцать три минуты он избавится от одного предупреждения, но пока что на нём по-прежнему три. Эта мысль была уже не такой пугающей, как ему раньше казалось. В нем по-прежнему жила непоколебимая, слепая уверенность, что организм по имени Рей Гэррети не может умереть. Другие могут, они — второстепенные персонажи в картине его жизни, но только не он, только не звезда долгоиграющего шедевра «История Рея Гэррети». Возможно позже он осознает ложность этой идеи не только умом, но и чувствами... возможно это и была та глубочайшая глубина, о которой говорил Стеббинс. Это была неприятная, злая мысль.

Он и не заметил, как почти насквозь прошел всю группу Идущих, и снова оказался за спиной у МакФриза. Втроем они выстроились в вялую линию, словно на карнавале конги[32]: впереди шел Баркович — он все еще пытался хорохориться, но это уже давалось ему тяжело; за ним шагал, наклонив голову и согнув в локтях руки, МакФриз — его левая нога уже требовала щадящего отношения, но пока что это было не очень заметно; и замыкал строй главный герой «Истории Рея Гэррети» собственной персоной. Интересно, а я как выгляжу? подумал он.

Гэррети провел рукой по щеке, прислушиваясь к звуку, который производили его пальцы, соприкасаясь с щетиной. Вероятно, и сам он выглядит не так, чтобы очень цветуще.

Он немного ускорился и поравнялся с МакФризом, который глянул на него мельком и снова уставился на Барковича. Взгляд его был темен и неясен.

Группа преодолела короткий крутой подъем, залитый яростным солнцем, а затем перешла еще один небольшой мост. Прошло пятнадцать минут, двадцать. МакФриз молчал. Гэррети дважды прочистил горло, но тоже ничего не говорил. Чем дольше идешь молча, тем сложнее нарушить тишину. Вероятно МакФриз теперь злится на себя. Вероятно МакФриз уже трижды раскаялся в своем поступке. От этой мысли что-то внутри Гэррети ёкнуло. Все это безнадежно и глупо, и бессмысленно, последнее в особенности — настолько бессмысленно, что низводило их до масштабов микроба. И только он раскрыл рот, чтобы сказать об этом МакФризу, как МакФриз сам заговорил:

— Все в порядке, — Баркович дернулся от звука его голоса, и МакФриз добавил: — Не с тобой убийца. С тобой-то ничего уже не будет в порядке. Давай, шагай.

— Отсоси у меня, — огрызнулся Баркович.

— Похоже, из-за меня у тебя возникли неприятности, — тихо сказал Гэррети.

— Я же сказал: услуга за услугу, мы квиты, мы в расчете, — спокойно сказал МакФриз. — Больше я такого делать не буду. Хочу, чтоб ты знал.

— Я понимаю, — сказал Гэррети, — просто...

— Не надо! — закричал кто-то. — Пожалуйста, не надо!

Это был рыжий парень, обвязавший рубашку вокруг пояса. Он остановился посреди дороги и плакал. Ему вынесли первое предупреждение. Он побежал к вездеходу; слезы проложили дорожки сквозь грязь и пыль у него на лице, рыжие волосы огнём горели на солнце.

— Не надо... пожалуйста... моя мама... я не могу... не надо... не надо больше... мои ноги...

Он схватился руками за борт вездехода, намереваясь влезть на него, и один из солдат ударил его по рукам прикладом винтовки. Парень вскрикнул и рухнул на землю.

Он снова закричал — на одной тонкой, невероятно высокой ноте, способной, казалось, резать стекло:

— Мои нооооооааааааааааааааа....

— Господи, — пробормотал Гэррети. — Когда же он замолчит?

Крик не утихал.

— Думаю, он не может, — бесстрастно сказал МакФриз. — Гусеницы вездехода переехали ему ноги.

Гэррети глянул, и почувствовал, как желудок сжимается и пытается эвакуироваться через горло. Все так и было. Не удивительно, что рыжий так орет про свои ноги. У него просто больше не было ног.

— Предупреждение! Предупреждение 38-му!

— ...ааааааааааааааааааааааааааа...

— Я хочу домой, — тихо сказал кто-то у Гэррети за спиной. — Господи, никогда в жизни мне не хотелось домой так сильно.

Мгновением позже рыжему начисто снесли лицо.

— А я увижу свою девушку во Фрипорте, — торопливо заговорил Гэррети. — И у меня не будет ни одного предупреждения, и я ее поцелую, боже, как я по ней скучаю, господи боже, вы видели его ноги? А они еще продолжают его предупреждать, как будто он может подняться и пойти...

— Ишо один парниша отправился в Силвер Сити, плакайте, плакайте, — кривлялся Баркович.

— Заткнись, убийца, — рассеянно сказал МакФриз. — Она красивая, Рей? Твоя девушка.

— Очень красивая. Я ее люблю.

МакФриз улыбнулся:

— Хочешь жениться на ней?

— Ага, — лепетал Гэррети. — Мы будем мистер и миссис Норман Нормал, четыре ребенка и собака колли, его ноги, у него не было ног, они переехали его, они же не могу просто взять и переехать кого-то, этого нет в правилах, кто-то должен доложить об этом, кто-то...

— Две девочки и два мальчика — так ты хочешь?

— Да, да, она прекрасна, но, знаешь, зря я...

— И первого сына назовешь Рей-младший, а у собаки будет своя миска для еды, и на ней будет написана ее кличка, да?

Гэррети медленно поднял голову, словно отходя от нокаута:

— Ты что, посмеяться надо мной решил? Так что ли?

— Нет! — воскликнул Баркович. — Он срет тебе на голову! И не вздумай это забыть. Но не волнуйся, я спляшу на его могиле за тебя, — он коротко хихикнул.

— Заткнись, убийца, — сказал МакФриз. — Нет, я не пытаюсь тебя поддеть, Рей. Давай-ка лучше отойдем от этого убийцы, вот, сюда.

— Ну и пошли в жопу! — закричал Баркович им вслед.

— Она тебя любит? Твоя девушка, Джен.

— Да, думаю да, — сказал Гэррети.

МакФриз медленно покачал головой:

— Вся эта романтическая херня... знаешь, всё это правда. По крайней мере, для некоторых людей, на определенное короткое время. И у меня так было. Я чувствовал то же, что и ты, — он посмотрел на Гэррети. — Все еще хочешь послушать про шрам?

Они вошли за поворот, и завидев их, целая толпа детей в кемпере завизжала и замахала руками.

— Да, — сказал Гэррети.

— Зачем? — он смотрел на Гэррети, но его неожиданно беззащитный взгляд был устремлен как будто вглубь себя.

— Хочу тебе помочь, — сказал Гэррети.

МакФриз посмотрел вниз, на свою левую ногу.

— Болит. Уже не получается сжимать пальцы. Шея одеревенела, и почки ноют. Моя девушка оказалась сукой, Гэррети. Я ввязался в эту Долгую Прогулку по той же причине, по которой другие идут в Иностранный Легион. Говоря словами одного великого рок-н-ролльного поэта, я открылся ей предельно, она сделала мне больно, а кому не параллельно?[33]

Гэррети ничего не ответил. На часах 10:30. До Фрипорта еще далеко.

— Ее звали Присцилла, — продолжил МакФриз. — Думаешь, ты влюблен? Я был мистер сентиментальность, июньской луной звали меня друзья. Я целовал ей пальцы. Я даже порывался читать ей Китса в задних комнатах, когда ветер дул, куда надо. Ее старикан держал коров, а запах навоза, как бы это поделикатней выразиться, сочетается с работами Джона Китса весьма специфично. Может стоило почитать ей Суинбёрна, когда ветер дул не туда, — он рассмеялся.

— Ты кривляешься, ты не так чувствовал, — сказал Гэррети.

— На самом деле это ты искажаешь, Рей, не то чтобы это имело какое-то значение. Ты видишь одну только Великую Любовь, но забываешь про все те случаи, когда, закончив шептать слова любви в розовую раковину ее ушка, ты возвращался домой и дрочил свой хер.

— Я искажаю по-своему, ты — по-своему.

МакФриз словно не расслышал.

— Все эти вещи, они даже упоминания не стоят, не говоря уже о полноценной беседе, — сказал он. — Дж. Д. Сэлинджер... Джон Ноулз... даже Джеймс Кирквуд и этот парень Дон Бридс[34]... они уничтожили радость быть подростком, Гэррети. Ты молод, тебе шестнадцать лет, но ты уже не можешь говорить о боли взросления, если хочешь сохранить хоть какое-то достоинство. Тебя просто воспринимают как сраного Рона Говарда[35] со стояком.

МакФриз рассмеялся слегка истерично. Гэррети понятия не имел, о чем он говорит. Он был окружен защитной оболочкой своей любви к Джен и нисколько этого не стеснялся. Ноги шаркали по асфальту. Гэррети чувствовал, что его правый каблук немного расшатался. Скоро гвозди не выдержат, и его придется отбросить как мертвую кожу. Позади Скрамм зашелся в приступе кашля. Прогулка — вот что тревожит Гэррети, а вовсе не вся эта дурацкая романтическая хрень.

— Но все это не имеет никакого отношения к истории, — сказал МакФриз, как будто прочитав его мысли. — Насчет шрама. Это было прошлым летом. Мы оба хотели сбежать из дома, подальше от родителей, и подальше от всепроникающего запаха навоза, чтобы Великая Любовь смогла наконец расцвести. И вот мы нашли работу на фабрике по производству пижам в Нью-Джерси. Каково, Гэррети, а? Пижамная фабрика в Нью-Джерси.

— Мы сняли отдельные квартиры в Ньюарке. Отличный город Ньюарк — бывали дни, когда туда стекался запах навоза со всего штата. Наши родители побузили немного, но учитывая раздельное проживание и вполне неплохую летнюю работу, они бузили не слишком сильно. Я жил с двумя другими парнями, а у Присциллы были три соседки. Мы уехали третьего июня на моей машине, и около трех остановились в мотеле, чтобы избавиться от проблемы девственности. Я чувствовал себя настоящим вором. Ей особо не хотелось трахаться, но она решила сделать мне приятно. Это был один из мотелей сети «Укромный уголок». Когда мы закончили, я сполоснул своего троянца[36] в их фирменном сортире и промыл рот водой из их фирменного бумажного стаканчика. Очень романтично было, сущий рай на земле.

— Потом мы отправились в Ньюарк, нюхая по дороге навоз, и были совершенно уверены, что это другой навоз. Я отвез ее, а потом уже поехал к себе. Со следующего понедельника мы вышли на работу в Плимутской Фабрике Ночного Белья. На кино это было мало похоже, Гэррети. Постоянно воняло отсыревшим волокном, и мой бригадир оказался ублюдком, а во время обеденного перерыва мы обычно швырялись крепежными крюками в крыс, которые бегали среди упаковочных мешков. Но все это было не важно, потому что любовь. Сечёшь? Это была любовь.

Он сплюнул в пыль, глотнул воды из фляги и потребовал новую. Группа взбиралась на высокий холм с крутым склоном, и МакФриз мог говорить только в промежуткам между судорожными вздохами.

— Присцилла работала на первом этаже, эдакая витрина для всех этих придурочных туристов, у которых не нашлось лучшего занятия, чем поехать на экскурсию в место, где делают их любимые пижамки. Там было очень даже неплохо: стены приятных пастельных тонов, современное оборудование, кондиционеры. Присцилла пришивала пуговицы с семи до трех. Ты только подумай — по всей стране люди носят пижамы, пуговицы к которым пришивала Присцилла своими собственными руками. Эта мысль способна согреть самое черствое сердце.

— Я работал на пятом этаже. Я был упаковщиком. Видишь ли, в подвале необработанное волокно красили, и поднимали наверх, на пятый этаж по этим специальным трубам с помощью теплого воздуха. Когда прибывала очередная партия, звонил особый звоночек, я открывал свой приемник, и там, значит, лежала целая долбаная гора этого волокна всех цветов радуги. Я его оттуда доставал вилами, запихивал в двухсотфутовые мешки, и с помощью подъемника бросал их в кучу других таких же мешков рядом с сортировочной машиной. Она их разделяла, ткацкие станки ткали, а потом другие ребята разрезали получившуюся ткань и кроили из нее пижамы, а затем Присцилла на своем пастельном этаже пришивала к ним пуговицы, пока идиоты-туристы глазели на нее через стекло... совсем как эти сейчас глазеют на нас. Ты меня вообще слушаешь, Гэррети?

— Шрам, — напомнил Гэррети.

— А я все отвлекаюсь, да? — сказал МакФриз, потер подбородок и расстегнул рубашку. Лес волнами тянулся вперед, к горизонту, небо над которым пронзали горы, похожие на зубья пилы. Примерно в десяти милях впереди, почти не видная в жарком мареве, торчала из моря зелени пожарная вышка. Дорога скользила по этому морю как серая змея.

— Поначалу все было хорошо и прекрасно, и прямо таки пронизано поэзией. Я трахнул ее еще три раза, все три — в автокинотеатре, и запах навоза с соседнего пастбища проникал в автомобиль через окна. У меня никак не получалось полностью избавиться от цветных волокон в волосах, и не важно, сколько раз я мыл голову, но хуже всего было то, что она стала отдаляться от меня, уходить куда-то. Я любил ее, правда любил, я знал это, но не мог придумать, как сказать об этом так, чтобы она поняла. Даже секс был здесь не помощник. И повсюду этот проклятый запах навоза.

— Фигня была в том, Гэррети, что платили сдельно. Это значило, что зарплата была мизерной, но мы также получали процент за то, что сделали сверх нормы. Я был не очень хорошим упаковщиком. Я делал двадцать три мешка в день, а норма обычно была в районе тридцати. И это вовсе не добавляло мне популярности среди других рабочих, потому что я их нехуево подводил. Харлан из покрасочного цеха не вырабатывал свою норму, потому что я не успевал разгружать свой приемник. Ральф на сортировочной машине не вырабатывал свою норму, потому что я отправлял ему слишком мало готовых мешков. Хорошего было мало. Они злились, и хорошего в этом было мало. Понимаешь?

— Ага, — сказал Гэррети, провел тыльной стороной ладони по шее, и вытер руку о штаны. На штанах осталось темное пятно.

— Между тем, Присцилла работала не покладая рук. По вечерам она, бывало, часами болтала о своих подружках, и все как правило одно и то же. Сколько эта зарабатывает. Сколько та зарабатывает. Но больше всего — сколько зарабатывает сама Присцилла. А зарабатывала она неплохо. Вот так я узнал, как это весело — соревноваться с девушкой, на которой собрался жениться. В конце недели я приходил домой с чеком на шестьдесят четыре доллара и сорок центов и смазывал свои волдыри заживляющим лосьоном. Она делала около девяноста баксов и клала их на счет сразу, как только успевала добежать до банка. А когда я предложил, что неплохо было бы объединить сбережения, можно было подумать, я предложил ей ритуальное убийство.

— Через некоторое время я перестал ее трахать. Можно было бы сказать, что я перестал с ней спать, это звучит не так вульгарно, но на самом деле мы с ней никогда не спали на одной кровати. Я не мог пригласить ее к себе, там обычно толклось не меньше 16-ти парней, лакающих пиво, и у нее тоже всегда кто-то был — по крайней мере, так она говорила, — и заплатить за комнату в мотеле я бы не смог, и уж конечно я не стал бы предлагать ей скинуться на нее, так что мы просто трахались на заднем сиденье машины в автокинотеатре. И я понял, что становлюсь ей отвратителен. И вот, поскольку я это понял, и еще потому что сам начал ее ненавидеть, хотя и любил по-прежнему, я предложил ей выйти за меня замуж. Прямо сейчас. Она начала юлить, пыталась сменить тему, но я заставил ее принять решение — да или нет.

— И она сказал «нет».

— Разумеется, она сказала «нет». «Пит, мы не можем себе позволить. Пит, что скажет моя мама. Пит, надо подождать». Пит то, Пит это, но настоящей причиной всю дорогу были деньги, деньги, которые она зарабатывала, пришивая пуговицы.

— Нечестно было так нападать на нее.

— Ну, конечно, нечестно! — свирепо сказал МакФриз. — Я знал это. Я хотел, чтобы она почувствовала себя жадной самовлюбленной сучкой, потому что она заставляла меня чувствовать себя неудачником.

Его рука снова потянулась к шраму.

— Правда, ей и стараться-то было не нужно, ведь я и в самом деле был неудачником. Мне нечего было ей предложить, если не считать члена, который я мог в нее воткнуть, но и здесь я натыкался на отказ — она не давала мне чувствовать себя мужчиной.

Сзади грохнули выстрелы.

— Олсон? — спросил МакФриз.

— Нет. Он все еще идет.

— А-а.

— Шрам, — напомнил Гэррети.

— На кой тебе это надо?

— Ты спас мне жизнь.

— Да ну тебя в жопу.

— Шрам.

— Я подрался, — наконец сказал МакФриз после долгой паузы. — С Ральфом, оператором сортировочной машины. Он поставил мне фингалы на оба глаза, и сказал, что если я не свалю, он мне еще и руки сломает. Я сдал смену и сказал Присцилле, что увольняюсь. Да она сама видела моё лицо. Она поняла. Сказала, что так наверное будет лучше. Я сказал, что возвращаюсь домой, и предложил ей поехать вместе. Она сказала, что не может. Я сказал, что она всего лишь рабыня своих сраных пуговиц, и лучше бы я её никогда не встречал. Во мне было столько яда, Гэррети. Я сказал ей, что она дура и бесчувственная сука, и что она не видит дальше своей сберкнижки, которую она все время таскала в сумочке. Всё это было несправедливо, но... какая-то правда в этом была, наверное. И достаточно много. Мы были в её квартире. Мы впервые были там наедине: все соседки ушли в кино. Я попытался затащить ее в постель, и она ударила меня по лицу канцелярским ножом. Это был сувенирный нож, какой-то друг прислал ей его из Англии. На нем был нарисован Паддингтонский медведь. Она ударила меня ножом, как будто я пытался ее изнасиловать. Как будто у меня инфекция, и я могу ее заразить. Улавливаешь суть, Рей?

— Так точно, улавливаю, — сказал Гэррети.

Впереди. на обочине стоял белый универсал с надписью МОБИЛНОВОСТИ на борту. Когда Идущие подошли поближе, лысеющий мужчина в лоснящемся костюме начал быстро снимать их репортерской кинокамерой. Пирсон, Абрахам и Дженсен одновременно схватились каждый за свою промежность левой рукой, а правой показали камере нос. Было в синхронности этого акта неповиновения что-то от The Rockettes[37]; Гэррети был поражен.

— Я плакал, — продолжил МакФриз. — Рыдал как дитя. Я упал на колени, держал край её юбки и умолял о прощении, а кровь лилась себе на пол, и это была, в общем, отвратительная сцена, Гэррети. Она вырвалась и убежала в ванную. Там ее вырвало. Я слышал, как она блевала. Потом она вышла и вынесла полотенце, чтобы я приложил к ране. Сказала, что больше не хочет меня видеть. Она плакала. Спрашивала, зачем я так с ней поступаю, зачем причиняю такую боль. Говорила, мол, у меня нет права. Так все и было, Рей — я перед ней с изуродованным лицом, и она спрашивает, зачем я причиняю боль ей.

— Ага.

— Я ушел, прижав полотенце к ране. Мне наложили двенадцать швов, и вот она, история знаменитого шрама, и разве ты не счастлив?

— Ты встречался с ней после этого?

— Нет, — ответил МакФриз. — Да мне не особо и хотелось. Сейчас она кажется мне такой маленькой, такой далекой, не больше какого-нибудь пятнышка на горизонте. У нее реально было что-то с головой, Рей. Почему-то... её мать возможно, её мать страшно  пила... почему-то она зациклилась на деньгах. Она была по-настоящему скупой. Говорят, со стороны виднее. Вчера утром Присцилла была очень важна для меня. Теперь она ничто. Эта история, которую я сейчас тебе поведал, я думал, она причинит мне боль. Но нет. К тому же, сомневаюсь, что все это действительно имеет отношение к тому, почему я здесь. Просто некоторое время она служила мне удобным самооправданием.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты здесь, Гэррети?

— Я не знаю.

Голос механический, словно кукла говорит. Фрики Д'Алессио не мог увидеть летящий на него мяч — что-то с глазами, проблемы с восприятием глубины — и мяч впечатался ему в лоб, оставил на нем клеймо. А потом... (или раньше... все прошлое перемешалось и продолжало перемешиваться у него в голове) он ударил своего лучшего друга прикладом воздушки по губам. Может у него тоже был шрам после этого, как у МакФриза. Джимми. Они с Джимми игрались в доктора.

— Не знаешь, — сказал МакФриз. — Ты умираешь, и не знаешь зачем.

— Когда ты умер, причины уже не важны.

— Может и так, — сказал МакФриз, — но есть кое-что, что тебе стоит знать, Рей, дабы всё это не выглядело совсем уж бессмысленно.

— И что же?

— Ну как что — тебя одурманили. То есть, ты хочешь сказать, ты не знал этого, Рей? Что, правда не знал?


Глава девятая

Очень хорошо, северозапад, а теперь ваш случайный вопрос на десять очков.

Аллен Людден, Кубок Коледжа[38]

В час дня Гэррети провел новую инвентаризацию.

Сто пятнадцать миль позади. До Олдтауна осталось сорок пять миль; до Огасты, столицы штата, — сто двадцать пять; до Фрипорта — сто пятьдесят (может больше... Гэррети ужасно боялся, что между Огастой и Фрипортом может оказаться больше двадцати пяти миль), и, наконец, до границы Нью Хэмпшира — около двухсот тридцати. И все Идущие были уверены, что Прогулка может зайти и дальше.

Довольно долгое время — часа полтора, а может и больше — никто не получал билетов. Глазу нечему было радоваться — кругом простирался однообразный хвойный лес; бесконечные приветственные крики навязли в ушах. В левой икре у Гэррети возникла новая разновидность боли, которая замечательно дополнила ставшую уже привычной тяжелую пульсацию в обеих ногах, а ступни... ступни по-прежнему поджаривались на медленном огне.

Около полудня — жара уже почти достигла своего максимума — винтовки снова напомнили о себе. Парень по имени Тресслер, номер 92, получил солнечный удар, потерял сознание и был застрелен. Еще один конвульсивно проглотил язык, упал на четвереньки и пополз назад, издавая мерзкие звуки — так его и обилетили. Номеру первому, Ааронсону, свело судорогой обе ноги, и остался на разделительной линии, подняв лицо к солнцу и странно искривив шею. А без пяти час еще один парень, чьего имени Гэррети не знал, тоже пал жертвой солнца.

И вот здесь понятной стала моя роль, думал Гэррети, обходя судорожно дергающееся под прицелом винтовок, бормочущее невнятицу тело. Он четко разглядел бисеринки пота в волосах измученного, обреченного парня. Да, здесь моя роль стала ясна, и что же, можно мне уже уйти?

Грохнули выстрелы, и несколько старшеклассников, отдыхавших в скудной тени скаутской палатки, захлопали в ладоши.

— Хоть бы Мейджор объявился что ли, — зло сказал Бейкер. — Хочу увидеть Мейджора.

— Как-как? — машинально переспросил Абрахам. Он значительно осунулся за последние несколько часов: глаза глубоко запали, сизая щетина резко оттеняла подбородок.

— Хочу нассать на него, — сказал Бейкер.

— Расслабься, — сказал Гэррети. — Просто расслабься.

Он уже избавился от всех трех своих предупреждений.

— Сам расслабляйся, — сказал Бейкер. — Посмотрим, что из этого выйдет.

— У тебя нет права ненавидеть Мейджора. Он же тебя не заставлял.

— Не заставлял? Он меня НЕ ЗАСТАВЛЯЛ? Да он УБИВАЕТ меня, всего-то-навсего!

— И все же...

— Заткнись, — оборвал его Бейкер, и Гэррети заткнулся.

Он потер ладонью шею и заглянул в бело-голубое небо. Тень болталась у него под ногами бесформенным пятном. Он потянулся к третьей за день фляге и осушил ее до конца.

— Извини, — сказал ему Бейкер, — я не собирался орать на тебя. Просто мои ноги...

— Забудь.

— Мы все такими становимся, — сказал Бейкер. — Иногда мне кажется, что это самое худшее.

Гэррети прикрыл глаза. Ему ужасно хотелось спать.

— Знаете, что бы я сейчас сделал? — спросил Пирсон. Он шел между Бейкером и Гэррети.

— Нассал на Мейджора, — сказал Гэррети. — Все хотят нассать на Мейджора. Когда он появится в следующий раз, мы все накинемся на него, стащим на землю, расстегнем свои ширинки и утопим его...

— Нет, я не об этом, — сказал Пирсон. Он стал похож на человека в последней стадии добровольной алкогольной интоксикации. Его голова легко болталась туда-обратно, как у кивающей собаки. Веки поднимались и опускались словно взбесившиеся жалюзи. — Мейджор тут вообще не при чем. Я просто хочу выйти на поле, лечь на землю и закрыть глаза. Просто лечь на спину посреди пшеничного поля...

— В Мэне нет пшеницы, — сказал Гэррети. — Это просто трава.

— ... ну в траву, не важно. И пока засыпаю — сочинить стихотворение.

Гэррети обшарил свой новый пояс с едой, но почти все кармашки уже были пусты. Наконец, ему удалось обнаружить пакетик соленых крекеров, которые он и принялся поедать, запивая водой.

— Я словно решето, — сказал он. — Стоит глотнуть воды, и через две минуты она уже выступает на коже.

Снова прогремели выстрелы, и еще один из Идущих некрасиво рухнул на землю, — усталый чертик-из-коробочки.

— Сорог пядь, — сказал Скрамм, присоединяясь к ним. — Дакими демпами мы и до Пордленда не дойдеб.

— Как-то ты нехорошо звучишь, — сказал Пирсон, и вполне возможно, что в его голосе на самом деле можно было расслышать осторожную надежду.

— Хорошо, что я тагой крепгий, — бодро сказал Скрамм. — Болезнь, похоже, одсдупаед.

— Господи, да как ты вообще идешь? — несколько даже благоговейно спросил Абрахам.

— Я? Ты обо мне говоришь? — сказал Скрамм. — Посмодри на нево! Как он вообще идед? Вод что индересно! — и он ткнул пальцем в Олсона.

Олсон ничего не говорил уже часа два. Он не притронулся к свежей фляге. Окружающие бросали алчные взгляды на его пояс с концентратами, который также был цел. Его черные обсидиановые глаза смотрели прямо перед собой. Двухдневная щетина придавала ему болезненно-хитрый вид. Прическа дополняла этот малоприятный образ: на затылке волосы у него стояли торчком, а на лбу наоборот — словно слиплись. Пересохшие губы сморщились и обветрились. Язык лежал на нижней губе, напоминая дохлую змею на выступе пещеры. Здоровый румянец давно исчез: теперь его кожа, покрытая дорожной пылью, была мертвенно-серого цвета.

Он там, думал Гэррети, конечно там, где же еще. Там, куда, по словам Стеббинса, попадем мы все, если будем слишком долго об этом думать. Насколько глубоко в себе он завяз? Фатомы[39]? Мили? Световые годы? Насколько глубоко и насколько темно там? И ответ пришел: чересчур глубоко, — ему уже не выглянуть наружу. Он спрятался там, в темноте, и спрятался слишком хорошо, чтобы суметь вернуться обратно.

— Олсон? — тихо позвал Гэррети. — Олсон?

Олсон не ответил. Если б не шагающие ноги, он был бы совершенно неподвижен.

— Хоть бы он язык спрятал что ли, — нервно сказал Пирсон.

Прогулка продолжалась.

Лес поредел, и группа оказалась на более-менее открытом пространстве. Обочины были забиты зрителями, и на табличках у них в руках чаще всего встречалось имя Гэррети. Потом снова начался лес, но теперь даже лес не мог помешать зевакам. Они начали забивать мягкие грунтовые обочины. Симпатичные девчонки в летних шортах и блузках. Парни в майках без рукавов.

Веселый праздник, подумал Гэррети.

У него уже не получалось желать, чтобы все это исчезло; он слишком устал и был слишком измучен, чтобы сожалеть о прошлом. Что сделано, то сделано. Ничто в мире этого не изменит. Весьма скоро, подумал он, даже простые беседы тет-а-тет будут требовать нечеловеческих усилий. Как бы ему хотелось спрятаться в себе, подобно тому, как маленький мальчик прячется под одеяло — и все проблемы сразу исчезают. И мир становится гораздо проще.

Гэррети много думал о том, что сказал МакФриз. О том, что их всех обдурили, обвели вокруг пальца. Но это ведь не может быть правдой, упрямо твердил он себе. Есть ведь один человек, которого не смогли обмануть, который сам кого хочешь обманет... разве нет?

Он облизал губы и глотнул воды из фляги.

Группа прошла мимо небольшого зеленого знака, который гласил, что через сорок четыре мили начнется платная автомагистраль.

— Вот оно, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — До Олдтауна сорок четыре мили.

Никто ему не ответил.

Группа подошла к очередному перекрестку, Гэррети начал было уже продумывать дорогу к МакФризу, как вдруг закричала какая-то женщина. Дорожное движение было, разумеется, остановлена; толпа зрителей бодро напирала на ограждения и на полицейский кордон. Мелькали руки, таблички с надписями, бутылки с лосьоном для загара.

Кричащая женщина была пышна телом и красна лицом. Она бросилась на одну из секций заградительного барьера и опрокинула ее, оборвав ярко-желтую ограничительную ленту. Ее пытались удержать сразу несколько полицейских, но она яростно сопротивлялась — дралась, царапалась, кричала, — так что им приходилось несладко.

Я её знаю, подумал Гэррети. Я как будто где-то её видел.

Синяя косынка. Горящие яростью глаза. Даже криво скроенное платье цвета морской волны. Все эти детали определенно кого-то ему напоминают. Женщина кричала что-то неразборчивое. Сопротивляясь, она расцарапала до крови лицо одного из копов, которые ее сдерживали — точнее, пытались сдержать.

Гэррети прошел от нее в трех метрах, и тут же понял, где видел ее — ну, конечно же, это была мама Перси. Того Перси, который хотел ускользнуть в лес, а вместо этого ускользнул в мир иной.

— Верните мальчика! — кричала она. — Верните моего мальчика!

Толпа вокруг с воодушевлением поддерживала ее. Маленький мальчик плюнул ей на ногу, подкравшись с тыла, и тут же улетучился.

Джен, думал Гэррети. Я иду к тебе, Джен, к чертям собачьим все это дерьмо, я клянусь, что дойду. Но МакФриз был прав. Джен не хотела, чтобы он участвовал. Она плакала. Умоляла его передумать. Говорила, что они могут подождать, что она не хочет его терять, пожалуйста, Рей, не будь идиотом, Долгая Прогулка — это всего лишь хитроумный способ убийства...

Они сидели на лавочке в летнем парке, рядом с эстрадой. Это было месяц назад, в апреле. Он обнял ее за плечи. От нее пахло духами, которые он подарил ей на день рождения. Ему казалось, этот запах усиливает ее тайный девический аромат — темный, пьянящий, как сама ее плоть. Я должен идти, говорил он ей. Я должен, неужели ты не понимаешь, — должен.

Рей, ты не знаешь, на что идешь. Рей, пожалуйста, не надо. Я люблю тебя.

Да, думал он теперь, шагая по дороге, в этом она точно была права. Я не знал, на что иду.

Но я даже и сейчас не знаю. Вот что страшно. Вот в чем весь ужас.

— Гэррети?

Он дернул головой от неожиданности и очнулся от полудремы. Рядом шел МакФриз, он его и разбудил.

— Как себя чувствуешь?

— Чувствую? — задумчиво ответил Гэррети. — Наверное, нормально. Да, думаю нормально.

— Баркович на грани, — сказал МакФриз с тихой радостью в голосе. — Я уверен. Он говорит сам с собой. И еще он хромает.

— Ты тоже хромаешь, — сказал Гэррети. — И Пирсон хромает. И я.

— У меня всего-то нога болит. Но Баркович... Он постоянно трет бедро. Думаю, он потянул мышцу.

— За что ты его так ненавидишь? Почему не Колли Паркера? Или Олсона? Или вообще всех нас?

— Потому что Баркович делает то, что делает, совершенно осознанно.

— Играет на победу, — ты это имеешь в виду?

— Ты не знаешь, что я имею в виду, Рей.

— Надеюсь, ты хотя бы сам это знаешь, — сказал Гэррети. — Конечно он ублюдок. Может, чтобы победить, нужно быть ублюдком.

— Хорошие парни до финиша не доходят?

— Ну мне-то откуда знать?

Они прошли мимо маленькой деревенской школы, с фасада облицованной деревянными досками. Дети, толпившиеся во дворе, замахали руками. Несколько мальчиков стояли на гимнастических снарядах, похожие на часовых, и Гэррети вспомнил рабочих со склада пиломатериалов.

— Гэррети! — закричал один из пацанов на снарядах. — Гэррети! Гэр-ре-тиии!

Это был маленький мальчик со взъерошенными волосами, он прыгал как сумасшедший на самом верхнем уровне гимнастического комплекса, размахивая обеими руками. Гэррети вяло помахал в ответ. Мальчик перевернулся и повис вниз головой, зацепившись за планку ногами, но и рукам не давая скучать. Когда школьный двор, а с ним и сверхактивный мальчик, скрылся из виду, Гэррети почувствовал облегчение. Парень потратил слишком много энергии, чтобы об этом можно было думать без боли.

Пирсон присоединился к ним двоим.

— У меня тут мысль возникла.

— Поберег бы лучше силы, — посоветовал МакФриз.

— Слабенько, чувак. Совсем слабенько.

— И о чем же ты думал? — спросил Гэррети.

— Как это хреново должно быть для предпоследнего парня.

— Что ж такого особо хренового? — спросил МакФриз.

— Ну как... — Пирсон прикрыл ладонью глаза и сощурившись посмотрел на сосну, когда-то давно сожженную молнией. — Представь — одолеть всех, вообще всех, кроме одного последнего. Должен быть приз за второе место, вот что я думаю.

— И какой же? — равнодушно спросил МакФриз.

— Я не знаю.

— Как насчет остаться в живых? — спросил Гэррети.

— Да кто бы стал за это бороться?

— До начала Прогулки может и никто. Но я сейчас был бы рад даже этому — к чертям эту Награду, к чертям исполнение самого сокровенного желания. А ты?

Пирсон тщательно обдумал его слова, и сказал, наконец, с ноткой сожаления:

— Я как-то не вижу в этом смысла.

— Скажи ему, Пит, —  попросил Гэррети.

— Сказать ему что? Он прав. Или целый банан, или никакого банана вообще.

— Да вы психи, — заявил Гэррети без особой, впрочем, уверенности. Ему было очень жарко, он страшно устал, и в висках возникли первые уколы головной боли. Может это и есть предвестник солнечного удара, подумал он. И, наверное, это не самый худший вариант. Просто погружаешься в вялое полубодрствование, а потом сразу смерть.

— Ну конечно, — любезно согласился МакФриз. — Мы все психи, иначе бы нас здесь не было. Я думал, мы это все уже давно выяснили. Мы все хотим умереть, Рей, ты разве не пропустил еще эту мысль через свою тупоумную башку? Посмотри на Олсона. Череп на палке. Скажешь, он не ищет смерти? Очень сомневаюсь. Второе место... Плохо уже то, что одному из нас не достанется заветной смертушки.

— Я не разбираюсь во всей этой сраной психоистории, — подумав сказал Пирсон. — Просто я не думаю, что кто-нибудь должен отвертеться только потому, что он предпоследний.

Гэррети прыснул:

— Ты спятил.

МакФриз тоже рассмеялся:

— Вот теперь ты начинаешь смотреть на всё это с моей точки зрения. Попарься еще немного на солнце, поджарь свои мозги чуток посильнее, и мы сделаем из тебя настоящего адепта.

Прогулка продолжалась.

Солнце уютно устроилось на самой вершине мира. Ртутный столбик достиг отметки в 26 градусов (у одного из Идущих был с собой карманный термометр), и, если жара не спадет в ближайшие минуты, скоро достигнет 27-ми. Двадцать семь, подумал Гэррети. Двадцать семь. Не так уж и жарко.

В июле температура градусов на пять выше. Двадцать семь. Самое то, чтоб посидеть в саду под вязом с тарелкой куриного салата. Двадцать семь. Отличный повод поплескаться в Ройал-ривер, о боже, как это было бы чудесно. Вода, теплая на поверхности, приятно холодит ноги, и  еще это слабое течение в самом внизу, а у скал можно наловить чукучанов[40], если ты не баба, конечно. Вода омывает кожу, волосы, гениталии... Горячее тело Гэррети затрепетало, когда он вспомнил об этом. Самое то, чтобы раздеться до плавок и залечь в брезентовом гамаке с хорошей книжкой. Может, подремать немного. Однажды он затащил Джен с собой в гамак, и они лежали там вместе, раскачивались и обнимались, пока его член не встал как каменный. Но она, похоже, была не против. Двадцать семь. Господь на шевроле, двадцать семь градусов!

Двадцать семь. Двадцатьсемьдвадцатьсемьдвадцатьсемь. Пока не превратится в бессмыслицу, пока не уйдет.

— Бне в жизди не было таг жарго, — сказал Скрамм с заложенным носом. Его красное лицо было покрыто потом. Он снял рубашку, обнажив волосатый торс. Пот покрывал все его тело, стекая ручейками, как земля в половодье.

— Ты бы лучше надел рубашку, — сказал Бейкер. — А то, когда солнце начнет садится, тебя может продуть. А вот это уже по-настоящему хреново.

— Проклятая куртга, — сказал Скрамм. — Я ж весь сгорю.

— Будет дождь, — сказал Бейкер, обшаривая глазами пустое небо. — Должен быть дождь.

— Нихрена он тебе не должен, — сказал Колли Паркер. — В жизни не видел более дерьмового штата.

— Если он так тебе не нравится, что же ты домой не пойдешь? — спросил Гэррети и дурашливо хихикнул.

— Заткни свой пердак.

Гэррети отпил воды, но совсем немного. Было бы не очень весело, если б его сейчас скрутило водяным спазмом — жутка смерть получилась бы. Однажды он уже пережил такой спазм, и одного раза ему вполне хватило. Он тогда помогал соседям, Элвеллам разгружать сеновал. У них в амбаре было невероятно жарко; мужчины, выстроившись цепочкой, перекидывали семидесятифунтовые кипы сена в кузов грузовика. Гэррети совершил тактическую ошибку, выпив три полных ковша ледяной воды, которую им вынесла миссис Элвелл. Вдруг его грудь пронзила ужасная боль, тут же волнами разойдясь на живот и на голову; он подскользнулся на клочке сена и мешком рухнул с сеновала прямо в кузов грузовика. Он блевал, свесившись через борт, слабый от боли и стыда, и мистер Элвелл поддерживал его заскорузлыми от тяжелого физического труда руками. Его отправили домой, мальчика, который только что провалил первый из тестов на право называться мужчиной, и руки его были покрыты сыпью, а в волосах застряла солома. Он шел домой, и раскаленное солнце давило на его и без того обожженную кожу десятифунтовым молотом.

Он передернул плечами, и по его телу тут же пробежала волна мурашек. В висках тяжело стучала головная боль... как просто было бы сейчас отпустить.

Гэррети посмотрел на Олсона. Олсон продолжал идти. Его язык почернел, а лицо было серым от грязи. Глаза слепо смотрели перед собой. Я не такой как он. Господи боже, я не такой. Пожалуйста, не дай мне так же угаснуть.

— Оптимизма это что-то не внушает, — подавленно сказал Бейкер. — Мы не дойдем до Нью Хэмпшира. Могу деньги на это поставить.

— Два года назад был мокрый снег, — сказал Абрахам. — А они дошли. Четверо из них, по крайней мере.

— Да, но жара — это совсем другое, — сказал Дженсен. — Когда холодно, ты можешь пойти быстрее, и согреешься. А когда жарко, ты можешь пойти медленнее... и тебя потом заморозят. Безнадега какая-то.

— Нет в мире справедливости, — сердито сказал Колли Паркер. — Ну почему Прогулку не проводят в Иллинойсе, где нет этих проклятых холмов?

— А бне здесь нравидся, — сказал Скрамм. — Зачеб ты стольго ругаешься, Паргер?

— А зачем ты столько соплей производишь? — спросил в ответ Паркер. — Потому что такой уж я человек. Что-то не нравится?

Гэррети посмотрел на часы, но оказалось, что они остановились на 10:16. Он забыл завести их.

— Кто-нибудь знает который час?

— Дай-ка гляну, — Пирсон бросил взгляд на свои часы. — Половина жопы, Гэррети.

Все засмеялись.

— Нет, ну правда, — сказал Гэррети. — У меня часы остановились.

Пирсон снова посмотрел на запястье.

— Две минуты третьего, — он взглянул в небо. — Это солнце сядет еще нескоро.

Солнце злобно висело над верхушками деревьев. Угол падения его лучей был еще слишком мал, чтобы дорога оказалась в тени, и это еще как минимум на час, а то и на два. Гэррети показалось, что далеко на юге он видит фиолетовые пятна, которые могли быть грозовыми тучами, а могли — плодом его воображения.

Абрахам и Колли Паркер вяло обсуждали преимущества четырехкамерных карбюраторов. Никто кроме них как будто не был расположен к разговорам, и Гэррети брёл сам по себе в стороне от прочих, время от времени отвечая на приветствия толпы взмахами руки, но не уделяя этому делу слишком много внимания.

Теперь Идущие шли более кучно. Авангард находился в поле зрения — два высоких, загорелых парня, у каждого вокруг пояса обвязана черная кожаная куртка. Поговаривали, будто они влюблены друг в друга, но Гэррети верил в это так же, как и в то, что луна — это на самом деле кусок зеленого сыра. Они не выглядели женственными, и казались вполне неплохими ребятами... как будто это имеет какое-то отношение к гомосексуальности, подумал Гэррети. А даже если они гомики, какое ему дело? Но все же...

Баркович шел сразу за кожаными куртками, а МакФриз — за Барковичем, пристально глядя ему в затылок. Желтая виниловая шляпа по-прежнему торчала у Барковича из заднего кармана брюк, и он вовсе не казался надломленным. На самом деле, поразила Гэррети мучительная мысль, из этих двоих МакФриз выглядел куда более изможденным.

За Барковичем и МакФризом шла разрозненная группа из семи или восьми человек, — что-то вроде конфедерации, участники которой были очень слабо связаны друг с другом: она постоянно образовывалась, распадалась, снова образовывалась в другом сочетании, опять распадалась; в общем, состав участников все время обновлялся. Сразу за ними шла группа поменьше, а за этой группой — Скрамм, Пирсон, Бейкер, Абрахам, Паркер и Дженсен. Группа Гэррети. Раньше были и другие, но теперь он едва ли смог бы вспомнить их имена.

За ними шли еще две группы, и по всей протяженности этой аморфной колонны были разбросаны одиночки. Некоторые из них, как Олсон, например, впали в отрешенность и оцепенение. Другие, такие как Стеббинс, просто предпочитали свою собственную компанию. И практически у всех на лицах застыло напряженное, испуганное выражение. Гэррети очень хорошо его изучил.

Стволы винтовок опустились, нацелившись на одного из одиночек — Гэррети смотрел как раз на него — низенького, полноватого парня в потрепанной шелковой жилетке зеленого цвета. Свое третье предупреждение он, кажется, получил минут тридцать назад. Он бросил на солдат короткий, исполненный ужаса взгляд и ускорил шаг. Винтовки утратили к нему интерес — до поры до времени.

Гэррети вдруг ощутил необъяснимый подъем духа. До Олдтауна и цивилизации — если можно назвать цивилизацией город, вся жизнь которого крутится вокруг мельниц, обувных фабрик и лодочного производства — оставалось не более сорока миль. Сегодня поздно вечером они будут там, и выйдут на платную магистраль. По сравнению с этой дорогой, магистраль будет просто песней. При желании, там можно будет идти босиком по траве, которой засаживают разделительные полосы. Чувствовать ногами холодную росу. Боже, как это было бы круто! Он потянулся и вытер рукой пот со лба. Может быть, всё в конце-концов образуется. Фиолетовые пятна приблизились, и теперь можно было сказать совершенно точно, что это все-таки грозовые тучи.

Винтовки выстрелили, а Гэррети даже не дернулся. Парень в зеленой жилетке выкупил свой последний билет, а Гэррети смотрит себе на солнце. Возможно, смерть — это не так уж и плохо. Все перед ней предстанут раньше или позже, даже Мейджор. Ну и кто тут кого обманывает, если в конце все равно ждет она? Он мысленно пометил эту мысль как стоящую упоминания в будущей беседе с МакФризом.

Он собрался с силами, и принял решение помахать следующей симпатичной девушке, которая ему встретится. Но раньше красивой девушки он увидел маленького итальянца.

Это был совершенно карикатурный низенький итальянец в потёртой фетровой шляпе, с черными усами, завивающимися на концах. Он стоял возле своего универсала с открытой задней дверью, махал рукой и улыбался, демонстрируя всему миру невероятно белые, невероятно квадратные зубы.

На полу багажного отделения автомобиля был расстелен резиновый коврик. На коврик была свалена целая гора колотого льда, а изо льда торчали огромные доли арбуза, похожие на мятно-розовые улыбки.

Желудок Гэррети совершил двойное сальто, словно прыгающий с вышки ныряльщик. Табличка на крыше автомобиля гласила: ДОМ Л'АНТИО ЛЮБИТ ВСЕХ ИДУЩИХ — БЕСПЛАТНЫЕ АРБУЗЫ!!!

Несколько человек (среди них Абрахам и Паркер) рысцой двинулись к обочине. Каждый получил по предупреждению. Они двигались быстрее четырех миль в час, но двигались в неверном направлении. Дом Л'Антио, увидев, как они подбегают, рассмеялся — прозрачным, радостным, легким смехом. Он хлопнул в ладоши, зарылся руками в лед и вытащил оттуда сразу несколько улыбающихся долек. Во рту у Гэррети мгновенно пересохло, так ему захотелось арбуза. Но они ведь не позволят, подумал он. Так же как раньше не позволили хозяину магазина раздавать газировку. Но боже мой, это же так вкусно! Неужели я прошу так много, господи, сделай так, чтобы на этот раз они чуть-чуть опоздали со своей карой! Тем более — где еще в это время года достанешь арбуз?

Идущие прорвались за оградительную ленту, образовав возле автомобиля с ума сходящую от счастья маленькую толпу. Прозвучали повторные предупреждения, и трое патрульных возникли словно из-под земли, чтобы задержать Л'Антио, который принялся громко возмущаться с сильным итальянским акцентом:

— Что это значит? Что значит нельзя? Это мой арбуз, ты, тупой коп! Захочу отдать, и отдам, эй! ты чего удумал? это моё, отвали, козлина!

Один из патрульных схватил Л'Антио за руки, в которых тот все еще держал арбузные дольки, другой обхватил его сзади за пояс и потащил назад, одновременно захлопывая багажник универсала.

— Ублюдки! — крикнул Гэррети изо всех сил. Его дикий крик разрезал яркий день как хрустальное копьё, и один из патрульных обернулся с видом испуганным и... ну да, почти виноватым.

— Вонючие сукины дети! — продолжал орать Гэррети. — Лучше бы ваши матери аборт сделали, вы, смердящие отпрыски шлюхи!

— Скажи им, Гэррети! — закричал кто-то, и это был Баркович — он грозил патрульным кулаками и улыбался так широко, словно у него рот был набит десятипенсовыми гвоздями. — Скажи им!..

Но теперь кричали уже все, а патрульные — это ведь не отборные солдаты Национальных Отрядов. Они хоть и продолжали отталкивать итальянца с его арбузами подальше от дороги, но покраснели так сильно, что было ясно — им стыдно за то, что они сейчас делают.

Л'Антио то ли забыл английский, то ли он перестал его устраивать как средство выражения эмоций, но теперь с его языка летели сплошь сочные итальянские ругательства. Толпа освистывала патрульных. Женщина в мягкой соломенной шляпке бросила в одного из них радиоприемником и попала в голову. Приемник отскочил от каски. Гэррети стало жалко патрульного, но он продолжал кричать. Ничего не мог с собой поделать. «Отпрыски шлюхи» — а он-то думал, что это выражение теперь только в книгах встречается.

И только-только стало казаться, что Л'Антио, наконец, убрали с глаз долой, как итальянец вырвался и рванул назад, а толпа волшебным образом расступалась перед ним и смыкалась перед полицейскими — или, по крайней мере, пыталась сомкнуться. Один из патрульных умудрился в броске обхватить беглеца за колени и толкнуть вперед. В последний момент Л'Антио подбросил в воздух несколько долек, которые держал в руках.

ДОМ Л'АНТИО ЛЮБИТ ВАС ВСЕХ! — выкрикнул он.

Толпа взревела. Л'Антио упал на землю лицом в грязь, и тут же его руки были скованы за спиной наручниками. Куски арбуза летели, переворачиваясь, сквозь прозрачный майский воздух; Гэррети засмеялся громко и воздел руки к небу, и затряс торжествующе кулаками, а невозмутимый Абрахам ловко подхватил одну из долек.

Кое-кто получил третье предупреждение, когда остановился подобрать арбуз, но никого, что удивительно, не застрелили, и у пятерых парней — нет, у шестерых, поправился Гэррети — в руках оказались красно-зеленые дольки. Остальные либо поздравляли тех, кому удалось урвать кусочек, либо честили бесстрастных солдат, чьи лица радовали Идущих признаками скрываемой досады.

— Я всех люблю! — крикнул Абрахам. Его улыбающееся лицо всё измазалось арбузным соком. Он выплюнул три коричневые косточки.

— Будь я проклят, — счастливо сказал Паркер. — Да, я проклят, и будь я проклят, если это не так!

Он зарылся лицом в свой кусок арбуза, потом разломил остаток на две части и бросил одну половинку Гэррети, который от удивления едва не упустил подарок.

— Держи, деревня! — крикнул Паркер. — И не говори, что я тебе никогда ничего не давал, чёртов остолоп.

Гэррети счастливо засмеялся:

— Да иди ты сам в жопу!

Арбуз был холодным, холодным. Часть сока попала ему в нос, кое-что потекло по подбородку, но большая часть — о, сладостный рай на небесах — вниз по горлу.

Он позволил себе съесть только половину.

— Пит! — крикнул он, и бросил МакФризу оставшийся ломоть.

МакФриз поймал его с показушной ловкостью, какая часто встречается среди шорт-стоперов[41], играющих за команды колледжей, да еще, может быть, среди бейсболистов высшей лиги. Он ухмыльнулся Гэррети и съел свой арбуз.

Гэррети оглянулся вокруг, ощущая бешеную радость, так и норовящую вырваться наружу; ему хотелось бегать на руках. Почти каждому достался кусочек арбуза, даже если это была просто корка с остатками розовой плоти.

Стеббинс как обычно был исключением. Он смотрел на дорогу. В руках у него ничего не было, и он не улыбался.

Да ну его к черту, подумал Гэррети. Но радость уже была испорчена. Ноги утратили легкость. Конечно, дело не в том, что Стеббинсу ничего не досталось. И не в том, что Стеббинс ничего не хотел. Ему это просто было не нужно.

Половина третьего. Пройдена сто двадцать одна миля. Грозовые тучи стали ближе. Налетел прохладный ветер, мгновенно остудив разгоряченную кожу Гэррети. Снова будет дождь, подумал он. Хорошо.

Люди на обочинах торопливо скатывали покрывала, ловили разлетающиеся обрывки бумаги, спешно загружали свои корзины для пикника. Надвигался ураган, температура резко упала, и весна вокруг вдруг стала похожа на осень. Гэррети быстро застегнул рубашку.

— Снова начинается, — сказал он Скрамму. — Ты бы надел рубашку.

— Смеешься? — ухмыльнулся Скрамм. — Бне сейчас круче всего!

— Это будет что-то с чем-то! — ликовал Паркер.

Группа находилась в верхней части полого спускающегося плато, и впереди ясно была видна завеса дождя, словно нитками пришитая к лиловым тучам, — она шла в их сторону через лес. Небо над головами Идущих приобрело болезненно-желтый оттенок. Цвет торнадо, подумал Гэррети. Это будет нечто потрясающее. Но что делать, если действительно начнется торнадо, подхватит их и унесет в Изумрудный город в клубящемся облаке из пыли, летающих башмаков и арбузных косточек?

Он засмеялся. Ветер вырвал смех у него изо рта.

— МакФриз!

Чтобы встретиться с Гэррети, МакФриз пошел под острым углом к дороге. Одежда облепила его тело спереди, а сзади хлопала и пыталась улететь вместе с ветром. Черные волосы и белый шрам ярко выделялись на его загорелом лице, отчего он стал похож на изъеденного ветрами безумного капитана на носу своего корабля.

— Что? — прокричал он.

— В правилах говорится что-нибудь о форс-мажорных обстоятельствах?

МакФриз обдумал вопрос:

— Нет, не думаю.

Он начал застегивать куртку.

— А что будет, если в нас молния ударит?

МакФриз откинул голову назад и захохотал:

— Мы умрем!

Гэррети пренебрежительно хмыкнул и отошел. Кое-кто из Идущих беспокойно смотрел на небо. Это будет совсем не тот маленький дождик, который охлаждал их вчера. Как там Паркер сказал? Что-то с чем-то. Да, это определенно будет что-то с чем-то.

Чья-то бейсболка вдруг пролетела у него между ног. Гэррети оглянулся и увидел маленького мальчика, который с тревогой следил за её полетом. Скрамм перехватил бейсболку, попытался передать хозяину, но ветер выхватил ее у него из рук и забросил на бешено раскачивающееся дерево.

Громыхнул гром. Лилово-белое острие молнии вонзилось в горизонт. Утешительный шепот ветра в кронах деревьев обернулся воем тысячи безумных призраков.

Прозвучали выстрелы — почти игрушечный звук потерялся на фоне грома и ветра. Гэррети завертел головой; его поразило предчувствие, что это Олсон, наконец, получил свою пулю. Но Олсон по-прежнему шел; хлопающая на ветру одежда демонстрировала удивительную легкость, с какой он потерял значительную часть собственного веса. Он где-то посеял куртку; руки, торчащие из коротких рукавов его рубашки, были костлявыми и тонкими как карандаши.

С дороги убирали труп какого-то другого парня. У него было маленькое, измученное и очень мертвое лицо; ветер изо всех сил трепал его густые волосы.

— Если бы ураган дул нам в спину, мы были бы в Олдтауне к половине пятого! — весело сказал Баркович.

Он натянул свою шляпу по самые уши, его худое лицо прямо-таки лучилось безумной радостью. Гэррети вдруг понял. Он и эту мысль отметил как требующую упоминания в разговоре с МакФризом. Баркович — сумасшедший.

Через несколько минут ветер внезапно стих. Грохотание грома свелось к отдаленным раскатам. Жара снова наползала, липкая и почти непереносимая после утонченной прохлады урагана.

— Что случилось? — закричал Колли Паркер. — Гэррети! Твоего проклятого штата даже на шторм не хватает что ли?

— Думаю, ты получишь то, что хочешь, — сказал Гэррети. — Правда, не уверен, что ты по-прежнему будешь этого хотеть.

— Эгей! Реймонд! Реймонд Гэррети!

Гэррети от неожиданности дернулся. На какой-то ужасный момент он вдруг поверил, что это его мать, и призрак Перси промелькнул перед его мысленным взором. Но это была всего лишь миловидная пожилая дама, глядящая на него из-под журнала Vogue, который она использовала в качестве защиты от дождя.

— Старая перечница, — пробормотал за его спиной Арт Бейкер.

— Выглядит довольно милой. Ты ее знаешь?

— Знаю эту разновидность, — озлобленно сказал Бейкер. — Она очень похожа на мою тётю Хэтти. Тётя Хэтти любила ходить на похороны, слушала там рыдания, скорбные стоны, всю эту возню — и всё с точно такой вот улыбкой. Как кот, дорвавшийся до валерьянки.

— Это наверное мама Мейджора, — сказал Гэррети. По идее это была шутка, но получилось довольно плоско. В тусклом свете изменчивого неба лицо Бейкера казалось очень бледным и напряженным.

— У тёти Хэтти было девять детей. Девять, Гэррети. С этой самой улыбкой на лице она похоронила четырех из них. Своих собственных детей. Некоторые люди просто любят смотреть, как другие умирают. Никогда не мог этого понять, а ты?

— И я, — Гэррети чувствовал себя неуютно. Раскаты грома снова стали громче. — А твоя тётя, она уже умерла?

— Нет, — Бейкер посмотрел в небо. — Она дома сейчас. Сидит наверное на пороге в своем кресле-качалке. Она уже почти не ходит. Просто сидит, раскачивается и слушает новости на радио. И улыбается всякий раз, когда передают новые цифры. — Бейкер потер локти. — Гэррети, ты когда-нибудь видел, как кошка поедает собственных котят?

Гэррети не ответил. В воздухе ощущалось какое-то напряжение — отчасти из-за урагана, но было и что-то еще, чего Гэррети не мог сформулировать. Каждый раз, опуская веки, он видел косые глаза Фрики Д'Алессио, глядящие на него из темноты.

Наконец, он сказал:

— В твоей семье что, все заранее готовятся к смерти?

Бейкер слабо улыбнулся:

— Ну, я несколько лет обдумывал мысль, а не пойти ли мне учиться похоронному делу. Хорошая работа. Даже в голодные годы будет на что жить.

— А я всегда думал заняться производством писсуаров, — сказал Гэррети. — Заключать контракты с кинотеатрами, боулингами и так далее. Верное дело. Ну сколько в стране может быть заводов по производству писсуаров?

— Не думаю, что стал бы заниматься похоронами, — сказал Бейкер. — Впрочем, это уже неважно.

Огромная молния расколола небо. За ней последовал исполинский раскат грома. Порывистый ветер быстро усиливался. Тучи бежали по небу как обезумевшие корсары по черному морю ночных кошмаров.

— Начинается, — сказал Гэррети. — Начинается, Арт.

— Многие говорят, что им все равно, — сказал вдруг Бейкер. — «Что-нибудь попроще, вот чего мне хочется, когда я уйду, Дон». Так они ему говорят. Моему дяде. Но большинству далеко не все равно. Они говорят: «Мне отлично подойдет простой сосновый ящик». Но в конце концов они выбирают тот, что побольше... обшитый свинцом, если могут себе это позволить. Многие даже вписывают модель в завещание.

— Зачем? — спросил Гэррети.

— Там, где я живу, многие хотят быть похороненными в склепах. В мавзолеях, над уровнем земли. Они не хотят, чтоб их закапывали потому что у нас очень высокий уровень грунтовых вод. Во влажной земле все так медленно происходит. Но если тебя хоронят над уровнем земли, возникает другая проблема — крысы. Огромные луизианские болотные крысы. Они живут на кладбищах и прогрызают эти сосновые ящики в два счета.

Ветер тянул их вперед своими невидимыми руками. Гэррети молился, чтобы шторм наконец начался. Проклятый замкнутый круг — с кем ни заговори, всё сводится к одному и тому же.

— Да ну нахрен такое счастье, — сказал Гэррети. — Выкинуть пятнадцать сотен или сколько там, только чтобы крысы держались от меня подальше после смерти...

— Ну, не знаю, — сказал Бейкер. Он шел прикрыв глаза, полусонный. — Им ведь нужны мягкие части, вот что не лезет у меня из головы. Я прям вижу, как они выгрызают дыру в моем гробу, потом расширяют её, наконец прорываются внутрь. И лезут к моим глазам, как будто это финики какие-нибудь. Она сжирает мои глаза, и я становлюсь частью этой крысы. Разве не так происходит?

— Я не знаю, — с отвращением сказал Гэррети.

— Нет уж, спасибо. Я возьму тот, что свинцовый. Всегда.

— Вообще-то он тебе только один раз понадобится, — сказал Гэррети, испуганно хихикнув.

— Это верно, — торжественно согласился Бейкер.

Еще одна молния распорола небо — почти розовая вспышка, оставившая после себя запах озона. И в следующую секунду снова обрушился ураган. Но на это раз не дождем. На этот раз он принес град.

За какие-то пять секунд на них высыпалось огромное количество градин размером с мелкую гальку. Кое-кто из парней закричал, Гэррети прикрыл глаза одной рукой. Ветер усилился еще больше. Градины падали и разбивались о землю, о лица и тела.

Дженсен ударился в панику и побежал длинными, заплетающимися зигзагами, прикрыв глаза; его ноги спотыкались друг о друга. Наконец, бредя вслепую, он сошел с дороги, и солдатам пришлось выпустить с полдюжины очередей в беспрестанно движущуюся завесу града прежде чем они окончательно убедились в его гибели. Прощай, Дженсен, подумал Гэррети. Очень жаль, чувак.

Вместе с градом пошел дождь; группа начала подниматься на очередной холм, и вода стекала по его склону, растапливая павший на землю лёд. Новая волна града накрыла их, потом небо излилось еще одной порцией дождя, потом снова град — уже слабее, и вот уже дождь падает ровными потоками, сопровождаемый оглушительными раскатами грома.

— Черт возьми! — Паркер подошел к Гэррети. Его лицо было покрыто красными пятнами, а сам он был похож на утонувшего выхухоля. — Гэррети, нет ни малейшего сомнения, что это...

— ... да-да, самый ебанутый штат в всех Соединенных Штатах, — закончил за него Гэррети. — Иди, остуди голову.

Паркер откинул голову назад и раскрыл рот, позволяя ледяному дождю падать прямо себе в горло.

— Именно этим и занимаюсь!

Гэррети пошел вперед, нагнувшись против ветра, и вскоре догнал МакФриза:

— Ну как, живой?

МакФриз обхватил себя руками, дрожа:

— Хрен тут победишь. Теперь я снова хочу солнце.

— Это скоро кончится, — сказал Гэррети, но ошибся. В четыре часа по-прежнему шел дождь.


Глава десятая

Знаете, почему меня называют Графом? Потому что я люблю графики! Аха-ха-ха!

Граф, Сезам-стрит.

Второго заката им наблюдать не пришлось. Около половины пятого ураган сменился унылой моросью, которая продержалась почти до восьми вечера. После этого тучи стали распадаться, раскрывая в просветах яркие, холодно мерцающие звезды.

Гэррети вымок до нитки и теперь не нуждался в метеорологе, чтобы понять, в какую сторону дует ветер. Изменчивая весенняя погода полностью выбила у Идущих почву из-под ног, лишив их такого привычного уже ласкового тепла.

Возможно, толпа излучала какой-то жар. Что-то вроде парникового эффекта. На обочинах скапливалось все больше людей; они кучковались, пытаясь согреться, и были довольно сдержанны в проявлениях чувств. Они просто смотрели, как Идущие проходят мимо, а затем шли домой или спешили к следующему наблюдательному пункту. Если они искали кровавых зрелищ, то таких было не очень много. После Дженсена группа потеряла всего двоих: оба были очень молодыми, оба просто потеряли сознание. А это значит, что до финиша осталось всего полпути. Хотя нет... чуть поменьше. Пятьдесят соперников ушло, сорок девять осталось.

Гэррети шел сам по себе. Было слишком холодно, и спать не хотелось. Он крепко сжал губы, чтобы они не дрожали. Олсон все еще был на ногах; Идущие вяло спорили друг с другом, кто именно станет пятидесятым, серединным — многие ставили на Олсона. Но нет — эта честь досталась номеру тринадцать, Роджеру Фенаму. Старый добрый несчастливый номер. Гэррети стало казаться, что Олсон будет идти вечно. Пока не умрет с голоду, наверное. Олсон надежно запер себя там, где нет места боли. В каком-то смысле, думал Гэррети, будет только справедливо, если победит Олсон. Он так и видел заголовки: В ДОЛГОЙ ПРОГУЛКЕ ПОБЕЖДАЕТ МЕРТВЕЦ!

Пальцы на ногах Гэррети онемели. Он попробовал потереть их об истерзанную долгой ходьбой стельку, и ничего не почувствовал. Боль, которая вообще-то обозначала тот факт, что он все еще жив, нашла теперь другое пристанище. Теперь она гнездилась в сводах стоп. Острая боль, эхом отдающаяся в икрах при каждом шаге. Он вспомнил историю, которую ему однажды читала мама, когда он был маленьким. В ней говорилось о русалке, которая хотела стать девушкой. У нее был хвост, и добрая фея или как там её, сказала, что она получит ноги, но только если захочет этого по-настоящему сильно. Каждый шаг будет причинять ей невыносимую боль, как если бы она ступала по раскаленным углям, но если ей хочется, пусть будет так, и она сказала да, хорошо, и в этом суть Долгой Прогулки. В двух словах...

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

— Я тебя слышал, — сердито отозвался Гэррети и ускорил шаг.

Лес был уже не таким густым. Собственно, север штата — наиболее лесистый регион — остался позади. Группа прошла насквозь два маленьких, тихих городка; тротуары были сплошь заняты зрителями, которые казались тенями в рассеянном из-за мороси свете фонарей. Никто из них особо не приветствовал Идущих. Наверное, оттого, что слишком холодно. Слишком холодно, слишком темно, и господи боже, у него снова предупреждение, от которого надо избавляться, и если это не полная хрень, то что тогда полная хрень?

Ноги так и норовили пойти медленнее, и Гэррети приходилось подстегивать их усилием воли. Далеко впереди Баркович сказал что-то и тут же рассмеялся своим скрипучим смехом. Гэррети услышал, как МакФриз ответил: «Заткнись, убийца», и как Баркович в ответ послал его к черту. Теперь, судя по голосу, такое отношение становилось ему неприятно. Рей устало улыбнулся в темноте.

Он сильно отстал от основной группы и шел теперь одним из последних, когда вдруг осознал, неприятно удивившись, что снова приближается к Стеббинсу. Что-то в этом парне его завораживало. Но он решил, что не желает выяснять конкретные причины. Пора уже перестать заниматься этим. Это ровно ничего не дает. Совершенно бессмысленное занятие.

Впереди в темноте светилась огромная, похожая на злобное привидение, люминесцентная стрелка. Внезапно духовой оркестр грянул марш. Довольно крупный оркестр, судя по звуку. Приветственные крики зазвучали громче. Воздух наполнился маленькими кусочками бумаги, и на какую-то секунду Гэррети подумал, что пошел снег. Но это был не снег, это было конфетти. Группа переходила на другую дорогу. Старая дорога сворачивала вправо и вливалась в новую; на их пересечении Гэррети увидел еще один знак, гласивший что платная автомагистраль, а значит и Олдтаун, находятся в каких-то шестнадцати милях от этого места. Гэррети ощутил некоторое волнение, даже, наверное, гордость. После Олдтауна дорогу он знает. Может хоть на ладони карту нарисовать.

— Возможно, это твое преимущество. Мне так не кажется, но — возможно.

Гэррети вздрогнул. Стеббинс словно приподнял крышку его черепа и подглядел, что за мысли варятся у него в голове.

— Что?

— Это ведь твои места?

— Да нет, вообще-то. Я севернее Гринбуша в жизни не бывал, если не считать той ночи, когда мать везла меня к границе. И мы ехали тогда другой дорогой.

Духовой оркестр с его тубами и кларнетами, мягко блестящими во влажности ночи, остался позади.

— Но мы ведь пройдем через твой родной город?

— Нет, только неподалеку.

Стеббинс хмыкнул. Гэррети посмотрел на его ноги и с удивлением заметил, что тот сменил свои теннисные туфли на пару мягких мокасин. Туфли он нёс за пазухой.

— Туфли я берегу, — сказал Стеббинс. — Просто на всякий случай. Впрочем, думаю, что закончу в мокасинах.

— А-а.

Они прошли мимо телебашни, скелетом возвышающейся над голым полем. На ее вершине в ритме сердцебиения мигал красный огонек.

— Наверное, с нетерпение ждешь встречи с близкими?

— Да.

— А что будет потом?

— Потом? — Гэррети пожал плечами. — Наверно, буду идти себе по дороге. Если, конечно, вы все не будете столько любезны, что к тому моменту уже передохните.

— О, нет, не думаю, — Стеббинс едва заметно улыбнулся. — А ты уверен, что не сдуешься? Ну, после того, как увидишь их?

— Блин, да я ни в чем не уверен, — сказал Гэррети. — Я мало что понимал тогда, когда мы только вышли, а сейчас понимаю и того меньше.

— Думаешь, у тебя есть шанс?

— Этого я тоже не знаю. Я не знаю даже, зачем я с тобой вообще разговариваю. Все равно что с дымом беседовать.

Где-то в ночи завопили полицейские сирены.

— Кто-то прорвался на дорогу на участке, где посты расставлены реже, — сказал Стеббинс. — Туземцы начинают беспокоиться, Гэррети. Ты только подумай обо всех этих людях, которые прилежно трудятся, обеспечивая тебе свободную дорогу.

— И тебе тоже.

— Да, и мне тоже, — согласился Стеббинс и замолчал надолго. Воротник его рубашки бессмысленно хлопал о шею. — Просто удивительно порой, какой властью обладает разум, — наконец сказал он. — Это ведь изумительно, как иногда он диктует телу свои условия. Среднестатистическая домохозяйка за день проходит шестнадцать миль: холодильник — гладильная доска — сушилка, и так далее. К вечеру у нее подкашиваются ноги, но она вовсе не истощена. Коммивояжер проходит миль двадцать. Ученик средней школы, тренирующийся для футбольной команды — двадцать пять — двадцать восемь... это за один день — начиная с пробуждения и до отхода ко сну. Все они устают, но не то чтобы смертельно.

— Ну да.

— Но предположим, ты скажешь домохозяйке: ты сможешь поужинать только после того, как пройдешь шестнадцать миль.

Гэррети кивнул:

— Она не просто устанет — она будет падать замертво.

Стеббинс ничего не ответил. У Гэррети появилось странное ощущение, что Стеббинс в нем несколько разочарован.

— Разве... нет?

— А тебе не кажется, что она постарается пройти свои мили еще до полудня, чтобы потом весь день валяться на диване и смотреть мыльные оперы? Мне кажется именно так. Ты устал, Гэррети?

— Да, — коротко ответил Гэррети. — Я устал.

— Смертельно устал?

— Ну... близок к этому.

— Нет, Гэррети, тебе дотуда еще далеко, — он ткнул пальцем в Олсона. — Вот он по-настоящему устал. С ним уже практически кончено.

Гэррети зачарованно уставился на Олсона, словно ожидая, что тот рухнет по мановению руки Стеббинса.

— К чему ты клонишь?

— Спроси у своего дружка-молотильщика, Арта Бейкера. Мул не любит пахать. Но — мул любит морковку. Повесь морковку у него перед носом, и он сможет в состоянии усталости работать очень долго, в то время как без морковки он просто-напросто вымотается. Сечешь?

— Нет.

Стеббинс снова улыбнулся.

— Ничего страшного. Следи за Олсоном. Ему уже не хочется морковки. Сам он этого еще не понял, но это так. Следи за Олсоном, Гэррети. Ты можешь многому у него научиться.

Гэррети внимательно присмотрелся к Стеббинсу, не уверенный, насколько всерьез следует его воспринимать. Стеббинс громко рассмеялся. Это был густой, богатый модуляциями звук, который заставил других Идущих вертеть головами в поисках его источника.

— Давай. Поговори с ним, Гэррети. А если он не ответит, просто подойди поближе и посмотри на него очень внимательно. Учиться никогда не поздно.

Гэррети сглотнул:

— То есть, это очень важный урок, ты это хочешь сказать?

Стеббинс перестал смеяться и крепко схватил Гэррети за руку:

— Возможно, важнее урока у тебя никогда не было. Тайна жизни познается через смерть. Упрости это уравнение, и сможешь позволить себе умереть. Проведешь остаток своей жизни весело и безбашенно, как пьяница на гулянке.

Стеббинс отпустил его руку и словно забыл о нём. Гэррети медленно массировал запястье. А потом пошел прочь.

Казалось, к Олсону Рея притягивают невидимые узы. Они оказались рядом примерно в четыре часа. Гэррети внимательно присмотрелся к лицу Хэнка.

Однажды, очень давно, он целую ночь не спал от страха, посмотрев фильм, где снимался — кто? Роберт Митчем, кажется? Он играл там безжалостного священника времен возрождения Юга, который также был маньяком-убийцей[42]. Сейчас Олсон был очень похож на него в профиль. Из-за стремительной потери веса он сильно вытянулся, его кожа огрубела и как будто покрылась чешуйками от обезвоживания. Глаза глубоко запали в глазницы. Волосы хаотично торчали во все стороны, словно треплемые ветром листья кукурузы.

Да это же просто робот, обыкновенный дурацкий механизм. Но, возможно, Олсон все еще прячется там, внутри? Нет. Его больше нет. Я уверен: Олсон, который сидел на траве и шутил, Олсон, который рассказывал историю о парне, получившем пулю прямо на старте, этот Олсон уже мертв. А рядом идет обыкновенная неживая глиняная чушка.

— Олсон? — прошептал Гэррети.

Шагающий дом с привидениями. Олсон обмочился, от него плохо пахло.

— Олсон, ты можешь говорить?

Олсон топал вперед. Его лицо стало тьмой, и он шевелился, да, он определенно шевелился. Внутри него что-то происходило, внутри него была еще какая-то жизнь, но...

Что-то там было, но вот что именно?

Идущие одолели очередной подъем. Гэррети дышал часто-часто, как собака. Струйки пара поднимались от его отсыревшей одежды. Внизу, под ними, лежала река, похожая в темноте на серебряную змею. Стилуотер, решил он. Стилуотер протекает рядом с Олдтауном. Зрители закричали при виде их, но как-то совсем уж вяло. Далеко впереди, за изгибом русла (может это все же Пенобскот?) виднелась группа огней. Олдтаун. Группа огней поменьше на противоположном берегу представляла собой, видимо, Милфорд и Брэдли. Олдтаун. Вот он, Олдтаун.

— Олсон, — сказал он. — Это Олдтаун. Вот те огни — это Олдтаун. Мы дошли, дружище.

Олсон ничего не ответил. И теперь Гэррети уловил тот образ, который так долго от него ускользал, и ничего особо живого в этом образе не было. Олсон — это Летучий Голландец, вечно продолжающий свое плаванье даже после того, как вся его команда исчезла.

Группа бодро спустилась по склону холма, миновала S-образный поворот, и прошла по мосту, который вел, если верить знаку, к Медоу Брук. На другом конце моста был установлен еще один знак с надписью КРУТОЙ ПОДЪЕМ ГРУЗОВИКИ ТОЛЬКО НА НИЗКИХ ПЕРЕДАЧАХ. Кое-кто из Идущих застонал.

И подъем действительно был крутой. Он возвышался над ними словно съезд для тобоггана[43]. Не очень длинный — даже в темноте можно было разглядеть его конец — он был очень крутым. По-настоящему крутым.

И подъем начался.

Гэррети наклонился вперед, почти сразу почувствовав как воздух рвется прочь из его легких подобно воде из пробитого шланга. На вершине снова буду дышать как собака, подумал он... а потом подумал — если я доберусь до вершины. Его ноги возмутились таким насилием — протест начался в бедрах и постепенно распространился вниз. Ноги кричали ему, что просто отказываются делать это дальше.

Нет, будете, сказал им Гэррети. Будете, а иначе умрете.

Нам плевать, ответили ему ноги. Нам плевать, пусть умрем, умрем, умрем.

Мышцы стали мягкими, словно желе, оставленное под жарким солнцем. Они дрожали почти беспомощно. Они дергались как куклы в руках неумелого кукольника.

Предупреждения сыпались направо и налево, и Гэррети понял, что и сам очень скоро получит одно. Он не отрывал глаз от Олсона, заставляя себя шагать с ним в ногу. Они сделают это вместе — вместе взойдут на этот убийственный холм, а потом он заставит Олсона рассказать ему свой секрет. А потом все будет зашибись, и не нужно будет беспокоиться ни о Стеббинсе, ни о МакФризе, ни о Джен, ни об отце, ни даже о Фрики Д'Алессио, который размазал собственную голову о каменную стену возле Федеральной дороги № 1.

Сколько там было — сотня футов? Пятьдесят? Сколько?

Он дышал все чаще и чаще.

Грохнули первые выстрелы. Раздался короткий, громкий крик, и тут же утонул в новых выстрелах. А на бровке холма с дистанции сошел третий человек. Гэррети ничего не видел в темноте. Измученный пульс колотился у него в висках. Он вдруг понял, что ему совершенно насрать, кто там выбыл на этот раз. Это было неважно. Важна была только боль, сумасшедшая боль в ногах и в легких.

Склон закруглился, стал плоским, а впереди скруглялся еще больше, превращаясь в спуск, приятный пологий спуск — самое то, чтобы восстановить дыхание. Однако чувство, будто мышцы ног превратились в тающее желе, никак не желало покидать его. Мои ноги вот-вот откажут, отстранёно подумал Гэррети. Они никогда не доведут меня до Фрипорта. Я и до Олдтауна-то вряд ли дойду. Мне кажется, я умираю.

И вдруг звук стал нарастать в ночи — разнузданный и дикий голос, множество голосов, и все они, не переставая, повторяли одно и то же:

Гэррети! Гэррети! Гэррети! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Наверное, это Бог, а может отец, он хочет отрезать Гэррети ноги, а ведь он еще не узнал секрет, секрет, секрет...

Громоподобно: ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Нет, это не Бог, и тем более не отец. Это был, как оказалось, ученический совет Олдтаунской средней школы в полном составе, и они скандировали его имя в унисон. Увидев его бледное, измученное и напряженное лицо, они прекратили скандировать и просто закричали вразнобой, приветствуя его. Девчонки из группы поддержки махали помпонами. Парни пронзительно свистели и целовали своих девушек. Гэррети помахал им в ответ, кивнул, улыбнулся, и плавно переместился поближе к Олсону.

— Олсон, — прошептал он, — Олсон.

Кажется, в глазах Олсона что-то блеснуло. Искорка жизни, одиночный рык стартера в безнадёжно устаревшем автомобиле.

— Олсон, скажи мне как, — шептал Гэррети. — Скажи мне, что делать.

Школьники (неужто и я когда-то ходил в школу, изумился Гэррети, или это был просто сон?) остались со своими восторгами позади.

Глаза Олсона судорожно задвигались в глазницах, словно давно заржавели и нуждались в смазке. Его рот раскрылся с ясно различимым щелчком.

— Вот так, — горячо шептал Гэррети. — Говори. Говори со мной, Олсон. Скажи мне. Скажи мне.

— А-а, — сказал Олсон. — А-а. А-а.

Гэррети придвинулся еще ближе. Он положил руку Олсону на плечо и наклонился к нему, погружаясь в пагубный ореол его запахов: пот, моча, вонь изо рта.

— Пожалуйста, — сказал Гэррети. — Ну постарайся.

— Га. Го. Господь. Господень сад...

— Господень сад, — с сомнением повторил Гэррети. — И что с Господним садом, Олсон?

— Он полон. Трав, — грустно сказал Олсон. Его голова так и норовила упасть на грудь. — Я...

Гэррети ничего не сказал. Он не мог. Группа начала подниматься на новый холм, и воздуха снова не хватало. А у Олсона как будто вообще проблем с дыханием не было.

— Я не хочу. Умирать, — закончил Олсон.

Гэррети не мог оторвать взгляд от призрачных руин, которые были когда-то лицом друга. Олсон со скрипом повернулся к нему.

— А? — Олсон медленно поднял голову. — Га. Га. Гэррети?

— Да, это я.

— Сколько времени?

Несколько раньше Гэррети завел заново свои часы и уточнил время. Бог знает зачем.

— Четверть девятого.

— А. Точно. Не больше? — измученное, преждевременно состарившееся лицо Олсона озарилось удивлением.

— Олсон... — Гэррети потряс его за плечо — несильно, но Олсон весь зашатался, словно антенна на ветру. — В чем смысл, Олсон? — Гэррети вдруг безумно хихикнул: — В чем же смысл, Алфи?[44]

Олсон посмотрел на Гэррети расчетливо-проницательно.

— Гэррети, — прошептал он. Из рта у него воняло как из сточной трубы.

— Что?

— Сколько времени?

— Да черт тебя возьми! — крикнул на него Гэррети. Он быстро повернул голову, но Стеббинс как обычно изучал дорогу. Если он и потешался над Гэррети, темнота не позволяла этого разглядеть.

— Гэррети?

— Что? — уже тише спросил Гэррети.

— Го. Господь спасет тебя.

Олсон высоко поднял голову. Он шел к обочине. Он шел к вездеходу.

— Предупреждение! Предупреждение, 70-й!

Олсон и не думал останавливаться. Он был исполнен какого-то достоинства саморазрушения. Толпа затихла. Все смотрели на него, смотрели широко раскрыв глаза.

Олсон и не думал сомневаться. Он дошел до обочины. Он положил ладони на борт вездехода. Он начал взбираться на него, не обращая внимания на боль.

— Олсон! — закричал Абрахам, пораженный. — Эй, это же Хэнк Олсон!

Солдаты идеально синхронно достали и навели на Олсона свои винтовки. Олсон схватил за ствол ближайшую и вырвал оружие из рук солдата с такой легкостью, словно это была палочка эскимо. Винтовка улетела в толпу, и люди бросились от нее врассыпную, как будто это была живая гадюка.

Затем одна из трех оставшихся винтовок выстрелила. Гэррети совершенно ясно различил вспышку на конце ствола. Он видел рябь, которой подернулась рубашка Олсона, когда пуля вошла в его живот, а потом вырвалась из спины.

Олсона это не остановило. Он взобрался-таки на палубу вездехода и схватил за дуло винтовку, из которой только что вылетела поразившая его пуля. Он задрал дуло вверх, и новый выстрел ушел в молоко.

— Сделай их! — бешено закричал МакФриз где-то впереди. — Убей их, Олсон! Убей их!

Две другие винтовки выстрелили в унисон, и тяжелый сдвоенный удар их крупнокалиберных пуль сбросил Олсона на землю. Он приземлился на спину, широко раскинув руки, словно был приколочен к кресту. Одна половина его живота представляла собой черную от крови искромсанную рванину. Солдаты вколотили в него еще три пули. Тот, которого Олсон лишил оружия, с видимой легкостью достал новую винтовку откуда-то изнутри.

Олсон сел. Он прижал руки к животу и спокойно посмотрел на солдат, которые точно так же спокойно смотрели на него, держа винтовки наперевес.

— Ублюдки! — всхлипнул МакФриз. — Проклятые ублюдки!

Олсон начал вставать. Новый залп опрокинул его на землю.

За спиной у Гэррети раздался звук. Гэррети не стал оборачиваться — и так ясно было, что это смеется Стеббинс.

Олсон снова сел. Винтовки были все еще нацелены на него, но солдаты не спешили стрелять. Им, казалось, любопытно, что будет дальше.

Медленно, задумчиво Олсон поднялся на ноги, прижимая руки к животу. Он повел головой, словно нюхая воздух, определил направление, повернулся и медленно, пошатываясь, пошел вперед, вслед за остальными.

— Выведите его! — хрипло закричал кто-то потрясенный. — Бога ради, выведите его!

Голубоватые змеи его кишок медленно проскальзывали сквозь пальцы. Как связка сосисок они нависали над его промежностью, непристойно раскачиваясь. Он остановился, нагнулся, словно пытаясь вернуть их на место (вернуть на место, подумал Гэррети, потрясенный и шокированный), и его вырвало большим сгустком крови и желчи. Не разгибаясь, он снова пошел. Лицо его было исполнено покоя.

— О, господи боже, — сказал Абрахам и повернулся к Гэррети, зажав рот ладонью. Лицо Абрахама было белым и больным. В выпученных глазах застыл ужас: — О, господи боже, Рей, это же просто кошмарный пиздец! — его вырвало — блевотина брызнула сквозь пальцы.

Что ж, старине Эйбу печенье на пользу не пошло, мелькнула у Гэррети равнодушная мысль. Никак не получается соблюдать совет номер 13, Эйб.

— Они вспороли ему кишки, — сказал Стеббинс за спиной у Гэррети. — Они так делают. Это не случайность. Чтобы никто больше не осмелился попробовать этот фокус с Атакой Легкой Бригады[45].

— Отвали от меня, — прошипел Гэррети. — Или я тебе башку снесу.

Стеббинс тут же отстал.

— Предупреждение! Предупреждение 88-му!

Издалека донесся тихий смех Стеббинса.

Олсон опустился на колени. Руками он упирался в дорогу.

Раздался новый выстрел, и пуля срикошетила, оцарапав асфальт возле левой руки Олсона. Он медленно, устало, начал вставать. Они же играются с ним, подумал Гэррети. Вся эта бодяга им, должно быть, смертельно наскучила, вот они и решили поиграть с Олсоном. Ну и как он, забавный? Веселит вас, а, ребята?

Гэррети закричал. Он подбежал к Олсону, упал рядом с ним на колени и прижал его усталое, лихорадочно пылающее лицо к своей груди. Рыдая, он зарылся лицом в его сухие, дурно пахнущие волосы.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

— Предупреждение! Предупреждение 61-му!

МакФриз тянул его за руку. Снова МакФриз.

— Вставай, Рей, вставай, ты ничем не можешь ему помочь, да вставай же ради бога!

— Это несправедливо! — рыдал Гэррети. Он запачкал лицо кровью Олсона. — Это просто несправедливо!

— Я знаю. Давай. Давай.

Гэррети поднялся. Они с МакФризом быстро пошли вперед, развернувшись спинами в направлении движения и не отрывая глаз от Олсона, который по-прежнему стоял на коленях. Вот он поднялся. Он стоял над белой разделительной линией, широко расставив ноги. Он воздел руки к небу. Толпа тихо выдохнула.

— Я ДЕЛАЛ ВСЕ НЕПРАВИЛЬНО! — дрожа воскликнул он, и упал на землю замертво.

Солдаты, не слезая с вездехода, всадили в него еще две пули, а потом деловито стащили его труп с дороги.

— Вот так-то.

Минут десять они шли молча; Гэррети было комфортно просто от того, что МакФриз шел рядом.

— Я начинаю что-то в этом видеть, Пит, — сказал он наконец. — Здесь есть система. Не так уж всё бессмысленно.

— Да? Я бы не стал на это рассчитывать.

— Он говорил со мной, Пит. Он не был мертв, пока они его не застрелили. Он был живым, — сейчас именно это казалось самым важным во всей этой истории с Олсоном. Он повторил: — Живым.

— Не думаю, что это имеет значение, — сказал МакФриз, устало вздохнув. — Он просто номер. Очередной труп. Номер пятьдесят три. Это значит только то, что мы немного приблизились к финишу, и больше ничего.

— Ты ведь на самом деле так не думаешь.

— Не говори мне, что я думаю, а что нет, — сердито ответил МакФриз. — Хватит уже об этом, ладно?

— Я бы сказал, мы в тринадцати милях от Олдтауна, — сказал Гэррети.

— Великолепно!

— Ты не знаешь, как там Скрамм?

— Я что ему — доктор? Может отвалишь уже?

— Да что такое тебя гложет?

МакФриз дико расхохотался:

— Вот они мы, вот они мы, а ты желаешь знать, что меня гложет! Меня беспокоит налоговая прибыль за следующий год, вот что меня гложет! Меня беспокоит цена на зерно в Южной Дакоте, вот что гложет меня! Олсон, его кишки вываливались наружу, Гэррети, в конце он шел, а кишки вываливались наружу, вот что гложет меня, вот что меня гложет... — он замолчал внезапно; Гэррети наблюдал, как он борется с тошнотой. Вдруг МакФриз сказал: — Со Скраммом всё плохо.

— Плохо?

— Колли Паркер трогал его лоб и сказал, что он весь горит. Он бредит. Говорит о жене, о Фениксе, о Флагстаффе, какую-то чушь об индейцах Хопи и Навахо, о куклах-качина[46]... Трудно что-то понять.

— Как долго он еще продержится?

— Да бог его знает. Он все еще может пережить нас всех. Он сложен как буйвол и старается изо всех сил. Господи, как я устал.

— А как там Баркович?

— Этот настороже. Он знает, что многие с радостью увидели бы, как он покупает свой последний билет. Он поставил себе задачу пережить меня, чертов маленький ублюдок. Ему не нравится, как я трахаю ему мозг. Да, знаю, случай тяжелый. — МакФриз снова разразился своим диким смехом. Гэррети этот звук не понравился. — Впрочем, он напуган. Он все меньше полагается на легкие, и все больше на ноги.

— Как и мы все.

— Да. Олдтаун уже близко. Тринадцать миль?

— Точно так.

— Можно тебе сказать кое-что, Гэррети?

— Конечно. Унесу с собой в могилу.

— Видимо, так и будет.

Кто-то в первых рядах поджег шутиху, и Гэррети с МакФризом вздрогнули от неожиданности. Несколько женщин в толпе завизжали. Дородный мужик в первом ряду чертыхнулся, едва не выплюнув весь попкорн изо рта.

— Знаешь почему все это так ужасно? — сказал МакФриз. — Потому что все это невыносимо тривиально. Понимаешь? Мы продали себя, мы обменяли свои души на банальность. Олсон, он был никчёмным. Он был также и изумителен, но на самом деле одно другому не мешает. Он был изумителен и никчёмен. Либо первое, либо второе, либо оба вместе, но умер он как букашка под микроскопом.

— Ты прям как Стеббинс, — возмутился Гэррети.

— Лучше бы Присцилла меня убила, — сказал МакФриз. — По крайней мере, это не было бы так...

— ... тривиально, — закончил за него Гэррети.

— Да. Я думаю...

— Слушай, я хотел бы немного подремать. Ты не против?

— Нет. Извини, — по голосу МакФриза понятно было, что он задет.

— Прости, — сказал Гэррети. — Слушай, не принимай это близко к сердцу. Все это так...

— ... тривиально, — закончил за него МакФриз. В третий раз за день он рассмеялся своим диковатым смехом и пошел прочь. Гэррети подумал — не в первый раз уже — что не стоило заводить друзей на Прогулке. Дружба всё очень усложняет. Впрочем, она уже всё усложнила.

Гэррети ощутил слабое шевеление в кишечнике. Очень скоро его придется опорожнить. Эта мысль заставила его внутренне напрячься. Зеваки будут тыкать пальцами и смеяться. Ему придется срать прямо на улице, как дворовому псу, а потом люди будут собирать его дерьмо салфетками и раскладывать по бутылочкам на сувениры. Казалось невероятным, что люди на такое способны, но он знал, что именно так и будет.

Олсон и его вываливающиеся кишки.

МакФриз, Присцилла и пижамная фабрика.

Скрамм, лихорадочно пылающий.

Абрахам... почем цилиндр, публика?

Гэррети уронил голову на грудь. Он задремал. Прогулка продолжалась.

Через реки и леса, через горы и долины. По хребту и под мостом, и чудесные фонтаны. Гэррети усмехнулся туманному скольжению своего сознания. Его ноги топтали мостовую, и отходящий каблук поддался еще чуть-чуть, как старый ставень на окне мертвого дома.

Я мыслю, следовательно я существую. Урок латыни в первом классе. Старые мотивы мертвого языка. Динь-дон-вокзал-котенок-в колодец-упал. Кто толкнул его туда? Малыш Джеки-Борода.

Я существую, следовательно я существую.

Затрещала еще одна шутиха, послышались гиканье и крики. Вездеход лязгал своими металлическими частями, шелестел покрышками; Гэррети услышал свой номер в предупреждении, и еще глубже погрузился в дрёму.

Папа, я совсем не радовался, когда ты ушел, но никогда на самом деле по тебе не скучал. Прости. Но я не поэтому здесь. Во мне нет подсознательной тяги к самоубийству, прости Стеббинс. Мне так жаль, но...

Снова грохнули выстрелы, вырывая его из состояния полусна, а потом он услышал такой привычный звук падающего на землю мертвого тела — еще один парень отправился домой к Иисусу. Толпа закричала, выражая ужас, и заворчала, выражая одобрение.

— Гэррети! — взвизгнула какая-то женщина. — Рей Гэррети! — У нее был резкий, неприятный голос. — Мы с тобой, мальчик! Мы с тобой, Рей!

Ее голос рассек толпу, и головы стали поворачиваться, а шеи вытягиваться, — все для того, чтобы получше разглядеть Уроженца Мэна. В море приветственных криков утонуло несколько возгласов порицания.

Толпа принялась скандировать его имя. Гэррети слушал свою фамилию, пока она не распалась на бессмысленные звуки, не имеющие к нему никакого отношения.

Он помахал рукой и снова погрузился в сон.


Глава одиннадцатая

А ну вперед, засранцы! Или вы хотите жить вечно?

Неизвестный старшина времен Первой Мировой

Идущие вошли в Олдтаун в районе полуночи, прошли по одной мелкой улочке, по другой, а потом вышли на шоссе № 2, которое на правах главной улицы города, проходило через его центр.

В памяти Гэррети проход через город остался неясным, подернутым дымкой кошмаром. Рокот толпы нарастал в звуке и объеме до тех пор, пока в головах не закончилось место даже для самых маленьких мыслей. Натриевые газоразрядные фонари, заливающие всё вокруг неестественным оранжевым светом, превратили ночь в ослепительный день, сведя к нулю самую возможность тени. Этот свет даже самое дружелюбное лицо превращал в чудовищную гримасу. Конфетти, газеты, разодранные на клочки телефонные книги, длинные полосы туалетной бумаги заполнили воздух — всё это вылетало из окон верхних этажей. В Нью-Йорке так встречали бы игроков низшей бейсбольной лиги[47].

В Олдтауне никто не был убит. Пройдя сквозь город, группа вышла на дорогу вдоль реки Стилуотер, и там уже не было этих оранжевых фонарей, да и толпа стала пожиже. Начиналось третье мая. Идущих захлестнул сочный аромат бумажного производства — химикаты, дым, загаженная река и неизбежный рак желудка. По обеим сторонам дороги встречались конусообразные горы опилок высотой побольше, чем дома в центре города. Грандиозные штабеля готовой к переработке древесины возвышались подобно гигантским монолитам. Гэррети дремал на ходу и видел туманные сны об освобождении и облегчении. Спустя недолгое время, показавшееся ему вечностью, кто-то принялся пихать его под ребра. Это был МакФриз.

— Штослучилась?

— Подходим к магистрали, — сказал МакФриз, чем-то взбудораженный. — Тут слушок прошел. Там на пандусе нас ждет целый долбаный батальон при полном параде. Ожидается салют из четырех сотен стволов!

— И войдут в долину смерти четыре сотни, — пробормотал Гэррети, выковыривая козявки из уголков глаз. — Сегодня слишком много было салютов из трех стволов. Не интересно. Дай покемарить.

— Да дело не в этом. После их салюта, мы дадим свой салют.

— Серьезно?

— Ага. Пердёж из сорока шести глоток.

Гэррети слабо усмехнулся. Его губы уже отвыкли от таких упражнений.

— Правда что ли?

— Правда-правда. Ну... на самом деле, глоток будет только сорок. Некоторые уже слишком глубоко ушли.

Лицо Олсона — Летучего Голландца во плоти — мелькнуло у Гэррети перед глазами.

— Ну что ж, считай, я в игре.

— Тогда подтягивайся поближе.

Гэррети прибавил шагу. Они с МакФризом приблизились к Пирсону, Абрахаму, Бейкеру и Скрамму. Расстояние между основной группой и кожаными парнями в авангарде сократилось еще больше.

— Баркович тоже участвует? — спросил Гэррети.

МакФриз фыркнул:

— Он считает, это лучшая идея в мире, не считая платных туалетов.

Гэррети крепко обхватил себя руками, пытаясь хоть как-то согреть своё замерзшее тело, усмехнулся безрадостно:

— Могу поспорить, в нем немало скопилось вони.

Дорога изогнулась и шла теперь параллельно автомагистрали. Их разделяла высокая насыпь, на которой тоже были установлены натриевые фонари — только эти были уже не оранжевыми, а белыми. Примерно в полумиле впереди виднелся соединительный пандус.

— Готовность номер один, — сказал МакФриз.

— Кэти! — закричал внезапно Скрамм, и Гэррети чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Я еще не сдался, Кэти!

Он уставился на Гэррети пустым, лихорадочно пылающим взглядом, но в нём не было узнавания. Его щеки раскраснелись, губы покрылись герпесными волдырями.

— Ему не очень хорошо, — извиняющимся тоном сказал Бейкер, словно он был в этом виноват. — Мы поим его водой время от времени, и еще на голову льём, но его фляга уже почти опустела, а если он хочет новую, он должен сам о ней просить. Таковы правила.

— Скрамм, — сказал Гэррети.

— Кто здесь? — глаза Скрамма неистово вращались в глазницах.

— Это я. Гэррети.

— А-а. Ты видел Кэти?

— Нет, — ответил Гэррети, чувствуя себя крайне неловко. — Я...

— Готовность номер один, — повторил МакФриз.

Рокот толпы постепенно усиливался, и перед глазами Идущих, как призрак из темноты, возник дорожный знак зеленого цвета: АВТОСТРАДА 95 ОГАСТА ПОРТЛЕНД ПОРТСМУТ ЮГ.

— Нам туда, — прошептал Абрахам. — Господи, помоги нам дойти до юга.

Покрытие пандуса мягко пружинило под ногами. Свет фонарей ложился на дорогу широкими кругами, и вот Идущие вошли в первый из них. Дорожная поверхность показалась Гэррети более ровной, и он почувствовал знакомый укол возбуждения.

Солдаты при полном параде выстроились вдоль пандуса, совершенно вытеснив зрителей с этого участка. Они стояли безмолвно, держа оружие на изготовку. Их униформа ослепительно сверкала — по сравнению с ними солдаты на вездеходе выглядели убого.

Идущие словно вышли из огромного и беспокойного моря шума на берег совершенной тишины. Единственными звуками были звуки их шагов, да еще их же сбитое дыхание. Пандус словно растянулся в вечность, и вдоль него бесконечным строем стояли солдаты в пурпурных униформах, подняв руки в высоком салюте.

А затем, откуда-то из темноты, возник голос Мейджора, усиленный электроникой:

— Гооооо-товсь!

Металлический лязг оружия.

— К плееее-чу!

Приклады соприкоснулись с плечами, стволы винтовок вздёрнулись к небу над головами Идущих. Группа инстинктивно сплотилась против звуков, которые обычно означали для них смерть — этот чисто павловский рефлекс из них было уже не выбить.

— Огонь!

Четыреста стволов исторгли из себя выстрелы — огромный, оглушительный звук. Гэррети подавил в себе желание обхватить голову руками.

— Огонь!

Запах пороха — резкий, отяжеленный кордитом. В какой это книге стреляли над водой, чтобы заставить тело утопленника всплыть?[48]

— Моя голова, — застонал Скрамм. — Господи, как же болит голова!

— Огонь!

Винтовки выстрелили в третий и последний раз.

МакФриз немедленно развернулся спиной вперед. Его лицо раскраснелось от усилий, которых требовал от него крик:

— Гооооо-товсь!

Сорок языков облизали сорок пар губ.

— К плееее-чу!

Гэррети набрал в легкие побольше воздуха и задержал дыхание.

— Огонь!

Конечно, получилось убого. Жалкий маленький шум против огромной тьмы. Повторять не стали. Бесстрастные лица солдат не изменились, но всё же в них читался молчаливый укор.

— А, да пошло оно всё, — сказал МакФриз.

Он развернулся и ушел вперед, опустив голову.

Дорожное покрытие было теперь ровнехоньким — автомагистраль как-никак. Мелькнул джип Мейджора, блеснули холодно его зеркальные очки, а затем толпа снова сомкнулась. Теперь зрители стояли в некотором отдалении — шоссе было четырехполосным, или пятиполосным, если считать разделительную газонную линию посередине.

Гэррети сразу же направился к ней и пошел по коротко остриженной траве, чувствуя, как роса просачивается сквозь дыры в его побитых ботинках, оставляет влажные следы на его штанах. Кому-то выдали предупреждение. Автомагистраль простиралась вперед, плоская и однообразная — просто две бетонные полосы, разделенные зеленой вставкой и залитые белым светом натриевых фонарей. Тени Идущих были резкими, четкими и такими длинными, словно это летняя луна освещала все вокруг.

Гэррети достал флягу, открутил колпачок, сделал пару хороших глотков, закрутил колпачок и снова погрузился в полудрёму. Восемьдесят, может восемьдесят четыре мили до Огасты. Влажная роса на траве так успокаивает...

Он споткнулся, едва не упав, и сразу проснулся. Какой-то идиот высадил сосны прямо посреди газона. Понятно, что сосна — символ штата, но это, кажется, уже слишком. Неужели они правда думают, что кто-то будет ходить по траве, если в ней...

Но им это, конечно, и в голову не пришло.

Гэррети перешел на левую половину дороги, по которой шла большая часть группы. Еще два вездехода выехали на дорогу со стороны Ороно, чтобы полностью контролировать рассредоточившихся Идущих. Никому не пришло в голову, что можно идти по траве. Просто еще одна шутка, Гэррети, старина. Ничего смертельного, обычное маленькое разочарование. Очень тривиально. Просто... не нужно ничего желать, не стоит ни на что рассчитывать. Двери закрываются. Закрываются, закрываются, одна за другой.

— Эта ночь станет для них последней, — сказал Гэррети. — Они все попадают как гусеницы с дерева.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал Колли Паркер, и на этот раз его голос прозвучал устало — наконец-то и его придавило.

— И почему же?

— Это как взять решето, высыпать в него коробку крекеров и начать их просеивать. Мелкие крошки уходят вниз довольно быстро. Потом разламываются кусочки поменьше и тоже осыпаются. А вот большие крекеры, — влажная зубастая ухмылка Паркера полумесяцем блестела в темноте, — целые крекеры, они крошатся постепенно, очень медленно.

— Но мы так долго идем... может...

— Я по-прежнему хочу жить, — резко сказал Паркер. —-Точно также как и ты, и не надо ебать мне мозг, Гэррети. Ты и этот твой МакФриз можете и дальше дурить головы друг другу и всем подряд, пофиг, что всё это просто плешивая херня — она хотя бы время помогает убить. Но мозги мне ебать не надо. Фишка в том, что ты по-прежнему хочешь жить. Также как и большинство остальных. Они будут умирать медленно. По одному за раз. Я тоже вполне могу срулить, но в данный момент я совершенно уверен, что дойду до самого Нового Орлеана, прежде чем упаду на колени перед этими слюнявыми концами на ихней игрушечной машинке.

— Правда? — волна отчаянья захлестнула Гэррети. — Правда?

— Да, правда. Угомонись, Гэррети. Идти еще далеко. — И он пошел вперед, туда, где топали впереди всех кожаные куртки — Майк и Джо.

Гэррети уронил голову на грудь и снова задремал.

Его сознание отделилось от тела — оно парило как огромная незрячая камера, полная непроявленной пленки, постоянно делающая спонтанные снимки всего и вся, летающая всюду свободно, без боли, без трения. Он подумал об отце, широко шагающем куда-то в зеленых резиновых сапогах. О Джимми Оуэнсе, он ударил Джимми Оуэнса стволом своей воздушки, и да он сделал это специально, потому что это Джимми придумал снять одежду и трогать друг друга, это всё Джимми придумал, это была его идея. Ружье опускается сверкающей дугой, сверкающей умышленной дугой, брызги крови («Прости Джим о боже тебе нужен бинт») на его подбородке, Гэррети помогает ему войти в дом... Джимми кричит... кричит...

Гэррети поднял голову, полуоцепеневший и, несмотря на прохладу ночи, немного взмокший. Кто-то кричал. Винтовки были нацелены на маленького, почти тучного парня. Похож на Барковича. Они выстрелили в унисон, и маленького, почти тучного парня швырнуло через две полосы так, словно он был мешком грязного белья. Прыщавое лунообразное лицо принадлежало не Барковичу. Гэррети оно показалось умиротворенным.

Он вдруг понял, что всерьез обдумывает, а не лучше ли им всем и вправду умереть, и отбросил в страхе эту мысль. Но разве это не правда? Идея никак не хотела уходить. Прежде чем все кончится, боль в ногах удвоится, а может и утроится, а ведь она уже сейчас кажется непереносимой. И боль — это даже не самое худшее. Хуже всего смерть, постоянная смерть, вонь мертвечины, которая поселилась у него в ноздрях. Гомон толпы стал постоянным фоном для его мыслей, почти колыбельной. Гэррети снова начал погружаться в дремоту, и на этот раз ему явился образ Джен. На какое-то время он совсем о ней забыл. В каком-то смысле, подумал он бессвязно, дремать лучше, чем спать. Боль в ступнях и лодыжках принадлежала словно  кому-то другому, с кем он был связан лишь постольку-поскольку, но при известном усилии мог управлять его мыслями. Использовать их себе во благо.

Он медленно выстроил в памяти ее образ. Маленькие ступни. Крепкие, но такие женственные ноги — изящные икры, переходящие в по-деревенски полные бедра. Тонкая талия, массивная, упругая грудь. Округлые черты умного лица. Длинные светлые волосы. Волосы шлюхи, как ему почему-то казалось. Однажды он так и сказал ей — просто с языка слетело — и испугался, что она рассердится, но она вообще никак не отреагировала. Ему показалось, что втайне она была даже польщена...

Его разбудили настойчивые, тяжелые спазмы в кишечнике. Ему пришлось сцепить зубы, чтобы выдерживать нужную скорость, пока длилось это ощущение. Судя по светящемуся циферблату его хронометра, был почти час ночи.

О, боже, не заставляй меня гадить перед всеми этими людьми. Пожалуйста, боже. Я отдам тебе половину всего, что выиграю, только пошли мне запор. Пожалуйста. Пожалуйста. Пож...

Новая болезненная серия спазмов сотрясла кишечник, подтверждая тот факт, что в целом его организм по-прежнему здоров, несмотря на все перенесённые испытания. Он принудил себя пройти до конца участок, залитый безжалостным светом ближайшего фонаря. Затем он нервно расстегнул ремень, остановился, стащил штаны, прикрывая гениталии одной рукой, и присел на корточки. Суставы в коленях оглушительно хрустнули, а мышцы ног яростно запротестовали, изгибаясь противу своей воли в новом направлении, и угрожая судорогой.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

— Джон! Эй, Джонни, глянь на этого несчастного придурка!

Зеваки, тычущие в него пальцами, — из-за темноты ему было мало что видно, но воображение неплохо компенсировало это прискорбное обстоятельство. Замелькали фотовспышки, и Гэррети униженно отвернулся. Ничего нет хуже этого. Ничего.

Он чуть не упал на спину, но смог удержаться, упёршись одной рукой в землю.

Пронзительный, девчачий вопль:

— Я вижу! Я вижу его штуку!

Бейкер не глядя прошел мимо.

Несколько ужасных мгновений ему казалось, что все жертвы напрасны — ложная тревога, так сказать — но потом всё получилось. Он сумел сделать своё дело. Затем, с утробным полувсхлипом, он поднялся на ноги и тут же сорвался в заплетающийся бег, на ходу подтягивая штаны, — он оставил позади частицу себя, исходящую паром в темноте, и сотни людей, завистливо пожирали её глазами — рассовать по бутылочкам! поставить над камином! Дерьмо человека, который выставил свою жизнь на всеобщее обозрение! Вот оно, Бетти, я же говорил, что у нас есть кое-что особенное в игровой комнате... вот здесь, прямо над колонками. Его застрелили двадцать минут спустя...

Он догнал МакФриза и пошел с ним рядом, опустив голову.

— Жесткач? — спросил МакФриз с несомненным восхищением в голосе.

— Настоящий жесткач, — сказал Гэррети и выпустил трепещущий вздох облегчения. — Вот ведь так и знал, что что-то забыл.

— Что ты забыл?

— Туалетную бумагу дома оставил.

МакФриз хмыкнул:

— Как говорила моя бабуля: коли нечем подтереться, иди враскорячку — авось подсохнет.

Гэррети расхохотался, и это был чистый смех, смех от всего сердца, без малейших признаков истерики. Он чувствовал себя легче, свободнее. Независимо от того, как всё обернётся, через это ему не придется проходить еще раз.

— Итак, ты справился, — сказал Бейкер, нагоняя их.

— Господи, — удивленно сказал Гэррети. — Может вы, ребята, просто скинетесь и пришлете мне открытку с пожеланиями?

— В этом нет ничего забавного, когда все эти люди на тебя пялятся, — рассудительно сказал Бейкер. — Слушайте, я тут кое-что слышал. Не знаю, можно ли этому верить. Не знаю, хочу ли я этому верить.

— Что такое? — спросил Гэррети.

— Помните Джо и Майка? Два парня в кожаных куртках, о которых все думали, что они любовники? Они из племени Хопи. Наверное, именно это Скрамм пытался нам сказать, а мы не понимали. В общем... ну... короче, я слышал, что они братья.

У Гэррети отвисла челюсть.

— Я ходил вперед и присмотрелся к ним, — продолжал Бейкер. — И будь я проклят — они действительно похожи как братья!

— Это же ненормально, — зло сказал МакФриз. — Это, мать вашу, ни хрена ненормально! Их родителей нужно в Отряды за такое сдать!

— Ты знал когда-нибудь каких-нибудь индейцев? — спокойно спросил Бейкер.

— Только тех, что из Пассейика, — сказал МакФриз все тем же сердитым тоном.

— Неподалеку от моего города, сразу за границей соседнего штата была резервация семинолов, — сказал Бейкер. — Забавные люди. Они совсем иначе воспринимают такие понятия как «ответственность», например. Они гордые. И бедные. Думаю, это относится и к хопи тоже. И еще они знают, как нужно умирать.

— Вообще не оправдывает, — сказал МакФриз.

— Они из Нью-Мексико, — сказал Бейкер.

— Это чудовищно, — припечатал МакФриз, и в этом Гэррети склонен был с ним согласиться.

Разговор в конце концов совершенно завял, отчасти из-за гомона толпы, но в основном, как подозревал Гэррети, из-за однообразия автострады как таковой. Холмы были длинными и пологими, и вообще не казались препятствиями. Идущие дремали, похрапывая, и, казалось, полностью смирились с будущей горечью — бесконечной и в принципе непознаваемой. Кусочки общества распадались на еще меньшие кусочки — тройки, пары, и в конечном итоге — на одиночек.

Толпа усталости не знала. Она ревела безостановочно одним хриплым голосом, размахивала нечитабельными плакатами. Имя Гэррети выкрикивалось с однообразной частотой, но встречались также целые группы, болеющие за уроженцев других штатов — Барковича, Пирсона, Уаймана. Другие имена тоже возникали, но улетучивались со скоростью телевизионного снега.

Петарды взрывались по несколько штук одновременно. Кто-то бросил в воздух зажженный фальшфейер, и пока он падал, перелетев линию передач, на гравий обочины, чтобы здесь исчерпать свой пурпурный огонь, люди с криками покидали зону его полета. Были и другие уникумы. Например, человек с мегафоном на батарейках, который поочередно то превозносил Гэррети, то рекламировал собственную кандидатуру в представители от второго округа; или женщина, ревностно прижимающая к своей необъятной груди маленькую клетку с огромной вороной внутри; или человеческая пирамида, составленная студентами в толстовках Университета Нью Хэмпшира; или, наконец, беззубый человек со впалыми щеками, который был одет в костюм Дяди Сэма и держал в руках плакат с надписью МЫ ОТДАЛИ ПАНАМСКИЙ КАНАЛ КОММУНИСТИЧЕСКИМ НИГГЕРАМ. Но в остальном толпа была столь же скучна и безлика, как и собственно магистраль, по которой шагали Идущие.

Гэррети дремал урывками, и видения, мелькающие в его мозгу, были связаны то с любовью, то с кошмарами. В одном из снов низкий, гулкий голос спрашивал его снова и снова: У тебя есть опыт? У тебя есть опыт? У тебя есть опыт? и Гэррети не мог понять, Стеббинсу принадлежит этот голос или же Мейджору.


Глава двенадцатая

Я пошел по дороге, по дороге из грязи. Я ушиб свою ногу до крови и заразы. Вы еще здесь?

Детская считалка для игры в прятки

Каким-то образом снова настало девять утра.

Гэррети откинул голову назад до хруста в шее и вылил содержимое фляги себе на лицо. С ночи немного потеплело — по крайней мере, дыхания уже не было видно, — а вода была ледяной, и этим добавляла немного бодрости.

Он окинул взором своих товарищей по Прогулке. Подбородок МакФриза покрылся щетиной такой же черной, как и волосы у него на голове. Колли Паркер заметно осунулся, но выглядел сильнее, чем прежде. Бейкер казался почти прозрачным. Жар у Скрамма спал, но зато он постоянно кашлял — глубоким, грудным кашлем, который напомнил Гэррети о том времени, когда ему было пять лет, и он болел воспалением легких.

Ночь пролетела бредовой вереницей странных названий на флуоресцентных дорожных знаках. Визи. Бангор. Хермон. Хэмпден. Уинтерпорт. Солдаты совершили всего два убийства, и Гэррети стало казаться, что Паркер с его крекерной аналогией был прав.

И вот снова яркий солнечный свет. Маленькие группки снова воссоединились: Идущие обменивались подколками о бородах друг друга, но никогда не говорили о ногах... о ногах ни слова. Ночью Гэррети почувствовал, как на его правой пятке лопнуло несколько маленьких волдырей, но мягкий, хорошо впитывающий влагу носок кое-как защитил оголившуюся плоть. А только что они прошли знак, на котором было написано ОГАСТА 48 ПОРТЛЕНД 117.

— Дальше, чем ты говорил, — с укором сказал Пирсон. Он выглядел изможденным; волосы безжизненно свисали, прикрывая его щеки.

— Я тебе карта ходячая что ли? — сказал Гэррети.

— Всё равно... это же твой штат.

— Ага, круто.

— Да, наверно, — в усталом голосе Пирсона не было никакой затаённой злобы. — Господи, я бы никогда не повторил этого, даже если бы прожил сто тысяч лет.

— А ты сначала проживи столько.

— Ну да, — равнодушно сказал Пирсон. — Короче, я придумал, что буду делать. Если я устану настолько, что не смогу продолжать, я просто повернусь и уйду в толпу. Они не осмелятся стрелять. Может, мне удастся уйти.

— Это всё равно, что в батут врезаться, — сказал Гэррети. — Они вытолкнут тебя обратно на дорогу, чтобы посмотреть как ты будешь истекать кровью. Ты что, Перси забыл?

— Да Перси дурак, с головой не дружил. Он просто пытался улизнуть в лес. Конечно, они из него дурь выбили, — он с любопытством посмотрел на Гэррети. — Ты разве не устал, Рей?

— Ёпт, нет, — Гэррети величественно помахал тощими ручками. — Я иду по инерции, разве не видно?

— Я в плохой форме, — Пирсон облизал губы. — Мне тяжело даже думать чётко. А ноги — такое чувство, будто в них по гарпуну воткнули аж до самой...

МакФриз подошел к ним сзади:

— Скрамм умирает, — без обиняков сказал он.

Гэррети и Пирсон одновременно сказали:

— А?

— У него воспаление лёгких.

Гэррети кивнул:

— Этого я и боялся.

— Он дышит так, что за два метра слышно. Как будто кто-то через его лёгкие Гольфстрим пустил. Если сегодня опять будет жарко, он просто сгорит.

— Вот бедолага, — сказал Пирсон, и облегчение в его голосе было столь же понятно, сколь и неосознанно. — Думаю, он мог бы всех нас сделать. И у него жена есть. Что она будет делать?

— А что она может сделать? — спросил Гэррети.

Они шли довольно близко к толпе, уже не замечая рук, протянутых в стремлении коснуться — как-то приучаешься чувствовать дистанцию после того, как чужие ногти раз или два до крови оцарапают тебе кожу на плече. Маленький мальчик ныл, что хочет домой.

— Я тут со всеми поговорил, — сказал МакФриз. — Ну, почти со всеми. Мне кажется, победитель должен для неё что-нибудь сделать.

— Например, что? — спросил Гэррети.

— Это останется между ним и скраммовой женой. А если ублюдок нарушит слово, мы все вернемся и будем его преследовать.

— Ладно, — сказал Пирсон. — Что я теряю? Рей?

— Хорошо. Конечно. Ты говорил с Барковичем?

— С этим придурком? Да он своей матери искусственное дыхание не сделает, если она будет тонуть.

— Я с ним поговорю, — сказал Гэррети.

— Это бесполезно.

— Всё равно. Сейчас и поговорю.

— Рей, может ты тогда и Стеббинсу скажешь? Ты, похоже, единственный, с кем он разговаривает.

Гэррети фыркнул:

— Могу сразу тебе сказать, что он ответит.

— Нет?

— Он спросит — зачем? И когда он закончит спрашивать, я и сам перестану понимать зачем.

— Ну, тогда забей на него.

— Нельзя, — Гэррети начал движение в сторону приземистого Барковича. — Он здесь последний остался, кто всё ещё уверен, что победит.

Баркович шел в полудрёме. Его глаза были почти совсем закрыты, и это, вкупе с легким пушком на оливкового цвета щеках, придавало ему вид плюшевого медвежонка, которого любили слишком долго и слишком настойчиво. Свою шляпу он то ли потерял, то ли выбросил.

— Баркович.

Баркович мгновенно проснулся:

— Штатакое? Хтоздесь? Гэррети?

— Да. Слушай, Скрамм умирает.

— Кто? А, ну да, этот папа карло. Ну, молодец, а чё.

— У него воспаление легких. Скорей всего, он и до полудня не дотянет.

Баркович медленно повернул голову и посмотрел на Гэррети своими черными глазами-пуговицами. Да, этим утром он определенно напоминал плюшевого медведя, который находится во власти какого-нибудь всеразрушающего ребёнка.

— Вот смотрю я на твое серьезное лицо, Гэррети... Говори, к чему клонишь?

— В общем, если ты не в курсе, он женат, и...

Баркович распахнул глаза так широко, что, казалось, еще чуть-чуть, и они выпадут из орбит.

— Женат? ЖЕНАТ? ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО ЭТОТ НЕДОУМОК...

— Заткнись, мудила! Он тебя услышит!

— Да похрен, пусть слушает! Вот же кретин! — Баркович оглянулся на Скрамма, вне себя от ярости. — ТЫ ЧТО СЕБЕ ДУМАЛ, ИДИОТИНА, — ЭТО ТЕБЕ ДУРАЦКАЯ КАРТОЧНАЯ ИГРА ЧТО ЛИ? — заорал он во всю мощь своего голоса.

Скрамм посмотрел на него затуманенным взором, и вяло помахал, очевидно решив, что Баркович — один из зрителей. Абрахам, который шел рядом с ним рядом, показал Барковичу средний палец. Баркович показал ему в ответ то же самое, и повернулся к Гэррети. И вдруг улыбнулся.

— Ох, мать моя женщина, — сказал он. — Да у тебя, Гэррети, всё на твоём тупом лице написано. Собираешь милостыню для женушки несчастного умирающего? Как же это мило.

— Значит, на тебя не рассчитывать? — сухо сказал Гэррети. — Отлично.

И двинулся прочь.

Уголки губ Барковича задрожали. Он схватил Гэррети за рукав.

— Погоди, погоди. Я ведь не сказал нет, правда? Ты слышал, как я говорил нет?

— Нет...

— Это потому что я не говорил, — Баркович снова улыбнулся, но теперь к улыбке примешалось отчаянье. Вся наглость куда-то ушла. — Слушай, я себя неправильно повёл с самого начала. Я не хотел. Блин, да я нормальный парень, если меня поближе узнать, я всегда неправильно начинаю, меня и дома-то не многие понимали. В школе, я имею в виду. Понятия не имею почему. Я нормальный парень, стоит только узнать меня поближе, не хуже кого другого, просто я всегда, ну, всегда плохо начинаю. В смысле, человеку нужны друзья в такой штуке как наша, да? Плохо быть одному, верно? Господи боже, Гэррети, да ты сам всё понимаешь. Этот Рынк. Он первый начал, Гэррети. Он хотел мне задницу надрать. Они все хотят надрать мне задницу. Я в старших классах даже нож выкидной с собой носил, потому что все хотели мне задницу надрать. А Рынк... Я не хотел, чтобы он умер, смысл был совсем в другом. То есть, я не виноват. Вы видели только самый конец, а как он... ну, задницу пытался мне надрать, не видели, — Баркович умолк.

— Ну да, наверное, — сказал Гэррети, чувствуя себя лицемером. Баркович может сколько угодно историю под себя переписывать, но он-то помнит инцидент с Рынком, и помнит его слишком хорошо. — Ну, так что ты решил? Поддерживаешь идею?

— Конечно, конечно, — Баркович конвульсивно сжимал рукав Гэррети и тянул его на себя, словно это был шнур аварийного останова в автобусе. — Я её так обеспечу — будет как сыр в масле кататься до конца своих дней. Я просто хотел сказать... хотел, чтоб ты понял... каждому нужны друзья... нужна своя компания, понимаешь? Кому хочется чтоб его ненавидели, если придется умирать, я так себе это представляю. Я... я...

— Конечно, ты прав, — Гэррети стал сдавать назад, чувствуя себя трусом. Он по-прежнему ненавидел Барковича, но в то же время жалел его. — Спасибо большое. — В Барковиче проявилось что-то человеческое, и это напугало Гэррети. Почему-то это его напугало. Он не мог понять почему.

Он сбросил скорость слишком быстро, заработал предупреждение, и следующие десять минут сосредоточенно отставал, пытаясь поравняться со Стеббинсом.

— Рей Гэррети, — сказал Стеббинс. — Поздравляю с третьим мая, Гэррети.

Гэррети осторожно кивнул:

— И тебе того же.

— Я тут пересчитывал пальцы на ногах, — радушно сказал Стеббинс. — Знаешь, они — просто великолепная компания, потому что у них никогда ничего не меняется. С чем пришел?

И Гэррети во второй раз принялся описывать ситуацию со Скраммом и его женой, а примерно на середине какой-то парень получил билет (АНГЕЛЫ АДА НА КОЛЁСАХ было написано на спине его потёртой джинсовой куртки), что сразу сделало историю бессмысленной и банальной. Закончив, он стал напряженно ждать, как именно Стеббинс препарирует эту затею.

— Почему бы и нет? — благожелательно сказал Стеббинс. Он посмотрел на Гэррети и улыбнулся. Гэррети обратил внимание, что и на нём усталость всё же оставила след.

— Ты так говоришь, как будто тебе нечего терять, — сказал он.

— Всё верно, — весело сказал Стеббинс. — Нам всем уже, в принципе, нечего терять. От этого проще становится дарить.

Гэррети подавленно смотрел на Стеббинса. В его словах было слишком много правды. И эта его правда делала их широкий жест незначительным.

— Не пойми меня неправильно, Гэррети, старина. Я может немного странный, но я далеко не подлец. Если бы мой отказ дать это обещание ускорил смерть Скрамма, я бы обязательно отказал. Но он не ускорит. Я не знаю наверняка, но мне кажется, что в каждой Прогулке находится такой бедолага, типа Скрамма, и каждый раз по отношению к нему делается такой жест доброй воли, Гэррети, и я тебе даже больше скажу — происходит это каждый раз примерно в это время, когда старые представления о реальности и смерти начинают рушиться. В былые времена, до Перемены и появления Отрядов, когда миллионеры ещё не исчезли окончательно, они часто основывали всякие фонды, строили библиотеки, в общем, делали добренькую фигню в таком духе. Каждому нужна защита от собственной смертности, Гэррети. Кто-то обманывает себя идеей продолжения рода. Но ни один из этих несчастных потерянных детей, — Стеббинс взмахнул рукой, обозначая остальных Идущих, и рассмеялся, но Гэррети этот смех показался грустным, — ни один из них никогда даже этого сделать не сможет. — Он подмигнул Гэррети. — Шокировал я тебя?

— Я... нет, наверное, нет.

— Вы с твоим другом МакФризом не очень вписываетесь в эту разношерстную компашку, Гэррети. Понятия не имею, как вас сюда занесло. Но готов спорить, что причины лежат глубже, чем ты сам подозреваешь. Ты ведь всерьез меня воспринял вчера, да? Насчет Олсона.

— Думаю, да, — медленно ответил Гэррети.

Стеббинс восхищенно рассмеялся:

— Гэррети, да ты просто ангел во плоти! У Олсона не было никаких секретов.

— И всё же мне кажется, что вчера ты говорил всерьез.

— О, нет. Именно что нет.

Гэррети скупо улыбнулся:

— Знаешь, что я думаю? Мне кажется, у тебя было что-то вроде озарения, и теперь ты не хочешь этого признавать. Возможно, ты испугался.

Взгляд Стеббинса потемнел:

— Думай как хочешь, Гэррети. Дело твоё. Ну так что мне сказать, чтоб ты отвалил уже? Запиши, что я за.

— Ты хочешь победить с помощью обмана. Может, в этом и есть твоя проблема. Тебе нравится думать, что игрой управляют. Но что, если это честная игра? Это тебя пугает, Стеббинс?

— Давай, иди отсюда.

— Да ладно тебе, просто признай это.

— Я не собираюсь ничего признавать, кроме твоей непроходимой глупости. Давай, тверди себе, что это честная игра. — Щеки Стеббинса начали наливаться краской. — Любая игра будет выглядеть честной, если всех обдурить в самом начале.

— Что-то ты вспотел, — сказал Гэррети, но теперь уже ему самому не доставало убежденности. Стеббинс коротко улыбнулся и снова уставился на дорогу под ногами.

Группа выбиралась из глубокой низины, и Гэррети чувствовал как начинает потеть, когда шел торопливо туда, где МакФриз, Пирсон, Абрахам, Бейкер и Скрамм сплотились вместе, или — если точнее — вокруг Скрамма сплотились все остальные. Они были похожи на встревоженных секундантов вокруг проигрывающего боксера.

— Как он? — спросил Гэррети.

— Почему ты их спрашиваешь? — сердито сказал Скрамм. Его осипший голос свелся до едва слышного шепота. Жар прошел, но лицо Скрамма было бледным, почти прозрачным.

— Ладно, спрашиваю тебя.

— А-а, неплохо, — сказал Скрамм и закашлялся. Это был дребезжащий, булькающий звук, исходящий, казалось, из-под воды. — Всё не так уж плохо. Это очень мило, парни, — всё, что вы делаете для Кэти. Вообще-то мужчина сам должен заботиться о своей семье, но, наверное, было бы глупо с моей стороны зацикливаться на гордости. Не в моих обстоятельствах.

— Не говори так много, — сказал Пирсон. — Все силы потратишь.

— Да какая разница? Раньше, позже — какая разница? — Скрамм молча посмотрел на них и медленно покачал головой. — Ну почему я заболел? Я так хорошо шёл, я был фаворитом у букмекеров. Я ведь люблю ходить даже когда устал. Люблю смотреть на людей, дышать воздухом... почему? Это всё бог? Бог сделал это со мной?

— Я не знаю, — сказал Абрахам.

Гэррети снова захлестнуло волшебство чужого умирания, и это неприятно его поразило. Так не честно. Скрамм — его друг. Он попытался задавить в себе это ощущение.

— Сколько времени? — спросил вдруг Скрамм, и на Гэррети навалилось жуткое воспоминание об Олсоне.

— Десять десять, — сказал Бейкер.

— Мы прошли приблизительно двести миль, — добавил МакФриз.

— Мои ноги не устали, — сказал Скрамм. — А это что-то да значит.

Маленький мальчик на обочине орал во весь голос, легко перекрывая своим визгом привычный рокот толпы:

— Эй, ма! Посмотри на этого бугая! Посмотри на этого лосяндру, ма! Эй, ма! Смотри!

Гэррети обшарил взглядом толпу и увидел мальчишку в первом ряду. На нём была футболка с Роботом Рэнди, а в руке он держал недоеденный бутерброд с джемом. Скрамм помахал ему.

— Дети — это хорошо, — сказал он. — Да. Надеюсь, у Кэти будет мальчик. Мы оба хотели мальчика. Девочка тоже ничего, но вы знаете, парни, мальчик... он сохраняет твою фамилию и передает ее дальше. Не то, чтобы Скрамм такая уж прекрасная фамилия, — он усмехнулся, а Гэррети вспомнил о словах Стеббинса про бегство от смертности.

Один из Идущих — румяный парень в обвисшем голубом свитере — подошел к ним, чтобы передать слух. У Майка, одного из кожаных братьев, начались кишечные колики.

Скрамм потер лоб рукой. Его перекорёжило приступом тяжелого кашля, но он справился.

— Эти ребята — с моего участка, — сказал он. — Мы могли бы вместе поехать, если бы я знал. Они хопи.

— Да, — сказал Пирсон. — Ты говорил.

Скрамм озадаченно посмотрел на него:

— Правда? Впрочем, не важно. Похоже, я не один отправляюсь в дорогу. Вот интересно...

На его лице появилась решимость. Он ускорил шаг. Немного отойдя, он замедлился на минуту и повернул голову к ним. Теперь на его лице читалось непоколебимое спокойствие. Гэррети переполняли противоречивые эмоции; он посмотрел на Скрамма с восхищением.

— Думаю, парни, мы с вами уже не увидимся, — голос Скрамма был преисполнен достоинства. — Прощайте.

МакФриз ответил первым:

— Прощай, друг, — хрипло сказал он. — Удачной дороги.

— Да, удачи, — сказал Пирсон и отвернулся.

Абрахам попытался сказать что-то и не смог. Он отвернулся, бледный, с дрожащими губами.

— Будь здоров, — сказал Бейкер с торжественным лицом.

— Прощай, — сказал Гэррети непослушными губами. — Прощай, Скрамм, удачной дороги, хорошего отдыха.

— Хорошего отдыха? — слегка улыбнулся Скрамм. — Кто знает, может настоящая Прогулка только начинается.

Он увеличил скорость и вскоре нагнал Майка и Джо, индейских братьев с невозмутимыми лицами. Майк не позволил коликам себя согнуть. Он шел, прижав обе руки к низу живота, и сохранял при этом постоянную скорость.

Скрамм заговорил с ними.

Группа наблюдала. Троица переговаривались довольно долго.

— Да что же они задумали? — прошептал Пирсон про себя, и в голосе его слышался страх.

И вдруг совещание закончилось. Скрамм пошел вперед, оторвавшись от братьев. Даже с такого расстояния Гэррети слышал его иззубренный, ломанный кашель. Солдаты следили за этими тремя очень внимательно. Джо положил руку брату на плечо и крепко сжал. Они посмотрели друг на друга. Гэррети не мог увидеть в их бронзовых лицах никаких признаков эмоций. Затем Майк увеличил скорость и догнал Скрамма.

Секунду спустя Майк и Скрамм развернулись на сто восемьдесят градусов и двинулись к толпе, которая почувствовала в них острый привкус обреченности, завопила и отпрянула прочь, словно они несли ей чуму.

Гэррети посмотрел на Пирсона и увидел, что у него крепко сжаты губы.

Майк и Скрамм дошли до ограждения, ловко развернулись (здесь им выдали по предупреждению) и оказались лицом к приближающемуся вездеходу. Два средних пальца одновременно пронзили воздух.

— Я ебал твою мать, и это было клёво! — закричал Скрамм.

Майк сказал что-то на своем языке.

Идущие оглушительно заорали, и Гэррети почувствовал подступающие к глазам слёзы. Толпа безмолвствовала. Участок дороги за спинами у Майка и Скрамма был пуст. Они получили по второму предупреждению, сели на асфальт, скрестив ноги, и принялись тихо разговаривать друг с другом. И это было очень, мать его, странно, подумал Гэррети, проходя мимо, потому что Майк и Скрамм говорили вроде бы на разных языках.

Он не оглядывался назад. Никто не оглядывался, даже когда всё было кончено.

— Кто бы ни выиграл, ему лучше сдержать слово, — внезапно сказал МакФриз. — Уж лучше сдержать.

Никто ему не ответил.


Глава тринадцатая

Джоанна Гринблюм, давай спускайся!

Джонни Олсон. Новая Цена Верна[49]

Два пополудни.

— Ты жульничаешь, говнюк! — крикнул Абрахам.

— Я не жульничаю, — спокойно сказал Бейкер. — Ты должен мне доллар сорок, тупоголовый.

— Жуликам не плачу, — и Абрахам зажал в кулаке десятицентовик, который только что подкидывал.

— А я обычно не играю с людьми, которые называют меня говнюком, — мрачно сказал Бейкер, но тут же улыбнулся. — Но в твоем случае, Эйб, я сделаю исключение. У тебя в запасе столько выигрышных комбинаций, что я просто ничего не могу с собой поделать.

— Заткнись и кидай, — сказал Абрахам.

— Ой, пожалуйста, не кричи на меня так, — смиренно сказал Бейкер, комично вращая глазами. — А то я чего доброго в обморок хлопнусь!

Гэррети рассмеялся. Абрахам фыркнул, подкинул монетку в воздух, поймал ее и шлёпнул на запястье:

— Твоя очередь.

— Ладно, — сказал Бейкер, подбросил свою монету, поймал ее — гораздо более ловко, — и (Гэррети был в этом уверен) зажал между пальцами ребром вверх.

— Теперь ты первый показываешь, — сказал Бейкер.

— Не-а. Я в прошлый раз первым показывал.

— Ох, бля, Эйб, а я перед этим показывал первым три раза подряд. Может это ты жульничаешь?

Абрахам проворчал что-то, подумал, и открыл монету. Ему выпала решка с изображением реки Потомак, обрамленной лавровыми ветвями.

Бейкер приподнял ладонь, заглянул под нее и улыбнулся. У него тоже была решка.

— Ты должен мне доллар пятьдесят.

— Господи, ты должно быть решил, я совсем идиот! — заорал Абрахам. — Думаешь, я полный дебил? Ну давай, признай это! Решил простофилю до нитки обчистить?

Бейкер как будто задумался над этим.

— Давай, давай! — ревел Абрахам. — Я переживу!

— Теперь, когда ты сказал, — ответил наконец Бейкер, — знаешь, я как-то не задумывался, простофиля ты или нет. То, что ты баклан, уже давно понятно. А насчет «обчистить до нитки», — положил он руку Абрахаму на плечо, — так это, друг мой, как пить дать.

— Давай так, — хитро сказал Абрахам. — Ставлю свой долг — или обнулишь, или удвоишь. Только на этот раз ты показываешь первый!

Бейкер задумался. Он посмотрел на Гэррети:

— Что скажешь, Рей?

— О чем? — Гэррети потерял нить разговора. У него определенно появились какие-то странные ощущения в левой ноге.

— Ты бы сыграл на удвоение с этим вот пареньком?

— Почему бы и нет? В конце концов, он слишком глуп, чтобы тебя обжулить.

— Гэррети, а я-то думал, ты мне друг, — холодно сказал Абрахам.

— Окей, полтора доллара — вдвое больше или ничего, — сказал Бейкер, и именно в этот момент чудовищная боль пронзила левую ногу Гэррети, да так, что вся боль последних тридцати часов показалась в сравнении с ней легким недомоганием.

— Моя нога, моя нога, моя нога! — закричал он, не в состоянии помочь себе.

— Боже, Гэррети, — автоматически сказал Бейкер, и в голосе его было только лишь легкое удивление, а потом они прошли мимо, а Гэррети стоял посреди дороги, и его левая нога обратилась в скорёженный, агонизирующий мрамор, а Идущие все проходили и проходили мимо, оставляя его позади.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

Не паниковать. Поддашься панике — знаешь, что будет.

Он сел на асфальт, положив одеревеневшую левую ногу прямо перед собой. Начал массировать мышцы. Мял их изо всех сил. Всё равно что мять слоновую кость.

— Гэррети? — это МакФриз. Голос испуганный... или это только так кажется? — Что случилось? Судорога?

— Да, похоже на то. Ты иди. Я справлюсь.

Время. Для него время ускорилось, а для всех прочих наоборот — затормозилось, словно это был замедленный повтор игры за первую базу крупным планом. МакФриз медленно набирает шаг: вот один каблук показался, вот другой; тускло сверкают потертые гвозди, блестит на солнце потрескавшаяся кожа толщиной не больше листа бумаги. Баркович медленно проходит мимо с легкой усмешкой на лице, волна напряженной тишины разливается по толпе, распространяясь равномерно в обе стороны от того места, где сидит Гэррети, словно прозрачный вал воды, стремящейся к берегу. Мое второе предупреждение, думал Гэррети, мое второе предупреждение на подходе, давай же нога, ну же, мать твою, нога. Я не хочу получить билет, да что такое, ну же, давай.

— Предупреждение! Второе предупреждение, 47-й!

Да знаю я, вы что, думаете, я считать не умею, думаете, я позагорать присел?

Весть о смерти, окончательная и безусловная словно фотокарточка, попыталась проникнуть к нему в душу, попыталась затопить её. Попыталась обездвижить. Он отбросил ее прочь с решительностью отчаянья. Бедро корчилось в мучительной агонии, но он сосредоточился настолько, что почти не замечал боли. Осталась минута. Нет, уже пятьдесят секунд, нет, уже сорок пять, секунды утекают, время кончается.

С бесстрастным, почти отсутствующим выражением на лице, Гэррети вонзил пальцы в мышцы левой ноги. Он мял. Он гнул. Он мысленно разговаривал с ногой. Давай же, давай, давай, будь ты проклята. Пальцы начали болеть, но и этого он не заметил. Стеббинс пробормотал что-то, проходя мимо. Гэррети не уловил, что именно. Возможно, пожелание удачи. И вот он остался сидеть один на прерывистой белой линии.

Все ушли. Карнавал покинул город, ни с того ни с сего смотал удочки и слинял из города, и никого не осталось, чтобы лицом к лицу встретить пустоту выброшенных конфетных обёрток, расплющенных сигаретных бычков и прочего никому не нужного мусора — никого, кроме этого вот паренька Гэррети.

Все ушли, кроме одного солдата, молодого, светловолосого и немножко симпатичного. В одной руке он держал серебристый хронометр, а в другой — винтовку. Ни капли милосердия в лице.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му! 47-й, это третье предупреждение!

Мышца и не думала отпускать. Сейчас он умрет. После всего этого, после всех этих титанических усилий, вот так оно и будет в конце-концов.

Он оставил ногу в покое и уставился на солдата. Интересно, кто победит? Интересно, МакФризу удастся пережить Барковича? Интересно, а каково это получить пулю в голову — это будет просто внезапная темнота, или я в самом деле почувствую как разрываются мои мысли?

Последние секунды ускользали прочь.

Судорога отпустила. Кровь снова хлынула в мышцу, наполняя ее мелкими уколами боли, наполняя ее теплом. Немножко симпатичный солдат спрятал хронометр. Его губы беззвучно двигались, отсчитывая последние мгновения.

Но я не могу встать, подумал Гэррети. Так хорошо просто сидеть. Просто сидеть и слушать, как звонит телефон, да ну его к черту, и почему я не снял его с рычага?

Гэррети откинул голову назад, расслабив шею. Солдат смотрел на него словно из глубокого зева туннеля или с края колодца. Очень медленно он взялся за оружие двумя руками, указательный палец правой ласково коснулся курка, скользнул по нему, и ствол начал подниматься к лицу Гэррети. Левая рука солдата надежно обхватила ложе винтовки. Обручальное кольцо сверкнуло на солнце. Все происходит так медленно. Так медленно. Просто... придержите звонок.

Вот, подумал Гэррети.

Вот каково это. Умереть.

Большой палец так изящно-медленно коснулся предохранителя. Три тощие женщины стояли у солдата за спиной, три странные сестры, придержите звонок. Подождите еще минутку, мне тут надо кое-что умереть. Солнце, тени, голубое небо. Облака куда-то несутся в вышине. Стеббинс стал теперь просто спиной, просто голубой рубахой с пятном от пота между лопатками, прощай, Стеббинс.

Звуки громом обрушились на него. Он не знал, что это было — воображение, обострённая чувствительность или просто такова поступь смерти. Предохранитель оглушительно щелкнул — словно ветка хрустнула. Воздух, проходящий в его горло сквозь стиснутые зубы, ревел как в аэродинамической трубе. Сердцебиение грохотало барабаном. И еще было пение — не в ушах у него, но между ними, и оно поднималось всё выше и выше, и он почему-то был уверен, что именно так звучат мозговые колебания...

Он закричал и поднялся на ноги судорожным, резким толчком. И тут же заставил себя бежать, все больше увеличивая скорость. Ноги словно пёрышки. Палец солдата на спусковом крючке напрягся и побелел, он скосил глаза на транзисторный компьютер у себя на запястье, гаджет, где был также миниатюрный, но очень сложный локатор. Гэррети как-то читал статью о них в Популярной Механике. Он способен определить скорость одного конкретного Идущего настолько точно, насколько это может понадобиться — вплоть до четырех знаков после запятой.

Палец солдата расслабился.

Гэррети снизил скорость до очень быстрого шага; во рту у него была пустыня, а сердце билось с частотой отбойного молотка. Белые пятна разных форм и размеров вспыхивали у него перед глазами в такт пульсу, и некоторое время он был уверен, что хлопнется в обморок. Но это прошло. Ноги, страшно недовольные тем, что их лишили законного отдыха, орали на него, корчась от боли. Он стиснул зубы и превозмог боль. Мышца на левой ноге все еще дергалась тревожно, но он по крайней мере не хромал. Пока что.

Он посмотрел на часы. Они показывали 14:17. В течении следующего часа от смерти его будет отделять лишь какая-то пара секунд.

— Возвращение в царство живых, — сказал Стеббинс, когда Гэррети поравнялся с ним.

— Ну да, — скупо ответил Гэррети. Его вдруг затопила обида. Они бы и дальше шли, даже если бы он получил свой билет. Ни слезинки бы не пролили. Просто еще одно имя и номер для записи в официальном отчете — ГЭРРЕТИ, РЕЙМОНД, №47, ЛИКВИДИРОВАН НА 218-Й МИЛЕ. И сопливые статейки в местных газетах. ГЭРРЕТИ МЕРТВ! УРОЖЕНЕЦ МЭНА УШЁЛ 61-М!

— Надеюсь, я выиграю, — пробормотал Гэррети.

— Думаешь, выиграешь?

Гэррети вспомнил лицо светловолосого солдата. Эмоций в нем было не больше, чем в тарелке с жареным картофелем.

— Сомневаюсь, — сказал он. — У меня ведь уже было три страйка. Разве это не значит, что я выбываю?

— Считай, что третий был ложным касанием, — сказал Стеббинс. И снова уставился себе под ноги. Гэррети заставил себя шагать быстрее — двухсекундный резерв дамокловым мечом завис у него над головой. На этот раз предупреждений не будет. Не будет даже времени, чтобы кто-нибудь сказал — давай, Гэррети, не тормози, тебе же сейчас достанется.

Он догнал МакФриза, и тот оглянулся на него.

— А я думал, ты уже бросил это дело, — сказал он.

— Я тоже так думал.

— Как близко?

— Пара секунд, я думаю.

МакФриз сложил губы в беззвучном свисте.

— Не хотел бы я быть на твоем месте сейчас. Как нога?

— Лучше. Слушай, я не могу говорить. Я на некоторое время уйду вперед.

— Харкнессу это не помогло.

Гэррети покачал головой:

— Я должен убедиться, что еще могу держать скорость.

— Понятно. Компания нужна?

— Если у тебя еще остались силы.

МакФриз рассмеялся:

— Любой каприз за ваши деньги, дорогуша.

— Тогда пошли. Давай разгоняться, пока у меня запал не кончился.

Гэррети увеличивал скорость пока его ноги не оказались на грани сбоя, и они с МакФризом быстро прошли через всю группу. Расстояние между долговязым мрачным парнем по имени Гарольд Куинс — он шел вторым — и оставшимся в живых близнецом — Джо, — было не очень большим. Только вплотную приблизившись к индейцу, Гэррети заметил, насколько удивительно смуглым он был. Его взгляд был прикован к горизонту, а лицо не выражало ничего. Множество застежек-молний на его куртке перезванивались, и это было похоже на музыку, играющую где-то вдалеке.

— Привет, Джо, — сказал МакФриз, а Гэррети подавил истерическое желание добавить, кто б мог подумать[50]?

— Здорово, — коротко ответил Джо.

Они пошли дальше, и вот уже дорога принадлежит им одним — две (по числу направлений) широких асфальтобетонных полосы с травянистым газоном между ними, и плотными толпами людей, тесно облепивших обочины.

— Вперед, только вперед, — сказал МакФриз. — Солдаты христовы, идущие словно на войну[51]. Слышал когда-нибудь эту, Рей?

— Который час?

МакФриз посмотрел на часы.

— 14:20. Слушай, Рей, если ты собираешься...

— Господи, всего-то? Я думал... — по горлу поднялась густая, скользкая волна паники. Ничего у него не получится. Слишком маленький разрыв.

— Слушай, если ты будешь думать о времени, ты просто свихнешься, попытаешься уйти в толпу, и они тебя пристрелят как собаку. У тебя язык будет свисать изо рта, а по подбородку будет стекать слюна. Попытайся забыть о времени.

— Я не могу, — всё у него внутри переворачивалось, и ему было жарко, и его тошнило, и нервы были на пределе. — Олсон... Скрамм... Они все умерли. Дэвидсон умер. Я тоже могу умереть, Пит. Теперь я в это верю. Она, блядь, дышит мне в затылок!

— Думай о своей девушке, о Джен, как там она выглядит. Или о матери. Или о своей чертовой кошке. Или вообще ни о чем не думай. Просто поднимай ноги и опускай. Просто иди себе по дороге. Сконцентрируйся на этом.

Гэррети боролся, пытаясь обрести контроль над собой. Возможно, у него даже немного получалось. Но он по-прежнему слабел. Ноги не желали как раньше слушаться указаний мозга, теперь они были старыми и дрожащими, как древние электролампы.

— Этот долго не протянет, — довольно громко сказала женщина в переднем ряду.

— Твои сиськи долго не протянут! — рявкнул на неё Гэррети, и толпа отозвалась одобрительным рёвом.

— Они настоящие психи, — пробормотал Гэррети. — Настоящие психи. Извращенцы. Который час, МакФриз?

— Что ты сделал прежде всего, когда получил письмо с подтверждением? — тихо спросил МакФриз. — Что ты сделал, когда узнал, что точно участвуешь?

Гэррети нахмурился, вытер рукой лоб и позволил своему сознанию покинуть потное, кошмарное настоящее ради того неожиданного, яркого момента в прошлом.

— Я был один. Мать была на работе. Это было в пятницу днём. Письмо лежало в ящике, и на нем был штемпель Уилмингтона, штат Дэлавер, так что я сразу понял: это оно. Я был уверен, что завалил физические испытания или интеллектуальные, или и то и другое. Мне пришлось дважды перечитать. Ну, я не стал от радости прыгать, но мне было приятно. По-настоящему приятно. И я был уверен в себе. Тогда у меня не болели ноги, и не было такого ощущения, будто в спину мне воткнули поломанные грабли. Я был одним из миллиона. Я был слишком глуп, чтобы понять, кто на самом деле примадонна этого долбанного цирка.

Он остановился на минуту, захваченный воспоминаниями, в легкие вливался воздух раннего апреля.

— Я не мог отступать. Слишком много взглядов было на меня обращено. Я думаю, примерно то же было с каждым. Видимо, одна из тех вещей, на которые всё и рассчитано. Я пропустил 15-е апреля, последнюю дату, когда можно было отказаться, а на следующий день в мэрии в честь меня накрыли обед — там были все мои друзья, и после десерта они стали кричать Речь! Речь! Я встал и промямлил что-то о том, что сделаю всё, от меня зависящее, если попаду, и все хлопали как бешеные. Как будто я на них сраную Геттисбергскую речь вывалил. Понимаешь, о чем я?

— Да, понимаю, — сказал МакФриз и рассмеялся — но взгляд его был тёмен.

За их спинами вдруг громыхнули выстрелы. Гэррети конвульсивно дёрнулся и чуть было не замер на месте. Однако не остановился — чудом одним. На этот раз слепой инстинкт, подумал он. А что будет в следующий раз?

— Сукин ты сын, — тихо сказал МакФриз. — Это был Джо.

— Сколько времени? — спросил Гэррети, но прежде чем МакФриз успел ответить, вспомнил, что у него у самого есть часы. Было 14:38. Боже. Эти две секунды каменным жерновом висели у него на шее.

— И никто не пытался тебя отговорить? — спросил МакФриз. Они вдвоем уже значительно обогнали основную группу, ярдов на сто оторвавшись от Гарольда Куинса. Им выделили отдельного солдата, который шел рядом и мониторил их скорость. Гэррети порадовался, что это не тот светловолосый. — Никто не попытался уговорить тебя воспользоваться правом на отказ 31-го апреля?

— Сначала нет. Мама и Джен, и доктор Паттерсон — это друг моей матери, ну, в общем, они дружат лет пять уже — они все спустили вопрос на тормозах. Они были польщены и горды, потому что большинство ребят старше двенадцати по всей стране проходят тесты, но отбирают только одного из пятидесяти. И даже после этого остаются тысячи парней, а в окончательные списки входят только две сотни — сотня Идущих и сотня запасных. И повлиять на результаты никак нельзя, ну ты в курсе.

— Ну да, они вытаскивают бумажки с именами из долбанного барабана. Большое зрелище на ТВ, — голос МакФриза надломился.

— Ага. Мэйджор называет две сотни имён, но имена — это всё, что ты слышишь. Непонятно, в основную ты сотню вошёл или в запасную.

— И они не сообщают этого аж до самого последнего дня, — сказал МакФриз так, словно это было не четыре дня назад, а добрых сто лет. — Да уж, им эти игры нравятся.

Кто-то в толпе выпустил из рук целую связку воздушных шариков. Они поднимались в небо, разлетаясь в разные стороны — красные, синие, зеленые, желтые. Южный ветер медленно понес их прочь.

— Наверное, — сказал Гэррети. — Мы смотрели телевизор, когда Мэйджор объявлял имена. Моё вытащили 73-м по счёту. Я чуть со стула не упал. Никак не мог поверить.

— Это не мог быть я, — сказал МакФриз. — Такие вещи всегда происходят с другими.

— Да, именно такое чувство. Вот тогда за меня и взялись всерьез. Совсем не как после 15-го: тогда всё больше болтали — когда-нибудь, может быть. Джен...

Он вдруг замолчал. А почему бы нет? Большую часть он и так уже рассказал. Какое это имеет значение? Либо он, либо МакФриз будет мёртв к тому моменту, когда всё закончится. А скорей всего оба.

— Джен сказала, что если я воспользуюсь правом на отказ 31-го апреля, она пойдет со мной до конца, в любое время, каким угодно образом и так часто, как мне захочется. Я сказал, что в этом случае буду чувствовать себя лицемером и подлецом, а она взбесилась и сказала, что лучше так, чем мёртвым, а потом долго плакала. Умоляла меня. — Гэррети посмотрел на МакФриза. — Я не знаю. Попроси она меня о чем угодно, я бы постарался изо всех сил. Но это... Этого я не мог сделать. Как будто мне в горло камень забили. Через некоторое время она поняла, что я не могу сказать Да, ладно, я позвоню по номеру 800. Думаю, она начала меня понимать. Может быть, не хуже чем я сам, хотя видит бог я себя понимал — то есть, понимаю — не очень хорошо.

— Затем вступил доктор Паттерсон. Он специалист по диагностике и у него довольно дурацкая логика. Он сказал: «Гляди сюда, Рей. Если взять основную группу и запасных, твои шансы выжить — пятьдесят к одному. Не поступай так со своей матерью, Рей». Я был с ним вежлив так долго, как только смог, но в конце концов все-таки сказал ему, чтоб отвалил. Я сказал, что его шансы жениться когда-нибудь на моей матери тоже не очень высоки, но это почему-то до сих пор его не отпугнуло.

Гэррети взъерошил волосы сразу двумя руками. Он совсем забыл о двухсекундном разрыве.

— Боже, как он взбесился. Он бесновался, он кричал, что если я хочу разбить матери сердце, тогда вперед. Он сказал, что бесчувственный, как... как древесный клещ, кажется, так он выразился — бесчувственный как древесный клещ, может это у них такая семейная поговорка, не знаю. Спрашивал, как это, наверное, круто — так мучить маму и замечательную девушку Дженис. Поэтому мне пришлось рубануть его своей собственной неоспоримой логикой.

— Да ну, — улыбаясь, сказал МакФриз. — Что же ты сказал?

— Что если он не уберется прочь, я ему врежу.

— А что твоя мама?

— Она почти ничего не говорила. Мне кажется, она долго не могла поверить. И еще мысль о том, что я получу, если выиграю. Награда — все, что захочешь до конца жизни — думаю, этот образ ослепил ее. У меня был брат, Джефф. Он умер от пневмонии когда ему было шесть, и — это жестоко, но не знаю, как бы мы выкрутились, если бы он выжил. И... мне кажется, она просто успокаивала себя мыслью, что если я окажусь в основной группе, я смогу просто отказаться. Мейджор — хороший человек. Так он говорила. Я уверена, он тебя отпустит, когда поймет все обстоятельства. Но за уклонение от участия в Прогулке закрывают точно так же как за высказывания против нее. А потом мне позвонили и сказали, что я вошел в число Идущих. В основную группу.

— А я — нет.

— Нет?

— Нет. Двенадцать Идущих воспользовались своим правом на отказ 31-го апреля. Я был двенадцатым из запасных. Мне позвонили уже после 11 вечера четыре дня назад.

— Господи! Правда что ли?

— Ага. Вот так вот близко.

— Тебе это... не обидно?

МакФриз только пожал плечами.

Гэррети посмотрел на часы. Они показывали 3:02. Всё будет хорошо. Его тень, растянувшаяся под воздействием послеполуденного солнца, двигалась теперь немного уверенней. Вокруг стоял приятный, свежий весенний денёк. Нога была в порядке.

— Ты по-прежнему думаешь, что сможешь... просто сесть? — спросил он МакФриза. — Ты пережил большинство уже. Шестьдесят одного человека.

— Скольких кто из нас пережил — не так важно, я думаю. Просто наступает такой момент, когда воля просто кончается. Не имеет значения, что я думаю, понимаешь? Когда-то мне нравилось мазюкать маслом по холсту. И получалось неплохо. А потом однажды — бац! Не было такого, чтоб мне постепенно надоело, — нет, я просто прекратил. Бац. Не было желания продолжать ни одной лишней минуты. Ложась вечером спать, я любил живопись, а когда проснулся, — как отрезало.

— Выживание сложно назвать увлечением.

— Насчет этого не уверен. Как насчет любителей экстремального дайвинга? А охотники на крупную дичь? А скалолазы? Или даже просто какой-нибудь слабоумный заводский рабочий, чьи представления о хорошем времяпровождении ограничиваются дракой в субботу вечером? Все эти вещи сводят выживание именно что к простому увлечению. Таковы правила игры.

Гэррети ничего не ответил.

— Ты лучше поднажми чуток, — сказал МакФриз. — Мы теряем скорость. А нам это нельзя.

Гэррети поднажал.

— Мой отец — совладелец автокинотеатра, — сказал МакФриз. — Он собирался связать меня, заткнуть кляпом рот и засунуть в подвал, а сверху прикрыть кучей всяких кинозакусок, и плевать там на Отряды.

— И что ты сделал? Уболтал его?

— На это не было времени. Когда они позвонили, оставалось всего десять часов. Нас ждал самолет, а в аэропорту Преск-Иль — машина из проката. Отец бесновался, кричал, а я просто сидел, кивал, со всем соглашался, а вскоре в дверь постучали, и когда мама открыла ее, на пороге стояли два просто гигантских, огроменных солдата. Господи, они были так уродливы, что часы останавливались при виде их. Отец только раз посмотрел на них и сказал: «Пит, иди-ка ты наверх и собери свой рюкзак». — МакФриз подкинул рюкзак на плече и усмехнулся воспоминанию. — И не успели мы опомниться, как все вместе оказались на борту того самолета. Даже моя сестричка Катрина. Ей всего четыре. Мы приземлились часа в три ночи и поехали к границе. Думаю, из нас всех только Катрина по-настоящему понимала, что происходит. Она все повторяла «У Пити приключение». — МакФриз взмахнул руками в странном незаконченном движении. — Они живут в мотеле в Преск-Иль. Не хотят ехать домой, пока все не закончится. Так или иначе.

Гэррети посмотрел на часы. 3:20.

— Спасибо, — сказал он.

— За то, что снова спас твою жизнь? — весело рассмеялся МакФриз.

— Да, именно так.

— А ты уверен, что с моей стороны это было одолжением?

— Я не знаю, — сказал Гэррети и, помолчав, продолжил: — Но я тебе кое-что скажу. Оно изменилось для меня навсегда. Ощущение утекающего времени. Даже когда идешь без предупреждений, всего две минуты отделяют тебя от внутренней стороны кладбищенской ограды. А это не очень много.

Словно по заказу рявкнули винтовки. Продырявленный парень издал высокий, захлебывающийся звук, словно индейка, внезапно подхваченная бесшумно подкравшимся фермером. Толпа низко выдохнула, или застонала; этот звук можно было принять и за тихий оргазм.

— Совсем мало, — согласился МакФриз.

И они шли. Тени становились длиннее. В толпе стали появляться куртки, словно фокусники доставали их из своих шелковых цилиндров. Раз Гэррети уловил дыхание чьей-то курительной трубки, и этот запах вдруг пробудил скрытые, горько-радостные воспоминания об отце. Чей-то домашний пес вырвался из хозяйской хватки и выбежал на дорогу; за ним волочился красный пластиковый поводок, его язык розово свисал наружу, а на челюсти виднелись пятна пены. Взвизгивая, пес нелепо гонялся за собственным куцым хвостом и был застрелен, когда случайно врезался в Пирсона, который грязно обругал стрелявшего солдата. Силой выстрела собаку откинуло к краю толпы, и там она и лежала, тяжело дыша и дрожа, пока угасали последние искры ее взгляда. Никого это происшествие особо не задело. Маленький мальчик пробрался через полицейский кордон, вышел к собаке, на левую полосу движения и стоял там, всхлипывая. Солдат направился в его сторону. Мать мальчика пронзительно закричала в толпе. Целую ужасную секунду Гэррети думал, что солдат собирается застрелить мальчика, как только что застрелил пса, но тот лишь равнодушно толкнул пацана обратно в толпу.

В шесть часов солнце коснулось горизонта, окрасив небо в оранжевый цвет. Воздух стал холодным. Все подняли воротники. Зрители топали ногами и терли ладони, пытаясь согреться.

Колли Паркер выдал свое стандартное ругательство в адрес дурацкой мэнской погоды.

К четверти девятого мы будем в Огасте, подумал Гэррети. А там рукой подать до Фрипорта. Депрессия навалилась на него. А дальше что? Ну увидитесь вы на пару минут, если только ты, не дай боже, не потеряешь ее в толпе. А потом что? Закругляться?

Его вдруг захлестнула уверенность, что ни матери, ни Джен там все равно не будет. Только ребята придут, с которыми он ходил в школу, — чтобы посмотреть на придурка-самоубийцу, которого они взрастили среди себя, сами того не подозревая. И Общество Помощи Женщинам. Эти тоже придут. Они два вечера подряд поили его чаем. В те стародавние времена, когда Прогулка была еще впереди.

— Давай начнем сдавать назад, — сказал МакФриз. — Будем делать это медленно. Соединимся с Бейкером. В Огасту войдем втроем. Изначальные три мушкетера. Что скажешь, Гэррети?

— Давай, — сказал Гэррети. Идея ему понравилась.

Они стали сбрасывать скорость, понемногу за раз, вскоре оставив командовать парадом мрачнолицего Гарольда Куинса. То, что они уже среди своих, они поняли, когда Абрахам, почти невидимый в сгущающемся сумраке, спросил:

— Вы наконец решили вернуться навестить старых-добрых друзей?

— Господи, да он же просто вылитый... — сказал МакФриз, уставившись в измученное, покрытое трехдневной щетиной лицо Абрахама. — Особенно на свету.

— Восемьдесят семь лет тому назад, — возвышенно начал Абрахам, и на короткое мгновение Гэррети показалось, будто чужой дух завладел его семнадцатилетним телом, — наши отцы создали на этом континенте[52]... а, мать его. Не помню, как там дальше. Нам надо было выучить ее в восьмом классе, чтобы получить пятерку по истории.

— Лицо отца-основателя и разум осла-сифилитика, — грустно сказал МакФриз. — Абрахам, а ты как ввязался в этот бардак?

— Взял наглостью, — тут же ответил Абрахам. Он собрался было продолжить, но его прервали выстрелы. Раздался знакомый звук падающего на землю тела.

— Это был Гэллент, — сказал Бейкер, оглянувшись. — Он шел мертвяком весь день.

— Взял наглостью, — задумчиво сказал Гэррети и рассмеялся.

— Ну да, — Абрахам поднял руку к щеке и почесал впадину под левым глазом. — Помните, надо было эссе написать?

Все закивали. Эссе на тему «Почему я считаю себя пригодным к участию в Долгой Прогулке?» было стандартной частью интеллектуальных испытаний. Гэррети почувствовал теплую влагу в области правой пятки, но не был уверен что это — кровь, гной, пот или всё вышеперечисленное. Боли не было, хотя носок прохудился именно в этом месте.

— В общем, дело было в том, — сказал Абрахам, — что я не чувствовал себя особо годным к участию в чем-либо. Я прошел испытания чисто под влиянием момента. Я шел в кино, и так получилось, что проходил мимо спортзала, где проходили испытания. Ну, вы знаете — чтобы туда попасть, надо показать свое разрешение на работу. И оно как раз было со мной в тот день. Если бы его не было, я не стал бы заморачиваться, идти за ним домой, я бы просто пошел себе в кино и не умирал бы сейчас здесь в этой веселой компании.

Все молчали, обдумывая это.

— Я сдал упражнения, потом пробежался по вопросам, а в конце были эти три пустые страницы. «Пожалуйста, ответьте на следующие вопросы так честно и не предвзято, как только сможете, используя не более 1500 слов», вот же ж дерьмо, подумал я. Дальше было довольно весело. Ну и ебанутые же там были вопросики.

— Ага, как часто у вас бывает стул? — сухо сказал Бейкер. — Нюхали ли вы когда-нибудь табак?

— Да-да, в таком духе, — подтвердил Абрахам. — Я и забыл об этом идиотском вопросе про табак. Я просто пробежался по ним, отвечал в основном всякий бред, и вот дохожу я до этого эссе о том, почему я годен. В голове вообще ни одной мысли не было. Наконец, какой-то мудак в армейской куртке проходит между рядами и говорит: «Пять минут. Пожалуйста, все заканчивайте». Ну я и написал: «Я думаю, что годен к участию потому, что я — бесполезный кусок говна, и мир без меня станет лучше, разве что я выиграю и разбогатею, и в этом случае я куплю в каждую комнату своего дварца[53] по ван Гогу и закажу шестьдесят высококлассных шлюх и никого не буду трогать». Тут я подумал минутку и дописал в скобках: «(Также я выдам своим шестидесяти высококлассным шлюхам пенсию по выслуге лет)». Я решил, что это уж точно их выбесит. А через месяц — я уже и забыл обо всем — мне прислали письмо, что я годен. Я чуть в джинсы не кончил.

— И ты решил идти до конца? — спросил Колли Паркер.

— Да, это трудно понять. Фишка в том, что все думали, это такой офигенный прикол. Моя девушка хотела сфотографировать письмо и перевести его на футболку в Рубашечной Хибарке, она, типа, думала, я отмочил величайшую шутку столетия. И все так думали. Все хотели пожать мне руку и кто-нибудь обязательно говорил что-нибудь вроде «Эйб, ты реально дернул Мейджора за яйца, да, чувак?». Было так смешно, что я не стал останавливаться. Говорю вам, — с гримасой отвращения сказал Абрахам, — ржака была просто нереальная. Все думали, я так и буду дергать Мейджора за яйца до самого конца. И, в общем, так оно и вышло. Потом однажды утром я проснулся, и вот он я — в основной группе, шестнадцатое имя из барабана. Так что, похоже, это Мейджор на самом деле всю дорогу дергал меня за яйца.

Вялая дрожь возбуждения прошла по группе Идущих, и Гэррети поднял взгляд. Огромный светящийся знак впереди сообщал им: ОГАСТА 10.

— Умереть со смеху можно, да? — сказал Паркер.

Абрахам посмотрел на него долгим взглядом.

— Отцу-основателю не смешно, — глухо сказал он.


Глава четырнадцатая

И помните: если вы воспользуетесь руками или подадите знак какой-либо частью тела, или частично используете слово, вы лишитесь вашего шанса на десять тысяч долларов. Просто составьте список. Удачи.

Дик Кларк. Пирамида в десять тысяч долларов[54]

Все Идущие, в общем-то, согласились, что в них не осталось почти никакого эмоционального запаса. Однако, устало думал Гэррети, вступая вместе с группой в рокочущую тьму 202-го шоссе (до Огасты оставалась всего миля), это, видимо, не совсем так. Как у гитары, побывавшей в руках тугого на ухо музыканта, их струны не были оборваны, но всего лишь расстроены, ввергнуты в хаос, разупорядочены.

Огаста была не похожа на Олдтаун. Олдтаун — всего лишь дутый провинциальный Нью-Йорк, Огаста же была новым городом, и раз в году она превращалась в пристанище безумных алкашей, в город бесконечных вечеринок, переполненный отрывающимися гуляками, психами и самыми настоящими маньяками.

Огасту стало видно и слышно задолго до того, как группа достигла города. Образ волн, разбивающихся о далекий берег, снова и снова возникал у Гэррети перед глазами. Толпу было слышно за пять миль. Лучи прожекторов заполонили небо пузырчатым мягким сиянием, которое немного пугало и провоцировало мысли о конце света, напоминая Гэррети картинки, которые он видел в книгах по истории немецких воздушных налетов на Восточное Побережье Америки в последние дни Второй Мировой.

Идущие тревожно уставились друг на друг и сбились поплотнее, словно дети в грозу или коровы во время снежной бури. Было в этом нарастающем рокоте толпы что-то багрово-яростное. Аппетит, вызывающий оцепенение своими масштабами. Перед глазами Гэррети как живой встал кошмарный образ великого бога толпы, который выбирается из Огасты на своих ярко-красных паучьих лапках и пожирает их всех заживо.

Сам город был задушен, поглощен, похоронен. В известном, вполне даже реальном смысле, не было больше никакой Огасты, также как не было толстух, симпатичных девчонок, напыщенных мужчин или обмочившихся детишек, размахивающих пухлыми облаками сахарной ваты. Не было больше суетливого итальянца, который бросал бы им ломти арбуза. Одна лишь Толпа, создание без тела, без головы, без разума. Толпа вся была Голосом и Глазом, и ничего удивительного не было в том, что Толпа была одновременно Богом и Мамоной. Гэррети чувствовал это, и знал, что другие тоже чувствуют. Это было похоже на прогулку между огромных опор линии электропередач, когда чувствуешь, как звенит в ушах, и каждый волосок встает торчком, а язык заполняет собой всю полость рта, а глаза словно потрескивают и разбрасывают искры, вращаясь в своих влажных глазницах. Толпа должна быть удовлетворена. Толпу следует бояться и боготворить. Толпе следует приносить жертвы, наконец.

Идущие брели по колено в конфетти. Они теряли друг друга и находили снова посреди бури из журнальных заголовков. Гэррети наугад выхватил листок из безумия окружающей тьмы и понял, что смотрит на рекламу бодибилдинга от Чарлза Атласа. Он выхватил другой — и оказался лицом к лицу с Джоном Траволтой.

И вдруг, на пике возбуждения, на вершине их первого на 202-м шоссе холма, оглядываясь на забитые людьми обочины и глядя на обожравшийся, пресыщенный город под ногами, они заметили пару бело-фиолетовых лучей, рассекающих воздух где-то впереди, как оказалось — для Мейджора, который уезжал теперь прочь в своем джипе, удивительным образом не замечая исполинских родовых схваток толпы вокруг себя.

Эмоциональные струны Идущих были, как уже говорилось, целы, просто сильно расстроены. Они кричали осипшими голосами, совершенно себя не слыша — все, кто остались, все тридцать семь человек. Толпа не могла знать, что Идущие кричат, но откуда-то она знала, каким-то образом она поняла, что круг соединяющий преклонение перед смертью с желанием гибели замкнулся еще на один год, и тогда она совсем свихнулась, извиваясь во все более усиливающихся судорогах. Гэррети чувствовал острую боль, разрывающую грудь, но не мог перестать кричать, хотя и понимал прекрасно, что находится сейчас в шаге от катастрофы.

Спас их всех Миллиган, тот, у которого были бегающие глазки: он упал на колени, зажмурившись и изо всех сил сжав голову руками, словно пытаясь удержать внутри рвущийся наружу мозг. Он скользнул вперед, вспахивая асфальт кончиком носа, в буквальном смысле стирая его о дорогу, словно мягкий мел о жесткую доску — как интересно, подумал Гэррети, этот парень стирает свой нос об асфальт — а потом его милосердно уничтожили. После этого Идущие перестали кричать. Гэррети был страшно напуган болью в груди, которая не очень-то спешила уменьшаться. Он пообещал себе, что на этом с безумием завязывает.

— Приближаемся к твоей девушке? — спросил Паркер. Он не ослабел, но стал каким-то рыхлым. Таким он нравился Гэррети больше.

— Миль пятьдесят. Или шестьдесят. Где-то так.

— Ну и везет же тебе, Гэррети, сукин ты сын, — тоскливо сказал Паркер.

— Да? — удивился Гэррети. Он повернулся к Паркеру, чтобы посмотреть, не смеется ли тот над ним. Паркер был серьезен.

— Ты увидишь свою девушку и свою маму. А я кого увижу, прежде чем все закончится? Только этих вот свиней, — он показал толпе средний палец, а та взревела бессвязно, приняв жест за приветствие. — Я скучаю по дому, — сказал он. — И мне страшно. — Внезапно он закричал в толпу: — Свиньи! Вы все — свиньи! — а толпа взревела еще громче.

— Мне тоже страшно. И я тоже скучаю по дому... В смысле, мы... — он пытался найти слова. — Мы все слишком далеко от дома. Дорога отделяет нас от него. Я может и увижу их, но не смогу прикоснуться к ним.

— По правилам...

— Я знаю правила. Разрешен любой телесный контакт, при условии что Идущий не покидает дорогу. Но это не то. Там стена.

— Тебе, бля, легко говорить. Ты же все-таки их увидишь.

— Может от этого будет только хуже, — сказал МакФриз, неслышно подходя к  ним сзади.

Группа как раз прошла под мигающим желтым знаком на перекрестке Уинтропа. Уже оставив его за спиной, Гэррети развернулся спиной вперед и смотрел, как он пульсирует, сжимаясь и расширяясь — вселяющий ужас желтый глаз: открывается, закрывается.

— Вы психи, — дружелюбно сказал Паркер. — Пойду я.

Он прибавил скорости и вскоре почти растворился среди мерцающих теней.

— Он думает, мы влюблены друг в друга, — сказал МакФриз, развеселившись.

— Он что? — вскинул голову Гэррети.

— Вообще-то, он неплохой парень, — задумчиво сказал МакФриз. Он скосил веселый глаз на Гэррети. — Может он не так уж и не прав. Может именно поэтому я спас твою задницу. Может я влюбился в тебя.

— С моей-то рожей? Я думал, вы, извращенцы, любите смазливых, — все же он чувствовал себя неловко.

Внезапно, ошарашивая, МакФриз спросил:

— Дашь мне тебе подрочить?

Гэррети резко выдохнул:

— Какого...

— А, да заткнись ты, — зло сказал МакФриз. — Когда ты уже оставишь свое самодовольство? Я даже не собираюсь упрощать для тебя задачу и говорить, шучу я или нет. Ну так что?

В горле у Гэррети образовалась липкая сухость. Дело было в том, что ему хотелось прикосновений. Гомик, не гомик — сейчас, когда все они были заняты умиранием, это совсем не казалось важным. Проблема была в МакФризе. Ему не хотелось, чтобы МакФриз прикасался к нему. Только не таким образом.

— Ну, ты ведь и вправду спас мне жизнь... — Гэррети не закончил фразу.

МакФриз рассмеялся:

— А теперь я должен чувствовать себя подонком потому, что ты мне должен кое-что, и я этим пользуюсь? Так получается?

— Делай что хочешь, — коротко ответил Гэррети. — Только брось эти игры.

— Это значит да?

— Да как хочешь! — крикнул Гэррети. Пирсон, который загипнотизировано изучал собственные ноги, поднял голову. — Как хочешь, твою мать!

МакФриз снова рассмеялся:

— Ты хороший парень, Рей. Даже не сомневайся.

Он похлопал Гэррети по плечу и сбросил скорость, отставая.

Гэррети смотрел на него, сбитый с толку.

— Ему все мало, — устало сказал Пирсон.

— А?

— Почти двести пятьдесят миль, — простонал Пирсон. — Мои ноги наполнены ядовитым свинцом. Спина горит. А этому дерганному МакФризу все мало. Он похож на голодающего, который жрет слабительное.

— Считаешь, он хочет, чтобы ему делали больно?

— Господи, а ты как думаешь? Ему надо табличку нацепить «УДАРЬ МЕНЯ ПОСИЛЬНЕЕ». Интересно только, что именно он пытается таким образом компенсировать?

— Не знаю, — сказал Гэррети. Он хотел продолжить, но увидел, что Пирсон больше не слушает. Он снова смотрел на свои ноги, на его лице застыл ужас. Обуви на нем больше не было. Ступни в грязно-белых носках рассекали темноту серо-белыми дугами.

Идущие прошли дорожный знак с надписью ЛЬЮИСТОН 32, а примерно милей дальше виднелась аркообразная надпись, выложенная электролампами: ГЭРРЕТИ 47.

Гэррети хотел было покемарить, но не смог заснуть. Конечно, он понимал что имел в виду Пирсон, говоря о спине. Его собственный хребет представлялся ему сейчас стержнем синего пламени. Мышцы на задней стороне лодыжек полыхали болью не хуже открытых ран, а ступни, которых он еще недавно вообще не чувствовал, теперь донимали его так, что связанные с ними прошлые ощущения казались детским лепетом. Есть совершенно не хотелось, но он все равно выдавил в рот немного концентратов. Кое-кто из Идущих превратились в обтянутые кожей скелеты, до ужаса напоминая узников концлагерей. Гэррети не хотелось становиться таким же... но это, конечно, уже произошло. Он провел рукой по своему боку, подбирая мелодию для ксилофона ребер.

— Что-то давненько Барковича не слышно, — сказал он, пытаясь вывести Пирсона из его смертельной сосредоточенности — слишком это было похоже на Олсона.

— Ага. Говорили, у него нога одеревенела, когда мы шли через Огасту.

— Правда что ли?

— Так мне сказали.

Гэррети внезапно захотелось вернуться назад и посмотреть на Барковича. Его сложно было найти в темноте, и Гэррети заработал предупреждение, но в конце-концов обнаружил его в арьергарде изрядно поредевшего эшелона. Баркович, хромая, торопился вперед, его лицо было неестественно напряжено. Он так сильно зажмурил глаза, что со стороны казалось, будто у него в каждой глазнице вместо глаза монетка. Куртку он где-то оставил. Сейчас он беседовал сам с собой тихим, напряженным, монотонным голосом.

— Привет, Баркович, — сказал Гэррети.

Баркович дернулся, споткнулся и получил предупреждение... третье предупреждение.

— Ну вот! — сердито заорал Баркович. — Видишь, что ты наделал?! Что, довольны теперь — ты и твои с понтом друзья?

— Выглядишь не очень, — сказал Гэррети.

Баркович лукаво улыбнулся:

— Это все часть моего Плана. Помнишь, я говорил тебе о Плане? Не поверил мне. Олсон не поверил. Дэвидсон тоже. Гриббл тоже. — Голос Барковича снизился до влажного шепота, несущего в себе споры слюны. — Гэррети, я стаанцевал на их могилах!

— Болит нога? — тихо спросил Гэррети. — Скажи, ужасно все это.

— Всего тридцать пять осталось. Все они сегодня уйдут. Вот увидишь. Когда взойдет солнце, на дороге и дюжины не останется. Вот увидишь. Ты и твои мерзкие чванливые друзья, Гэррети. Все подохнут к утру. К полуночи.

Гэррети вдруг почувствовал себя очень сильным. Он знал, что Баркович скоро уйдет. Ему хотелось сорваться в бег, забыв о ноющих почках, спине и разрывающихся от боли ступнях, побежать и сказать МакФризу, что ему удастся сдержать свое обещание.

— Что ты попросишь? — громко спросил Гэррети. — Когда победишь?

Баркович заухмылялся радостно, словно ждал этого вопроса. В неверном свете казалось, будто его лицо морщилось и сжималось, словно его били и мяли гигантские руки.

— Пластиковые ноги, — прошептал он. — Плааастиковые, Гэррети. Эти отрежу, ну их на хер, если шуток не понимают. Я надену новые пластиковые ноги, а эти засуну в стиральную машину и буду смотреть, как они там крутятся, крутятся, крутятся...

— Я думал, может ты попросишь друзей, — грустно сказал Гэррети. Неистовое ликование волной прокатилось по нему сверху донизу, да так, что аж дыхание перехватило.

— Друзей?

— Ну, потому что их у тебя нет, — с жалостью в голосе сказал Гэррети. — Мы ведь все с радостью посмотрим, как ты умрешь. Никто не будет скучать по тебе, Гэри. Может, я в тот момент буду идти рядом и успею плюнуть на твои мозги, когда их вывалят на дорогу. Очень может быть. Может быть, мы все так сделаем.

Это безумие, безумие, голова улетает, в точности как когда он ударил Джимми дулом пневматической винтовки, кровь... Джимми... его накрывает бешенство, примитивная честность ярости.

— Не надо меня ненавидеть, — заныл Баркович, — зачем вы хотите меня ненавидеть? Я не хочу умирать, точно также как и все вы. Чего вам надо? Вы хотите, чтобы я извинился? Я извинюсь! Я... Я...

— Мы все плюнем на твои мозги, — с ноткой безумия в голосе повторил Гэррети. — Ты тоже хочешь меня потрогать?

Баркович смотрел на него в замешательстве, взглядом обескураженным и пустым..

— Я... Извини, — прошептал Гэррети. Он поспешил прочь, чувствуя себя униженным и грязным. Черт бы тебя побрал, МакФриз, зачем? Зачем?

Внезапно прогремели выстрелы, и сразу двое упали мертвыми на дорогу, и одним из них должен быть Баркович, должен быть, и на этот раз виноват он, Гэррети, на этот раз он — убийца.

Затем Баркович рассмеялся. Он гоготал, голос его поднимался выше и выше, так что даже перекрыл неистовство толпы.

— Гэррети! Гэээррети! Я спляшу на твоей могиле, Гэррети! Я спляяяшу...

— Заткнись! — закричал Абрахам. — Заткнись, ты проклятый придурок!

Баркович замолчал, и почти сразу начал всхлипывать.

— Иди к черту, — пробормотал Абрахам.

— Смотри, что ты наделал, — укоризненно сказал Колли Паркер. — Он плачет из-за тебя, Эйб, плохой мальчик. Он пойдет домой и все расскажет маме.

Баркович продолжал всхлипывать. Это был пустой, бледный звук, от которого по спине у Гэррети побежали мурашки. В нем не было надежды.

— Маленький плакса расскажет мамочке? — отозвался Куинс. — Эээх, Баркович, ну разве так можно?

Оставьте его в покое, мысленно закричал Гэррети, оставьте его в покое, вы даже не представляете, как ему больно. Но к чему эта жалкая лицемерная мыслишка? Он ведь желал Барковичу смерти. Мог бы уже и признать это. Ему хотелось, чтобы Баркович сломался и сдох.

А Стеббинс наверное там позади смеется над ними всеми в темноте.

Он ускорился и нагнал МакФриза, который брел себе в одиночестве и лениво смотрел в толпу. Толпа в ответ жадно смотрела на него.

— Поможешь решить? — спросил МакФриз.

— Конечно. Что решаешь?

— Кто в клетке. Мы или они.

Гэррети рассмеялся с неподдельным удовольствием.

— Все мы. А клетка — в обезьяннике у Мейджора.

МакФриз не засмеялся в ответ:

— Баркович загибается, да?

— Думаю, да.

— Не хочу больше этого видеть. Это мерзко. И это обман. Выстраиваешь все вокруг чего-то... настраиваешься на что-то... а потом просто больше не хочешь этого. Разве это не хреново, что все великие истины — такая ложь?

— Никогда особо не задумывался. Ты понимаешь, что уже почти десять?

— Это как всю жизнь тренироваться прыгать с шестом, а потом приехать на Олимпийские игры и сказать: «На кой хер мне вообще прыгать через эту дурацкую палку?»

— Ага.

— А тебе почти не насрать, да? — рассердился МакФриз.

— Меня все труднее расшевелить, — признал Гэррети.

Он замолчал. Была какая-то вещь, которая давно уже не давала ему покоя. К ним двоим подошел Бейкер. Гэррети посмотрел на него, потом снова на МакФриза.

— Вы видели у Олсона... вы видели его волосы? Перед тем, как он купил билет?

— А что с его волосами? — спросил Бейкер.

— Они начали седеть.

— Да нет, это бред, — сказал МакФриз, но голос его вдруг прозвучал испуганно. — Нет, это была пыль или что-то в этом роде.

— Они поседели, — сказал Гэррети. — Такое чувство, будто мы вечно идем по этой дороге. Из-за того, что волосы Олсона стали... стали такими, я начал об этом думать, но... может это бессмертие в такой безумной упаковке. — Мысль была невероятно гнетущей. Он уставился в темноту перед собой, чувствуя как нежный ветерок обдувает лицо.

— Я иду, я шел, я буду идти, я бы пошел, — монотонно перечислил МакФриз. — Перевести на латынь?

Мы подвешены во времени, думал Гэррети.

Их ноги двигались, но сами они оставались неподвижны. Вишневый огонек сигареты в толпе, изредка мерцающий сигнальный фонарь, бенгальский фейерверк — все это могли быть звезды, странные близлежащие созвездия, которые оценивали их существование, как прошедшее, так и грядущее, сужаясь в обоих направлениях, обращаясь в ничто.

— Ёмана, — дрожа сказал Гэррети. — Так и свихнуться недолго.

— Точно, — согласился Пирсон и нервно рассмеялся.

Начинался долгий, извилистый холм. Дорожное покрытие было теперь с добавлением бетона, очень твердое. Гэррети казалось, что он чувствует каждую песчинку через свои тонкие как бумага подошвы. Игривый ветер гонял по дороге волны из конфетных оберток, коробок из-под попкорна и прочего разнообразного мусора. Местами Идущим приходилось буквально продираться сквозь него. Так не честно, жалобно подумал Гэррети.

— Что там у нас впереди? — спросил у него МакФриз извиняющимся тоном.

Гэррети прикрыл глаза и попытался вызвать в памяти карту.

— Мелкие города все не вспомню. Будет Люистон, это второй по величине город штата, больше Огасты. Пройдем по главной улице. Раньше она называлась Лисбон-стрит, но теперь это проспект имени Коттера. Регги Коттер — единственный парень из Мэна, который победил в Долгой Прогулке. Очень давно.

— Он умер, да? — спросил Бейкер.

— Да. У него было кровоизлияние в глаз, и прогулку он закончил наполовину слепым. Оказалось, у него в мозгу был тромб. Он умер где-то через неделю после Прогулки. — И в качестве неуверенной попытки сбросить с себя это бремя Гэррети повторил: — Это было давно.

Некоторое время все молчали. Конфетные обертки хрустели под ногами, вызывая в памяти ассоциации со звуками далекого лесного пожара. В толпе кто-то запустил красную шутиху. На горизонте Гэррети различил слабое свечение — по всей видимости, это был отблеск городов-близнецов Люьистона и Оберна, земли Дюссеттов и Обушонов, и Левеков, земля Nous parlons français ici[55]. Внезапно Гэррети страшно захотелось пожевать жвачку.

— Что после Люистона?

— Мы пойдем по 196-му шоссе, потом по 126-му до Фрипорта, где я увижу маму и свою девушку. Там же мы выйдем на Федеральную дорогу № 1. И пойдем по ней до самого конца.

— Магистраль, — пробормотал МакФриз. — Ну конечно.

Огрызнулись ружья. Идущие вздрогнули.

— Это или Баркович или Куинс, — сказал Пирсон. — Не могу понять... один из них все еще идет... это...

Баркович расхохотался в темноте странным кулдыкающим смехом, жутковатом и ненормально высоким.

— Еще нет, шалавы! Я все еще здесь! Еще неееееет...

Его голос поднимался все выше и выше, и выше. Словно свихнувшийся пожарный свисток. А потом руки Барковича вдруг плавно поднялись вверх, как взлетели бы потревоженные голуби, и он начал рвать ногтями собственное горло.

Господи боже! — вскричал Пирсон, и его вырвало на себя.

Все бросились от Барковича врассыпную, кто куда, а Баркович продолжал кричать и кулдыкать, и рвать горло ногтями, и идти, его обезображенное безумием лицо обратилось к небу, рот превратился в искривленный сгусток темноты.

Затем звук похожий на пожарный свисток стал опадать, и Баркович упал вместе с ним. Он упал, и его застрелили, мертвого или живого.

Гэррети развернулся и снова пошел лицом вперед. Он был смутно благодарен за то, что не получил сейчас предупреждений. На лицах окружающих он видел тот же ужас, что царил в его душе. Эпоха Барковича закончилась. Но, подумал Гэррети, это не предвещает оставшимся, их грядущему на этой темной и кровавой дороге, ровно ничего хорошего.

— Мне что-то нехорошо, — сказал Пирсон безжизненным голосом. Его скрючило рвотным спазмом, и некоторое время он шел согнувшись. — А-а. Совсем нехорошо. О боже. Мне что-то. Нехорошо. Нехорошо. А-а.

МакФриз смотрел прямо перед собой:

— Я думаю... лучше б я сошел с ума, — задумчиво сказал он.

И только Бейкер ничего не сказал. И это было странно, потому что Гэррети внезапно ощутил слабый аромат луизианской жимолости. Он слышал, как хрустит снежный наст под ногами. Он чувствовал жаркое, ленивое гудение цикад, долбящих жесткую кору кипариса в предвкушении безоблачного семнадцатилетнего сна. И еще он видел тетку Бейкера, раскачивающуюся туда-обратно на своем кресле-качалке, ее дремотные, улыбчивые, пустые глаза, видел, как она сидит у себя на крыльце и слушает помехи и шум, и отдаленные голоса из старого радиоприемника Филко с побитым корпусом красного дерева. И раскачивается, и раскачивается, и раскачивается. Улыбается, сонная. Словно кошка, которая объелась сметаны и теперь довольна.


Глава пятнадцатая

Мне все равно, выигрываете вы или проигрываете до тех пор, пока вы выигрываете.

Винс Ломбарди. Бывший главный тренер Грин Бэй Пэкерс.

Утренний свет медленно сочился сквозь белый, ватный туман. Гэррети снова шел один. Сейчас он не смог бы сказать даже, сколько человек выкупили за ночь свои билеты. Возможно пятеро. Ноги дико болели. У них страшная мигрень. Он чувствовал, как они разбухают каждый раз, когда он переносил на них вес. Ягодицы ныли. Спину пожирало ледяное пламя. Но ноги — они болели просто катастрофически, а еще в них сворачивалась кровь, заставляя ступни разбухать, а вены превращая в спагетти al dente[56].

И все же внутри у него рос червячок возбуждения: до Фрипорта оставалось всего тринадцать миль. А в данный момент Идущие проходят Поттервиль, и толпа почти не видит их сквозь плотный туман, что, впрочем, не мешает зрителям без остановки скандировать фамилию Рея с самого Льюистона. Словно биение гигантского сердца.

Фрипорт и Джен, подумал он.

— Гэррети? — голос знакомый, но утративший почему-то цвет. Это МакФриз, его лицо до тошноты сильно напоминает череп. Глаза лихорадочно блестят. — Доброе утро, — хрипло поздоровался МакФриз. — И вот он, новый день, наполненный борьбой.

— Ага. Сколько человек выбыли ночью?

— Шестеро. — МакФриз вытащил из пищевого пояса баночку с мясным паштетом и принялся есть его, зачерпывая указательным пальцем. Руки у него тряслись. — После Барковича шестеро, — наевшись, он сунул баночку обратно по-стариковски осторожным движением. — Пирсон тоже.

— Да?

— Немного нас осталось, Гэррети. Всего двадцать шесть.

— Да, немного, — туман, похожий на невесомое облако пыльцы с бабочкиных крыльев, заполнял собой все незанятое пространство.

— И нас тоже немного. Мушкетеров. Ты да я, да Бейкер, да Абрахам. Колли Паркер. И Стеббинс. Если хочешь, можно и его посчитать. А почему нет? Почему, блядь, нет? Давай и Стеббинса будем считать, Гэррети. Шесть Мушкетеров и двадцать оруженосцев.

— Ты все еще думаешь, что я выиграю?

— Здесь весной всегда так туманно?

— В смысле?

— Нет, я не думаю, что ты выиграешь. Стеббинс выиграет, Рей. Его ничто не может сломить, он как алмаз. Слышал, что с тех пор как Скрамм выбыл, он котируется девять к одному. Господи, да он выглядит почти так же, как когда мы только выходили.

Гэррети кивнул, словно ждал такого ответа. Он нашел в поясе тюбик с говяжьим концентратом и стал его есть. Чего бы он только ни отдал сейчас за давно уже канувшие в лету макфризовские сырые гамбургеры.

МакФриз вдохнул воздух и вытер нос тыльной стороной ладони.

— Тебе это не кажется ненормальным? Идти по родным местам после всего что с тобой было?

Растущий червячок в душе Гэррети шевельнулся чуть активнее.

— Нет, — сказал он. — Мне кажется что это — самое нормальное, что может быть в мире.

Они спускались по длинному пологому склону холма; МакФриз скользнул взглядом по пустому экрану автокинотеатра.

— Туман становится гуще.

— Это уже не туман, — сказал Гэррети. — Это дождь.

Дождь опадал мягко, словно торопиться ему было некуда и он решил задержаться здесь подольше.

— Где Бейкер?

— Там где-то, сзади, — сказал МакФриз.

Не сказав ни слова, — слова были теперь почти не нужны — Гэррети стал сдавать назад. Группа прошла мимо островка безопасности, мимо шаткого здания Поттервильского Развлекательного Центра с пятью линиями кеглей, мимо мертвого здания ГосЗаказа с большой надписью МАЙ ЭТО МЕСЯЦ ВЫБЕРИТЕ-СВОЙ-ПОЛ[57] в окне.

В тумане Гэррети промахнулся мимо Бейкера и оказался рядом со Стеббинсом. Твердый как алмаз, сказал МакФриз. Но этот алмаз уже начал покрываться маленькими трещинками. Группа шла вдоль могучей и безнадежно загаженной реке Андроскоггин. На другом берегу виднелось здание Поттервильской Ткацкой Компании — текстильной фабрики, вздымающей посреди тумана свои башни подобно грязному, замызганному средневековому замку.

Стеббинс не поднял головы, но Гэррети знал, что Стеббинс осведомлен о его присутствии. Он молчал, влекомый глупым желанием заставить Стеббинса заговорить первым. Дорога миновала очередной поворот. На несколько секунд, пока группа шла по мосту через Андроскоггин, толпа исчезла. А под ногами у них кипела вода: мрачная, соленая, с мерзкой желтой пеной на поверхности.

— Ну?

— Побереги дыхание пока, — сказал Гэррети. — Оно тебе понадобится.

Группа дошла до конца моста, где воссоединилась с толпой, затем Идущие повернули налево и вышли на Брикьярд Хилл — длинную и довольно таки крутую насыпь. Река оставалась слева от них и уходила в сторону, а справа почти перпендикулярно дороге поднимался склон. Зрители лезли на деревья, на кусты, друг на друга и не переставали скандировать имя Гэррети. Однажды он встречался с девушкой из Брикьярд Хилл, ее звали Кэролайн. Сейчас она уже замужем. И ребенок есть. Наверное, она бы ему дала, но он был молод и слишком глуп.

Впереди Паркер чертыхался шепотом, пытаясь выровнять дыхание, и его было почти не слышно на фоне толпы. Ноги Гэррети дрожали и грозили превратиться в студень, но это был последний серьезный подъем перед Фрипортом. А потом уже все равно. В ад — значит в ад. Наконец, всем удалось унять дыхание в груди (у Кэролайн была красивая грудь, она любила носить кашемировые свитера) и Стеббинс, едва заметно задыхаясь, повторил:

— Ну и?

Рявкнули винтовки. Парень по имени Чарли Филд выбыл из игры.

— Ну и ничего, — сказал Гэррети. — Я искал Бейкера, а нашел тебя. МакФриз считает, что ты победишь.

— МакФриз идиот, — отреагировал Стеббинс. — Ты правда думаешь, что увидишь свою девушку? Среди всех этих людей?

— Она будет в первом ряду, — сказал Гэррети. — У нее есть пропуск.

— Копы будут слишком заняты сдерживанием людей, чтобы отвлекаться на сопровождение кого-то там в первый ряд.

— Это неправда, — сказал Гэррети. Получилось резко, потому что Стеббинс высказал вслух то, чего сам Гэррети ужасно боялся. — Зачем ты говоришь такие вещи?

— Все равно на самом деле ты хочешь увидеть мать.

Гэррети дернулся:

— Чего?

— Разве ты не хочешь жениться на ней, когда вырастешь, Гэррети? Этого хотят все маленькие мальчики.

— Да ты же псих!

— Правда?

— Да!

— С чего ты взял, что заслуживаешь победы, Гэррети? У тебя посредственный интеллект, посредственные физические данные и, вполне вероятно, посредственное либидо. Гэррети, да я об заклад готов побиться, что ты так и не залез в трусы к этой своей девушке.

— Заткни свой поганый рот!

— Девственник, да? Может немножко гомосексуалист? Легкий налет голубизны? Не бойся. Можешь рассказать Папе Стеббинсу.

— Я тебя переживу даже если придется идти до самой Вирджинии, ты ебаный мудак! — Гэррети всего трясло от ярости. Никогда в жизни он еще так не злился.

— Все в порядке, — успокаивающе сказал Стеббинс. — Я понимаю.

— Ты сраный ублюдок, мать твою! Ты!..

— А вот это уже интересно. Что заставило тебя использовать именно это выражение?

На секунду Гэррети показалось, что он сейчас либо бросится на Стеббинса, либо вырубится прямо тут от наплыва ярости, но не произошло ни того, ни другого.

— Даже если придется идти до Вирджинии, — повторил он. — Даже до самой Вирджинии.

Стеббинс потянулся всем телом и сонно улыбнулся.

— Я себя чувствую так, словно могу дойти до самой Флориды, Рей.

Гэррети бросился прочь в происках Бейкера, чувствуя как гнев и ярость постепенно перегорают в нем, превращаясь в трепещущее подобие стыда. Похоже, Стеббинс решил, что Гэррети простачок. И похоже, что в этом он не ошибся.

Бейкер шел опустив голову и шевеля губами рядом с парнем, которого Гэррети не знал.

 — Здорово, Бейкер, — сказал Гэррети.

Бейкер вздрогнул, и встряхнулся всем телом, как собака.

— Гэррети, — сказал он. — Ты.

— Ага, я.

— Мне снился сон — ужасно реалистичный. Сколько времени?

Гэррети посмотрел на часы.

— Почти двадцать минут седьмого.

— Как думаешь — дождь на целый день зарядил?

— Я... а-а! — Гэррети резко шатнулся вперед, утратив равновесие. — Чертов каблук отвалился, — сказал он.

— Выкинь их оба, — посоветовал Бейкер. — Не то ногти пробьются наружу. И напрягаться приходится сильнее, когда так идешь.

Гэррети дернул ногой, сбрасывая ботинок, и тот полетел, переворачиваясь, пока не упал на обочину совсем рядом с краем толпы, похожий на маленького хромого щенка. Толпа жадно поглотила его: кто-то схватил ботинок, кто-то другой отобрал его, завязалась жестокая, путанная борьба за обладание беспарной обувкой. Второй ботинок никак не хотел слетать — нога внутри сильно распухла. Гэррети опустился на колено, получил предупреждение, развязал шнурок, снял ботинок. Подумал, не кинуть ли его в толпу, но потом просто оставил лежать на дороге. Волна иррационального отчаянья вдруг затопила его на несколько мгновений, и он подумал: Я потерял ботинки. Я потерял ботинки.

Поверхность дороги холодила ноги. Лохмотья, которые были когда-то его носками, промокли почти мгновенно. Свои собственные ступни показались Гэррети какими-то странными и непривычно неуклюжими. Он почувствовал, как заполонившее его душу отчаянье превращается в жалость к собственным ногам. Он быстро поравнялся с Бейкером, который тоже шел босиком.

— Мне, считай, конец, — просто и буднично сказал Бейкер.

— Как и всем нам.

— Мне вспоминаются все хорошие вещи, которые когда либо происходили со мной. Как я впервые отвел девушку на танцы, и там был этот пьяный бугай старше меня, который все пытался встрять между нами, и я отвел его наружу и дал ему по жопе. У меня это вышло только потому, что он был пьян вдымину. А девушка смотрела на меня так, словно я чудо из чудес, величайшее изобретение со времен двигателя внутреннего сгорания. Мой первый велик. Как я первый раз прочитал «Женщину в белом» Уилки Коллинза... это моя любимая книга, Гэррети, на случай если кто спросит. Как я сижу полусонный над каким-то люком с леской в руках и мелкие раки прут на меня тысячами. Как лежу в гамаке на заднем дворе, сплю, прикрыв лицо комиксом про Папая. Я думаю обо всех этих вещах, Гэррети. В последнее время. Словно я состарился и совсем одряхлел.

Ясный утренний дождь мягко падал на них. Даже толпа казалась притихла и как будто отдалилась. Снова можно было разглядеть лица, — размытые, словно прячущиеся за оконным стеклами, усеянными каплями дождя. Они были бледны, задумчивы, у них были красивые миндалевидные глаза, и прятались они под протекающими шляпами, зонтами и разложенными газетами. Гэррети ощутил, как внутри него нарастает боль, ему казалось, что закричи он — и станет легче, но он не мог кричать, он мог только утешить Бейкера, сказать ему, что умирать — это нормально. Может так оно и есть, но, впрочем, может и нет.

— Надеюсь, будет еще светло, — сказал Бейкер. — Это все, на что я надеюсь. Если будет что-то... что-то после, надеюсь там не будет темно. И надеюсь, я смогу помнить. Это было бы ужасно — вечно бродить в темноте, не зная кем я был или чем занимался, или даже не зная, что раньше было по-другому.

Гэррети начал было говорить, но выстрелы оборвали его. Темп снова начал нарастать. Затишье, так точно предсказанное Паркером, почти закончилось. Губы Бейкера растянулись в гримасе.

— Вот этого я боюсь больше всего. Этого звука. Зачем мы это сделали, Гэррети? Мы должно быть сошли с ума.

— Не думаю, что найдется хоть одна хорошая причина.

— Мы всего лишь мыши в мышеловке.

И Прогулка продолжалась. Шел дождь. Идущие шли по знакомым Гэррети местам — все эти обветшалые лачуги, в которых никто не жил, заброшенное однокомнатное помещение школы, из которого все давно переехали в новое государственное здание, курятники, старые грузовики на кирпичах вместо колес, свежевспаханные поля. Казалось, он помнит каждое поле, каждый домик. Он весь дрожал от возбуждения. Дорога как будто сама бежала под ноги, которые, казалось, обрели новую, пусть иллюзорную, но —  упругость. Но может быть, Стеббинс прав — может быть, ее там не будет. Уж рассмотреть такую возможность и приготовиться к ней никак не помешает.

По поредевшим рядам пролетел слух, что один парень впереди подозревает у себя аппендицит.

Раньше Гэррети обязательно ужаснулся бы, но теперь он не мог думать ни о чем другом, кроме Джен и Фрипорта. Стрелки на его часах мчались вперед так, словно обрели свою собственную демоническую жизнь. Осталось всего пять миль. Вот Идущие уже пересекают городскую черту Фрипорта. Где-то впереди Джен и мама уже стоят в переднем ряду у Вулмановского Центрального Рынка Свободной Торговли, как и было договорено.

Небо стало чуть светлее, но по-прежнему оставалось пасмурным. Дождь превратился в навязчивую морось. Дорога стала темным зеркалом, черным льдом, в котором Гэррети почти что мог разглядеть искаженное отражение собственного лица. Он провел рукой по лбу. Лоб горел, как во время простуды. Джен, ох Джен. Если бы ты только знала, я...

Парня, у которого болело в боку, звали Клингерман, номер 59. Он начал кричать. Очень скоро его однообразные вопли стали частью шумового фона. Гэррети вспомнил о той единственной Прогулке, на которую ходил — тоже ведь во Фрипорте — и парня, который монотонно твердил Не могу. Не могу. Не могу.

Клингерман, подумал он, заткни хлебало.

Но Клингерман продолжал идти, и продолжал кричать, прижав руки к животу, а стрелки на часах у Гэррети продолжали мчаться вперед. Восемь пятнадцать. Ты ведь будешь там, Джен, будешь? Будешь. Да. Я уже перестал понимать, что ты означаешь, но я знаю, что все еще жив, и мне нужно, чтобы ты была там, чтобы, возможно, подала мне знак. Просто будь там. Будь там.

Восемь тридцать.

— Мы придем когда-нибудь в этот чертов город, Гэррети? — окликнул его Паркер.

— Тебе-то что? — язвительно подколол его МакФриз. — Тебя-то там девушка уж точно не ждет.

— У меня повсюду девки есть, ты тупой долбоеб, — сказал Паркер. — Стоит им разок взглянуть на это лицо, как у них тут же в трусиках мокро становится.

Лицо, на которое он ссылался, теперь совсем осунулось и побледнело, превратившись в слабое подобие себя былого.

Восемь сорок пять.

— Притормози, приятель, — сказал МакФриз, когда Гэррети поравнялся с ним и начал было обгонять. — Сохрани немного сил на вечер.

— Не могу. Стеббинс сказал, что ее там не будет. Что у них не найдется свободного человека, чтобы помочь ей пройти. Я должен выяснить. Я должен...

— Не бери в голову — вот и все, что я хочу сказать. Стеббинс родную мать заставит лизол[58] выпить, если это поможет ему выиграть. Не слушай его. Она будет там. Хотя бы потому, что это отличный пиар.

— Но...

— Но никаких но, Рей. Успокойся и просто живи.

— Да иди ты в жопу со своими банальностями! — выкрикнул Гэррети. Он облизнул губы и потер лицо дрожащей рукой. — Я... Извини. Как-то вырвалось. Стеббинс еще сказал, что на самом деле я хочу увидеть мать.

— А ты разве не хочешь ее увидеть?

— Ну конечно хочу! Ты что думаешь, я... нет... да... я не знаю. У меня был друг. И мы с ним... я... мы... мы сняли одежду... и она... она...

— Гэррети, — сказал МакФриз и поднял руку, чтобы положить ему на плечо. Крики Клингермана становились все громче. Кто-то из первого ряда спросил, не нужен ли ему альказельцер. Острота вызвала всеобщий смех. — Ты разрываешься на части, Гэррети. Держи себя в руках. Иначе тебе конец.

Отвали от меня! — закричал Гэррети. Он поднес к губам сжатую в кулак ладонь и с силой прикусил ее. Спустя секунду он сказал уже спокойнее: — Просто отстань от меня.

— Ладно. Конечно.

МакФриз отправился прочь. Гэррети хотел было окликнуть его, но не смог заставить себя.

Затем в четвертый раз наступило 9 часов утра. Группа повернула налево, и толпа снова оказалась под ними, под ногами двадцати четырех оставшихся — на то время, пока они шли по 295-й эстакаде и входили в город. Впереди виднелся Дейри Джой, куда они с Джен иногда заходили после кино. Группа свернула направо и вышла на Федеральная дорога № 1, которую кто-то назвал большой магистралью. Большая ли, маленькая — но она была последней. Стрелки часов у Гэррети на руке как будто сами лезли ему в глаза. Центр города лежал прямо по курсу. Вулман был справа. Гэррети уже видел его — приземистое, уродливое здание, приукрашенное декоративным фасадом. Снова полетел серпантин, влажный, липкий, безжизненный из-за дождя. Толпа волновалась. Кто-то включил городскую пожарную сирену, и ее завывания смешивались с завываниями Клингермана. Клингерман и городская пожарная сирена Фрипорта исполняли на пару жуткий дуэт.

Напряжение медной проволокой забило кровеносные сосуды Гэррети. Он слышал как грохочет его сердце, — вот в животе, вот в груди, вот прямо между глаз. Двести ярдов. Они снова выкрикивали его имя (РЕЙ-РЕЙ-ОДОЛЕЙ!), но пока что в толпе не было ни одного знакомого лица.

Он сместился вправо, пока не оказался в нескольких дюймах от тянущихся к нему рук — одна из них, крепкая и мускулистая сумела даже захватить край его рубашки, и он отпрыгнул в сторону, словно его только что едва не затянуло в молотилку — и солдаты навели на него оружие, готовые выстрелить, если он вдруг попытается раствориться в человеческих волнах. Осталась всего-то сотня ярдов. Уже можно было разглядеть большую коричневую вывеску Вулмана, но не было ни следа матери или Джен. Господи, господи, господи, Стеббинс был прав... а даже если они здесь, как ему разглядеть их в этой изменчивой, бурлящей массе?

Слабый стон вытек из него, словно отторгнутая плоть. Он запнулся и едва не упал, споткнувшись о собственные ослабевшие ноги. Стеббинс был прав. Ему захотелось остановиться прямо здесь, не идти дальше. Разочарование, ощущение потери были настолько ошеломительны, что полностью опустошили его. В чем смысл? Теперь-то в чем смысл?

Орущая сирена, кричащая толпа, визжащий Клингерман, падающий дождь, и его собственная маленькая измученная душа, бьющаяся у него в голове, прорывающаяся силой сквозь собственные стены.

Я не могу идти. Не могу, не могу, не могу. Но ноги все равно шагают вперед. Где я? Джен? Джен?.. ДЖЕН!

Он увидел ее. Она махала голубым шелковым шарфом, который он подарил ей на день рождения, и капли дождя застыли в ее волосах словно жемчуг. Мама стояла рядом, в своем простом черном плаще. Толпа прижала их друг к другу, и они беспомощно раскачивались взад-вперед вместе с ней. Телевизионная камера выставила свое тупое рыло из-за плеча Джен.

Гигантский нарыв, созревший у него глубоко внутри, прорвался. Болезнь спешно покидала его тело зеленым потоком. Он побежал, шаркая, поджав пальцы ног. Лохмотья носков шлепали его по распухшим ступням.

— Джен! Джен!

На губах у него нет слов, одна только чистая мысль. Телекамера восторженно проследила его траекторию. Грохот вокруг стоял неимоверный. Он видел, как ее губы складываются, чтобы произнести его имя, и ему нужно добраться до нее, нужно...

Вдруг чья-то рука остановила его. МакФриз. Солдат выносил им обоим по первому предупреждению, поднеся ко рту бесполый мегафон.

— Только не в толпу! — МакФриз громко кричал, прижав губы прямо к уху Гэррети. Укол боли пронзил голову Гэррети.

— Отпусти!

— Я не позволю тебе убить себя, Рей!

Отпусти, черт бы тебя подрал!

— Ты хочешь умереть у нее на руках? Ты этого хочешь?

Время летело. Она заплакала. Он видел слезы на ее щеках. Он рывком высвободился из хватки МакФриза. Двинулся к ней, чувствуя, как тяжелые, злые рыдания поднимаются откуда-то из глубины. Как же хочется спать. Он найдет покой в ее объятиях. Он любит ее.

Рей, я люблю тебя.

Он видел эти слова у нее на губах.

МакФриз по-прежнему стоял сзади. Телекамера скользнула вниз. Сейчас периферическим зрением он видел своей школьный класс: они разворачивали огромный баннер, и каким-то образом это было его лицо, фото из ежегодного альбома, раздутое до размеров Годзилы, он лыбился сам себе, плачущему и пытающемуся дотянуться до нее.

Второе предупреждение, проревел матюгальник словно глас Божий.

Джен...

Она тянулась к нему. Прикосновение рук. Ее прохладная ладонь. Ее слезы...

Мама. Ее руки, тянущиеся...

Он схватил их. В одной руке он держал ладонь Джен, в другой — материну ладонь. Он прикоснулся к ним. Дело сделано.

Дело было сделано, пока МакФриз снова не схватил его за плечо, жестокий МакФриз.

Отпусти! Отпусти!

— Чувак, да ты ее наверное до смерти ненавидишь! — орал МакФриз ему в ухо. — Чего тебе надо? Хочешь умереть, зная, что они обе заляпаны твоей кровью? Ты этого добиваешься? Пойдем уже, ради бога!

Он сопротивлялся, но МакФриз был силен. Возможно, он даже был прав. Гэррети посмотрел на Джен, и теперь в ее широко распахнутых глазах плескалась тревога. Мама совершала какие-то нелепые отгоняющие движения. И на губах Джен он читал слова, словно проклятие: Иди! Иди!

Конечно, я должен идти, тупо подумал он. Я ведь Уроженец Мэна. И в эту секунду он ненавидел ее, хотя единственной причиной для этого были его собственные попытки втянуть ее — и свою маму — в ту западню, которую он сам для себя расставил.

Третье предупреждение ему и МакФризу раскатилось вокруг величественно и громоподобно; толпа притихла немного и следила за ними с жадностью зрителей мыльной оперы. Беспокойство на лицах Джен и мамы быстро сменялось страхом, а там и паникой. Руки матери взлетели к лицу, и ему вспомнилось: руки Барковича поднимаются вверх как потревоженные голуби и начинают рвать его горло.

— Если тебе так уж надо это сделать, сверни хотя бы за угол, ты, дерьмо собачье! — крикнул МакФриз.

Гэррети захныкал. МакФриз снова ударил его. МакФриз очень сильный.

— Хорошо, — сказал он, не уверенный, слышит ли его МакФриз. Он начал идти. — Хорошо, хорошо, отпусти уже, ключицу сломаешь.

Он всхлипнул, судорожно вздохнул и вытер нос.

МакФриз осторожно отпустил его, готовый чуть что схватить снова.

Гэррети оглянулся назад, словно встревоженный какой-то запоздалой мыслью, но они уже затерялись в толпе. Он подумал, что никогда не забудет как ужас нарастает в их глазах, как ощущение доверия и уверенности окончательно и бесповоротно отбрасывается прочь. У него не осталось ничего, кроме смутного воспоминания о реющем голубом шарфе.

Гэррети развернулся лицом вперед, стараясь не смотреть на МакФриза, и его предательски запинающиеся ноги понесли его дальше и прочь из города. 


Глава шестнадцатая

«Потекла кровь! Листон шатается! Клей давит его комбинациями ударов!.. размазывает его! Клей убивает его! Клей убивает его! Леди и джентельмены, Листон упал! Сонни Листон упал! Клей танцует... машет руками... кричит в толпу! Да, леди и джентельмены, я не знаю, как описать эту сцену!»

Радиокомментатор. Второй бой Листона и Клея

Таббинс сошел с ума.

Таббинс был коротышкой, очкариком, и на лице у него были веснушки. Он носил широкие в бедрах синие джинсы, которые то и дело подтягивал. Он был не особо разговорчив, но казался приятным парнем, — пока не сошел с ума.

— БЛУДНИЦА! — кричал Таббинс, обращаясь к дождю. Он поднял лицо к небу, вода заливала его очки, стекала на щеки, губы и капала с квадратного подбородка. — БЛУДНИЦА ВАВИЛОНСКАЯ ПРИШЛА СРЕДИ НАС! ОНА ВОЗЛЕГАЕТ НА УЛИЦАХ И РАЗДВИГАЕТ НОГИ НА ГРЯЗНЫХ БУЛЫЖНИКАХ МОСТОВОЙ! МЕРЗОСТЬ! МЕРЗОСТЬ! БОЙТЕСЬ ВАВИЛОНСКОЙ БЛУДНИЦЫ! УСТА ЕЕ ИСТОЧАЮТ МЕД, НО В СЕРДЦЕ У НЕЕ ТОЛЬКО ЖЕЛЧЬ И ГОРЕЧЬ...

— А еще у нее триппер, — устало добавил Колли Паркер. — Господи, да он хуже Клингермана, — он повысил голос: — Давай сдохни уже, Табби!

— РАСПУТНИК И СУТЕНЁР! — визжал Таббинс. — МЕРЗОСТЬ! ГРЯЗЬ!

— Да ну его к чертям, — пробормотал Паркер. — Я покончу с собой, если он не заткнется.

Он провел по губам дрожащими, костлявыми пальцами, уронил руки на пояс и целых тридцать секунд расстегивал зажим, удерживающий на поясе флягу. Едва не выронил ее, поднимая ко рту, а подняв — пролил половину воды, прежде чем смог немного отпить. Он  заплакал от бессилия.

Было три пополудни. Портленд и Южный Портленд остались позади. Около пятнадцати минут назад группа прошла под мокрым, хлопающим на ветру баннером, на котором было написано, что до границы Нью Хэпшира осталось всего 44 мили.

Всего, подумал Гэррети. Всего, — что за дебильное маленькое словечко. Какому идиоту пришло в голову, что нам нужно такое дебильное маленькое словечко?

Он шел рядом с МакФризом, но МакФриз с самого Фрипорта отвечал только односложно. Гэррети едва осмеливался обращаться к нему. Он снова был в долгу, и это угнетало его. Угнетало его потому, что он знал — если подвернется случай, он МакФризу помогать не станет. Джен теперь не было, и матери не было. Они обе ушли безвозвратно и навсегда. Разве что он победит. Теперь-то ему действительно захотелось победить.

Это было странно. Впервые, насколько он помнил, в нем возникло такое желание. Даже в начале, когда он был полон сил (тогда еще динозавры ходили по земле), у него не было настоящего стремления к победе. Хотелось доказать себе, доказать всем — но это ведь не то. Только оказалось, что из стволов не вылетают маленькие красные флажки с надписью БАБАХ. Это тебе не бейсбол и не Рывок Вперед[59], — тут все по-настоящему.

Или он знал это с самого начала?

С тех пор как он решил, что хочет победить, ноги стали болеть вдвое сильней, плюс к этому добавились резкие боли в груди при каждом глубоком вдохе. Ощущение повышенной температуры нарастало — похоже, он подцепил вирус от Скрамма.

Он хотел победить, но даже МакФриз не смог бы протащить его за невидимую финишную черту. Он не верил в свою победу. В шестом классе он стал первым на школьных состязаниях по орфографии, и его отправили на окружные, но их курировала уже не мисс Петри, которая всегда разрешала попробовать еще раз. Добросердечная мисс Петри. Он стоял там, пораженный в самое сердце, уверенный, что произошла какая-то ошибка, — но ошибки не было. Просто он был недостаточно хорош, чтобы выйти в финал тогда, и сейчас он тоже недостаточно хорош. Достаточно силен, чтобы одолеть большинство, но не всех. Его ноги давно уже перешли грань молчаливого сердитого бунта, и теперь готовились развязать настоящий мятеж.

После Фрипорта ушли всего трое. Одним из них был бедолага Клингерман. Гэррети знал, о чем думают оставшиеся. Слишком много билетов получили другие, теперь глупо уходить просто так. Всего-то двадцать соперников осталось. Теперь каждый из них будет идти, пока не развалится на куски.

Они прошли по мосту, перекинутому через маленький спокойный ручей, чья поверхность была едва тронута дождем. Грохнули выстрелы, толпа взревела, и Гэррети почувствовал, как упрямая маленькая трещинка надежды в его душе расширилась еще на один микрон.

— Твоя девушка хорошо о тебе заботилась?

Это был Абрахам, напомнивший Гэррети жертву батаанского марша смерти[60]. По какой-то непостижимой причине он выкинул рубашку и куртку, оголив костлявый торс и выпирающие ребра.

— Да, — ответил Гэррети. — Надеюсь, я смогу отплатить ей тем же.

Абрахам улыбнулся:

— Надеешься? Да, я тоже начинаю вспоминать, как пишется это слово, — сказал он, и в его тоне Рею почудилась угроза. — Это был Таббинс?

Гэррети прислушался. Он не услышал ничего, кроме равномерного рокота толпы.

— Да, черт возьми, это он. Наверное его Паркер сглазил.

— Я все повторяю себе, — сказал Абрахам, — что всего то и нужно — ставить одну ногу впереди другой.

— Ага.

Абрахам выглядел расстроенным.

— Гэррети... это, наверное,некрасиво...

— Что такое?

Абрахам надолго замолчал. На ногах у него были здоровенные тяжелые оксфорды, которые показались Гэррети просто неподъемными — у него самого ступни, оголившись, давно уже замерзли и кровоточили всей своей ободранной поверхностью. Они шаркали по асфальту, со стуком опускались на дорогу, которая расширилась теперь до трех полос. Толпа больше не казалась такой громкой, такой ужасающе близкой, как, скажем, в Огасте.

Абрахам выглядел действительно расстроенным.

— Это так мерзко. Даже не знаю, как сказать.

Гэррети пожал плечами, сбитый с толку:

— Наверное, надо просто сказать, и все.

— Ну, в общем... Мы тут договариваемся кое о чем. Все, кто остался.

— В скраббл поиграть что ли?

— Это типа как... обещание.

— Да ну?

— Никто никому не помогает. Либо идешь сам по себе, либо не идешь вообще.

Гэррети посмотрел на свои ноги. Он пытался вспомнить, когда в последний раз испытывал голод, и прикидывал, сколько времени должно пройти, прежде чем он потеряет сознание от истощения. Он подумал, что оксфорды Абрахама похожи на Стеббинса — эти ботинки запросто помогут хозяину преодолеть путь отсюда и до моста «Золотые Ворота»[61], и вся их потеря будет — порванный шнурок... по крайней мере, так они выглядят.

— Звучит довольно жестоко, — наконец произнес он.

— Ситуация сложилась довольно жестокая, — сказал Абрахам, не глядя на Гэррети.

— Ты уже со всеми об этом поговорил?

— Пока нет. Где-то с дюжиной.

— Да, и правда мерзко. Понимаю, как тяжело тебе об этом говорить.

— И с каждым разом все тяжелее.

— Что они ответили? — он знал, что они ответили, а что еще они могли ответить?

— Они за.

Гэррети раскрыл рот, и снова закрыл его. Он посмотрел на Бейкера, который шел впереди, уронив голову на грудь. На нем была куртка, и она промокла до нитки. Одно бедро у него как-то неправильно выпирало в сторону, странно вихляя. Вся левая нога сильно одеревенела.

— Зачем ты снял рубашку? — спросил вдруг Гэррети.

— Кожа от нее чесалась, — ответил Абрахам. — Типа крапивница, или что-то такое. Она была синтетической, может у меня аллергия на синтетику, не знаю. Так что скажешь, Рей?

— Ты похож на кающегося грешника.

— Что скажешь? Да или нет?

— Мне кажется, я должен кое-что МакФризу.

МакФриз все так же шел неподалеку, но невозможно было сказать, слышит он их разговор на фоне шума толпы или нет. Ну же, МакФриз, подумал Гэррети. Скажи ему, что я ничего тебе не должен. Давай же, сукин ты сын. Но МакФриз молчал.

— Ладно, вписывай и меня, — сказал Гэррети.

— Супер.

Теперь ты животное, всего лишь грязное, уставшее тупое животное. Ты сделал это. Ты продался.

— Если ты попытаешься помочь кому либо, мы не сможем тебя остановить. Это против правил. Но ты больше не будешь одним из нас. И ты нарушишь обещание.

— Я не стану пытаться.

— То же самое относится к любому, кто попытается помочь тебе.

— Понятно.

— Ничего личного. Ты же понимаешь, Рей. Самое сложное еще впереди.

— Трудись как вол или умри.

— Типа того.

— Ничего личного. Просто назад в джунгли.

На секунду ему показалось, что Абрахам взбесится, но его резкий вдох обернулся безобидным выдохом. Возможно, он слишком устал, чтобы приходить в бешенство.

— Ты согласился. Не забывай об этом, Рей.

— Наверное, я должен сделать высокопарный жест и сказать, что я сдержу обещание, потому что мое слово — закон, — сказал Гэррети. — Но я буду честен. Я хочу увидеть, как ты получаешь свой билет, Абрахам. И чем скорее, тем лучше.

Абрахам облизал губы:

— Ага.

— Неплохие ботинки, Эйб.

— Неплохие. Только чертовски тяжелые. Выигрываешь в надежности, — проигрываешь в весе.

— И нет лекарства от летней тоски, да?[62]

Абрахам рассмеялся. Гэррети смотрел на МакФриза. По его лицу трудно было что-то понять. Он мог слышать. Мог не слышать. Дождь — теперь тяжелее, холоднее — падал почти отвесно. Кожа у Абрахама была белого цвета, как рыбье брюхо. Без рубашки он был похож на каторжника. Интересно, кто-нибудь сказал Абрахаму, что без одежды у него нет ни единого шанса пережить следующую ночь? Сумерки как будто уже начали сгущаться. МакФриз? Ты слышал наш разговор? Я продал тебя с потрохами, МакФриз. Мушкетеры навсегда.

— Я не хочу так умирать, — сказал Абрахам. Он заплакал. — Только не прилюдно, когда все орут, чтоб ты поднимался и прошагал еще пару миль. Это же, блядь, так глупо. Нереально глупо. Достоинства в этом не больше, чем в слабоумном, который давится собственным языком и одновременно гадит в штаны.

Когда Гэррети дал обещание никому не оказывать помощи, часы показывали четверть четвертого. К шести часам билет получил всего один человек. Никто ни с кем не разговаривал. Казалось, среди Идущих действовал некий неуклюжий сговор, позволяющий не замечать, как их жизни ускользают дюйм за дюймом, позволяющий притворяться, что ничего не происходит. Группы — та жалкая малость, что от них еще оставалась — полностью развалились. Все согласились на предложение Абрахама. МакФриз согласился. Бейкер согласился. Стеббинс расхохотался и спросил Абрахама, не нужно ли ему проколоть палец, чтобы расписаться кровью.

Становилось холоднее. Гэррети начал даже думать, а существует ли на самом деле такая штука как солнце, или это ему просто приснилось? Даже Джен казалась ему сейчас порождением сна — летнего сна из никогда не бывшего лета.

Зато отца он теперь видел куда яснее прежнего. Видел его густую копну волос, которую получил в наследство, его широкие, мясистые плечи дальнобойщика.

Его отец был сложен как защитник в американском футболе. Гэррети припоминал, как отец брал его на руки, раскручивал так, что кружилась голова, взъерошивал волосы, целовал его. Любил его.

Ты так толком и не видел мать во Фрипорте, с грустью думал он теперь, но она была там — в своем поношенном черном пальто, «как у людей», том самом, на воротнике которого постоянно скапливались сугробы перхоти, не важно насколько часто она мыла голову. Он наверное задел ее, уделив слишком много внимания Джен. Возможно, он и хотел задеть ее. Но все это уже не важно. Все это прошлое. Будущее же разваливалось, не успев даже сформироваться.

Становится только глубже, подумал он. Не мельчает, а становится только глубже, пока не выплывешь из залива и не окажешься в открытом океане. Когда-то все это было просто. Ну да, довольно забавно. Он разговаривал с МакФризом, и МакФриз сказал ему, что в первый раз спас его, повинуясь рефлексу. Там, во Фрипорте, он стремился избежать некрасивой сцены перед симпатичной девушкой, которую никогда не узнает. Также как никогда не узнает и беременную Скраммову жену. При этой мысли Гэррети ощутил укол боли, — и внезапную печаль. Он так давно уже не думал о Скрамме. Еще он подумал, что МакФриз — взрослый, по-сути, человек. Как же он, Гэррети, умудрился ни капли не повзрослеть?

Прогулка продолжалась. Города проползали мимо.

Он погрузился в странно приятную меланхолию, которая была внезапно прервана беспорядочными выстрелами и хриплыми криками зрителей. Оглянувшись, он был потрясен, когда увидел, что Колли Паркер стоит на платформе вездехода с винтовкой в руках.

Один из солдат упал на землю и лежал теперь, уставившись в небо пустыми, бессмысленными глазами. Во лбу у него синела аккуратная дырочка, окруженная короной пороховых ожогов.

— Проклятые ублюдки! — кричал Паркер. Другие солдаты поспрыгивали с вездехода. Паркер окинул взглядом ошеломленных Идущих. — Ну же, ребята! Давайте! Мы можем...

Идущие, включая и Гэррети, пялились на Паркера так, словно он вдруг заговорил на иностранном языке. А потом один из тех солдат, что спрыгнули, когда Паркер полез на вездеход, аккуратно выстрелил ему в спину.

— Паркер! — закричал МакФриз. Было такое ощущение, что только он один понял, что произошло, и какой шанс они только что упустили. — О, нет! Паркер!

Паркер сдавленно выдохнул, словно кто-то врезал ему по спине огромной булавой. Пуля вышла у него из живота, и вот он стоит на платформе вездехода с кишками размазанными по рваной рубашке цвета хаки и голубым джинсам. Одна рука его застыла на середине широкого, размашистого движения, как будто он вот-вот произнесет гневную филиппику.

— Боже.

— Черт, — сказал Паркер.

Он дважды выстрелил в молоко из винтовки, которую отобрал у мертвого солдата. Гэррети почувствовал, как одна из пуль рассекла воздух прямо перед его лицом. Кто-то в толпе закричал от боли. Затем оружие выскользнуло из рук Паркера. Он сделал аккуратный, почти военный разворот и упал на дорогу, где и остался лежать на боку, часто дыша, словно собака, насмерть сбитая проезжающим автомобилем. Его глаза сверкали. Он раскрыл рот и попытался что-то сказать, захлебываясь кровью.

— Вы. Уб. Уб. Убл. Уб, — и умер, злобно глядя на проходящих мимо.

— Что случилось? — закричал Гэррети, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что с ним случилось?

— Он к ним подкрался, — сказал МакФриз. — Вот что случилось. Он должен был знать, что ничего не выйдет. Он подкрался к ним и застиг их врасплох. — Голос МакФриза сорвался в хрип. — Он хотел, чтобы мы все поднялись к нему, Гэррети. И мне кажется, мы бы пошли.

— Да о чем ты говоришь? — спросил Гэррети, внезапно испугавшись.

— Ты не понял? — спросил МакФриз. — Неужто не понял?

— Поднялись к нему?.. Что?..

— Забудь. Просто забудь.

МакФриз пошел прочь. Гэррети вдруг начало трясти. Он не мог контролировать эту дрожь. Конечно, он понял, о чем говорил МакФриз. Ему не хотелось понимать, о чем говорил МакФриз. Даже думать об этом не хотелось.

Прогулка продолжалась.

К девяти часам в этот вечер дождь прекратился, но небо по-прежнему оставалось беззвездным. Никто больше не выбыл, но Абрахам начал что-то неразборчиво мычать про себя. Было очень холодно, но никто не предложил Абрахаму одежды. Гэррети пробовал думать об этом как о своего рода поэтической справедливости, но от этой мысли его только затошнило. Боль у него внутри превратилась в тошноту, гниловатое ощущение болезни, которое, казалось, заполняло все свободные полости его тела, словно плесень. Его пояс с концентратами был почти полон, без рвотных позывов ему удалось съесть всего один тюбик тунцового паштета.

Бейкер, Абрахам и МакФриз. Его круг друзей сократился до этой троицы. И Стеббинс, если его можно назвать чьим-нибудь другом. Или знакомым. Или полубогом. Или дьяволом. Или еще как-нибудь. Интересно, хоть кто-нибудь из них останется ли к утру, и будет ли он, Гэррети, жив, чтобы узнать это?

Думая об этом, он в темноте едва не врезался в Бейкера. Что-то в руках у Бейкер звякнуло.

— Что ты делаешь? — спросил Гэррети.

— А? — Бейкер тупо посмотрел на него.

— Что делаешь? — терпеливо повторил Гэррети.

— Считаю мелочь.

— Сколько у тебя?

Бейкер подбросил деньги в составленных лодочкой ладонях и улыбнулся.

— Доллар двадцать два, — сказал он.

Гэррети усмехнулся.

— Целое богатство. Что будешь с ним делать?

Бейкер не улыбнулся в ответ. Его сонный взгляд был устремлен в холодную темноту.

— Дайте мне один побольше, — сказал он. Его легкий южный прононс заметно усилился.

— Дайте тот, что свинцом обшит, и с розовой шелковой обивкой, и чтобы подушка из белого атласа, — он моргнул бессмысленными глазами. — Тогда никогда не сгнию, до самых труб армагеддоновых, а потом встанем как были. Одетые в неповрежденную плоть.

Гэррети ощутил, как теплой струйкой в него просачивается ужас.

— Бейкер? Ты сошел с ума, Бейкер, да?

— Нельзя победить. Мы были достаточно безумны, чтобы попробовать. Нельзя побороть эту гниль. Только не в этом мире. Обшитый свинцом, — вот выход...

— Если ты не возьмешь себя в руки, к утру уже будешь мертв.

Бейкер кивнул. Кожа туго обтягивала скудную плоть его головы, делая ее похожей на череп.

— Это выход. Я хотел умереть. А ты нет? Разве не в этом причина?

— Заткнись! — крикнул Гэррети. Его снова начало трясти.

Дорога резко пошла на подъем, оборвав беседу на полуслове. Гэррети наклонился вперед, ему было холодно и жарко одновременно, у него болел хребет и болело в груди. Он был уверен, что еще немного, и мышцы просто-напросто откажутся дальше поддерживать его тело. Он подумал об обшитом свинцом ящике для Бейкера, надежно запечатанном от темных времен, — неужели об этом будет он будет думать в последний момент? Он надеялся, что нет, и попытался как-то сменить направление мысли.

Время от времени выносились предупреждения. Солдаты на вездеходе снова были в полном комплекте; тот, которого убил Паркер, был ненавязчиво заменен. Толпа монотонно гудела. Гэррети задумался о том, каково это — лежать в самой громадной, самой пыльной библиотечной тишине из всех возможных, слепив веки и думая бесконечные бессмысленные мысли, навсегда одетый в свой воскресный костюм. Никаких забот о деньгах, успехе, страхе, радости, боли, ужасе, сексе или любви. Абсолютный ноль. Ни отца, ни матери, ни девушки, ни любовницы. Мертвецы — сироты. Никакой компании, кроме подобной крылу мотылька тишины. Конец агонии движения, этому вечному кошмару ходьбы. Тело находится в покое, неподвижности и порядке. Идеальная темнота смерти.

Как это будет? Как же это все будет?

И вдруг его агонизирующие мышцы, пот, стекающий по лицу, даже сама боль — показались ему сладкими и невероятно реальными. Гэррети поднажал. Он с боем выбрался на вершину и пошел вниз по противоположному склону, часто и рвано дыша.

В 11:40 в Марти Уаймане образовалась дыра. Гэррети совсем о нем забыл: Уайман ничего не говорил и даже жестом не давал о себе знать последние 24 часа. Он умер совсем не ярко. Просто лег на дорогу и был застрелен. Кто-то прошептал, это же Уайман. И кто-то другой прошептал, восемьдесят три, правильно? Вот и все.

К полуночи до границы Нью Хэмпшира оставалось всего восемь миль. Идущие прошли мимо автокинотеатра, чей экран, с единственной надписью «РУКОВОДСТВО НАШЕГО КИНОТЕАТРА ПРИВЕТСТВУЕТ ИДУЩИХ ЭТОГО ГОДА!», огромным белым прямоугольником светился в темноте. В 12:20 снова начался дождь, и Абрахам раскашлялся — тем же влажным, рваным кашлем, которым страдал Скрамм незадолго до своего сошествия с дистанции. К часу дня дождь превратился в тяжелый, упрямый ливень, который застил Гэррети глаза, а тело его стонало от внутренней боли, как при начинающейся лихорадке.

В четверть второго Бобби Следж попытался ускользнуть в толпу под прикрытием темноты и сильного ливня. Продырявили его быстро и аккуратно. Гэррети подумал, не солдат ли блондин, который почти что выдал ему, Гэррети, билет, стрелял в этот раз. Он знал, что блондин дежурит — точно видел его лицо в отблеске фонарей автокинотеатра. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы именно его обилетил Паркер.

В двадцать минут второго Бейкер упал и ударился головой об асфальт. Гэррети бросился было к нему, даже не успев задуматься. Рука, все еще сильная, остановила его, схватив за локоть. Это был МакФриз. Разумеется, это должен был быть МакФриз.

— Нет, — сказал он. — Никаких больше мушкетеров. Теперь уже все серьезно.

Они прошли мимо, не оглядываясь.

Бейкер собрал три предупреждения, а потом наступила тишина, растянувшаяся бесконечно. Гэррети все ждал выстрелов, а не дождавшись, посмотрел на часы. Прошло больше четырех минут. Вскоре Бейкер прошел мимо них с МакФризом, не глядя по сторонам. На лбу у него красовалась уродливая, сочащаяся кровью рана, но взгляд стал более осмысленным. Пустое, затуманенное выражение исчезло.

Незадолго до двух пополудни группа вошла в Нью Хэмпшир и в величайшее столпотворение из всех, до сих пор ими встреченных. Прозвучал пушечный салют. Феерверки взрывались в пасмурном небе, освещая безумным, болезненным сиянием человеческую массу, которая занимала все пространство, доступное глазу. Соперничающие духовые оркестры наяривали военные мелодии. Вопли толпы были громоподобны. Далеко впереди взрыв в воздухе выделил огнем гигантское лицо Мейджора, заставив Гэррети невольно сравнить его с богом. За Мейджором последовало лицо губернатора Нью Хэмпшира Прово, человека, известного тем, что чуть ли не в одиночку разгромил ядерную базу немцев в Сантьяго в 1953. Он потерял ногу из-за лучевой болезни.

Мысли Гэррети снова поплыли. Фрики Д'Алессио, завернутый в миниатюрный гробик, подкрадывался сзади к креслу-качалке бейкеровской тетки. У него было тело пухлого Чеширского кота. Он улыбался всеми своими зубами. Едва заметное в шерсти между его слегка раскосых зеленых глаз виднелось зажившее клеймо старой раны от бейсбольного мяча. Они вместе смотрели, как отца Гэррети заводят в черный фургон без отличительных признаков. Один из солдат, конвоирующих отца Гэррети, был тем блондином. На отце Гэррети были только трусы. Второй солдат оглянулся через плечо, и на какую-то секунду Гэррети решил, что это Мейджор. Потом он увидел, что это Стеббинс. Он оглянулся, и Чеширский кот с головой Фрики Д'Алессио исчез, оставив после себя только улыбку, которая полумесяцем висела в воздухе под креслом-качалкой словно долька арбуза...

И снова стреляют, о боже, да они же в него теперь стреляют, он почувствовал сжатый поток воздуха от пули, вот и конец, все кончено...

Он рывком проснулся и пробежал два шага, толчками распространяя боль от ступней до самой промежности, прежде чем понял, что стреляли в кого-то другого, что кто-то другой лежит сейчас мертвый под дождем, лицом в землю.

— Славься, Мария, — пробормотал МакФриз.

— Радости полная, — продолжил Стеббинс за их спинами. Он собирал силы и собрал их, чтобы убивать, и теперь улыбался как Черишский кот в видении Гэррети. — И подари мне машину исправную.

— Да ладно, — сказал МакФриз. — Сильно хитрожопый что ли?

— Моя жопа не хитрее твоей, — важно ответил Стеббинс.

МакФриз и Гэррети рассмеялись, не без тревоги.

— Ну, — сказал Стеббинс, — может быть, чуть-чуть.

— Поднимай, ставь на землю, заткни рот, — проскандировал МакФриз. Он провел по лицу дрожащей рукой и пошел, уставившись прямо перед собой; его плечи казались надломанной радугой.

Еще один Идущий получил билет до трех часов: он был застрелен в наполненной дождем и ветром темноте, опустившись на колени где-то на дороге немного не доходя Портсмута. Абрахам шел, постоянно кашляя, озаренный безнадежным сиянием лихорадки, чем-то вроде смертельного света, яркость которого напомнила Гэррети стремительно несущиеся по небу метеориты. Он собирался сжечь себя ходьбой, не дожидаясь пока выгорит изнутри — вот насколько далеко все зашло.

Бейкер шел с упрямой, мрачной решимостью, пытаясь избавиться от предупреждений пока они не избавились от него. Гэррети едва мог разглядеть за косой завесой дождя, как он хромает вперед, прижав локти к бокам.

И МакФриз начал сдавать. Гэррети не был уверен, когда это началось; возможно это заняло всего секунду, и как раз в этот момент он отвернулся. Буквально только что он излучал силу (Гэррети отлично помнил его хватку на своей руке, когда Бейкер упал), а теперь это старик. Такие вещи выбивают почву из-под ног.

Стеббинс оставался Стеббинсом. Он шел себе и шел, неизменный, как ботинки Абрахама. Он вроде бы старался бережно ступать на одну ногу, но возможно у Гэррети просто разыгралось воображение.

Из прочих десяти, пятеро как будто погрузились в ту особую волшебную страну, которую открыл еще Олсон — всего один шаг за пределы боли и осознания грядущего. Эти тощие призраки размеренно шагали сквозь влажную темноту, и Гэррети не нравилось смотреть на них. Потому что это были ходячие мертвецы.

Перед закатом их сошло сразу трое. Толпа ревела и изрыгала энтузиазм, глядя как мертвые тела переворачиваются и падают с глухим звуком, точно свеженарубленные дрова. Гэррети показалось, что так начнется чудовищная цепная реакция, которая пройдет по их рядам, и покончит со всеми за раз. Но не прошла, — закончилась на Абрахаме, который полз на коленях, обратив слепой взор на вездеход и толпу за ним, — на безумном, полным спутанной боли Абрахаме. В его глазах застыло выражение овцы, которая запуталась в колючей проволоке. Потом он упал лицом вниз. Тяжелые оксфорды судорожно заколотили по мокрой дороге и замерли.

Вскоре после этого закат начал свою исполненную влагой симфонию. Последний день Прогулки обещал быть мокрым и пасмурным. Ветер завывал на практически пустой дороге как потерявшийся пес, которого плетью гонят через странное и страшное место.


Часть третья: Кролик


Глава семнадцатая

Матерь! Матерь! Матерь! Матерь!

Преподобный Джим Джонс в момент отступничества[63]

Концентраты были розданы в пятый и последний раз. На этот раз хватило одного солдата. Идущих осталось всего девятеро. Некоторые, получив пояса, смотрели на них с таким выражением, словно в жизни не видели ничего подобного, а потом  просто дали им выскользнуть и упасть на землю. Гэррети потратил, как ему показалось, несколько часов, чтобы завершить сложнейший ритуал оборачивания пояса вокруг талии, а мысль о еде заставила его ссохшийся, скомканный желудок содрогнуться в спазме отвращения.

Стеббинс теперь шел рядом. Мой ангел-хранитель, смутно подумал Гэррети. Заметив его взгляд, Стеббинс широко улыбнулся и отправил в рот парочку крекеров с арахисовым маслом. Он ел, шумно чавкая. Гэррети затошнило.

— Че такое? — спросил Стеббинс с набитым ртом. — Не лезет?

— А тебе что за интерес?

Стеббинс проглотил еду с — как показалось Гэррети — видимым усилием.

— Да никакого. Если ты свалишься от истощения, мне же только лучше.

— Думаю, мы дойдем до Массачусетса, — едва слышно сказал МакФриз.

Стеббинс кивнул.

— Впервые за семнадцать лет. Они все с ума сойдут.

— Откуда ты столько всего знаешь о Прогулке? — внезапно спросил его Гэррети.

Стеббинс пожал плечами.

— Это ж все записано. Им ведь нечего стыдиться. Или все же есть чего?

— Что ты сделаешь, если победишь, Стеббинс? — спросил МакФриз.

Стеббинс рассмеялся. Под дождем его исхудавшее, покрытое щетиной лицо напоминало львиную морду.

— А сам-то как думаешь? Куплю большой желтый кадиллак с фиолетовой крышей, а домой — по цветному телеку со стереоколонками в каждую комнату?

— Я бы сказал, — сказал МакФриз, — что ты пожертвуешь две-три сотни тысяч Обществу Ужесточения Обращения с Животными.

— Абрахам был похож на овцу, — сказал вдруг Гэррети. — На овцу, которая застряла в колючей проволоке. Так мне показалось.

Они прошли под огромным щитом, надпись на котором гласила, что до границы Массачусетса осталось всего пятнадцать миль — Федеральная дорога № 1 захватывала совсем небольшой участок Нью Хэмпшира между Мэном и Массачусетсом.

— Гэррети, — любезно сказал Стеббинс, — почему бы тебе не заняться сексом со своей матерью?

— Извини, эта кнопочка уже не работает, — Гэррети медленно вытащил шоколадную плитку и целиком засунул ее в рот. Желудок судорожно сжался, но Гэррети сумел проглотить шоколад. После короткой, напряженной борьбы с собственными внутренностями, он понял, что еду удастся удержать. — Полагаю, я без труда выдержу целый день пути, — мимоходом добавил Гэррети, — а то и два, если понадобится. Смирись уже с этим, Стеббинс. Кончай свою дурацкую психовойну. Это не действует. Пожуй лучше крекеров с арахисовым маслом.

Стеббинс сжал губы — всего на мгновенье, но Гэррети заметил. Ему удалось задеть Стеббинса за живое. Он ощутил небывалое ликование. Наконец-то, он добрался до главной жилы.

— Ну давай, Стеббинс, — продолжил Гэррети. — Расскажи нам, зачем ты здесь. Судя по всему, нам недолго здесь всем вместе куковать. Рассказывай. Только между нами, раз уж мы выяснили, что ты не Супермен.

Стеббинс открыл рот, и из него внезапно исторглись съеденные ранее крекеры с арахисовым маслом, почти целые и лишь слегка тронутые желудочным соком. Он оступился и, всего второй раз с начала Прогулки, получил предупреждение.

Кровь тяжелым молотом рокотала у Гэррети в голове.

— Давай, Стеббинс. Ты блеванул. Теперь раскалывайся. Говори.

Лицо у Стеббинса было цвета старой марли, но хладнокровие он сумел восстановить почти сразу.

— Зачем я здесь? Хотите знать, да?

МакФриз с любопытством посмотрел на него. Рядом никого больше не было; ближе всех находился Бейкер — он шел вдоль края толпы, пристально вглядываясь в ее лица.

— Зачем я здесь или для чего иду? Что именно вы хотите знать?

— Я хочу знать все, — сказал Гэррети. И это была правда.

— Я кролик, — сказал Стеббинс.

Дождь падал ровно, однообразно, струйками стекая с носов, сережками капель повисая на мочках ушей. Впереди босоногий парень (ступни как сплетение багровых вен) опустился на колени, с трудом пополз вперед, неистово мотая головой вверх и вниз, попытался подняться, поднялся. Рванул вперед. Да это же Пастор, с некоторым удивлением подумал Гэррети. По-прежнему с нами.

— Я кролик, — повторил Стеббинс. — Да ты видел таких, Гэррети. Маленькие серые механические кролики, за которыми гонятся борзые на собачьих бегах. Неважно, насколько быстро бегут собаки — кролика им не догнать никогда. Потому что они сделаны из плоти и крови, а кролик — нет. Кролик — это просто картонка, приклеенная к механизму из колесиков и шестеренок. В старые времена в Англии использовали настоящих кроликов, но иногда собаки их ловили. Новый способ куда надежней.

— Он обманул меня.

Стеббинс уставился бледно-голубыми глазами в завесу дождя.

— Наверное можно даже сказать... он заколдовал меня. Превратил в кролика. Помните «Алису в стране чудес»? там был кролик. Но наверное ты прав, Гэррети. Пора прекратить быть кроликами и хрюкающими свиньями, и овцами, и стать людьми... даже если наш максимальный уровень — это шмаровозы, да извращенцы с театральных балконов на сорок второй улице. — Глаза Стеббинса полыхнули такой дикой радостью, что когда он посмотрел на Гэррети с МакФризом, они отшатнулись от этого взгляда. Стеббинс сошел с ума. В то мгновение в этом не было никаких сомнений. Стеббинс был совершенно безумен.

Его обычно низкий голос возвысился до громоподобного гласа проповедника:

— Откуда я знаю столько о Долгой Прогулке? Я знаю все о Долгой Прогулке! Я просто обязан знать! Потому что Мейджор — мой отец, Гэррети! Он мой отец!

Рокот толпы вдруг волнообразно усилился; это могла быть реакция на слова Стеббинса, если, конечно, толпа их расслышала. Грохнули выстрелы. Нет, вот причина. Грохнули выстрелы, и Пастор мертвым упал на дорогу.

По телу Гэррети пробежала внутренняя дрожь.

— Господи боже, — сказал МакФриз. — Это правда?

Он облизал потрескавшиеся губы.

— Правда, — сказал Стеббинс почти добродушно. — Я его незаконнорожденный сын. Видите ли... Я думал, он не знал. Я думал, он не знал, что я его сын. Здесь-то я и допустил ошибку. Он же похотливый старый кобель, этот наш Мейджор. Я так понимаю, у него  бастардов дюжины. А хотел я просто-напросто вывалить ему это на голову — ему, а заодно и всему миру. Сюрприз, сюрприз. А когда выиграю, моей Наградой будет — войти в дом моего отца.

— Но на самом деле он знал? — прошептал МакФриз.

— Он сделал меня своим кроликом. Маленьким серым кроликом, который заставляет других собак бежать быстрее... и дальше. Похоже, это сработало. Мы дойдем до Массачусетса.

— И что теперь? — спросил Гэррети.

Стеббинс пожал плечами.

— Оказалось, кролик тоже сделан из плоти и крови. Я иду. Я разговариваю. И, думаю, если все это скоро не закончится, мне придется ползти на животе, как какому-нибудь гаду.

Группа прошла под тяжело свисающими проводами электропередач. Несколько мужчин в ботинках для скалолазания взобрались на опоры, стоящие по обе стороны дороги, и висели над толпой, похожие на богомолов-переростков.

— Который час? — спросил Стеббинс. Его лицо словно растаяло под дождем, и превращалось по очереди в лицо Олсона, Абрахама, Барковича... потом, вдруг, в лицо самого Гэррети, истощенное и лишенное надежды, осунувшееся, изможденное, — лицо полуразложившегося ворона на давно убранном и заброшенном осеннем поле.

— Без двадцати десять, — сказал МакФриз. Он усмехнулся — вот такой призрак остался от его старой циничной усмешки. — Поздравляю вас с пятым днем, сосунки.

Стеббинс кивнул.

— Дождь будет идти целый день, Гэррети?

— Да, думаю да. Похоже на то.

Стеббинс медленно кивнул.

— Да, мне тоже так кажется.

— Ну, тогда укройся с нами от дождя[64], — неожиданно сказал МакФриз.

— Хорошо. Спасибо.

Они шли рядом, почему-то нога в ногу, хотя каждый из трех был навеки заключен в ту, свою собственную, уникальную форму, которая определялась содержанием внутреннего страдания.

Границу Массачусетса пересекли семеро: Гэррети, Бейкер, МакФриз, пустоглазый скелет по имени Джордж Филдер, с трудом преодолевающий каждый метр, Билл Хоф («произноси как Хафф», сказал он Гэррети когда-то давно), высокий накачанный парень по имени Маллиган, который вроде бы до сих пор сохранил неплохую форму, и Стеббинс.

Помпезная встреча на границе осталась группой практически не замечена. Дождь продолжал идти, упорный и однообразный. Ветер выл и бросался на Идущих с бесцеремонной жестокостью юности и весны. Он срывал шляпы со зрительских голов и бросал их короткими дугами в известкового цвета небо.

Совсем недавно — сразу после откровений Стеббинса — Гэррети всем своим существом испытал необычайный душевный подъем. Его ноги как будто вспомнили, какими они были раньше. Ошеломляющие приступы боли в спине и шее стали реже и даже вроде бы слабее, как если бы на них воздействовала анестезия. Гэррети подумал, что так, наверное, выглядит восхождение на самую последнюю из отвесных скал, выход на окончательную вершину — выход из переменчивого тумана облаков на свет холодного солнца, на бодрящий, бедный кислородом воздух... и кроме как вниз дальше идти некуда, да и вниз — со скоростью полета.

Вездеход ехал чуть впереди. Гэррети смотрел на солдата-блондина, расположившегося под большим парусиновым зонтом на платформе, и пытался спроецировать всю свою боль, все пережитое страдание на этого человека. Блондин равнодушно смотрел в ответ.

Гэррети взглянул на Бейкера и увидел, что у него из носа течет кровь. Щеки были густо измазаны кровью, кровь капала у него с подбородка.

— Он ведь умирает, да? — спросил Стеббинс.

— Конечно, — сказал МакФриз. — Они все умирают, ты разве не знал?

Сильный порыв ветра метнул им в лица пригоршню дождя, и МакФриз пошатнулся. Получил предупреждение. Толпа взревела, такая предсказуемая и такая бесчувственная. Ну, сегодня хотя бы нет этих хлопушек. Дождь положил конец этому веселому идиотизму.

Дорога взяла длинный изгиб по насыпи, и Гэррети почувствовал, как быстрее заколотилось сердце. Он расслышал, как Маллиган пробормотал очень тихо «Господи боже!»

Дорога уходила между двух покатых холмов. Словно расщелина между двух вздымающихся грудей. Склоны были черными от людей. Шевелящиеся человеческие тела нависали над Идущими, копошились вокруг них, словно ожившие берега сильно заболоченного речного русла.

Джордж Филдер неожиданно вернулся к жизни. Обтянутый кожей череп, заменяющий ему голову, медленно повернулся на тонюсенькой шее в одну сторону, в другую.

— Они нас сожрут, — пробормотал он. — Они упадут на нас и сожрут нас живьем.

— Думаю, нет, — коротко ответил Стеббинс. — Никогда еще не было...

— Они нас сожрут! Сожрут нас! Сжрут! Сжрут! Сжрут! Онинассжрутсжрут... — Джордж Филдер носился широкими, беспорядочными кругами и безумно размахивал руками. В его глазах горел панический ужас мыши, попавшей в западню. Гэррети он показался похожим на одного из сумасшедших игроманов.

— Сжрутнассжрутнассжрут...

Он визжал на очень высокой ноте, но Гэррети с трудом слышал его. Звуковые волны с окружающих холмов падали на группу ударами исполинского молота. Гэррети не услышал даже выстрелов, когда Филдер получил билет, только дикое ликование Толпы. Тело Филдера станцевало неуклюжую, и в то же время странным образом грациозную рубму посреди дороги, — ноги летают, плечи судорожно дергаются. Затем, устав, видимо, танцевать, он сел на асфальт, широко раскинув ноги, и так и умер — сидя, опустив подбородок на грудь, словно маленький мальчик, застигнутый песочным человеком прямо во время игры.

— Гэррети, — сказал Бейкер. — Гэррети, у меня кровь течет.

Холмы уже остались позади, и Гэррети расслышал его почти без проблем.

— Ага, — сказал он.

Ему пришлось напрячься, чтобы голос не сорвался. Что-то внутри Арта Бейкера порвалось и кровоточило. Из его носа лилось потоком. Щеки и шея были покрыты коркой запекшейся крови. Воротник рубашки пламенел красным.

— Это ведь не очень плохо, да? — спросил его Бейкер. Он плакал от страха. Он знал, что все плохо.

— Да нет, не очень, — сказал Гэррети.

— Дождь такой теплый, — сказал Бейкер. — И это просто дождь, я знаю. Это ведь просто дождь, да, Гэррети?

— Конечно, — сказал Гэррети. Его тошнило.

— Вот бы у меня был лед, чтобы приложить, — сказал Бейкер и пошел прочь. Гэррети смотрел, как он уходит.

Билл Хоф («произноси как Хафф») получил билет в четверть двенадцатого, а Маллиган — в половину, сразу после превосходно отрепетированного выступления Летающих Чертей[65] на шестерке истребителей F-11-I цвета электрик. Гэррети думал, что Бейкер уйдет раньше них обоих, но Бейкер упорствовал, хотя теперь уже вся верхняя половина  его рубашки пропиталась кровью.

В голове у Гэррети играл джаз: Дейв Брубек, Телониус Монк, Пушечное Ядро Эддерли[66] — все эти Запретные Шумосозидатели, чьи записи хранились в секрете и доставались из-под полы только когда вечеринка становилась слишком уж пьяной и шумной.

Когда-то он, казалось, был любим, когда-то он и сам любил. Но теперь остался только джаз и нарастающий рокот барабанов в голове, и мать была теперь всего лишь соломой для набивки мехового пальто, а Джен превратилась в манекена из универмаговской витрины. Все кончено. Даже если он победит, даже если сумеет пережить МакФриза и Стеббинса, и Бейкера, — все кончено. Он уже никогда не вернется домой.

Гэррети тихо всхлипнул. Его взгляд затуманился, ноги запутались, и он упал. Асфальт был твердым, неожиданно холодным и невероятно успокоительным. Ему вынесли два предупреждения, прежде чем он сумел поднять себя серией неуклюжих, крабьих движений. Он заставил ноги продолжить ходьбу. Из его тела вышел чистый, почти стерильный воздух, не имевший, казалось, никакого отношения к нормальному пуку.

Бейкер пьяными зигзагами шатался от обочины к обочине. МакФриз и Стеббинс шли, сблизив головы, и Гэррети внезапно уверился, что они замышляют убить его, как когда-то некто по имени Баркович убил другого безликого статиста по имени Рынк.

Он заставил себя идти быстрее и вскоре поравнялся с ними. Они молча расступились, пропуская его, (вы больше не хотите говорить обо мне, да? Но вы говорили. Думаете, я не знаю? Думаете, я тронулся?) и в этом было успокоение. Он хотел быть с ними, хотел остаться с ними до самой смерти.

Идущие прошли под знаком, в котором сосредоточилась, как показалось Гэррети, все безумие, какое только возможно во вселенной, запредельный хохот сфер с идиотическими присвистываниями, и знак этот гласил: 49 МИЛЬ ДО БОСТОНА! ИДУЩИЕ, ВЫ СМОЖЕТЕ! Он расхохотался бы, если бы смог. Бостон! Это слово даже звучало как вымысел, как нечто совершенно невозможное.

Бейкер снова оказался рядом.

— Гэррети?

— Что?

— Мы уже?

— А?

— Мы уже? Гэррети, ну пожалуйста, мы уже?

Бейкер смотрел на него умоляюще. Он превратился в скотобойню, в аппарат по выдаче свежей крови.

— Ага. Мы уже. Мы уже, Арт. — Он понятия не имел, о чем говорит Бейкер.

— Я собираюсь умереть, Гэррети.

— Хорошо.

— Если ты победишь, можешь сделать для меня кое-что? Мне страшно просить других, — и Бейкер махнул рукой, одним движением охватывая пустынную дорогу, как будто Прогулка по-прежнему была богата своими дюжинами. На какое-то мгновение Гэррети подумал: а может так оно и есть, может все они по-прежнему здесь, и Бейкер сумел их увидеть в последние свои минуты.

— Что угодно.

Бейкер положил ладонь ему на плечо, и Гэррети вдруг заплакал. Ему казалось, его сердце сейчас вырвется из груди, чтоб омочить ее слезами.

Бейкер сказал:

— Освинцованный.

— Пройди еще чуть-чуть, — сказал Гэррети сквозь зубы. — Пройди еще немного, Арт.

— Нет — я не могу.

— Ладно.

— Может, увидимся, — сказал Бейкер и рассеянным жестом вытер с лица часть глянцевито поблескивающей крови.

Гэррети опустил голову и всхлипнул.

— Ты не смотри, как это будет, — сказал Бейкер. — Это тоже мне обещай.

Гэррети кивнул, не в силах говорить.

— Спасибо. Ты был мне другом, Гэррети, — Бейкер попытался улыбнуться. Он вслепую сунул ему ладонь, и Гэррети пожал ее обеими руками.

— Где-нибудь, когда-нибудь, — сказал Бейкер.

Гэррети закрыл лицо руками и наклонился вперед — по-другому идти он не мог. Рыдания рвались из него, и боль, которую они доставляли, не могла сравниться ни с какой другой.

Он надеялся не услышать выстрелов. Но он услышал.


Глава восемнадцатая

Я провозглашаю Долгую Прогулку этого года законченной. Леди и джентельмены — граждане! — узрите своего победителя!

Мейджор

До Бостона оставалось сорок миль.

— Расскажи нам историю, Гэррети, — неожиданно попросил Стеббинс. — Расскажи нам историю, которая заставит нас забыть обо всех печалях.

Он повзрослел невероятно; Стеббинс буквально превратился в старика.

— Да, — сказал МакФриз. Он тоже выглядел древним и мудрым. — Историю, Гэррети.

Гэррети вяло перевел взгляд с одного на другого, но не увидел в их лицах ехидной подначки, а только одно крайнее истощение. Его подъем уже сменялся спадом: все прежние мерзкие ноющие боли стремительно отвоевывали утраченные позиции.

Он закрыл глаза на одну длинную секунду. А когда открыл их, мир оказался раздвоенным и вернулся в фокус с большой неохотой, и не сразу.

— Ну ладно, — сказал он.

МакФриз серьезно хлопнул в ладоши — три раза. У него было три предупреждения; у Гэррети — одно; у Стеббинса — ни одного.

— Жил-был когда-то...

— Да кому нужны эти ебучие сказки! — сказал Стеббинс.

МакФриз хихикнул.

— Будете слушать то, что я вам рассказываю! — сварливо сказал Гэррети. — Хотите слушать или нет?

Стеббинс, который шел спиной вперед, лицом к Гэррети, споткнулся, и оба получили по предупреждению.

— Нверна, сказка все-таки лучше чем ничего.

— Да это и не сказка вообще-то. То, что все происходит в несуществующем мире не значит, что это сказка. Это не значит...

— Ты будешь рассказывать или как? — раздраженно спросил МакФриз.

— Жил-был когда-то, — начал Гэррети, — белый рыцарь, и отправился он однажды в Священный Поиск. Он оставил свой замок и пошел через Заколдованный Лес...

— Рыцари скачут на лошадях, — заметил Стеббинс.

— Значит, поскакал через Заколдованный Лес. Поскакал. И у него было много странных приключений. Он побеждал троллей и гоблинов тысячами, и волков одолел целую херо