Александр Афанасьев - В огне [litres]

В огне [litres] 1307K, 276 с. (Бремя империи: Бремя империи — 3. Сожженные мосты-6)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
В огне

До тех пор, пока ты не принял окончательное решение, тебя будут мучить сомнения, ты будешь все время помнить о том, что есть шанс повернуть назад, и это не даст тебе работать эффективно. Но в тот момент, когда ты решишься полностью посвятить себя своему делу, провидение оказывается на твоей стороне. Начинают происходить такие вещи, которые не могли бы случиться при иных обстоятельствах… На что бы ты ни был способен, о чем бы ты ни мечтал, начни осуществлять это. Смелость придает человеку силу и даже магическую власть. Решайся!

Иоганн Вольфганг Гете


29 июля 2002 года
Тегеран
Посольство Российской империи

Воистину, дурак хуже предателя.

Потому что ни один предатель не додумается, ему просто в голову не придет натворить такое, что может натворить самый обыкновенный дурак.

Когда я набирался ума в училище, в числе прочего нам преподавали тактику. Поскольку училище было морское, Нахимовское – нам преподавали морскую тактику. Компьютеров и симуляторов виртуальной реальности, позволяющих учить капитанов в пределах учебного класса[1], тогда еще не было, сражения разыгрывали по картам и схемам. А потом еще и дед, когда у него было время, проверял мои домашние задания. И тогда-то он нередко безжалостно перечеркивал своим капитанским красным карандашом результаты моих экзерсисов и говорил: проще надо. Проще! Не выдумывай! Чем проще план, тем меньше вероятности, что что-то пойдет не так. План должен быть неожиданным для противника – и в то же время простым. Не пытайся разыгрывать большие многоходовки и подражать великим флотоводцам прошлого – то, что у них получилось, могло получиться лишь по случайности. Один дурак на мостике, один неправильно понятый приказ – и все пойдет кувырком. Защищайся от дурака, отдавай такие приказы, которые невозможно понять неправильно.

Кстати, нередко задачи, за которые дед ставил мне пятерку, в училище оценивали на трояк…

…Повезло мне даже больше, чем я рассчитывал, – вместо дороги к посольству я выскочил к тому месту, где стояли наши машины, машины дипломатического корпуса. На улицах был полный бардак, в нескольких местах уже стреляли, я заметил, что торговцы поспешно закрывают лавки и магазины ставнями – это был совсем плохой симптом. Торговцы в странах Востока – это самый чувствительный барометр состояния общества.

Стрельба усиливалась…

Кое-кто из дипломатов уже был на стоянке, кого-то не было. Заметив меня, из машины выскочил Вали, он сидел так, как я ему и приказал – не открывая ни дверей, ни окон. Машина бронированная, но если водитель не проявляет должной осторожности – бросить гранату в открытое окно машины проще простого…

– Помоги…

Вместе мы уложили принца на заднее сиденье «Руссо-Балта» – хоть какая-то защита.

– Поехали в посольство! Быстрее, надо успеть, Вали! Надо успеть!

Вали засигналил, стуча кулаком по старомодной кнопке клаксона, прорываясь с переполненной стоянки:

– Что произошло, эфенди Искандер?

– Там у нас, на заднем сиденье, – новый шахиншах Ирана.

Это была первая моя глупость – возможно, самая страшная из всех проявленных мною за день. Из-за нервов, из-за произошедшего я утратил контроль над ситуацией, забыл одну простую истину – кругом враги. Просто, когда какой-то человек находится рядом с тобой длительное время, помогает тебе, ты начинаешь воспринимать его как «своего», такова особенность человеческой психики. Человек вообще всех людей, окружающих его, подсознательно делит на «своих» и «чужих». И не всегда это деление правильно.

Так что шахиншах Хусейн Хоссейни правил своей страной всего лишь двадцать семь минут, в то время как его отец – больше двадцати лет.

– Вай… – Вали покачал головой.

– Надо прорываться к посольству. Поезжай как можно быстрее.

– Слушаюсь, эфенди Искандер.

Между передними сиденьями «Руссо-Балта» был установлен телефон, верней, даже не телефон, а аппарат транковой связи. Примерно прикинув, что надо делать в первую очередь, я телефонировал по общему номеру посольства.

– Посольство Российской империи, слушаю вас…

Голос был женским. Даму звали Мария, она сидела на коммутаторе и решала все входящие вопросы и телефонные звонки, причем делала это быстро и четко. Без нее посольство потеряло бы примерно тридцать процентов эффективности своей работы, воцарился бы самый настоящий бардак. Слушая ее ангельский голос в трубке, можно было много чего вообразить, но когда я первый раз увидел ее лично – пришел в ужас. Все-таки сто десять килограммов при ста семидесяти сантиметрах роста… это сильно. Но все же дамой она была веселой, неунывающей и вклад в общую работу вносила громадный.

– Мария, это я… Дай мне ноль один ноль. И распорядись, чтобы немедленно заперли ворота посольства, а все гражданские вернулись в Зеленую зону. Закройте консульский отдел, всем русским, кто к вам обращается, предлагайте немедленно покинуть страну. При необходимости оказывайте возможную помощь.

– Хорошо, ваше превосходительство. – Мария не стала проявлять обычное женское любопытство и задавать вопросы, на которые я не имел ответа.

В трубке щелкнуло раз, потом еще раз – и женский голос сменился на мужской:

– Дежурный, слушаю вас.

– Это князь Воронцов. В городе чрезвычайная ситуация. Я буду в посольстве через… минут десять. Поднимайте бодрствующую смену, всем получить дополнительный боекомплект, занять оборонительные позиции. Если есть тяжелое вооружение – выставляйте. На территорию посольства не пускать никого из местных, ни военных, ни гражданских. Подтвердите.

– Вас понял, разрешите действовать.

– Разрешаю. Я буду через десять минут у главных ворот посольства, наш «Руссо-Балт». Больше никого чужих не пускать и самим носа на улицу не высовывать.

– Есть…

Кружилась голова, болела нога, все сильнее и сильнее. Мало того что добавилось осколками, так теперь еще и это. Конечно, с прошлого раза все зажило, но обновлять подобное снова и снова – скверное дело.

Что там произошло?

Одиночный танк… все не выглядит мятежом, хотя это может быть всего лишь спусковым крючком. В армии никто никому не верит, процветает и культивируется доносительство… господи, я просто не представляю, как бы такая армия стала работать по плану «Аргон». Непременным условием существования армии как единого боевого организма, как организованной силы является доверие солдат к офицерам и доверие офицеров друг к другу. Если же в армии доносят друг на друга, стучат, чтобы убрать конкурента и продвинуться по службе, вступление такой армии в бой ни к чему, кроме беды, не приведет, она просто разбежится при первых же серьезных ударах противника. В свое время в Российской империи по глупости сформировали в составе МВД и вынуждены были через некоторое время расформировать департамент военной контрразведки. Все дело было в том, что военные считали для себя низостью сотрудничать с жандармами и доносить на сослуживцев, вне зависимости от того, что донесено. Если о ком-то узнавали, что он «фискалит», можно было стреляться, ни один человек в офицерском собрании не подал бы такому руки. В свое время ходила легенда – в одной из кадеток учился внук адмирала, ему приходилось туго, и он фискалил руководству училища. В конечном итоге приехал сам адмирал, выстроили всех кадетов, вышел и сказал: ну что ты будешь делать?.. Что вы, не можете перевоспитать моего внука, вашу мать – он ведь и мне нафискалил.

Вот так!

Возможно, танк – это всего лишь выступление небольшой группы. Если оно увенчается успехом – выступят уже все силы заговорщиков, если нет – это останется отчаянным актом одиночек. В таком случае у нас есть несколько часов, чтобы взять ситуацию под контроль. Потом все взорвется…

Шахиншах Хусейн пошевелился на заднем сиденье, попытался устроиться поудобнее. Между передним и задним сиденьем существовала поднимающаяся перегородка, но сейчас она была опущена.

– Потерпите, еще немного. Сейчас приедем в посольство.

– Искандер… надо ехать… во дворец.

– Успеем!

Если во дворце заговорщики, то мы попадем прямо к ним в руки. Нужно выводить из ППД русские дивизии, брать под контроль город. Нужно, чтобы советнический аппарат провел работу в подсоветных частях, разъяснил, что произошло…

Народа на улицах было много – и он все прибывал и прибывал, автомобильное движение почти встало, и мы пробивались вперед с клаксоном и руганью. На Востоке любой скандал вызывает массовое столпотворение, моментально образуется толпа, и один опытный человек может из любой искры разжечь страшное, всепожирающее пламя.

Люди уже ходили по проезжей части дороги, все стремились к центру города.

– А… шайтан!

Какой-то автомобиль, пытаясь протиснуться, ударил нам в крыло, несильно, но чувствительно.

– Протискивайся. Машина бронированная. Главное – добраться.

Главное – добраться…

Добрались – в дипломатическом квартале было поспокойнее, но народ тоже был. В основном – любопытствующие. На их месте я бы все-таки сидел дома, а не любопытствовал.

Вот и ворота. Господи, приехали…

– Сигналь. Короткий, длинный, короткий…

– Понял, эфенди Искандер.

Хриплый старомодный гудок пневматического клаксона разорвал тишину. Короткий – длинный – короткий…

– Давай еще раз!

Короткий, длинный, короткий. Ноль – один – ноль.

Ворота дрогнули, пошли в сторону. За ними – гвардейцы, в шлемах, в бронежилетах, с оружием. Даже если бунтовщики прорвутся в дипломатический квартал, не важно – разъяренная толпа или воинская часть – в посольстве двадцать четыре хорошо вооруженных гвардейца. Если и не удержим, то кусаться будем больно.

– Правь ко главному входу.

Вали ничего не ответил, машина плыла по дорожке, посыпанной мелким щебнем, камни шуршали под шинами. Слева от дорожки двое гвардейцев устанавливали на станок крупнокалиберный пулемет.

«Руссо-Балт» остановился, к машине подошли двое гвардейцев, я открыл дверь им навстречу:

– Осторожнее. Принц ранен, нужен доктор.

Вместе открыли дверь, помогли выбраться принцу Хусейну. Один из гвардейцев побежал, чтобы открыть тяжеленную дверь парадного входа посольства. Мы были дома…

– Ты второй раз спасаешь мне жизнь, Искандер, – сказал шахиншах.

– Пустое…

– Оружие!!!

Что-то ударило мне в спину, отправляя наземь, потемнело в глазах, но сознание я не потерял. Упав лицом вперед на мраморные ступени посольства, я разбил все лицо, кажется, лишился пары зубов, рот стремительно наполнялся чем-то горячим и соленым. Надо мной загремел автомат, стрелял кто-то из гвардейцев. Что-то тяжелое, свинцово тяжелое, тянуло меня в бездну, в спасительную черноту небытия, где нет ни боли, ни предательства, ни измены, и я как мог этому сопротивлялся. Но недолго…


29 июля 2002 года
Тегеран
Площадь

Шах мат. Король мертв.

Есть нечто странное в любой диктатуре восточного типа. В них, в отличие от диктатур западного типа, власть предельно персонифицирована. Если в западных странах любая власть, в том числе и диктаторская, зиждется на какой-то идее, идее общественного мироустройства, привлекательной для значительного (не всегда большинства) количества людей, то восточная диктатура всегда предельно персонифицирована, это власть одного конкретного человека. На Востоке власть – это всегда власть конкретного человека, и служба – это служба всегда конкретному человеку. Поэтому, кстати, власть на Востоке передается с большими проблемами и часто с кровью, даже если речь идет о передаче по родственной линии, заранее оговоренному и находящемуся в полном праве наследнику. Пока диктатор жив – империя его жива и сильна, но стоит диктатору погибнуть – все рушится, будто карточный домик, все меняется стремительно и с кровью. Более устойчивая при жизни диктатора – в отличие от западных империй, здесь не надо согласовывать интересы перед тем, как что-то сделать, речь идет всего лишь об интересах одного лица – после его гибели, причем гибели публичной и жестокой, власть рушится в одно мгновение. Для разрушения всей властной пирамиды в восточной стране достаточно всего лишь, чтобы кто-то показал, что король – голый, что он не наместник Аллаха на Земле, что он такой же человек, как все. Смертный человек.

Здесь и сейчас всем достаточно убедительно это продемонстрировали.

Когда один из танков, следовавших в колонне, открыл огонь, не все это услышали, строй сбился. В танке вообще слышно и видно плохо, тем более что механик-водитель сидел в танке «по-боевому», из башенного люка высовывался только командир, приветствующий диктатора. В итоге почти все командиры, танки которых находились на площади, увидели, что произошло, но предпринять что-то осмысленное смог только один – тот, что таранил танк-убийцу. Остальные – кто отдал приказ остановиться, а сделать это было не так-то просто, на площади останавливаться было нельзя под страхом смерти, у каждого в танке сидел офицер САВАК и строго следил за исполнением приказа, в итоге двух командиров танков тут же и застрелили саваковцы, взяв на себя командование и приказав продолжить движение. Не мог офицер САВАК сам посмотреть, что происходит – люк в башне был один, сначала должен был вылезти командир танка, и только потом офицер спецслужбы. Какие-то танки – один остановился, другой продолжал движение – столкнулись друг с другом. Те подразделения, которые должны были начать движение за танками, не знали – то ли им начинать движение, то ли нет – ведь они не видели, что произошло, и не знали причины задержки. В какие-то минуты на площади воцарился полный хаос и бардак.

Командиром одного из танков, следующих по площади в парадном строю, оказался офицер по имени Сабет Ан-Нур. Это был опытный и много повидавший вояка, как и многие другие, тайно ненавидевший режим, но одновременно и боящийся его, и поэтому продолжавший ему служить. Служил он режиму еще и потому, что был персидским националистом, а шахиншах очень тонко играл на струнах национализма, противопоставляя персов как потомков ариев грязным арабам. Не официально, конечно, русский престол никогда не позволял столь открытого и беспардонного стравливания одних народностей с другими, но разговоры такие велись, и их никто не пресекал, хотя вокруг было полно агентов САВАК. Подполковник Ан-Нур видел, что армия за последние пять лет увеличилась чуть ли не вдвое, на вооружении появилось то, чего раньше никогда не было. Из этого он делал свои выводы, и выводы эти были пока благоприятными для режима.

Когда все началось, его танк уже миновал трибуну, где находился шахиншах, не говоря уж о трибуне с наследником и иными официальными лицами. Он повернулся как раз для того, чтобы увидеть – «нулевая» трибуна почти вся, кроме первого уровня, была затянута облаком грязно-бурого цвета. Сначала он подумал, что на трибуне было заложено взрывное устройство, но потом увидел танк с пушкой, направленной в сторону трибуны, и сразу все понял.

Он нырнул в башню как раз в тот момент, когда танк-убийца открыл огонь по трибуне из крупнокалиберного пулемета.

– Остановить машину! – заорал он.

– Нет! – крикнул офицер САВАК. – Нельзя!

Офицер САВАК был на десять лет моложе подполковника, и родом он был из Захедана, из самой что ни на есть глуши. Это тоже была иезуитски хитрая политика шахиншаха – офицеров САВАК набирали из нищих семей, из самых глухих окраинных провинций, что давало весьма положительные для режима эффекты. Выросшие в нищете персидского захолустья, они попадали в крупные города, где они никого и ничего не знали и всего боялись. В их городах на улицах еще были ослы, а в Тегеране было самое настоящее, построенное русскими инженерами метро[2]. В Тегеране по улицам днем и ночью тек нескончаемый поток машин, по вечерам «правоверные», вместо того чтобы отдать Всевышнему положенное число ракатов[3] и отправляться спать, отправлялись в различные увеселительные заведения и веселились там до утра в компании тегеранских девушек, зачастую с не слишком твердыми моральными устоями. Выходцев из провинции это шокировало, режим действовал очень хитро – какое-то время, перед тем как поступить в академию САВАК, провинциалы жили в общежитиях в городе, за счет шахиншаха. Девушку в общежитие, понятно, не пригласишь, не пойдет, да и коренные всегда смотрят на провинциалов с известной долей превосходства. Нередко затевались и драки. В итоге, когда будущий офицер САВАК поступал в академию, в нем уже прорастали ядовитые зерна ненависти «ко всем этим». Именно это и нужно было шахиншаху.

Обучение офицера САВАК состояло из двух частей. Первая – академия, где преподавали, в том числе и русские (для контроля, кому и что преподают), обучавшие студентов самой обычной полицейской работе. А вот потом новобранцев для завершения учебы зачисляли в учебные подразделения, и вот там-то офицеры САВАК учили новобранцев совсем другому. Что Тегеран и другие столичные города продались, и что они против шахиншаха, и что только шахиншах защищает единство Персии. Что армия – это гнездо заговорщиков, что они против народа. В армии всегда кого-то арестовывали, и арестованных офицеров отдавали на расправу этим новобранцам. А когда молодой человек избивает ногами и дубинкой офицера вдвое старше его, а по чину – старше десятикратно, это дает о себе знать. Из них так лепили верных псов режима, внушали, что сила – за ними и что они, малограмотные, нищие, вышедшие из захолустья, вправе распоряжаться жизнями «всех этих». Но даже после этого, после подобной обработки обычный офицер САВАК оставался всего лишь нищим малограмотным пареньком из захолустья, который в критической ситуации не может самостоятельно принять решение, он может лишь тупо, с яростью и фанатизмом исполнять приказы, какими бы они ни были.

– Там Светлейшего убили, идиот! – заорал офицер. – Останавливай!

Известие о произошедшем произвело на офицера САВАК, которому от роду-то было двадцать шесть лет, именно то действие, какое и должно было произвести. Он не поверил, а в душе – дико испугался. Потому что сразу понял: правда, не может быть такой лжи, и сейчас им придется отвечать за все то, что они натворили.

– Нет! – Офицер САВАК держал в подрагивающей то ли от вибрации танкового дизеля, то ли от страха руке револьвер. – Нельзя! Продолжать движение!

– Иди, сам посмотри! Сам посмотри, он убит!

В этот момент произошло то, что и должно было произойти – танк с ходу, пусть и малого, напоролся на вставший впереди танк, всех от удара бросило вперед. В отличие от офицера САВАК, подполковник знал, за что хвататься, и удержал равновесие. В следующую секунду он ударил офицера САВАК в лицо и отнял у него револьвер.

– Сидеть!

– Вас расстреляют!

Долгие годы подполковник Ан-Нур, как и все другие офицеры, жил в атмосфере страха. Страх в этой стране не был каким-то обычным – это была атмосфера страха, и в ней двадцать четыре часа в сутки жили люди. Это сложно объяснить, только тот, кто прошел подобное, знает, что это такое. Вот ты обедаешь в ресторане и тебе ясно, что кого-то из тех, кто обедает рядом с тобой, скоро заберут как заговорщика. И это – обычное явление, как дождь или град, и ничего сделать нельзя. Нужно просто жить, пока некто сверху, могущественный и вольный распоряжаться твоей жизнью и жизнью других людей, не обратит на тебя внимание.

А сейчас подполковник Ан-Нур смотрел в глаза, по сути, еще пацана, невысокого, худенького подростка в форме, сильно ударившегося головой обо что-то и потерявшего свое оружие. Саваковец больше не был символом той безликой (хотя почему безликой?!) могучей силы, перемалывающей в порошок людские судьбы, он был просто испуганным недорослем, которого в армии первым делом заставили бы вычистить туалет. И тут подполковник Ан-Нур впервые по-настоящему ощутил в своей руке тяжесть оружия как инструмента судьбы, как магической палочки, позволяющей властвовать и повелевать над другими людьми, над их жизнью и смертью. Конечно, у подполковника было собственное табельное оружие, которое лежало сейчас в опечатанной САВАК оружейной комнате бригады, но он никогда не воспринимал его так, раньше оружие было просто железной стреляющей штукой. А вот теперь он ощутил его по-другому, и это ему чертовски понравилось.

– Сиди здесь, дурак… – зачем-то сказал он саваковцу, – может, жив останешься.

И полез в люк.

К этому моменту танк заговорщиков уже проломился в Парк шахидов, и значительная часть офицеров САВАК, из тех, кто охранял трибуны и остался в живых, побежали за ним, стреляя на ходу из автоматов. Танки уже остановились, кто-то сам по себе, а кто-то – наткнувшись на другой танк, с них спрыгивали офицеры, бежали туда, где висело черное облако…

Бежать по площади, заставленной кое-как брошенной бронетехникой, не так-то просто – это самый настоящий бег с препятствиями. Когда подполковник огибал очередной танк, на него с брони спрыгнул, чуть не сшибив с ног, майор Сабаави, тоже командир танка.

– Осторожнее!

– Что там?

– Сам не видишь?!

Зрелище, представшее перед офицерами, наконец пересекшими широкую, заставленную техникой площадь, было ужасающим. Край проезжей части, за который нельзя было заступать никому – по заступившему охрана открывала огонь без предупреждения, – был отмечен быстроустанавливающимися заграждениями. В бетон было вделано еще при строительстве площади нечто вроде втулок, и во время торжественных мероприятий в них вставляли штыри, на которых держались решетки заграждения. Сейчас все это было проломлено танком, а напротив трибуны еще и было забрызгано чем-то черным, не красным, а именно черным. Удар осколочно-фугасного танкового снаряда пришелся как раз туда, где стоял Светлейший, и теперь там не осталось ничего, бетон не был пробит, но все было изломано и искорежено, а людей просто разорвало на мелкие, не поддающиеся опознанию куски. Тех, кто стоял ниже – охрана, – посекло осколками снаряда и мелкими осколками бетона, у кого-то оторвало голову, у кого-то руки и ноги. Кто-то был еще жив – черные человеческие обрубки шевелились, некоторые даже стонали, но спроси в тот момент у любого из офицеров, есть ли выжившие, он бы ответил – нет. Все это – и те, кто уже умер, и те, кто вот-вот должен был отправиться к Аллаху, – воспринималось как единая, слитная картина ужасающей смерти.

На второй трибуне обстановка была еще более жуткая, просто непредставимая человеческому разуму. Некоторые из тех, кто это видел, – потом так и не смогли оправиться от увиденного.

Пули калибра 14,5 миллиметра – именно такого калибра пулемет был спарен с основным орудием в танке – при попадании в незащищенное ничем тело человека, да еще и с близкого расстояния, просто разрывает его на куски. Это верная смерть, если Аллах милостив – то сразу, если же нет…

Вся вторая трибуна была залита кровью, крови было столько, что она текла по бетону ручьями, собираясь внизу в настоящее море. Все уровни трибуны представляли собой человеческое месиво – куски людей, сами люди, смертельно раненные, но все еще цепляющиеся за жизнь, и уже мертвые – разобраться было сложно.

Подполковник Ан-Нур в числе других офицеров бросился на помощь тем, кого еще можно было спасти. Перепрыгнув ограждение, он схватил кого-то – это был гвардейский офицер, по крайней мере человек в мундире со знаками различия Гвардии Бессмертных, потащил вниз, потому что вверху ничего сделать было нельзя. Стащив его вниз, он увидел, что это не кто иной, как генерал Шах-Джавад, командующий Гвардией Бессмертных. Одной ноги у него не было, ее оторвала пуля выше колена. Но пульс был, слабый, но был. Жгута у подполковника не было, но он, как все армейские офицеры, знал, как следует поступать в таких случаях. Выдернув из брюк ремень, он начал накладывать жгут выше раны…

– Стоять!

Подполковник услышал это, но продолжал накладывать жгут. И только когда грохнул пистолетный выстрел, а жгут все-таки был наложен, подполковник поднял глаза.

Группа саваковцев, сгрудившись около одного из них, видимо, старшего, с роскошными черными усами, стояла около трибуны, держа под прицелом офицеров. В критической ситуации они не смогли придумать ничего умнее, кроме как продемонстрировать собственную власть…

В этот момент вдали, там, куда ушел танк заговорщиков, глухо громыхнуло – еще один пушечный выстрел.

Их было меньше, чем офицеров, раза в два, но у них было оружие. У каждого. Подполковник ощутил, как брюки медленно сползают на правую сторону – ремня не было, а в правом кармане был револьвер…

– Ты что, идиот? – спросил саваковца один из офицеров. – Людям помощь оказать надо!

– Стоять! Заговорщики!

И в самом деле – идиот…

Увы, на самом деле идиотом этот старший офицер САВАК не был. Просто ситуация уже изменилась, и режим уже изменился, а он все еще этого не понял. Он думал, что сейчас подъедут люди из Гвардии Бессмертных, заберут всех этих заговорщиков, они предстанут перед трибуналом, и трибунал вынесет им приговор – конечно же, смерть. До него до сих пор не дошло, что режима больше нет, потому что Его Светлость только что разорвало на мелкие куски, и Гвардия Бессмертных не возьмет ситуацию под контроль, потому что ее командующий истекает кровью в десяти метрах от него. И им никто не даст команду, потому что генерал Мешеди, руководитель тегеранского отделения САВАК, находится на третьем уровне трибуны, а его голова – на четвертом, в виде буро-коричневых брызг и осколков костей черепа. И что сейчас прав будет тот, у кого есть оружие и решимость его применить, а не тот, кто носит мундир САВАК или какой-либо другой. Государство рушилось, словно карточный домик, и стены уже тряслись, но саваковец этого не почувствовал.

Длинная автоматная очередь резанула от пролома, проделанного танком, несколько пуль пришлись в гущу офицеров САВАК, и они упали, как сбитые шаром кегли, бросились на землю и другие офицеры – кто раненый, кто – просто ища защиты. Упал и подполковник, прямо в грязь и кровь, бетон здесь был испятнан кровавыми следами сапог. А в следующую минуту кто-то крикнул – огонь! – и подполковник привычно выхватил из кармана револьвер и из положения лежа послал две пули в том направлении, откуда стреляли, и саваковцы стреляли туда же из всего, что у них было.

Автоматный огонь заглох.

Ан-Нур встал, машинально отряхнул парадный мундир, хотя он сверху донизу был в кровавых пятнах и ничем это было не отстирать, и руки его были тоже липкими от крови, и другие также были в крови. Вместе с двумя офицерами САВАК, оставшимися в живых, держа наготове оружие, они пошли туда, откуда велся огонь.

Это был пацан. Пацан с короткоствольным автоматом, такие закупают для САВАК. Он не знал, как стрелять из автомата, но русский автомат – простое в обращении оружие, и он сумел разобраться в нем и выпустить в них все, что было в магазине, одной очередью. Он не пытался укрываться, потому что не знал как – он просто навел ствол автомата на тех, кого считал своими врагами, и нажал на спуск. Потом они убили его – и сейчас этот пацан лежал на спине, еще одна жертва свершившейся бойни, вместо левого глаза у него была кровавая дыра, а на пропитавшейся кровью футболке еще две. Он увидел, как где-то валяется автомат, скорее всего там, где прошел этот чертов танк. Он подобрал его и пошел посмотреть, что происходит. И увидев, он, не задумываясь, открыл огонь по ним, армейским офицерам, и по агентам САВАК. Это был простой, проходивший мимо и случайно увидевший автомат пацан, не заговорщик, самый обычный пацан.

И вот что он наделал.

И в этот момент подполковник Ан-Нур понял одну простую вещь. Что надо или срывать с себя мундир и бежать отсюда со всех ног, или что-то делать, делать прямо сейчас. Потому что этот пацан, который подобрал чей-то автомат, пришел сюда и попытался их убить – это только первая ласточка, потом будут еще и еще. Что люди, поняв, что происходит, придут на площадь и убьют их, растерзают, перебьют всех до единого, потому что они не служили народу, хоть и клялись в верности ему. Они служили единственно шахиншаху, маньяку на троне, и творили зло в угоду ему, но за любым сотворенным злом следует расплата, ибо таков закон равновесия в мире. Вот пришел день, и не стало шахиншаха, и некому больше осенить дланью закона творившееся и творимое ими зло, и настал день и час, когда им придется расплатиться.

За все.

Покачав головой, подполковник развернулся и отправился назад. Саваковцы последовали за ним.

Народа у трибун было уже много – вперемешку военные и гражданские, с каждой минутой их становилось все больше и больше. Пока ничего не происходило, но в любую минуту могло произойти. Трибуны возвышались над площадью – и то, что на них творилось, было видно всем. А творилось там страшное…

– Подполковник Нур!

Подполковник обернулся – кто-то из офицеров махал ему от танков…

У танков собралось что-то вроде инициативной группы, туда же переносили раненых – и армейских, и прочих – вперемешку. Самым старшим по званию и по должности был полковник Реза Джавад, артиллерист. Генералитет, из тех, кто был на площади, весь стоял на трибунах. С известными последствиями.

Среди них были и несколько офицеров САВАК – до них уже дошло, что они – в одной лодке с армейцами и начинать сейчас следствие по поводу заговора бессмысленно, сначала надо уцелеть.

– Подполковник Сабет Ан-Нур, танковая бригада, – представил его кто-то из офицеров.

– Еще кто-то нам нужен?

– Если кто-то нужен – подойдет. Нельзя терять время, – резко произнес Джавад, – приступаем, господа. Все понимают, что сейчас может случиться?

– Господа… – сказал Ан-Нур, – думаю, нужно сделать кое-что прямо сейчас. Нужно выстроить из танков каре, чтобы создать хоть какую-то защитную линию. Возможно, и две, танков хватит. Туда, внутрь, поместить солдат и офицеров.

– Но танки же без боекомплекта.

– Но все ли об этом знают? Да и сам танк – хоть какая-то, но защита.

– Принято, – обрубил споры Джавад, – надо это сделать. Али-шах, извольте распорядиться.

Один из офицеров побежал выполнять приказание. В этой ситуации все ждали приказов, и тот, кто готов был их отдавать, становился командиром.

– Господа, что дальше?

– У нас нет оружия, – напомнил кто-то. – Если не достанем, ляжем все.

– Пока что на нас никто не нападает.

– Вот именно – пока что.

– Надо идти к русским!

– Господа! – Джавад снова перехватил разговор. – Речь не про русских. Кто сейчас командует? Кто глава государства?

– Наследник Хусейн, – сказал кто-то.

– Где он? Кто его видел? Его видели живым? Или мертвым?

– Нет… Нет… – прошелестело в ответ.

– Там все были на трибуне. Все и погибли. Никого больше нет.

– Значит, не командует никто. Кроме нас.

– Есть младший сын Светлейшего!

– Отлично! Где он?

– В России… кажется…

– Вот именно! А мы – здесь. Пока он вернется… Вы уверены, что ему кто-то будет присягать?! Счет идет на часы.

– Что вы предлагаете, Реза-шах? – спросил один из саваковцев подчеркнуто вежливо. Обращением «шах» он признал главенство этого офицера.

– Все просто. Мы здесь должны организовать на первых порах новый орган власти. Например… Комитет национального спасения, пусть так называется. И опираться на те силы, что у нас есть. У нас имеется оружие, просто оно не заряжено. Если будет заряжено, мы сможем удержать ситуацию под контролем в любом случае. У нас здесь сил – не меньше дивизии. Нужны патроны, снаряды. Где их взять?

– В арсенале, где же… – ответил кто-то.

– Вот именно! В арсенале. Нужно немедленно снарядить группу. Выделить несколько машин, выехать туда. На машины посадить… роты будет достаточно, ее оставить там, для защиты. Потом, после того как эти машины доставят нам снаряжение, нужно будет перебросить туда еще роту и танки.

– А русские… – сказал кто-то.

– Да что ты про русских?! Где они?

– Я видел их посланника рядом с Наследником. На трибуне.

– От русских нам сейчас помощи ждать бесполезно. Надо самим разбираться. А если разберемся, удержим ситуацию – тогда и договариваться с ними. Они немало вложили в нашу страну, им мятеж вовсе ни к чему.

Все прекрасно поняли, о чем говорил полковник. Русские согласятся на переговоры с любым, кто реально будет обладать властью и признает их суверенные права. Кто не допустит мятежа и бардака.

– Формируем колонну. Ан-Нур, вы главный. Потом… вы, вы и вы. И вы.

– Есть. – Ан-Нур и не подумал отказаться. Остальные – трое офицеров и агент САВАК – тоже кивнули в знак согласия.

– Берите солдат – и вперед. Связь поддерживать на нашей обычной частоте. Ваш позывной?

– Скакун… – Ан-Нур назвал свой обычный позывной при радиообмене.

– Отлично. Мой – Молния. Машины – впереди, они прошли перед танками. Вперед.

Четыре офицера во главе с Ан-Нуром и саваковец бросились исполнять приказание.

На площади, рыча моторами, выстраивались в геометрическое построение танки. Когда начали помещать внутрь солдат, пятой части от личного состава уже не досчитались. Началось дезертирство.


29 июля 2002 года
Тегеран
Арсенал

В ситуациях, подобной той, которая сложилась в данный момент в Тегеране, все решают несколько часов, не больше. Здесь ситуация усугубилась еще и тем, что не было никаких законов. Нет, они были, писанные, и даже немало, но их не было в душах людей. В нормальных странах люди чувствуют, что закону надо подчиняться, потому что иначе просто невозможно существование общества, в котором они живут. Невозможно существование страны, в которой они живут. Поэтому никакие, даже самые тяжкие, испытания не приводят автоматически к краху государственности. А вот в этой части света закон не только поддерживался путем открытого, разнузданного насилия – он систематически попирался теми, кто в структуре государства и общества отвечал за применение этого насилия. В Персии имелось довольно прогрессивное законодательство, шахиншах стремился привлечь в страну инвесторов и одновременно поддерживать нормальные отношения с сеньориальным по отношению к нему русским двором – он знал, что Белый Царь не потерпит открытого насилия и беспредела в вассальном государстве. Потому на бумаге было одно, на деле же – совсем другое. САВАК и жандармерия всегда вели себя так, как будто закон им был не писан, и не получали за это ни малейшего наказания. Продолжительность существования всей государственной конструкции Персии новейшего исторического периода: власти, судов, жандармерии, САВАК, налогов – определялась лишь продолжительностью существования страха в душах людей, тех самых, ради которых должно существовать государство, и тех самых, которые на деле становились его жертвами. А потому – вне зависимости от того, удалось бы Ан-Нуру захватить арсенал и привезти на площадь оружие или не удалось бы – государство все равно было обречено. Что, в сущности, может дивизия, пусть и вооруженная, если страх перед властью тает, будто утренняя наледь на асфальте, превращающаяся под солнечными лучами в лужицу грязной воды? Ничего.

Пока пять грузовых автомобилей – солдаты были только в двух из них – продирались по запруженным машинами и людьми улицам Тегерана (а люди уже выходили на улицы), подполковник Нур думал, что все обойдется. Что если это выходка одиночного танкового экипажа, они остановят волну, удержат готовую рухнуть плотину – надо только найти боеприпасы. Аллах свидетель, как он ошибался…

Британское государство, Великобритания, отличается от всех прочих тем, что оно первым познает самое плохое, и не только познает, но и ухитряется поставить это себе на службу. Бывшая римская захолустная колония, подвергавшаяся набегам, маленький островок в холодных водах – она сама стала величайшей державой, диктуя волю территориям и народам, в десятки раз превосходившим ее числом. Первой в мире в Великобритании произошла буржуазная революция, а король сложил голову на плахе. Теперь же Великобритания, переболев революционным безумием, сама щедро спонсировала революционных и прочих злоумышляющих, разбрасывая эту заразу, как нищий на базаре блох и вшей, бросая их в тех, кто не подал ему милостыню. В самом начале двадцатого века Великобритания первой столкнулась с агрессивным исламским террором – это был Египет, был Судан, была «речная война», в которой участвовал еще молодой Уинстон Черчилль. Тогда против британского владычества в Африке выступил тот, кто назвал себя Махди, двенадцатым пророком. Его бесчисленные племенные отряды, составленные из агрессивных племен Африки и Аравии, британские войска рассеяли благодаря технической новинке – пулемету конструкции Хайрема Стивена Максима. Победа эта была пирровой – человек по имени Пауль фон Леттов-Форбек[4] положил конец британскому владычеству на континенте. Но Махди и дело его остались в загашниках британцев, чтобы быть примененными спустя столетие.

Специальный отряд Пагода, состоящий из бойцов САС, уже находился в Тегеране в полном составе, а сейчас, в ту самую минуту, когда малочисленный и почти невооруженный отряд подполковника Нура направлялся к арсеналу, несколько военно-транспортных самолетов «Белфаст» поднялись в воздух с аэродрома в Равалпинди. Афганистан уже был дестабилизирован, критически дестабилизирован, но Великобритания вела себя в этом вопросе на удивление пассивно, лишь ограничиваясь удержанием пограничной зоны и точечными операциями в районе линии Дюранда, чтобы не допустить перекидывания пламени мятежа на свою территорию. Военные аналитики, удивлявшиеся такой британской пассивности – ведь в Афганистане не было проведено эвакуации, гарнизоны снабжались по воздуху, солдаты гибли в боях, во многих местах вырезали гражданских, – и предположить не могли, что ставки Британии в этой игре намного выше, что она не собирается гасить пожар. Наоборот, она собиралась раздуть пожар до небес, чтобы пламя его опалило весь мир, все человечество.

Правила были простыми. Если ты проигрываешь в шахматы, хватай доску и бей ею противника по голове.

Самолеты «Белфаст» направились в сторону Афганистана, и если спутниковая разведка и засекла их, то наблюдатели подумали, что они перебрасывают подкрепления или собираются сбрасывать провизию и боеприпасы окруженным. Над Афганистаном самолеты снизились и пошли дальше. На запад…

Они приземлятся под Тегераном, на заранее подготовленном и защищенном бойцами САС передовом аэродроме. На грунтовке, потому что этот самолет может садиться и так. Вместе с самолетами прибыло оборудование и специалисты по его применению. Люди из Честертон-Хауса, где располагался отдел министерства обороны, ведающий вопросами психологической войны.

С этого момента ситуация станет необратимой.


– Шайтан, да езжай же ты!

– Не могу, Сабет-шах, видите, машина!

Подполковник выругался последними словами. Поток машин на основных магистралях становился все гуще и гуще, в каких-то местах водители просто бросали свои автомобили, еще больше усугубляя ситуацию с движением. Проехать и впрямь было невозможно.

– Выходи!

– Что?

– Лезь назад, сын ишака!

Страшное лицо подполковника заставило солдата перебраться назад – эти автомобили транспортной группы армии имели гражданскую кабину, и в ней было спальное место для солдата.

Сам подполковник не водил грузовой автомобиль уже много лет, но почитал это делом несложным. Первая передача, руль вправо, так…

Взревев мотором, непрерывно сигналя, грузовик начал сворачивать вправо, стараясь вырваться с шоссе. Легковушками было запружено все, но какое это имеет значение, когда…

Бах!

Выстрел ошеломил Нура, он сразу даже не понял, что происходит. И лишь отверстие в лобовом стекле подсказало ему, что дело дрянь.

Стреляют. Стреляют в армию, похоже, уже и тут знают, что произошло. Времени нет совсем. А ведь надо еще как-то загруженные боеприпасами автомобили доставить на площадь. Июльская революция повторяется…

Сзади заскулил от страха молодой солдат-водитель.

Не дожидаясь новых пуль, подполковник даванул на газ со всех сил, с жутким скрежетом смялась какая-то легковушка, потом еще одна. Он надеялся только на то, что остальные последуют за ним…

Люди разбегались с тротуара, уступая место завывающему клаксоном чудовищу, прущему прямо на них. Кто не успевал – попадал под колеса.


Арсенал располагался в одном из промышленных районов города. Русские не разрешали производить в Персии какое-либо оружие (весьма дальновидно, кстати, и не только с целью обеспечения рынка сбыта), но можно было его ремонтировать, в том числе капитально, и собирать его из деталей, сделанных в других странах. Арсеналом называли огромное, состоящее из нескольких корпусов предприятие, на котором собирали и ремонтировали всю номенклатуру легкого стрелкового оружия, и там же, в отдельных корпусах, располагались склады оружия и боеприпасов, которые в избытке закупал шахиншах. Он тоже был дальновидным человеком – и здесь, в арсенале, имелось единственное в стране сборочное производство стрелкового оружия[5].

Арсенал охранялся отдельной ротой, был огражден высоким бетонным забором с колючей проволокой под током. Существовали только одни ворота, обеспечивающие въезд-выезд, и эти ворота находились под строгим контролем.

Существующими силами и средствами – несколько агентов САВАК с револьверами – взять такой объект было просто невозможно, да и плана штурма как такового не было. Ан-Нур решил, что просто вызовет старшего по званию к воротам и объяснит ситуацию. Военный должен понимать, что произойдет, если оружие попадет в руки мятежников. Толпу со своей ротой он точно не остановит…

Головная машина, за рулем которой был подполковник, остановилась около толстых, капитально сделанных ворот, офицер посигналил. Никто не откликнулся.

– Да что за…?

Подполковник просигналил еще раз, и в двери открылась калитка, в нее шагнул среднего роста человек в темно-бурой повседневной армейской форме, с автоматом в руках. Человек этот пошел к колонне, оставив калитку в воротах открытой.

– Здравия желаю… – лениво проронил солдат по-русски. Русский знали почти все, и удивительного в этом приветствии не было.

– Пригласите старшего по званию, поручик, – не тратя времени, приказал подполковник.

– Старшего по званию нет, господин подполковник…

– Тогда пригласите разводящего, старшего караула, должен же быть на объекте кто-то старший. Исполняйте!

В этот момент поехала в сторону створка ворот, расположенных слева от грузовика, здесь, на въезде, были два потока – на въезд и на выезд. Подполковник замолчал, замолчал и поручик. За отъезжающей в сторону створкой ворот оказался тяжелогруженый АМО, большой гражданский грузовик. Натужно фыркая дизелем, он начал выползать с территории арсенала, следом полз еще один, и еще. Было заметно, что машины загружены под завязку, вес груза в кузовах продавливал подвеску почти до ограничителя.

– А это что…

– Это… Это приезжали, получали груз, господин подполковник.

Подполковник случайно заметил темное пятно на асфальте, почти под ногами сержанта. Странное пятно…

– Что за груз?

– Какой тут у нас груз, господин подполковник… Один и тот же.

– А кто разрешил? – Подполковнику Ан-Нуру это уже не нравилось.

– А они пароль знают, – с той же несерьезностью в голосе пояснил сержант.

– Пароль? Что еще за пароль?

– Аллах акбар!

Подполковник подозревал неладное и держал руку на рукоятке револьвера, готовясь пустить ее в ход, но капрал-сверхсрочник САС был еще проворнее. Автомат у него был заряжен, но он не стал его трогать, понимая, что развернуть оружие не успеет. Вместо этого он выдернул из кармана небольшой пистолет и выстрелил подполковнику в лицо, а потом бросился вперед, стреляя на ходу. Он ни в кого не рассчитывал попасть, ему просто нужно было выиграть несколько секунд, достаточных для того, чтобы из калитки выскочили еще трое. Четверка – обычный патруль САС.

На мгновение они замерли, прижавшись спинами к «морде» второго грузовика, – тех, кто был в его кабине, уже перебили, под ногами хрустело выбитое пулями лобовое стекло. Этой секунды им хватило, чтобы сконцентрироваться и согласовать внутренний отсчет времени, который должен быть единым у всей группы. Потом – они одновременно рванулись в разные стороны, парами. Пара по левую сторону колонны и пара – по правую.

Среди солдат и офицеров не нашлось ни одного, кто бы правильно среагировал в такой ситуации. Оружия было мало, но грузовая полноприводная машина – оружие сама по себе. Это кусок стали, весящий несколько тонн, если такая машина начнет двигаться, снося все на своем пути, – ни один человек, даже вооруженный автоматом, не рискнет встать на ее пути, опасаясь быть задавленным. Однако те, у кого было оружие, даже не пытались укрыться в машине, они выскакивали наружу и попадали под плотный огонь четырех вооруженных автоматами профессионалов. Некоторые солдаты, не имевшие оружия, просто бросались бежать. Британцы не стреляли им вдогонку, потому что хватало проблем и без этого.

На то, чтобы подавить сопротивление, у британцев ушло чуть больше минуты и семьдесят патронов. Ни один из них даже не был ранен.

Наконец, бойня прекратилась…

«Поручик», вышедший первым, огляделся по сторонам:

– Чисто, сэр!

Британцы из Пагоды знали русский и английский, но не знали фарси – вот почему первый, кто вышел к машинам, обратился к подполковнику по-русски.

– Загнать машины внутрь. Рикс, Корриган, убрать тела.

– Есть, сэр!

«Поручик» – его звали Алистер Бенсдейл – сунулся в калитку, дотянулся до пульта управления и нажал кнопку, чтобы открыть ворота. Когда ворота с мелодичным звонком пошли в сторону, он сунулся в головную машину, выбросил из нее тело подполковника и наткнулся взглядом на испуганные глаза скорчившегося сзади, за сиденьями, солдата.

– Аллах акбар… – трясущимися губами вымолвил солдат.

Сасовец понял, что у него нет оружия – иначе бы выстрелил, хотя бы от испуга.

– Выходи.

– Аллах акбар…

Британцу надоело это выслушивать, и он за шиворот вытащил солдата из машины:

– Сэр, у нас гости.

Командир патруля подошел к солдату, поправляя автомат.

– Кто ты? – спросил он по-русски.

– Аллах акбар! – в третий раз сказал солдат, от страха его заклинило, и он знал только это – пароль, чтобы не умереть.

– Понятно… – Британец скривился, одни проблемы с этими, тупые, будто ишаки. – Корриган! У нас пополнение! Проводи его… к этим, там, на погрузке, людей не хватает.

Что бы ни говорили про САС – определенные нормы поведения они соблюдали, и «гробовщиками», стреляющими направо и налево, не были. Как любые другие высокопрофессиональные солдаты, они делали только то, что было необходимо.


29 июля 2002 года, вечер
Тегеран
Площадь

Времени с момента покушения прошло достаточно, ситуация на площади все более накалялась…

Прежде всего – приехала полиция. Приехала тогда, когда еще можно было пробиться по тегеранским улицам. Несколько машин, с мигалками, во главе полицейского кортежа был сам суперинтендант – несмотря на русское влияние, в полиции должности назывались на британский манер. Толка от полицейских не было вообще никакого, единственное, что они сделали – это собрали и увезли трупы и тех немногих, кто остался в живых на второй трибуне (их растерзают в госпитале днем позже). У полицейских имелось оружие, но нечего было и думать о том, чтобы забрать его у них. На время, пока полицейские работали на площади, они еще сдерживали совместными усилиями напирающую толпу. Потом полицейские уехали, бросив военных одних.

И сейчас полковник Реза Джавад, в глубине души еще лелеющий надежду, что ему удастся что-то сделать, став в конечном итоге правителем государства, светлейшим шахиншахом, уже жалел о том, что не отдал вовремя приказ выводить технику из города. Теперь военные, потеряв инициативу и темп, стали заложниками ситуации.

Кроме группы Ан-Нура, полковник отправил еще три группы, чтобы прояснить обстановку. Первую – к казармам Гвардии Бессмертных, вторую – в расположение танкового полка на окраине города, третью – к зданию аппарата Главного военного советника и к русскому посольству. Последнее было уже жестом отчаяния. Вначале Джавад хотел разговаривать с этими русскими с позиции сильного – как человек, держащий под контролем столицу. Сейчас он просто хотел договориться с ними на любых условиях. Только договориться, получить боеспособные части и сообща навести порядок.

В городе все уже было известно, на площадь потянулись любопытные. Помимо двух каре из танков, полковник вынужден был выстроить внешний периметр обороны из всего, что есть, перекрыв все пути на площадь и поставив дежурных солдат из числа наиболее устойчивых, чтобы не дозволяли толпе прорвать оцепление. У всех были блестящие церемониальные штыки, остро заточенные – отличное оружие, если нет огнестрельного. У напирающей со всех сторон толпы огнестрельного пока не было.

В том-то и дело, что пока.

Сейчас полковник сидел на подножке бортового армейского автомобиля, мрачно размышляя, что делать дальше. По идее – выстроиться в колонну, впереди поставить танки и пробиваться из города. Куда угодно, пусть без боеприпасов – танк сам по себе грозная сила. Вырваться из города, дальше…

А что будет дальше – то и будет. Главное – не здесь.

Но умом он понимал, что момент уже упущен. Толпа окружила площадь и просто так их уже не выпустит. Да и… город большой, а нормальных карт ни у кого нет. Из него можно никогда не выбраться.

Откуда-то из Парка шахидов взлетела сигнальная ракета, красная. Покачиваясь на парашютике, она медленно опускалась, заливая все пространство площади, толпу, мрачные силуэты недвижно стоящих боевых машин зловещим красным отсветом. Что это было – сигнал или просто хулиганство, – он не знал.

– Вали! – крикнул он, не вставая.

– Да, господин полковник, – моментально появился ординарец.

– Узнай, нет ли связи с Нуром или другими группами.

– Слушаюсь, господин полковник!

Ординарец исчез.

Полковнику надоело сидеть, и он встал, поправил висящий на плече церемониальный автомат – вся его ценность заключалась в отполированном до блеска длинном штыке, медленно пошел к солдатам.

Солдат не кормили с утра, они выражали недовольство, и если бы не защитные ряды танков и техники да прибывающая толпа, скорее всего многих уже не досчитались бы. Костры жечь было не из чего, поэтому они просто сидели на асфальте, сложив оружие пирамидами, и мрачно переговаривались. При виде офицера разговоры стихали, но полковнику и так было ясно, о чем они толкуют. Офицеры показали свою слабость, не смогли до сих пор раздобыть боеприпас. Если боеприпасов не будет до утра, начнется открытый мятеж, может, даже раньше, а их выдадут толпе на растерзание. Всех.

– Господин полковник!

Полковник Джавад обернулся – его догонял один из офицеров, гвардеец:

– Здравия желаю!

– Говори… не до этого сейчас…

– У третьей роты… агитаторов каких-то выловили!

– Агитаторов?! – Полковник все еще не мог до конца просечь ситуацию. – О чем ты, какие агитаторы?!

– Не знаю. Из толпы…

– Как проникли они в каре?

– Не знаю, господин!

– А что ты знаешь, сын шакала?! – разозлился Джавад и уже хотел ударить младшего по званию, но вовремя остановился, решил, что сейчас только выяснения отношений с рукоприкладством между офицерами и не хватает для полного счастья.

– Где они?

– Следуйте за мной, господин полковник.

Офицер привел его к одной из штабных машин, полноприводной, с большим кузовом-кунгом, с антеннами на нем. Рядом с машиной темнели силуэты людей, тоже с оружием на плече – патроны бы к нему и…

Нет ничего бесполезнее, чем оружие без патронов.

– Дайте свет! Где они?!

Кто-то включил переноску, запитанную от аккумулятора ближайшей машины, полковник Джавад хотел привычно выругать его, потому что была в армии мода на полевых выходах запитывать от аккумуляторов боевой техники всяческие бытовые приборы: переносные холодильники, телевизоры, вентиляторы, а потом технику не завести. Но тоже сдержался – потому что было не до этого.

Агитаторов было трое – все молодые, в гражданском. Как попали они сюда – непонятно.

– Кто вы такие? Отвечайте! – приказал полковник.

– Мир вам именем Аллаха! – спокойно ответил один из них.

Полковник нахмурился. Такие уже пытались вести разлагающую работу в армии, их вешали на стволах танковых пушек.

– Отвечайте, если вам дорога жизнь!

– Аллах велик, полковник, и мы всего лишь исполняем волю его. Мы посланы сюда самим Махди, дабы дать вам возможность искупить свои грехи и встать в ряды тех, кто ведет священный джихад во имя Аллаха!

– Кто такой Махди? Ты видел Махди, несчастный?

– Махди я не видел, но видели мои амеры, те, кого Аллах милостиво одарил возможностью узреть его, последнего вышедшего из сокрытия имама. Махди сказал, что не пройдет и месяца, как тиран умрет, и умрет он столь страшной смертью, что нечего будет предать земле по обряду, а вместе с ним умрут и те, кто долгие годы терзал эту землю, и кровь их вызовет к жизни Великий Халифат, иншалла. Мы не считаем вас виновным, полковник, и мы даем вам шанс искупить ваши грехи, присоединившись к идущим по пути джихада.

– По пути джихада? Я армейский офицер, мне нет дела до вашего джихада! Ваша толпа – там, вы должны были проповедовать в ней!

– Все мы рабы Аллаха, кем бы мы ни были в этой жизни, и каждый из нас предстанет перед Судом и получит по деяниям его награду…

Полковник махнул рукой:

– Повесить! Всех троих!

И тут кто-то ударил его по голове прикладом, подкравшись сзади, а еще двое схватили его за руки… но сознание он не потерял и даже попытался отбиться… но предателей было слишком много, и сделать он ничего не мог. И тогда он обрушил на их головы целый вал непонятных им слов, таких, какими осыпали его русские инструкторы в учебном лагере, когда он еще не был полковником, а был всего лишь молодым поручиком… это помогало ему выносить голод, ужасные нагрузки, ночные марш-броски… а вот сейчас эти слова, заковыристые и выразительные… ничем не помогли.

Было уже поздно.


30 июля 2002 года
Багдад
Антитеррористический комитет

Пала правда святых отцов,
Все стройней ряды мертвецов…
Иван Ярош

Еще со времен Междуречья, со времен основания города, великая река Тигр разделяет город Багдад на две части, в документах они иногда так и зовутся: Багдад-восток и Багдад-запад. Багдад-восток – здесь располагались складские, производственные здания, электростанция, казармы, мехпарки сил безопасности и частных охранных компаний. Это повелось еще с давних времен, с сороковых, со времен, которые многие теперь называли «Диким Востоком», когда трагически погибший генерал-губернатор Терентьев, дабы по всему Багдаду не ходили увешанные оружием люди, приказал все воинские подразделения и частные силы безопасности, за исключением полицейских и жандармов, увести на западный берег. Восточный с тех пор развивался как жилой сектор, с районами вилл, домов, с высотными зданиями нефтяных, газовых, химических, машиностроительных компаний. Исключение составлял полуостров – место, где река Тигр делает двойной, резкий поворот, там находился богатый и сильноохраняемый деловой район. Но сейчас ситуация на Востоке уже не та, как в двадцатые, и даже не та, как в пятидесятые, и особо серьезных мер по охране никто не предпринимал.

Алексей Павлович Белов, атаман казачьих войск, проживал в самом Багдаде, в довольно неприглядном районе Аль-Хадра. Надо сказать, что никто не запрещал строить жилье на западном берегу Тигра, его и строили, но стоило оно дешевле, чем на восточном. Кому было наплевать, где жить, наплевать на окружение или просто хотелось сэкономить, тот покупал жилье на западном берегу. Атаман Белов, сын и внук казаков, в третьем поколении живущий на Востоке, обычно пребывал или в войсках, или в каком-нибудь походе, а потому дом ему был не особо нужен. Тем не менее он купил себе небольшой одноэтажный особняк в районе Аль-Хадра, все преимущество которого заключалось в том, что отсюда можно просто и быстро добраться до казарм казачьей стражи.

О том, что произошло в Тегеране, было уже известно, в городе пока сохранялось спокойствие, но опытные люди понимали, что это затишье перед бурей. На восточных территориях, а особенно здесь, в этих районах, прилегающих к Персии, проживало много шиитов, и вообще невозможно понять, что у них на уме. Шииты – прирожденные лжецы и саботажники, они привыкли жить в конфронтации со всем миром, и одному Аллаху известно, что они вытворят, если в Тегеране начнется вооруженный мятеж.

А потому Белов, живший в Багдаде один (семья жила ближе к России, в Мосуле), первым делом покормил свою собаку, туркменского алабая, которого выпустил гулять по двору одного, потом извлек из большого сейфа все оружие, что у него было, и принялся его чистить, полагая, что вскоре может начаться такое, и времени на это совершенно не останется. Арсенал он дома хранил небольшой, но тщательно и с любовью подобранный. Штурмкарабин Драгунова со складным прикладом, штурмовое ружье «Сайгак» с барабанными магазинами на двадцать патронов двенадцатого калибра, ручной пулемет Калашникова с лентовым питанием и короткоствольный автомат Калашникова. Про несколько пистолетов и говорить не стоило – на Востоке они были привычны, как ложка для обеда. Ручной пулемет хранился в заводской смазке, и сейчас казачий атаман решил, что расконсервировать его самое время. Этим он и занимался под пристальным взглядом сидящего рядом алабая по кличке Верный. Разобрав пулемет, он доставал солидол из ствольной коробки, детали промывал в тазике с бензином, слитым с машины, а потом либо вытирал насухо ветошью и откладывал на клеенку сушиться, либо наносил тонкий слой оружейной смазки из пульверизатора. Верный сдуру сунулся носом к деталям и недовольно чихнул, шибающий в нос запах бензина ему не понравился.

– Дрянные времена настают… – меланхолично прокомментировал атаман свою работу псу, и умное животное, весящее столько же, сколько человек, наклонило голову, прислушиваясь к хозяину и пытаясь опознать в его словах какую-то команду. Алабаи очень умные, и сейчас пес видел, что хозяин чем-то встревожен. Потом на улице зашумело, и пес, повернувшись в сторону шума, напружинился и негромко зарычал.

– К нам? Да, Верный?

Пес продолжал рычать.

Машины остановились у дома атамана, он сам теперь это слышал. Потом кто-то прошел к калитке в высоком заборе.

– Алексей Павлович! – крикнули с улицы. – Это Стаднюк! Собаку уберите!

Про собаку в доме атамана все казаки хорошо знали – одного урока оказалось достаточно.

– Сейчас уберу! Пошли, Верный…

Отведя пса в конуру и застегнув на нем кожаный ошейник, атаман выпрямился, крикнул:

– Можно!

Через калитку действительно зашел Стаднюк, дежурный офицер из охраны генерал-губернатора, обвел взглядом двор, заметил разложенное для чистки оружие, привязанную собаку, руки казачьего атамана в солидоле и масле.

– Что произошло?

– Беспорядки, господин атаман. Пока подавили. Господин генерал-губернатор изволили видеть вас. Здесь все нормально?

– Как видишь, никаких беспорядков, за исключением того, что творится на столе, у меня здесь нет.

– Хорошо.

Стаднюк закрыл калитку, а через несколько минут ее открыл уже генерал-губернатор Междуречья князь Абашидзе. Здесь он ни разу не бывал.

– Что так живешь? – спросил он Белова первым делом. – Газон не поливаешь…

Газон и в самом деле совсем не походил на британский – весь высох.

– Времени нет. Извольте сюда…

Абашидзе сел на предложенный стул, с интересом огляделся.

– Неприятностей ждешь? – кивнул он на разложенное на столе оружие.

– А что их ждать-то. Они уже тут.

– Это верно… – кивнул генерал-губернатор. – Когда ты последний раз видел Бойко?

– Ефима Павловича? – удивился Белов. – Позавчера, а что?

– А что… А то, друг мой дорогой, что сегодня утром его выловили из Тигра!

Атаман удивленно посмотрел на Абашидзе:

– То есть?

– То и есть! Выловили из Тигра, в районе Аль-Саидии его прибило к берегу! С двумя пулями в груди!

Атаман перекрестился:

– Царствие небесное…

– Поминать потом будем. Что думаешь насчет этого? Вахрамеева, кстати, тоже нигде нет вот уже второй день – ни дома, ни на работе, нигде. Я не удивлюсь, если его просто унесло дальше течением.

– А что думать. Пусть полиция думает, мое дело – за порядком следить. Мы же в городе не работаем, в городе за всем полиция смотрит.

– Я не о том. Кто убил Бойко?

Белов пожал плечами:

– Да мне-то откуда знать, Теймураз Акакиевич?

– Не знаешь, так подумай! Ты что думаешь, его просто так? Он пистолет при себе постоянно держал, с охраной ходил.

– А как получилось, что охрана – ни сном ни духом…

– Как получилось… Под вечер вышел из машины в районе моста Джумрия, сказал, что его не будет час. Потом подняли тревогу, а нашли только под утро.

– По бабам, что ли, пошел? – недоуменно произнес Белов.

– По бабам? Ты что, совсем – того?!

– Так в том районе только и бабы по ночам на набережной. Все это знают.

– Какие бабы… Какие, к дьяволу, бабы?! Кто-то выманил его туда и убил! Вот я и хотел бы знать, кто? Ради кого он пошел бы без охраны на набережную?

Атаман изменился в лице:

– Так вы… Теймураз Акакиевич… на меня, что ли, думаете?

Абашидзе покачал головой:

– Ты-то с чего? Ты же русский. Вчера начался вооруженный мятеж в Тегеране, каждая сводка приходит – хуже предыдущей. Наместник в Константинополе собирает срочное совещание, все генерал-губернаторы обязаны присутствовать. Кого-то надо оставлять на хозяйстве. Как ты думаешь, кого оставить вместо себя?

– Так… Ефим Павлович и был за вас всегда.

– Верно. А если Ефим Павлович в морге лежит?

Атаман нахмурился:

– Тогда… третьим по старшинству получается полицеймейстер.

– Вот именно. Господин аль-Бакр. А ты знаешь, что он на четверть шиит?

– Откуда…

– Во-во. Он наполовину араб-суннит, на четверть – русский и на четверть – шиит. И мне совсем не улыбается оставлять его на хозяйстве в такое время.

– Так… Господин генерал-губернатор, я не достоин…

Абашидзе вздохнул. Вот потому Белов и не был до сих пор принят в организацию – туп как пробка. Решил, что он приехал назначения раздавать.

– Ты хочешь, чтобы Бакр работал у нас за спиной? Ты хочешь оказаться там же, где оказался Бойко – в Тигре? Нет? Значит, надо действовать.

– Мы должны его…

– Арестовать, – перебил генерал-губернатор, – только арестовать и препроводить в камеру до выяснения. А там все и выяснить. В частности, на чьей стороне полиция. Вообще, это была глупость, что мы его допустили в организацию, какой он, к чертям, патриот – арабская кровь на три четверти. Идем?

– Оружие брать?

– Возьми пистолет. Он может оказать сопротивление. Я его отвлеку. Он засел в здании полицейского управления, могут возникнуть проблемы. Там найдутся верные ему люди, поэтому потребуются и мои конвойцы, и твои казаки. Надо будет заехать в штаб казачьей бригады, взять оттуда сотню. На всякий случай.

– Я пойду переоденусь. – Белов скрылся в доме, понес туда все оружие, которое он просто сгреб на клеенку.

Появился он через несколько минут, обмундированный по форме, с большой белой кобурой на поясном ремне, с погонами и даже с полагающимся атаману перначом, хотя пернач сейчас исполнял не более чем декоративную роль.

Вместе они вышли к машинам, их было четверо, и вдруг увидели, как два бронетранспортера, поднимая дорожную пыль, идут на большой скорости со стороны Аль-Адля.

– Это что еще?.. – недоумевающе произнес генерал-губернатор и упал, сраженный двумя пулями.

В спину.

В следующее мгновение упали несколько сбитых на землю пулями конвойцев, их внимание было привлечено бронетранспортерами, и они так и не поняли, откуда им грозит реальная опасность.

Бронетранспортеры замедляли ход, из них на ходу прыгали вооруженные до зубов бойцы антитеррористической группы жандармерии.

Хлопнула, закрываясь, калитка.

– Атаман Белов, вы окружены, сдавайтесь! – громыхнул на всю улицу мегафон.

Атаман проскочил в дом, по пути отвязав собаку, схватил оружие, что попалось под руку – штурмовое ружье. С двадцатью патронами, снаряженными картечью, на близкой дистанции оно было эффективнее автомата. Перезарядил пистолет, обойма в котором была израсходована полностью, рассовал за пояс еще три…

Надо бежать…

– Атаман Белов, сдавайтесь! Шансов нет!

Откуда узнали?..

Выбежав через темный ход, он перемахнул через низенький заборчик, здесь дома строились целыми шеренгами, и забор, отделявший улицу, был выше человеческого роста, а внутри, между соседними участками – примерно по пояс. Экономили…

Как затравленный волк, с оружием наперевес, он пробежал через весь участок, маханул на соседний, потом перебрался на следующий. Там играли дети, они бросили игры и смотрели на него удивленными глазами.

Брать заложников он не решился, заложники лишат его мобильности.

Маханул на соседний участок, едва не упал, побежал к дому…

– Стой! – раздался знакомый голос.

Двое полицейских целились в него из автоматов, у них были бронежилеты и каски, держащие удар пистолетной пули. Лица были закрыты забралами из пулестойкого стекла.

За ними стоял аль-Бакр.

– Зачем ты их убил, Алексей?! – крикнул он. – Опомнись!

– Ненавижу! – крикнул в ответ казачий атаман, вскидывая штурмовое ружье.

Заработали автоматы.


Генерал-губернатор Междуречья Теймураз Акакиевич Абашидзе был еще жив, когда к нему подошел полицеймейстер аль-Бакр. Жандармы из антитеррористической роты положили его на носилки, один из них суетился, прилаживая капельницу. Аль-Бакр взглянул на него, тот еле заметно покачал головой.

Ибрагим аль-Бакр присел на корточки рядом с носилками:

– Теймураз?

Губернатор смотрел на него так, как будто впервые видел:

– Ты здесь?

– Да… Я здесь.

– Но это неправильно… Неправильно…

Генерал-губернатор Абашидзе умер.

Полицеймейстер Багдада тяжело поднялся на ноги.

– Здесь есть рация?

Ему протянули рацию, он настроился на волну, на которой работали полицейские и армейские части.

– Тишина всем, чрезвычайное сообщение. Сегодня, тридцатого июля второго года, я, Ибрагим Хасан аль-Бакр, полицеймейстер Багдада, дабы обеспечить спокойствие и безопасность города и всего Междуречья, своей властью ввожу на всей территории Багдада и Междуречья чрезвычайное положение. Режим чрезвычайного положения будет действовать бессрочно, до особого распоряжения. Приказываю всему личному составу воинских, жандармских, полицейских и казачьих соединений начиная с этой минуты действовать по плану чрезвычайного положения. Дополнительные указания будут переданы установленным порядком. Генерал войск полиции и жандармерии Ибрагим Хасан аль-Бакр из Багдада, конец связи.


…Когда-то давно в банстве Хорватском зародился нацизм. Эта отравленная идеология провозглашала деление людей по крови, по национальности. В сущности, разновидностью фашизма является агрессивный ислам, предлагающий делить людей на своих и чужих по признаку вероисповедания. Проклятый всеми цивилизованными странами нацизм во все времена старался рядиться в маски патриотизма, но разница между патриотизмом и нацизмом все же есть. Патриотизм предполагает любовь не к нации, а к Родине, к той стране, в которой ты родился и вырос и которая дала тебе все, что смогла. Генерал-губернатор Теймураз Абашидзе, несмотря на свое грузинское происхождение, стал нацистом – и ненависть ослепила его, причем настолько, что в ненависти своей он не смог рассуждать здраво и привычно назначил врага, хотя врага надо было искать, искать вдумчиво и кропотливо. Генерал Ибрагим Хасан аль-Бакр, родившийся в арабском квартале, бывший всегда изгоем, из-за того, что в нем была русская кровь, хоть и встал на тот же гибельный путь, но полицейское чутье пересилило в нем ненависть, и он все же смог хладнокровно и трезво оценить ситуацию. И найти истинного врага.

А вот атаман казачьих войск Алексей Белов, рядясь в одежды патриота и националиста, стал предателем. Это было совершенно невероятно для казака – и все же он им стал, и одному Аллаху ведомо, что бы он успел еще сотворить, если бы не был разоблачен. Увы, и в том, что ему удалось втереться в доверие к генерал-губернатору и творить то, что он творил, ему тоже помогла ненависть. И ее обратная сторона – любовь.

Атаман Белов долгое время имел дело со смертью. Он смотрел в пропасть и не понял, не уловил тот момент, когда пропасть стала смотреть на него. Тогда он умер.

А потом возродился…


31 июля 2002 года
Тегеран
Посольство Российской империи

Острая, режущая вспышка боли привела меня в чувство. Обычно между явью и навью есть какой-то промежуток, возвращение в мир людей происходит не сразу. Ты как будто качаешься на волнах, то погружаясь в черную бездну безмолвного спокойствия, то снова выныривая в мир людей. Здесь – все произошло мгновенно. Вот только что меня не было здесь, и вот – я есть.

Чье-то лицо – знакомое, но я не мог вспомнить чье – появилось в моем поле зрения. Человек посмотрел мне прямо в глаза, а потом закричал изо всей силы: «Доктор, доктор!» Я хотел ему сказать, что не надо так орать, потому что у меня голова представляет собой мешок с осколками стекла, и это чертовски больно. Я открыл рот, чтобы сказать это, но, к моему удивлению, не смог вымолвить ни слова. Потом опять – саваном навалилась тьма…

Второй раз я пришел в себя от грохота. Громыхало глухо и грозно, так что подрагивал сам воздух. В этот раз я почти сразу понял, что это.

Вспомнил я и того, кто сидел рядом со мной. Он и сейчас находился здесь.

– Варфоломей… Петрович… вы…

– Я, ваше высокопревосходительство, я… – Мой верный помощник был каким-то растрепанным, кое-как одетым и усталым. – Вот, отстранили меня, работы мне нет… решил с вами посидеть…

– Кто… отстранил…

– Военные. Взрывы слышали? Все деревья… Господи… делают вертолетную площадку. Говорят, что через час нас вывезут отсюда.

– Пить…

Вода была теплой, много дней простоявшей на солнце в графине. Но вкуснее ее сейчас ничего не было.

– Все… Хватит… Павел Васильевич сказал, нельзя много.

Так звали посольского доктора.

– Принц… Что с ним? – Говорить стало легче, вода смочила пересохшее горло.

– Похоронили… вчера еще похоронили, прямо тут, во дворе посольства. Их же надо до заката хоронить, у них такой обычай. А больше негде было, началось уже. Я фатиху прочитал, все как полагается.

Господи…

– Вали? – вспомнил я.

– Он, мерзавец. Добрался бы – своими руками растерзал бы. Мразь поганая, мы ведь ему столько платили, что он всю семью содержал, девять человек. И вот за такое… отплатил-то как, погань… Его за ворота выбросили, не стал я его хоронить, Александр Владимирович, Господь меня простит за это. Нет в земле места такой собаке.

– Найди…

– Так его уж…

– Найди гвардейцев. Кто стрелял. У ворот. Они здесь?

– Так здесь, в посольстве. На внешнем периметре флот, наши только внутреннее кольцо держат…

– Найди.

– Сию секунду, ваше высокопревосходительство. Лежите, не вставайте, вам нельзя.

Интересно – сильно или нет? Похоже, что сильно, хоть на мне и заживает, как на собаке, а пару недель поваляюсь. Или больше. Черт, как не вовремя!

За стеклами опять грохнуло – зарядом взрывчатки свалили очередное дерево. Это-то зачем, господи, есть же площадка! Потом эти деревья десятилетиями растить, зачем так валить-то…

Кто-то вошел в кабинет, я повернул голову – хоть это я мог сделать, ожидая увидеть Варфоломея Петровича. Но вместо него в кабинет вошел смутно знакомый офицер в черной морской форме, с оружием и бронежилетом. На груди – Георгий третьей степени, памятная медаль «За Бейрут». Знаки различия – майор от адмиралтейства, морская пехота. Понятно – эвакуационная группа, с авианосца.

– Господин контр-адмирал! – Понятно, для морпехов я именно контр-адмирал флота, то есть изначально свой, а не гражданский.

– Вольно…

– Майор от адмиралтейства Пескарев, одиннадцатая экспедиционная группа. Мы должны эвакуировать вас, поступил приказ.

– Отставить… пока. Гражданских эвакуируете, потом и я… с вами.

– Господин контр-адмирал, это приказ командующего флотом. Тем более – вы ранены.

– Отставить. Несколько часов еще поживу. Подойдите ближе…

Майор подошел.

– Помогите… Немного… вот так.

Я показал, что хочу не лежать как бревно, а сидеть.

– Вам док разрешил, господин контр-адмирал?

– Если лежа не помер, то и сидя выживу. Исполняйте.

Вместе нам удалось придать мне более приемлемое положение – теперь я не лежал, а почти сидел, опираясь на подложенные под спину подушки. Больно не было – видимо, обдолбали болеутоляющим, больно будет потом. Потому и голова как чумная…

– Докладывайте. Что происходит?

– Господин контр-адмирал, приказано эвакуировать весь гражданский персонал, всех русских. Десантники заняли аэропорт Мехрабад, основная зона эвакуации сейчас там, там приказано держаться. А мы отсюда вывозим тех, кто блокирован в зоне дипломатического квартала. Из города уже не прорваться.

– Что в городе? Вы держите периметр?

– Держим… пока. Армия – кто разбежался, большая часть на стороне этих… психов. Все как чумные. Только что докладывали – один обвязался взрывчаткой и на пост бросился… трое нижних чинов… безумие какое-то, господин контр-адмирал…

– Армия взбунтовалась?

– В основном разбежалась… потом уже эти разбежавшиеся в банды влились. У меня мало информации, господин контр-адмирал, мы не проводим разведку, у нас задача – вывезти всех отсюда, к чертовой матери… потом разбираться будем.

– Что значит – нет разведки? Вы опрашиваете беженцев?

– Так точно, господин контр-адмирал, опрашиваем.

– И что?

Разговор наш прервался, в кабинет сунулся Варфоломей Петрович, с гвардейцем, я заметил, как майор инстинктивно положил руку на рукоять пистолета. Нервы у всех на взводе.

– Заходите! За столом пока подождите…

Что-то неладное делается. Сам не могу понять что, но что-то очень неладное. Конечно, сама по себе экстренная эвакуация посольства силами морской пехоты – неладное дело, но все равно есть что-то еще.

Мысли путаются… Из-за ранения, что ли?

– Что говорят беженцы?

– Что все взбесились… вроде как. Жандармы друг в друга стреляли. Говорят, что тюрьму… не знаю, как называется… строгого режима на окраине города то ли штурмом взяли, то ли заключенные взбунтовались… в общем выпустили всех, там несколько тысяч человек сидело, в основном политические, из заговорщиков. Арсенал разграбили, на руках оружия полно. Стреляют постоянно.

– Что с армией? Где советники, что с аппаратом военного советника?

– Не могу знать, господин контр-адмирал.

Об этом узнали потом. Главный военный советник погиб, исполняющий обязанности дежурный офицер не нашел ничего более умного как вызвать в Тегеран весь советнический аппарат для получения указаний, как действовать в новой обстановке! То есть он своим волевым решением оголил воинские части, оставил их без советнического пригляда и помощи! Это в ситуации, когда местный комсостав, кто тайно власть ненавидит, кто доносы друг на друга строчит! Удивительное по глупости решение! Потом, когда все собрались в Тегеране, стало понятно, что ситуация уже идет вразнос. Несколько советников попытались выехать в расположенные у Тегерана части, прежде всего гвардейские части, – и пропали с концами. Потом выяснилось, что их растерзала разъяренная солдатня – агитаторы Махди уже там побывали. Дежурный в критической ситуации полностью потерял контроль над обстановкой, не смог поставить боевые задачи подчиненным ему частям, а у него были под рукой три усиленные дивизии! Эти дивизии так и не смогли выдвинуться к Тегерану для наведения порядка – хорошо, что хоть сумели занять оборону, а один из командиров дивизий по собственной инициативе выдвинул усиленную полковую группу и без потерь занял базу «Тегеран-Мехрабад», тем самым обеспечив нам плацдарм чрезвычайной важности и прекрасную эвакуационную площадку. Когда же из Санкт-Петербурга в ответ на панический запрос пришел приказ вскрыть конверт №… (он лежал в сейфе, и никто не запрещал вскрыть его и без запроса в Санкт-Петербург) и действовать в соответствии с планом развертывания при чрезвычайной ситуации, время было уже потеряно. Это тоже особенность Востока – здесь всегда присоединяются к сильному, кем бы он ни был. Если бы дежурный немедленно вскрыл пакет, приказал бы одной из дивизий сделать то, что она сделала – обеспечивая безопасность расположения, выдвинуться и захватить базу «Тегеран-Мехрабад» для обеспечения переброски в страну дополнительных сил, остальным двум – оставив в расположении по полку, оставшимися силами на бронетехнике броском выдвинуться к Тегерану, занять и обезопасить ключевые точки города… все могло бы сложиться по-другому. Увидев силу и решительность русских, многие офицеры присоединились бы к ним, присоединились бы части, прибывшие в город на парад. Но дежурный не нашел ничего лучше как отдать инициативу противнику, запросить Санкт-Петербург и потерять на это время, а потом вместе со своим аппаратом уносить ноги в Мехрабад, поближе к площадке для эвакуации. Воистину, ни один предатель не сотворит такое, что может сотворить трус и дурак.

Тем временем взбунтовались собранные для парада части, а это была немалая сила. После убийства шахиншаха на глазах у всех, после гибели командного состава армии и жандармерии не нашлось никого толкового, кто бы смог принять командование и при этом был бы авторитетом для нижних чинов. Их никто никуда не отвел – они так и сгрудились на площади, где должен был проходить парад. Потом появились агитаторы Махди, пошли слухи, что русские убили шахиншаха Мохаммеда, потом похитили принца Хусейна и тоже его убили, расстреляли в посольстве (о гибели Хусейна уже знали!!!). Взволновались нижние чины, тут же пошли разговоры про Коран, про грехи, про второе пришествие Махди, про его карающий меч. Потом очень своевременно появилась пленка, записанная очень хитро. Махдистов становилось все больше и больше, люди концентрировались у площади, кое-кто призывал перебить всех солдат, потому что народ немало натерпелся от армии, но махдисты громогласно выступили на защиту солдат, сказав, что они не виноваты в преступлениях режима и убийство солдат будет противно Аллаху. К утру на площади все нижние чины перешли на сторону мятежа, часть офицеров была перебита ночью, оставшиеся также перешли на сторону мятежа. Ни в одной боевой машине не было боеприпасов, но тут кто-то очень умный и прозорливый организовал их подвоз из разграбленного ночью городского арсенала. В итоге – к двенадцати часам дня в городе у махдистов была отлично вооруженная, усиленная артиллерией и танками дивизия.

– Хорошо, господин майор. Обеспечивайте эвакуацию.

– Есть! Разрешите идти?!

– Идите…

Варфоломей Петрович неодобрительно посмотрел морпеху вслед, но так ничего и не сказал.

– Павел Васильевич скоро придет, вам надо лежать. Не стоит принимать посетителей.

– Отлежимся… – попытался пошутить я, – на том свете. Иди сюда, добрый молодец. Докладывай.

– Фельдфебель Горбец, ваше высокопревосходительство.

– Какой полк?

– Павловский, ваше высокопревосходительство.

– Из гренадеров, значит.

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Без «превосходительств». Ты стрелял по шоферу?

Добрый молодец опустил глаза в пол:

– Так точно, ваше…

– Не бойся. Ты правильно поступил, он расстрелял бы нас всех, и тебя в том числе.

– Так точно…

– Рассказывай, как было.

– Ну… так, вы подъехали на машине, капитан приказал мне и фельдфебелю Иващенко вас встретить, проводить до здания. Вы вышли, сказали, что помочь надо. Иващенко побежал дверь открывать, она тяжелая, зараза. Вы из машины этого… раненого вытащили, которого похоронили потом. Я за машиной не следил, там же только шофер был, ваш шофер, я точно видел.

– Это он и был. Дальше.

– Потом… стрельба, вы упали, я развернулся и по машине… очередью. Потом Иващенко к вам подбежал, вы на ступенях лежали рядом с этим… Потом носилки… в посольство вас потащили. Мы думали…

– Шофер мой… Ты его насмерть?

– Так точно.

– Сразу насмерть? Говори честно.

– Ну… не сразу. Почти сразу умер, ваше высокопревосходительство.

– Ты что-то слышал? Ты был рядом, когда он умер?

– Так точно. Я в машину сунулся, чтобы пистолет у него забрать… змея, еще бы раз выстрелить мог. Или гранату взорвать.

– Он что-то говорил?

– …Так точно… одно и то же повторял.

– Что? Вспоминай.

– Он одно и то же твердил. Аллах акбар, Махди рахбар. А потом умер. Сразу…

За мной пришли через два часа, все эти два часа были наполнены опасным качанием люстры на потолке служебного кабинета да грохотом турбин вертолетов. Судя по всему, нам как суверену этой страны пришлось взять на себя эвакуацию не только собственных граждан, но и граждан третьих стран, пожелавших эвакуироваться. Как я потом узнал, эвакуацию на этом этапе обеспечивали двенадцать вертолетов Сикорского, все тяжелые, палубной авиации. Из них восемь работали «на коротком плече», вывозя людей из Тегерана в аэропорт Мехрабад, чтобы там пересадить их на самолеты военно-транспортной авиации, еще два – курсировали между Тегераном и авианосной группировкой, состоящей из атомного авианосца «Николай Первый», большого десантного корабля «Сибирь»[6], среднего десантного корабля «Капитан Николай Щербаков», ракетного крейсера «Лютый» и четырех эсминцев. Последний рейс все вертолеты должны были сделать длинным, все десять, на десантное соединение, вывозя нас и морских пехотинцев, обеспечивающих эвакуацию.

Мне вдруг пришло в голову, что с нашей эвакуацией русских в обезумевшем городе не останется.

Пришла целая делегация – Павел Васильевич, посольский доктор, абсолютно чеховский персонаж, напяливший зачем-то камуфляж, но оставшийся при своем большом кожаном саквояже, майор Пескарев и еще двое морских пехотинцев с алюминиевыми раскладными носилками. У всех, даже у доктора, было оружие.

– Это кто вас так… – Доктор безошибочно повернулся к Пескареву.

– Павел Васильевич… я приказал.

– Приказывать будете, как выздоровеете. Пока что я приказываю. – Доктор привычно приложил руку ко лбу, потом начал считать пульс.

– Долго мне так лежать?

– Если глупить не будете, через пару недель встанете. Пока с палочкой походите, через месяц и ее бросите. Чудак-человек, – доктор обращался со всеми без малейшего чинопочитания, – вы ведь в рубашке родились. Еще чуть правее – и до конца жизни в инвалидной коляске катались бы. А выше – остались бы без легкого. Нормально, перекладывайте! Осторожнее. И никаких!

О чем говорил доктор, я понял. Многие офицеры, даже раненые, считали ниже своего достоинства покидать поле боя, лежа на носилках, пытались выходить сами, опираясь на своих солдат, иногда это плохо кончалось, но вот такими были русские офицеры…

В коридоре посольства пыльно, дымно, шумно, свет не горел. Стекла выбиты, у цоколя второго этажа – наспех сооруженная баррикада и у нее пулеметный расчет, видимо, до подхода морской пехоты готовились к штурму здания. Дым – оттого что жгут документы, шифровальную аппаратуру, должно быть, уже уничтожили. Что будет с посольством, когда мы покинем его, – не знаю…

Лестница. Снова выбитые стекла, люди с оружием, кто-то тащит в охапку документы – сжигать. Света снова нет, только везде разбросанные ХИСы[7]. Жутковатые отблески в оконных проемах – уже ночь, но в городе идет бой, что-то горит. Все напоминает картину экстренной эвакуации при проигранной войне, и только Господь знает, вернемся ли мы вновь на эту землю.

– Осторожнее. Сюда!

Вот почему сваливали деревья – из них сделали баррикаду, их стволы внутри разрушенного, исковерканного сада – это последний рубеж обороны, на случай, если противник прорвется в периметр посольства. Лежа видно плохо, но понятно, что в городе что-то горит, трассы автоматных и пулеметных очередей огненным пунктиром рассекают небо, над городом на низкой высоте с воем проносятся истребители-бомбардировщики палубной авиации. То ли разведка, то ли запугивают, то ли что-то бомбят. То ли уже началась большая война. Прямо по ходу, освещаемый пламенем костров, стоит огромный «Сикорский» с закрытой аппарелью, около него – часовые в карауле, оружие наготове. Чуть в стороне несколько человек, военных и чинов из посольства, разбирают папки, которые подносят им в охапку и бросают прямо на землю, разносят их по саду, бросают в костры. Гражданские есть, но их не так много, видимо, большую часть уже вывезли.

– В основном вывозили с другой площадки, господин контр-адмирал, – словно угадывая мои мысли, сказал майор по адмиралтейству. – С Зеленой зоны. Здесь – только посольские и еще наша группа.

– Почему вертолеты стоят без дела?

– Сейчас подойдет звено штурмовых вертолетов, оно обеспечит периметр при отходе. Потом подойдут еще две машины, на этих мы вывезем гражданских, на последних – уйдем сами, под прикрытием. В пустыне организовали пункт дозаправки – штурмовики сюда без дозаправки не дотягивают, да и лишний пункт дозаправки – в любом случае неплохо.

Спланировано грамотно. Штурмовики действительно нужны, когда группы, которые держат периметр, начнут отходить с занимаемых позиций, их могут просто перебить до последнего человека, потому что основные потери бывают как раз при наступлении и отступлении, когда ты снимаешься с укрепленных позиций и вынужден передвигаться по местности, не имея защиты. А так – вертолеты нанесут удар и дадут возможность морским пехотинцам оторваться от преследования в тихих улочках посольского квартала. Нужно всего несколько минут, а потом вертолет унесет их.

– Долго еще?

Майор взглянул на часы:

– Скоро. Полчаса максимум – и мы уберемся отсюда.

В отличие от майора, который искренне радовался возможности побыстрее убраться из взбесившейся страны, я этому вовсе не был рад. Очень легко отступать – оттуда отступил, отсюда отступил, глядишь – и просрал, простите, все, что предки столетиями собирали. Труднее оставить завоеванное предками за собой, чего бы это ни стоило.

Но сначала надо выздороветь. Как можно быстрее.


Вертолеты появились над нами, как майор и обещал, через полчаса – несколько уродливых, похожих то ли на акулу, то ли на летучую мышь «В-80»[8], состоящих на вооружении морской пехоты и морской авиации: у них нет винта на хвостовой балке, и поэтому их проще держать в тесных ангарах судов. Один из вертолетов включил прожектор, ослепив нас, потом они ушли дальше, туда, где вскоре загремели взрывы…

– Нет! – твердо сказал я, когда меня подняли и понесли к раскручивающему лопасти «Сикорскому». – Не сейчас. Эвакуируюсь с последними машинами.

Майор посмотрел на доктора, растерянно посмотрел. Не исполнить приказ контр-адмирала флота он не мог. Тем более что он понимал – командир и в самом деле уходит с мостика последним, это дело его чести. И то, что я был беспомощен, привязанный к носилкам, ничего не меняло.

– Тогда я тоже остаюсь… – сказал доктор.

Майор, ни слова не говоря, перехватил автомат.

Вот в эти-то самые мгновения, когда в неверном свете догорающих костров в первые два вертолета грузились эвакуируемые, я увидел посла Пикеринга. Рядом с ним был кто-то, небольшая группа людей, видимо, из американского посольства, в том числе морские пехотинцы САСШ с оружием. Они вели его к вертолету, но посол тоже увидел меня, что-то крикнул и замахал руками – узнал. Но ничего больше сделать ему не дали – его же собственные телохранители из морской пехоты буквально на руках внесли посла в десантный отсек. Через пару минут, раскрутив огромные лопасти и погасив ими все костры, вертолет взлетел…


«Наши» вертолеты приземлились, когда стреляли уже за оградой. Сначала появились морские пехотинцы, веселые и злые, многие перевязанные, кого-то тащили на руках, кому-то просто помогали идти. Костры уже погасли, было темно как в аду, ночь освещали только трассеры и ХИСы, набросанные среди поломанных деревьев и пней. Со стороны посольства, со второго этажа непрерывной очередью заработал пулемет, посылая пули в невидимого нам противника – они летели так низко, что сопровождающие меня вынуждены были пригнуться. Отстреляв целую ленту, пулемет заглох – пулеметчики должны присоединиться к отступающим, дольше там находиться нельзя. Отступая среди деревьев, целых и поваленных, огрызаясь огнем, морские пехотинцы отходили в нашу сторону, к площадке, на которую уже садился вертолет. Прикрытия штурмовиков не было, в такой кромешной тьме существовала вероятность столкновения. Со снижающегося вертолета канониры тоже вели почти непрерывный огонь, на борта были установлены автоматические гранатометы, и их огонь выручал отступающих как ничто другое. Наконец вертолет приземлился на площадку, с уже открытой аппарелью, бортмеханик включил освещение в десантном отсеке, и меня, в числе первых раненых, втащили в грохочущее, дребезжащее чрево вертолета. Носилки поставили у самой кабины, как раз рядом с огневой установкой правого борта – канонир посылал короткие очереди из гранатомета, а в десантный отсек один за другим, самостоятельно и с посторонней помощью, запрыгивали морпехи, располагались на откидных сиденьях у стен, на полу, перезаряжали оружие, с кем-то уже колдовал санитар. Посольский доктор ругался на канонира последними словами, потом встал и пошел помогать раненым. А канонир все стрелял и стрелял, менял ленту и снова стрелял, потом турбины взвыли на оборотах, и огромная птица неожиданно легко оторвалась от земли, унося нас к своим.

Хвостовую аппарель закрыли не сразу, там была пулеметная точка, пулеметчик стрелял куда-то вниз, пристроившийся за нами хвост в хвост «В-80» тоже стрелял, опустив до предела свою пушку. И в распахнутом настежь зеве хвостовой аппарели я – вертолет качнуло – на мгновение увидел пылающий, подожженный во многих местах Тегеран…


28 июля 2002 года
Висленский округ, сектор Ченстохов
Седьмая тяжелая бригада
Казаки…

В город приказали не входить, ждать жандармерию.

Преодолев за два с небольшим дня расстояние от Варшавы до Ченстохова, седьмая тяжелая бригада встала лагерем у металлургического комбината, направив на пышущее жаром и дымом чудовище стволы скорострельных пушек. Рабочие, вот они-то действительно были патриотами Польши, даже во времена рокоша не остановили завод, не заглушили печи. Придя к казакам с делегацией, они получили заверение, что если со стороны завода не будут стрелять, никто и по ним не откроет огня. Тогда же, по просьбе самих рабочих, казаки выставили посты на заводе, чтобы боевики не проникли на него.

Сигнал тревоги прозвучал после обеда, обед уже успели умять и сейчас подумывали насчет сна, кто-то выставлял палатки, кто-то оборудовал периметр безопасности. Поставив бронемашины в каре, внутри организовали нечто вроде лагеря и штаба, развернули спутниковую антенну и даже подняли беспилотник, чтобы, не дожидаясь помощи, начинать самим разведывать и наносить на карту обстановку.

Тихон разобрался со своей порцией обеда и принялся за обслуживание оружия – стрелял он из него мало, большей частью справлялись пушки, только поэтому он счел возможным сначала пообедать, тем более что принять горячую пищу последний раз удалось два дня назад, все время, пока они шли к Ченстохову, пробавлялись сухпаем. Чистить оружие он пристроился на броне тяжелой БМП, насвистывая старинную казачью «Ой, то не вечер…», по этому свисту его, видимо, и нашел Буревой.

– Тихон! – Он вскочил на броню, какой-то красный, как из бани. – Что ты?

– А чего?

– Двигаться надо! Сполох!

– Что за сполох?!

– Крупная банда к границе идет, летуны ее засекли и немного потрепали, но у них, похоже, заложники. Мы ближе всего от них. Давай, садись в седло…

– Да пошел ты… Есаулом командовать будешь, – вяло ругнулся Тихон, понимая, что покой им только снится.

Тронулись на четырех тяжелых БМП – монстры по сорок пять тонн, способные держать выстрел из гранатомета и вооруженные пятидесятисемимиллиметровками, в то же время могут давать до шестидесяти километров в час на хорошей дороге. Вот сейчас они и шли по такой дороге в сторону австрийской границы, верней, не по самой дороге, а параллельно ей. На дороге было много брошенной техники, автомобилей, и расчищать ее было некогда…

Тихон на сей раз сидел не на броне, наблюдателем был другой. Ему досталось место в десанте, гулкое, тряское, вытряхивающее всю душу, но все же безопасное…

– Эх… к дому бы вернуться! Как жать зачнут – так бы и в помощь… – сказал один казак, заросший неопрятной щетиной, но с ласковыми и большими, словно у теленка, глазами.

– До белых мух тут простоим, – мрачно буркнул Буревой, – если не до следующего года.

– Варшаву же сдали, – возразил Тихон.

– Сдали… как сдали, то нам лучше и не знать. Мабуть, и лучше было бы с боем взять. Эти… видал, как зыркали? Непоследний раз здесь, браты казаки, ох, непоследний.

– А там-то что?

– Банда там, сказано же.

– Эх, ну не пойму я, браты, – вступил в разговор еще один казак, худой и чернявый, но крепкий как проволока. – Вот мы шли через деревню… ну, зараз километров за пять до города, помните?

– Ну?

– Как живут люди! У нас так атаманы не живут, как здесь казаки живут.

– Какие тебе тут казаки? Окстись.

– Ну, это я к слову. Живут здесь дюже богато… хоромины кирпичные. У кого и на три этажа. Баз[9] – так на целую ферму. Так чего же им надо, супостатам?

– Поляки…

– Приедем, у них и спросишь. Зараз ответят.

– Нет, зря как следует не брухнулись. Дурная здесь порода, выводить надо.

– Рот закрой.

Боевую машину в этот момент тряхнуло особенно сильно – ввалились в какую-то яму.

– Так чего же они… – не унимался один из казаков, – своих захватывают. Они же все про нацию гутарят – нация, нация…

– Задрал ты, Пахом… – беззлобно проговорил Буревой. – Как языком чесать, так ты первый. Иди у них спроси, мабуть, и ответят.

– Как дело делать – так тоже не последний.

– Ну вот… Сейчас и решим…

Боевые машины пехоты стояли на взгорке, направив скорострельные пушки в сторону села. Это здесь село – в России такое село назвали бы поселком частного жилья, просто не верилось, что такие дома могут себе позволить обычные крестьяне, а здесь даже одноэтажные дома были из красного кирпича.

Контрабандисты, понятное дело.

Подошел еще один грузовик, в нем были тоже казаки – местные, выдержавшие осаду в одном из секторов, пунктов временной дислокации, – в осаде и со снабжением только по воздуху, они дождались броска русской армии на запад и вчера были деблокированы. Техники было много, ВВС царили в небе, а вот людей не хватало почти везде[10].

– В банде человек пятьдесят, вооружены автоматическим оружием. Мы запустили беспилотник – в населенном пункте одни бабы. Да эти еще… И дети. Почти ни одного мужика не видели.

– Мабуть, они к себе домой и пришли?

– Не… Неместные эти. Видно.

– А что, казаки тогда где?

– Казаки… – передразнил коренастый, с седой неопрятной бородой сотник, он пробыл все это время в осаде и за эти трудные дни весь поседел. – Сами еще не поняли, где? Бандитский край, бандит на бандите…

– Пьют?

– Нет, не видели.

– Странно, здесь спирта в домах полно. Могут напиться, потом заложников начать расстреливать под это дело, – сказал сотник, – а ночью пойдут на прорыв. Заложников возьмут, на них же навьючат то, что с собой будут брать, как заводных лошадей спользуют[11]. Остальных и порешить могут…

– Так уж и порешить, – высказал сомнение один из мобилизованных, в звании старшего урядника.

– А и порешат! – вызверился местный сотник. – Не знаешь, а гутаришь! Я тут не одну неделю кувыркаюсь, сюда ехал – волосы как вороново крыло были. Сейчас посмотри! Проедься по деревням, посмотри, что там творили!

– Смолкли зараз! Не время!

Казаки, раздухарившись, могли бы и за грудки друг друга – осадили назад.

– Надо окружить станицу. Не дать вырваться.

– Нас мало, фронт сформировать не сможем. Прорвутся, ночью тут темень хоть глаз выколи. Им только до леса добежать, там ищи-свищи. Подмоги не ждать до утра, к утру их уже не будет. Пойдут на прорыв, пойдут. Они все понимают…

– А техника у нас?

– А заложники?

– Может, сформировать сплошную линию заграждения к югу? Они на юг пойдут.

– С чего взял! Они куда угодно пойдут, им только до первого леска. Местные все поголовно – за них, спрячут.

– Тогда только штурм остается. Ночью. Пластуны есть?

– Ушли уже пластуны туда…

Польское село…

Казалось бы, обычное село, обычные крестьяне. Да нет, не те, не обычные…

Польское приграничное село – место, где в одном котле – национализм, шовинизм, ненависть (особенно к евреям-жидам), презрение к закону, контрабандный спирт, разборки из-за него. Ненависть к русским, к казакам.

Адское варево получается.

При всем при том – поляки аккуратисты, почти как германцы. Все чистенько, улицы часто даже не заасфальтированы, а замощены брусчаткой. Аккуратные дома – их строят из кирпича, благо глина есть, а русская власть не берет податей с обжига кирпича и некоторых других ремесел, чтобы люди занимались делом, а не шастали через границу со спиртом и с оружием. Но поляков на все хватает – и на спирт, и на кирпич.

Самое главное здание в селе – это не сельская ратуша, орган местного самоуправления, наподобие земств в России, а костел. Костел для поляков – больше чем костел, только через костел, через единую молитву по субботам можно ощутить себя поляком, почувствовать принадлежность к польскому народу. В Польше в костел ходят не меньше шестидесяти процентов населения – все католики. Пойти в костел – значит не только вознести молитву Господу, который для всех един, но и вознестись самому над тупым русским быдлом, исповедующим византийское лукавое православие. Только собака не ходит в костел по субботам.

При этом предельно практичные поляки использовали костел не только для молитв. В каждом костеле был большой подвал, раньше, когда еще бывал голод, туда ссыпали часть урожая, это был как бы неприкосновенный запас для всего села, для всей общины. Сейчас случаев голода не было, а большие подвалы прекрасно подходили для хранения оружия и канистр со спиртом. Если казаки обыскивали костел, можно было по этому поводу поднять скандал до небес.

Бандиты пришли в село из леса. До этого они пытались выехать по дороге, вывозя на колонне большегрузных машин «нажитое», – но над дорогой появились русские штурмовики. Оставшиеся в живых «работники ножа и топора, романтики большой дороги», спасаясь от огня автоматических пушек, кинулись в лес, бросив машины. Добежали не все, и потому они были злы.

Все произошло ночью – они рассчитывали, что русские по темноте не летают, но ночь их не спасла.

Проплутав по лесам почти до полудня, они вышли аккурат к селу – грязные, испуганные, озлобленные, вооруженные. Раньше бы поопасались – здесь у каждого ствол под подушкой, но теперь законов никаких не было. Да и знали они, что все мужчины ушли защищать неподлеглость Польши, мало кто остался по домам. Опасаться было нечего и некого.

Немногочисленные жители, увидев идущих из леса боевиков, вышли на улицу – мужчин почти не было, бабы, старики и дети. На руках у бандитов были повязки польского, бело-красного цвета, но это сейчас ничего не значило.

Престарелый ксендз в черном одеянии, с крестом в руках шагнул вперед, навстречу бандитам:

– Во имя Господа нашего…

Договорить священник не успел – один из бандитов ударил его ногой в грудь, и ксендз упал. Остальные селяне заволновались, но стволы автоматов и пулеметов были нацелены на них с расстояния в десяток шагов.

Дальнейшие действия банды были хорошо отработаны, в зачистках они уже успели поучаствовать. Немногочисленных мужчин и подростков отделили от толпы, загнали в крепкий, тоже каменный сарай и заперли. Расстреливать не стали, поляки все же. Узнали, нет ли русских и жидов – одного человека, который показался похожим на жида, старика, расстреляли на месте. Потом пошли в село, присматриваясь к бабам.

Кто это был? В основном банда состояла из дезертиров насильняка. Одним из последних королевских эдиктов Борис Первый объявил насильственную мобилизацию на защиту неподлеглости Польши в западных регионах страны, так называемый насильняк. На запад Висленского края подвезли немало оружия из Австро-Венгрии, да и контрабандного здесь хватало. Получая оружие, местные, а здесь никогда не чтили закона – использовали его для разборок с конкурентами и своими же, для сведения счетов. Убивали русских, сербов и жидов – тех, кого могли найти, тех, кто не успел уйти к казакам или убежать. Потом, когда русские (считалось, что это сделали русские) похитили Бориса Первого прямо из Ченстохова, оборона запада Польши стала постепенно разваливаться, русские пошли в наступление не сразу, а только увидев, что она разложилась в достаточной степени. Составленные из насильняка подразделения, а они формировались по территориальному признаку, мгновенно превращались в банды. Не все, конечно, – кто-то закапывал оружие и расходился по домам ждать русских. Придут русские, проведут проверку паспортного режима – для тех, кто разошелся по домам и не оказывал сопротивления, наверняка выйдет амнистия. Как немного уляжется, так и опять можно будет жить в нормальном государстве, гнать через границу спирт и бадяжить из него паленую водку. В конце концов – этот рокош был какой-то дурацкий, несерьезный, одни убытки от него получились.

Скорее бы порядок…

Бандиты заняли костел, наверх поставили снайпера и пулеметчика, выставили несколько постов, чтобы люди не разбегались из села. В подвале костела нашли, естественно, спирт, первого, кто хлебнул адского зелья, командир пристрелил. Это оказало отрезвляющее воздействие на остальных – иначе могли бы перепиться.

В костеле же устроили туалет. Решили дождаться ночи и сдергивать. Группа пошла мобилизовывать носильщиков, зарезать несколько свиней на жратву и заодно присмотреть красивых баб. Война всегда предполагает насилие – и над женщинами в том числе. Оно будет до тех пор, пока есть война.

Среди тех, у кого хватило ума не выйти к «освободителям» – а некоторые восприняли их именно так, была и девятнадцатилетняя Маритка. Отец был в тюрьме – попал туда за спирт, брат пошел служить в армию, чтобы получить там необходимые навыки и, вернувшись, тоже заняться контрабандой спирта. В доме были только она, мать и младшая сестренка. Такие семьи в деревне имелись, им помогала мафия, польские воры из кассы взаимопомощи, общака, куда отстегивали все, кто был на воле и делал дела.

Маритка росла, как стебелек травы, после окончания гимназии хотела поступить в Варшавский политех, но не удалось. Осталась в деревне, чтобы на следующий год попробовать еще раз. А пока устроилась в пекарню к пану Гнедому – это фамилия такая странная была. Пан Гнедый, улыбчивый толстяк, типичный повар с картинки, обрадовался такой работнице. Он был весьма неловким, а в пекарне места мало, и так получалось, что они часто сталкивались – она, когда шла за свежей выпечкой, и он. Приходилось терпеть.

Кавалеров у Маритки хоть отбавляй, особенно настойчивым был один, по имени Казимир, но ей никто особо не нравился. Казимир был красивым, но не деловым каким-то, не хватким – она это чувствовала. Такой ей не нужен, постоянного кавалера, а потом и мужа она рассчитывала найти в Варшаве.

Бандитов она рассматривала, спрятавшись на крыше, и когда увидела, как один из них пнул ксендза Грубера, так что тот упал, поняла, что пришла беда.

Матери дома не было, и предупредить ее никак не получалось, но вот Ленка дома была. Именно Ленка, не Лена – так звали младшую сестру. Она родилась как раз до того, как взяли отца, ей было девять лет, и ждать отца ей оставалось еще три года – тогда за контрабанду столько не давали, но отец еще и таможенника тяжело ранил, пытаясь уйти. Внешне она была почти точной копией сестры – зеленоглазая ведьма.

Маритка ворвалась в дом через дверь, ведущую в кухню из сада, заполошно огляделась:

– Ленка! Ты где?

Ответа нет.

Комната… Гостиная… помнящая еще руки брата, он сам все тут делал перед тем, как пойти служить. Никого. Еще одна комната – спальня матери – никого.

Маритка в панике ринулась наверх, лестница была узкой, винтовой, она чуть не упала. Комната за комнатой – нигде.

– Ленка!!!

На улице уже кто-то шел, это было слышно. Она бросилась вниз.

– Не нашла, не нашла…

Сестра выскочила из кухни, чумазая, обезьянничая и строя рожи.

– Глупая! Что ты делаешь?!

– Не нашла… – Сестренка осеклась, понимая, что происходит что-то нехорошее.

– Пошли прятаться.

– А зачем?

Маритка, не отвечая, потащила ее из дома:

– Надо. Сейчас мы спрячемся и будем сидеть тихо-тихо…

В каждом доме здесь было где спрятать и где спрятаться. Приходили с обысками, искали спирт, оружие, разыскиваемых. Прятались и прятали кто где.

– Сейчас казаки придут. Надо затаиться.

– Да… поняла.

Здесь это было понятно каждому ребенку – раз идут казаки, значит, надо прятаться.

В этом доме прятались в двух местах – подвал был двухуровневый, но этого никто не знал, второй тайник – у сарая со скотом. Что-то вроде фальшивой стены – не каждый найдет, хоть и неудобно.

– Давай. Быстрее.

– А где казаки?

– Идут, прячься! И тише!

…Трое дезертиров – у одного из них был ручной пулемет – подошли к раньше богатым, а теперь обветшавшим воротам. Сквозь краску кое-где проступала ржавчина. Один из боевиков забухал ногой по воротам:

– Открывай!

Ответа не было.

– Открывай, не то зажжем!

Ворота уныло гудели, но толку не было. На дворе злобно лаяла собака – Маритка не догадалась спустить.

– Нету никого…

Один из бандитов злобно ощерился:

– Есть… Это Лесневских дом. Лесневский мне по жизни должен, сука! Я его из-под земли достану.

– Да мызнул он.

– Не… Сам он зону топчет, гнида, но у него баба тут и дочки две. Я их из-под земли достану и впорю – из глотки вылезет!

Один из бандитов, видимо, еще не до конца потерял совесть:

– Детей-то пошто? Не по закону. На кичман зарулим – за беспредел отвечать будем, в параше утопят за такое. Я не подписываюсь.

Бандит, злобно ощерясь, достал пистолет:

– Сейчас кругом беспредел – одним беспределом больше! Рокош все спишет! Не хочешь – постой в стороне, посмотри. Отойди.

«Браунинг» гулко бухнул дважды, бандит пнул двери, и они поддались.

– Пошли!

Навстречу, исходя злобным лаем, рванулась сидящая на цепи собака – бандиты вскинули оружие, и разорванный очередями кобель покатился по земле, окропляя ее кровью.

– Э, пан Лесневский! Я пришел!!! – заорал бандит.

Маритка вздрогнула – лай, очереди, а потом еще крик. Кто-то выкрикнул их фамилию! Значит – пришли за ними.

Она знала правила. Каждый, кто замаран в криминальном бизнесе, в любой момент может ответить за свои дела – немало в приграничном лесу безымянных могилок, а у местных исправников – нераскрытых дел-глухарей. Но семьи трогать было нельзя, разбирались мужчины между собой. Только последние беспредельщики осмеливались трогать семьи – для них любой приговор суда означал смерть. Попади такой в камеру, его насиловали, а потом мучительно убивали. Места для таких, что по ту сторону закона, что по эту – не было.

– Это нам крикнули? Это казаки?

– Молчи! Тише! Ни слова!

Маритка сделала страшное лицо, замахнулась, и сестра и в самом деле испугалась.

– Тише!

Только бы не сюда… Только бы не сюда…


Бандит вышел в сад, подозрительно огляделся. Он не верил, что Лесневских нет дома – хотя бы потому, что на первом этаже горел свет, а на столе – приготовленная недавно еда. Лесневский в свое время сильно подставил его самого и его брата – в той разборке брат погиб, а он сам чуть не стал инвалидом, получив три пули из автомата, но врачи выходили. Теперь он жаждал свести счеты, хотел специально съездить сюда, но получилось так, что они вышли на это село. Словно сам Йезус ведет его по дороге мести.

Или Сатана – какая разница.

Бандит решил помочиться. Подошел к скотному двору, расстегнул ширинку, начал мочиться на стену, когда услышал шаги.

– Что? – не оборачиваясь, спросил он.

– Никого. Мызнули.

– Здесь где-то они… Здесь у каждого, будто у лиски, нора, и не одна. Искать надо.

В огород ворвался третий бандит:

– Казаки! Окружают!


– Где мама?

– Она…

– Говори.

– Она сказала не говорить… она к этому пошла.

У мамы был друг сердца, любовник, в общем. Как к этому отнесется отец, Маритка не знала, но сейчас она испытала облегчение. Значит, матери нет в селе вообще, и опасность ей сейчас не угрожает.

В их небольшом темном укрытии отвратительно воняло мочой – часть все же просочилась.

– Мари…

– Тихо ты!

Бандитов уже не было, она смотрела через доску, там был вынут сучок. Почему они убежали, она не поняла.

Но если начнут искать, рано или поздно найдут. Она понимала, что такое беспредельщики, и не ждала от них ничего хорошего.

Надо бежать…

Внезапно она вспомнила кое-что. Брат показывал.

Подпрыгнув, она уцепилась за нужное место, и тяжелый сверток увесисто бухнулся на вытоптанную землю. Сверток был из промасленной бумаги и перевязан в несколько оборотов веревкой.

Маритка перегрызла веревку, отплевалась. У самого низа немного проникал свет, доски неплотно прилегали к земле, она осторожно положила промасленную бумагу туда. Брат предупреждал, что это – только на самый крайний случай, и этот случай настал.

На бумаге лежал тщательно смазанный пистолет-пулемет «МР-5», толстая сосиска глушителя к нему, несколько магазинов и патроны DWF в белых коробочках. Там же была специальная губка – она впитывала влагу и не давала появляться ржавчине.

– Что там? – полюбопытствовала сестра.

Маритка, не отвечая, разорвала одну из коробочек, блестящими золотистыми патронами начала набивать магазин, ругая себя за то, что не обгрызла ногти.

…Снайпер выстрелил. Раз, потом еще раз и еще. Проверяет среднюю точку попадания, пристреливает незнакомую винтовку. На винтовке глушитель, с такого расстояния выстрелы не слышны.

– Ориентир – костел. Расстояние восемьсот двадцать. Снайперский расчет, второй номер с пулеметом.

Снайперский расчет даже не заметил, что село обстреляли. Впрочем, какой там снайперский расчет, один мудак с винтовкой и другой мудак с пулеметом, никто из них даже не ведет наблюдения.

– Есть.

– Второй ориентир. Красная крыша, на ней петух, двести влево. Девятьсот семьдесят. Назовем «петух».

– Есть.

Петух был жестяной, не настоящий. Крестьянский символ фарта, не воровской.

– Правее сто, крыша синего цвета, на ней кот. Расстояние семьсот сорок. Ориентир назовем «кот».

– Есть.

Вот это уже символ воровского фарта. Кот – Коренной Обитатель Тюрьмы.

– Ориентиры есть, господин урядник.

– Вижу…

Урядник – у него на шевроне была нетипичная для казаков звезда, как еврейская, только пятиконечная и черная, лежал уже больше часа, не шевелясь. Тихон никогда не видел такого… и такой звезды он тоже не видел. А спросить опасался – внешний вид урядника не располагал к расспросам. Он почти ничего не говорил – Тихон не слышал от него фразы длиннее трех слов, а часто он обходился одним. Он мог долго, очень долго лежать и не дышать – Тихон мог поклясться, что это так…

Черная звезда на шевроне означала не знак дьявола, как это кому-то могло показаться. Это был знак специального подразделения с Дальнего Востока и обозначал он сюрикен – метательную звезду ниндзя. Граница с Японией у России была большой, и гости оттуда приходили самые разные, в том числе и воины-тени. Казаки из этой специальной группы добровольцев занимались тем, что собирали обрывки информации о боевой подготовке ниндзютсу и пытались что-то перенять для себя. Сейчас снайпер дышал, но дышал он в пять раз реже, чем дышит нормальный человек. Так в полуанабиозе он мог пролежать день, потом ночь, а потом еще один день. Там, где он служил, он тоже побывал в осаде – поляки сами сняли ее через несколько дней. Потому что по ночам у них бесследно пропадали люди.

Урядник молчал. И Тихон молчал. Тихон не знал этого урядника и никогда его не видел, тот был не из Вешенской. Просто почему-то он осмотрел казаков и молча показал в его сторону пальцем, и Тихону отдали приказ сопровождать урядника и прикрывать его. В каждой БМП лежал комплект вооружения для пехотного отделения, среди них была и снайперская винтовка Драгунова со складным прикладом. Эти четыре винтовки сейчас пришлись как нельзя кстати, но в дело пока не пошли.

И все бы нормально… Только вот как-то неуютно было лежать Тихону рядом с этим странным урядником. Как будто сзади смотрит кто, сверлит глазами затылок. Очень неприятное чувство…

Тихон оглянулся украдкой. И НЕ УВИДЕЛ снайпера. Хотя он должен был лежать в метре от него!

Не поверил – не мог он испариться. Моргнул – да вот же он… лежит.

Чудеса[12]


– Послушай меня. Ты помнишь, как ты бегала за калиной?

– Да. Помню…

– Вот и хорошо. Сейчас мы побежим так же, быстро-быстро. И тихо.

– Как феи?

– Да, милая. Как феи.

Ленка шмыгнула носом:

– Это ведь не казаки.

– Кто, милая?

– Эти… дяди. Они по-польски размовляли, я слышала.

Маритка не знала, что ответить. Иногда сестра начинала задавать такие вопросы, что хоть стой, хоть падай, а отвечай.

– Это бандиты. Они плохие дяди.

– А они за нами пришли или к папе?

Маритка вспомнила, что ей показывал брат. Затвор на этом автомате – впереди, надо вставить магазин и отвести затвор назад, а затем отпустить. После этого можно будет стрелять. Здесь все умели стрелять, и брат – отца тогда уже не было – не раз вывозил ее в лес. Так тут жили. Но она не знала, сможет ли выстрелить в живого человека.

– За нами, Ленка. За нами.

– А папа плохой?

Вот и думай, как тут ответить.

– Папа не плохой… Папа… запутался, понимаешь?

– Нет.

– Вырастешь – поймешь. Помни – тихо-тихо, как феи. Пошли.

Лаз был внизу, не на уровне глаз. В этом была одна из хитростей – человек всегда ищет что-то на уровне своих глаз, своего роста, потом – выше и только в последнюю очередь – ниже. Пригибаться для человека – несвойственно. Она в последний раз посмотрела, нет ли кого, отодвинула заслонку и вылезла первой.

Никого. Только какой-то шум на улице, крики.

– Пошли. Быстрее, быстрее, вылезай!

Ленка испачкалась, но вылезла… И вместе они побежали – дальше там был сад, плодовые деревья, которые сажал еще отец, а были и дедовской посадки яблони. В самом углу садика небольшой навес, там были инструменты, и там любил работать отец – он, когда не таскал через границу спирт, занимался столярным делом, был отличным столяром. Там же калитка, ведущая на зады, из деревни.

– Тихо, давай. Бежим к лесу, хорошо?

– Хорошо.

Она открыла калитку…

Ленка, маленькая, проскочила, а она попала в чужие лапы, но тоже умудрилась вывернуться. И растянулась на земле, не удержалась.

Один из бандитов, небритый, злобный, смотрел на нее, ухмыляясь:

– Яка гарна пани… Пана Лесневского дочка?

Маритка, забыв, что у нее на боку автомат, даже не попыталась воспользоваться им – она поползла от бандита.

– Ленка, беги!

Бандит ничего не успел сделать – на белой рубахе, с левой стороны, напротив сердца, брызнуло красным, вдруг появилась сочащаяся кровью дыра. Он недоуменно посмотрел на нее, а потом его колени подогнулись, и он упал, где стоял.

– А…

Она начала, отталкиваясь ногами и руками, отползать от бандита. Потом перевернулась, как кошка, вскочила на ноги и бросилась опрометью, вопя, словно сирена – бегать, как фея, увы, не получилось…


– Цель, – произнес снайпер. Казак посмотрел в стереоскопический прибор наблюдения, который ему выдали и с которым наказали обращаться очень осторожно, потому как если разобьешь – вычтут за него. Казенная вещь.

– Гражданские, – по-уставному ответил Тихон, он не знал, как обращаться со своим соседом, тот был в казачьей форме, но казачьего в нем было очень мало. – Двое. Э… оружие, господин урядник. У одной оружие.

Треск пулеметной очереди заставил Тихона нервно вздрогнуть, дрогнуло и изображение в трубе.

– Цель, – повторил урядник, – наводи.

Связаться со штабом он так и не подумал – в этих играх никто ни у кого не запрашивал разрешения.

Никто не собирался вызывать переговорщиков, выслушивать какие-то требования бандитов, предоставлять им наркотики, вылет в другое государство на самолете. Правила были хорошо известны обеим сторонам. Казаки попытаются вызволить заложников, если смогут. Бандиты, прикрываясь заложниками, попытаются прорваться в лес. Но тот, кто вылез за пределы села, тот, кто неосторожно ведет себя на улицах – тот мишень. Снайперы уже здесь, и они не станут долго размышлять…

Таковы правила. Может быть, поэтому случаи захвата заложников в Российской империи были очень большой редкостью.

– Ориентир – костел. Восемьсот двадцать. Пулемет.

Пулеметчик на костеле увидел бегущих к лесу баб, верней, бабу и ребенка, и ему захотелось поупражняться в стрельбе. Цепочка пыльных фонтанчиков взрезала поле возле ног бегущих, ребенок упал, но начал подниматься. Ранена? Теперь Тихон видел, что это маленькая девочка. Каким же гадом надо быть…

Бухнула и винтовка и сразу же – еще раз. Сам Тихон неплохо стрелял, но никогда не слышал, чтобы два точных выстрела можно было сделать с такой скоростью. Господи, нужно же повторно прицелиться…

Один из бандитов вылетел из гнезда наверху костела и полетел вниз, второго видно не было. Тихон вдруг понял, что в живых нет уже обоих – ни снайпера, ни пулеметчика.

– Левее на три деления от ориентира «петух». Семьсот девяносто. Две цели.

И снова – сдвоенный выстрел. Две небольшие фигурки – один из бандитов пытался вести прицельный огонь с колена – сбитыми кеглями упали на землю.

Джинба-иттай…

Искусство единения всадника и коня. Японские самураи, используя юми, средний японский лук, умудрялись попасть в цель размером примерно в половину от современной мишени для стрельбы из лука с пятисот шагов. При этом стреляли они не с места, а с бешено несущейся лошади! Тренировались по-разному. У каждого самурая, имевшего желание практиковаться в стрельбе из юми, был специальный загончик, туда слуги загонял бродячих собак. Некоторые тренировались в стрельбе по крысам, ставя приманку.

Многому, очень многому может научить Восток…

– Они бегут к нам. – Тихон зашевелился, но вдруг словно что-то невидимое придавило его к земле.

– Лежи. Они придут, – сказал урядник.

Девчонки – на таком расстоянии они уже не воспринимались как гражданские единицы, это были именно люди, вдруг немного повернули, теперь они бежали прямо на них.

Лес ждал их…


…Строчка фонтанчиков полоснула у самых ног, больно брызнул песок и мелкие камешки. Маритка вдруг поняла, что стреляют ПО НИМ.

– Беги!

Ленка споткнулась и упала на полном бегу.

– Ленка!

Девочка начала подниматься. Пулеметчик дал новую очередь, пыльные фонтанчики били в опасной близости от них.

Она подхватила сестру, хотя девочка и сама вставала. С ужасом Маритка заметила, что лицо у Ленки в крови.

– Бежим!

Сердце колотилось в груди, как пойманная птичка. Лес был совсем рядом – и в то же время лес был безумно далеко.

Делать нечего – она так и потащила притихшую, сопящую сестру на руках, выбиваясь из сил. В спину им больше никто не стрелял. Ей показалось, что в одном месте деревья растут ближе, потом она попытается понять, почему ей так показалось, но так и не поймет. Она бросилась туда… спасительный лес, здесь все время прятались от казаков, а теперь прятаться придется от бандитов. Но ничего… рано или поздно уйдут, не впервой.

Она вбежала в лес, ветка хлестнула ее по лицу. А потом лес расступился и обхватил ее, она даже сделать ничего не успела, ничего не успела понять. Только пискнула, словно котенок, Ленка.


– И откуда это у тебя, пани?

Лес стоял перед ней в образе человека – страшного человека, она никогда такого не видела, если бы в других обстоятельствах, подумала бы, что лесовик. Но это был не лесовик – лесовики не говорят по-русски и не интересуются оружием.

Если попалась к казакам – надо молчать.

Человек был не просто большим – ей он показался гигантом. Под два метра… уж на что был здоров брат, а этот здоровее, камуфляж и измазанное черным и зеленым, словно у угольщика, лицо. Руки тоже черные, а на голове – черная шерстяная шапочка.

Казак покрутил автомат, которым Маритка так и не смогла воспользоваться, в руках, потом попытался отвинтить глушитель. Он не поддавался. Казак с удивлением вгляделся:

– А, вот так…

Глушитель крепился не на резьбу, а на быстросъемный замок. Надо было поднять что-то типа замковой дужки, и он снимался быстро, просто и удобно.

– Где нашла? – спросил казак.

– В лесу! – с вызовом ответила чуть пришедшая в себя Маритка.

Казак стащил с себя черную шапочку, и Маритка вдруг увидела, что у него светлые, чуть вьющиеся волосы цвета ржи. Почему-то именно сейчас она начала воспринимать его как человека, а не как темную, враждебную силу.

– А домой зачем поволокла?

– Ну как… Вещь… Продать можно.

– И задорого, – поддакнул казак, – только против закона. Жарко тут…

– Не нравится, не ходите! Не ваша земля!

Казак покачал головой. Маритка поняла, что он очень молод.

– Как знаете, пани, – ответил он без злобы. – А что ж не стреляли?

– Не умею.

– Плохо. Много их там? – Казак мотнул головой в сторону деревни.

– Не знаю. – Маритка перешла на нормальный тон, она вдруг поняла, что стоящий перед ней человек, пусть так ужасно выглядящий, не злой, не жестокий и не собирается причинить зло ни ей, ни цепляющейся за ее ногу маленькой сестре. – Человек тридцать, даже больше, наверное. С оружием все. Они ксендза избили, я видела…

– Ксендза?

– Ну… Священника.

Казак покачал головой:

– Это плохо. А этого… знаете? Что вас ловил.

– Нет.

– К деревне можно скрытно подойти?

– Как?

– Ну… чтобы не видел никто.

– Нет, наверное… специально же так строили… – сказала Маритка и осеклась. Казак посмотрел на нее и все понял. И она тоже кое-что поняла.

Глаза зеленые… ведьмины.

Казак, не сводя с нее глаз, достал рацию:

– Седьмой, вызываю штаб. Господин сотник, тут двое гражданских сбежали… Да, мы… минус пять… Говорят, человек тридцать, все с оружием, священника избили… так точно. Есть.

Казак убрал рацию:

– Сейчас вас заберут. До завтра посидите при штабе.

И впрямь ведьмины глаза… Утонуть можно.

– Как тебя… зовут? – неожиданно для себя спросила Маритка.

– Тихон меня зовут, – просто ответил казак. – С Вешенской мы, с Дона. А тебя?

– Маритка… Лесневская. А это Ленка. Сестра моя…

– А мы от казаков хотели прятаться! – внезапно наябедничала Ленка. Молодой казак только улыбнулся.

– Нехорошо ябедничать. Сейчас за вами придут, при штабе покормят… мабуть, сготовили уже. Голодные?

– Скоро вы… с этими?

– Да, думаю… к ночи и разберемся…


– И вот еще. Ты… если надумаешь сюда шановну паненку какую привезти, так знай наперед – на круге запорю!

– Так дядя Митрий…

– Цыц! – старших обсуждать! Дядя Митрий отродясь без царя в голове живет, он младшим был, а я старшим, вот все розги мне и доставались. Зато я человеком вырос! Сравни, как он живет, и как мы. Тем более здесь девки есть, одна другой глаже, вон та же Манька тебе утирку расшила, а ты не взял.

– Да нужна она мне… Она в ширину больше, чем в высоту.

– Зато дочь наказного атамана, понимать должон! Впрочем, если не люба – неволить не буду. Девок много и без нее, да и мы не побираемся… Но с какой паненкой приедешь – запорю, вот тебе истинный крест.

А все-таки – хороша! Ведьма!

Темно-то как…

– Идут, – сказал снайпер.

Тихон приник к пулемету…


– Они видят нас! Через ночь видят!

Атаман банды, уже раненный рикошетом отскочившей пулей, упал на землю, прикрывшись убитой лошадью – лошадей в седле было немного, забрали всех. В небе, пьяно раскачиваясь, освещая все морозно-белым светом, догорала осветительная ракета. Рядом плюхнулся еще один бандит, пошевелился… жив.

– Где Ласло? – заорал атаман.

– У околицы вбили! Всех вбили!

Впереди трещали автоматные очереди, то одна, то другая обрывалась. Стреляли по заложникам – от отчаяния, понимая, что не пройти, и желая забрать с собой хоть кого-то. До леса было метров триста, но до него было так же далеко, как до луны, равнодушной луны, висящей в небе и освещающей всю картину побоища. От леса хлестал свинцом пулемет, хоть один, но хватало. Но страшно было не это – страшны были пули, летевшие из темноты совершенно без шума и не знающие промаха.

– Всем вместе надо! – заорал атаман, вскакивая. – Еще Польска не сгинэла!!!

И рухнул – с пробитой пулей головой.

Джинба иттай.


01 августа 2002 года
Тегеран

Расстреливали на стадионе. Покойный шахиншах распорядился выстроить стадион и создать команду для игры в футбол – развлечение неверных, им они отвлекают правоверных от своего фард айн[13] – джихада. К большому стадиону была пристроена гостиница, а внутри, под трибунами, располагался целый город, с раздевалками для команд, комнатами для спортивного персонала и персонала, обслуживающего стадион. Все это сейчас было сломано, разрушено, растоптано – в тесных коридорах и комнатах хозяйничали другие люди.

Пленников охраняли не военные – все же новая власть не рискнула ставить на охрану офицерского корпуса их бывших подчиненных, могло произойти всякое. Их охраняли муджахеддины, какая-то спешно сформированная гвардия – здоровые, вооруженные автоматами, на головах – повязки с изречениями из Корана, еще одной такой же повязкой обычно прикрыта нижняя часть лица – боятся, что придут русские и потом их опознают по материалам видеосъемки. Пленников выгрузили из машин, пинками прогнали по коридору и затолкали в какое-то темное, неосвещенное помещение. После чего дверь захлопнулась.

Они остались одни. Без света, без оружия.

– Кто старший по званию?! Кто старший по званию офицер?! – негромко спросил кто-то. – Давайте представимся!

В душной темноте кладовки один за другим раздавались голоса, называли имя и личное звание. Дошла очередь и до полковника.

– Полковник Реза Джавад! – сказал он.

Судя по тому, что он слышал до этого, никого старше по званию в комнате не было.

– Полковник, подойдите сюда! – крикнули из темноты.

Спотыкаясь о чьи-то ноги, полковник побрел вперед.

– Мы здесь. Садитесь у стены.

Стена была холодной и сырой. Контраст с установившейся в столице августовской жарой. Лиц собеседников видно не было.

– Я майор САВАК Али Бахонар, рядом со мной – майор Реза Мосальман. Вы полковник Джавад, вы вчера были на параде, верно?

– Верно… А вас там не было?

– Нет. Мы не обеспечивали это мероприятие. Что произошло на параде?

– Спросите у кого-нибудь другого, – буркнул полковник.

– Мы спрашиваем у вас, – голос незнакомца стал требовательным, – вы забыли о субординации, полковник?

– Да пошел ты, – от всей души воскликнул полковник Джавад, – сын собаки! Где ты был вчера? Где вы все вчера были, падаль! Это все из-за вас! Если бы вы взяли под контроль арсенал и доставили нам боеприпасы – ничего подобного бы не произошло. У меня на площади было восемьдесят танков! Восемьдесят танков, ты, сукин сын! И ни в одном из них не было ни единого снаряда! Зато там были такие, как ты, которые, вместо того чтобы контролировать этих долбаных мусликов, контролировали нас, военных. Угроза режиму, мать твою! Если бы мне вовремя доставили боекомплект, сейчас бы здесь сидели эти аллахакбары, а не я! Пошел вон, сын шакала, грязный маниук!

Кулак прилетел из темноты, но полковник уклонился и вмазал наугад в ответ, кулак вошел во что-то упругое, мягкое, ответный удар тоже достиг цели, но рядом уже был кто-то и еще, и еще… они пинали что-то невидимое в темноте с гулким хеканьем, с криками… потом кто-то потащил его за руки… а в темноте продолжалась драка.

– Вы в порядке, господин полковник?

Полковник сплюнул куда-то рядом – губа была разбита и грудь болела… но его и до этого сильно избили, а потом гвардейцы ехали к стадиону, пленников положили на пол машин и поставили на них ноги… хуже этого уже ничего не могло быть…

– Твари… – сказал кто-то, присев рядом, – только распоряжаться могут, грязные твари. Просрали страну…

Голос был знакомым.

– Ты кто?

– Не узнал? – мрачно усмехнулись из темноты. – Багаутдин я. Майор Качауи.

– Майор… Что вы здесь делаете?

– То же, что и все. Мы же придворная часть, твою мать… – Военные говорили по-русски, потому что все закончили русское училище. – Как только началось… командир послал две группы, приказ – прорваться в расположение русских, выяснить, что там происходит, и договориться о совместных действиях. Там, вообще-то, три группы были, но одну сожгли целиком при прорыве. По нашим казармам из «Шмелей» били.

– Из «Шмелей»? – недоверчиво спросил полковник. – Их же даже у нас не было.

– Или из чего-то подобного, я не видел. Ираки и всю его группу сожгли, но нам вырваться удалось… у казарм уже бой шел вовсю.

Майор Качауи был сородичем полковника – выросли в одной деревне на севере, на каспийском побережье. Отцы вместе ходили за рыбой на стареньком траулере. Потом Качауи перешел из армии в Гвардию Бессмертных с большим повышением, с тех пор они общались мало, потому что офицеры из Гвардии Бессмертных не имели права общаться с армейскими офицерами, с теми, мятеж которых им, возможно, придется подавлять.

– Кто вас штурмовал? У вас же укрепленные позиции.

– Не знаю. Профессионалы… там снайперы были. С крупнокалиберными винтовками. Огнеметы… очень скоординированный огонь, гражданские так не стреляют.

– А в городе что?

– А хрен его разберет… толпы на улицах… оружие, еле прорвались.

– Танков не видел?

– Нет. А вы что?

– Мы на площади стояли. Парад, мать его. Ни единого патрона, ни единого снаряда. Потом мои же… этим выдали, часть офицеров тоже, часть с ними уже.

– Значит, у них есть уже и танки, – оптимистично определил Качауи.

– А ты куда доехал?

– Почти до Мехрабада. Там русские… нас на дороге грохнули… у аэропорта бой идет, русские держат аэропорт и отбивают попытки этих захватить его…

Помолчали, переваривая новость. С давних времен русские считались здесь окончательной силой, той, что раз и навсегда устанавливает порядок, об этом старались не говорить вслух, но так оно и было. Если русские держат аэропорт… то рано или поздно они начнут переброску в страну десантных дивизий. Если эти… «правоверные» даже будут сопротивляться, все равно русские победят, потому что у них есть боевые самолеты, а это удесятеряет их силы. Возможно, высадка уже начата, а морская пехота высаживается на побережье, в приморских городах. Если это так… то последние очаги сопротивления подавят примерно через неделю, вот только их самих уже не будет в живых. Гремевшие за стеной нестройные залпы лучше всего говорили об этом…

– И ты что, цел остался? – неверяще спросил полковник.

Вместо ответа из темноты высунулась чья-то рука… схватила его руку. Он ощутил что-то липкое под пальцами…

– Когда машину нашу накрыли попаданием… я уже дверь распахнул, собрался прыгать. Взрывом меня наружу выбросило… отделался контузией и легкими осколочными. Эти… расстрелять хотели, потом все-таки сюда отправили… там, среди тех, кто осаждает русских, не только персы и эти… есть англоязычные белые… они и командуют. Если бы не они… расстреляли бы меня.

– Кто вас?

– А черт его знает?.. Может, и русские, там у аэропорта мертвая зона… похоже, у них гаубицы есть… с беспилотников корректируют.

Но им это уже никак не поможет.

– Что делать будем? – спросил Джавад.

– Тише… – шикнул майор. – Муртаза! Муртаза, подойди сюда.

В темноте появился еще один человек, его не было видно, его присутствие просто ощущалось…

– Это Муртаза. Из десанта.

Майор наклонился прямо к уху полковника.

– У Муртазы есть нож, – прошептал он.

– А дальше что? – так же тихо ответил полковник. – Ну, снимем мы одного из этих…

– У него будет оружие. Пойдем на прорыв.

– Куда? Куда… ты еще не понял ничего, брат. Нам некуда бежать… нас никто не укроет и не спасет. Нас просто все ненавидят. И растерзают, стоит только нам попасть в их руки.

Мутилось в голове… Какая-то фраза не давала покоя, не давала думать, казалось – скажешь это, и все будет в порядке. Но он и сам не мог понять, что это за фраза.

– Э… ты разве не офицер?

– Офицер… Хочешь, расскажу, что было на площади?

– Говори…

– Там был пацан… – полковник помолчал, собираясь с мыслями, – простой пацан… Танк… который натворил все это… там было все кровью залито, брат…

– Шахиншах и вправду погиб?

– Погиб, брат, погиб. Не перебивай, прошу тебя, мне и так тяжело собраться с мыслями… там один из экипажей… по одной трибуне осколочно-фугасным долбанули… не собрать потом ничего было, по второй из крупнокалиберного пулемета… кровь рекой текла… так вот… этот танк проломился через ограждение и ушел в Парк шахидов, твои сослуживцы и саваковцы бросились за ним… идиоты… танк не остановить автоматом. А потом был этот пацан… Понимаешь, простой пацан! Он где-то подобрал автомат, приблизился к пролому, который сделал танк, и выпустил в нас очередь. Понимаешь, это был простой пацан, он подобрал автомат и пошел, и открыл огонь, и мы его убили.

– Ты же знаешь… эти малолетние фанатики… может, у него родственника убило.

– Не убило. А убили. Мы убили, понимаешь? Это не случайность, мы убивали людей, и они все нас ненавидят. А этот пацан – это наш народ, он – из нашего народа, и он взял автомат и пошел убивать нас…

– Ты говоришь не так, как подобает офицеру.

– Я говорю так, как подобает персу. Понимаешь, нас все время учили, что мы офицеры, но мы же – и персы, мы из персидского народа. Куда мы пойдем, если наш народ ненавидит нас?

– Прорвемся к русским.

– До них не дойти.

– Возможно, они уже высаживают десант… может быть, их бронеколонны уже в городе.

– И что? Что это изменит? Даже если мы и останемся в живых… я не могу больше, понимаешь, не могу…

Майор помолчал:

– Помнишь моего отца?

– Мусу-джана? Помню, конечно.

– На Каспии его один раз выбросило за борт… он сам мне рассказывал. Был шторм. Он проплыл в шторм несколько миль… но все же не прекращал грести, пока его не подобрали с катера нефтяников. Мне не нравятся твои слова, они – слова пораженца. И предателя. Хочешь быть с нами – будь. Нет – сиди и дожидайся, пока тебя расстреляют. Это не народ, это чернь. Восставшая чернь. Ничего, кроме кнута и пулемета, она не понимает, потому что чернь – она и есть чернь. Светлейшего больше нет, но мы, офицеры, – есть. И если мы не приведем эту чернь к должной покорности – ничего не будет. Страны не будет, потому что эти – они неспособны строить, они могут только разрушать. Хочешь помогать нам – помогай. Нет – сиди с сидящими, сами справимся. Твое слово, брат…

Полковник вздохнул:

– У тебя был мудрый отец, брат. Я помогу тебе – и да простится мне…

Как он и ожидал, за ними пришли довольно скоро, хотя понятие «скоро» в этом каменном мешке было растяжимым, время они знали по часам одного из офицеров, которые не были разбиты или отобраны. У гвардейца Муртазы, о котором сказал майор, был не нож, а длинная, острая, вшитая в обмундирование спица. Смертоносное оружие, им запросто можно достать до сердца или до печени, а это – смерть.

Когда за стеной что-то зашевелилось тяжелое – засовов нормальных тут не было, замков тоже, и двери импровизированных камер для устойчивости заваливали чем-то тяжелым, – все они напряглись. Их было несколько… и каждый знал свою роль. Возможно, здесь есть предатели… даже наверняка есть… но сделать они ничего не успеют.

Открылась дверь – она открывалась наружу, мощный луч света от аккумуляторного фонаря ударил в камеру, слепя узников:

– Выходить! Шестеро на выход!

Как и было оговорено – не вышел никто.

– Выходить! Шакалы…

Гвардейцы решились – один прикрывал второго автоматом, а этот второй вошел в камеру и, схватив первого попавшегося, потащил его наружу. При этом обе его руки оказались заняты, автомат висел за спиной, да и от плачущего, хнычущего врага, которого ты презираешь, вряд ли можно ждать смертоносного удара…

– Пощадите, шейх… у меня есть жена и дети… двое детей, кто их будет кормить…

– Исламский трибунал выслушает тебя, собака… лежать!

Еще один прицелился в офицера, которого уже вытащили из камеры, последний из наряда, четвертый, держал дверь, и автомат был у него не в руках, а висел на боку. Ох, расслабились революционные гвардейцы, расслабились…

– Ты! Пошел сюда! Пошел!

Вытащили еще одного…

– Ты! Ты, ты… куда…

Еще одного – вытащили за ноги.

Четвертый – четвертым вытащили Муртазу, он лег у стены вроде бы неуклюже, но на самом деле из этого положения легко вскочить.

– Ты…

Пятый! Майор Качауи!

Готовность…

Третий, что контролировал пленных офицеров у стены, отошел назад, чтобы дать возможность разместить у стены пятого.

– Шейх, прошу вас, шейх! Это все, что у меня есть, шейх, возьмите и отпустите меня! Возьмите и отпустите меня!

Один из пленных имел весьма полезную привычку – он носил крупную купюру под каждой из стелек ботинка, так, на всякий случай. Теперь майор, тряся этими двумя купюрами, встал на колени и пополз к третьему, одному из двух, который держал автомат на изготовку и контролировал пленных. Руки его, с двумя зажатыми в них бумажками по десять русских червонцев каждая, были протянуты к конвоиру, но тот не ощущал это как угрозу, хотя руки пленника были у самого автомата. Он знал, что слуги неверных будут молить о пощаде, стараться подкупить их, потому что такова их мерзостная сущность. Об этом предупредил их мулла и сказал, что тот, кто возьмет хоть туман от неверных, будет поставлен на колени перед строем и расстрелян как предавший дело ислама.

Еще один стоял в глубине коридора – на всякий случай. Пятый. Но отступать поздно – расстреляют что так, что так…

– Мне не нужны твои грязные деньги, трусливый шакал! – наслаждаясь своей властью, заявил молодой боец исламской революции.

Майор левой рукой блокировал автомат, схватив его за ствол и отводя от себя, правую выбросил вперед сжатой в кулак и сильно рванул за ствол автомата на себя. Автомат висел на ремне, боец потерял равновесие и упал на кулак майора, врезавшийся ему в горло. Исламист страшно захрипел, стараясь схватить хоть немного воздуха – гортань была разбита и мгновенно распухла, перекрыв доступ кислорода к легким. Прием этот придумали русские, уже давно – как раз для таких случаев. Последователи Мохаммеда обычно казнили своих жертв, поставив их на колени… и вот для этого-то русские изобрели такой прием, позволяющий с голыми руками перейти в наступление с этой позиции…

Боец повалился на майора и принял в спину пули, которые предназначались для пленника, пятый, страхующий, открыл огонь, но с одной стороны был один из своих, а с другой – открытая дверь камеры, наполовину загораживающая сектор обстрела. И тем не менее он решился стрелять и выстрелил несколько раз одиночными, стараясь нащупать цели… что-то сильно ударило майора, едва не повалив на землю, от боли потемнело в глазах, но он знал, что отступать нельзя. Он умудрился дотянуться до пистолетной кобуры на боку уже мертвого, но все еще прикрывающего его своим телом бойца… и выстрелить дважды в конец коридора.

Муртаза, воспользовавшись тем, что конвоиры отвлеклись на секунду, изо всех сил схватил одного, а второму успел, поднимаясь, всадить спицу с обратной стороны коленного сустава, парализовав ногу и задев нервные связки. В этот же миг полковник изо всех сил ударил ногами в дверь, выбивая ее из рук четвертого, и тоже бросился в коридор. Под руку ему попался один из конвоиров, он был на удивление невысоким… но сильным, а полковник был смертельно уставшим, голодным и злым… Они упали на пол, и полковник оказался сверху… и он гвоздил его, бил головой о бетон, пока тот не обмяк и не перестал сопротивляться.

В коридоре грохнули выстрелы, два, один за другим…

– Открывайте камеры! Быстрее! Блокировать коридор!

Это была не тюрьма, это был стадион, совершенно неприспособленный для содержания арестантов. Если в тюрьме взбунтовавшийся блок можно быстро отрезать от остальных, то тут такой возможности не было.

– Поднимайся! – Чья-то рука оторвала полковника от его жертвы, другая сорвала автомат, затем сунулась к пистолету. – Держи!

Полковник взял пистолет, ощутил его привычную тяжесть… потом посмотрел вниз и понял, что тот, кого он убил на этот грязном бетонном полу, был подросток. Подросток, которому кто-то дал автомат и головную повязку с изречением из Корана… и отправил убивать неверных. Может ли быть что-то страшнее этого?[14]

– Что встал, пошли!!!

Автоматные очереди хлестнули по ним на выходе из коридора и заговорили автоматы в ответ. Несколько человек упали и с той, и с другой стороны, но из камер вырывались все новые и новые пленники, они бежали вперед… кто-то погибал под пулями, кто-то подхватывал их оружие и продолжал стрелять. Людской вал накатывался на еще живых защитников коридора… и их оружие тоже становилось трофейным… все больше и больше офицеров получали возможность умереть в бою, а не под пулями расстрельной команды… вместе с ними были и гражданские… но и они стреляли или просто умирали… Тех, кто защищал коридор – а среди них было несколько подростков, – забивали ногами, не желая тратить патроны… кровь защитников исламской революции и кровь офицеров погибших в этом проклятом коридоре смешалась в одну жуткую, липкую, остро пахнущую густую массу, покрывавшую во многих местах пол…

Полковник, уже раненый, но не выпустивший из рук пистолета, шел в первых рядах, потому что был вооружен. Он уже успел убить двоих, одного там, у камеры, а одного из пистолета дальше, и продолжал идти вперед, сражаясь за свою жизнь до конца. Адреналин бурлил в жилах, и он не думал ни о чем, ни о народе, ни об убитых – только вперед…

Они выскочили на лестницу, там их уже ждали… в них начали стрелять… полковник тоже выстрелил… и увидел, как от его пули повалился на ступени коренастый бородач с автоматом, а из пробитой сонной артерии исламиста на стену хлынула кровь, раскрасив ее жутковатым багровым узором… кто-то упал рядом… но сзади напирали, и остановиться уже было нельзя. В самом низу в него попала пуля, и он устоял на ногах… а толпа вынесла его к выходу… где обычно собирались футбольные команды… а там были бородачи, уже успевшие занять позиции, и гражданские, кто с оружием, а кто с палками. И в едином порыве загрохотали автоматы с обеих сторон, и две толпы в порыве безумной ярости, топча своих же убитых и живых, ринулись навстречу друг другу…

Но полковник этого уже не увидел, он не увидел жуткого месива, когда исламисты-фанатики, с ножами, камнями и палками, сметая собственную линию стрелков, ринулись на восставших офицеров и сторонников шахиншаха. Он не видел этой бойни, как в безумном порыве убивали друг друга живые, стоя на ковре и на мертвых, и кровь хлюпала под ногами, а патронов не было ни у той, ни у другой стороны, и автоматы использовали как дубинки. Он не видел этого, потому что честно справлял офицерскую службу, и Бог избавил его от этого зрелища.

Полковник Реза Джавад был убит.

Но так погибнуть – с оружием в руках, защищая свою жизнь, – повезло далеко не всем.

Если разобраться, то погибнуть так, как погибли эти офицеры персидской армии и Гвардии, пусть и в безнадежной, но смелой попытке защитить свою жизнь, лицом к опасности и стоя на ногах, а не на коленях, было достойно. Именно достойно, достойно мужчин и военных, иногда лучше умереть так, чем жить как-то по-другому. Пусть они в последний раз выступили против народа… да какой, к шайтану, это народ! Разъяренная, безумная толпа, вооруженная автоматами с разгромленных складов и громкими лозунгами, толпа, ведомая очередным лжепророком «к светлому будущему» во всемирном исламском Халифате, представляющем из себя буквальное воспроизведение первых четырех халифатов древних веков. Это были люди, которые не хотели тянуться вслед за стремительно убегающим вперед по пути технического прогресса миром, это были люди, которые хотели утянуть мир за собой, в пучину примитивного архаизма. По сути – это был предсмертный вопль малограмотных, часто деклассированных людей, которых легко оболванить религиозными лозунгами и которые испытывали ненависть и страх к образованным, принадлежащим к новому поколению людям. Таких людей они боялись – и убивали…

Гражданского инженера Джафара Ад-Дина схватили прямо на объекте, который он возводил, – на новой очереди очистных сооружений, предназначенных для строящегося городского района Тегерана. Потом, уже в камере, более опытные, умудренные жизнью сокамерники рассказали ему о том, что скорее всего на него донесли его же рабочие: нанятые из глубинки бывшие крестьяне-феллахи. Когда он подъехал к огороженному забором из сетки-рабицы объекту – будучи несведущим в революционной борьбе человеком, он искренне считал, что новый очистительный комплекс в равной степени будет нужен новой власти, как и старой, и потому пошел на работу, вместо того чтобы бежать из страны, – весь забор был завешан грубо нарисованными плакатами религиозной тематики. Поскольку для плакатов использовали изоляционный материал, стоящий денег, он обругал рабочих, которые это сделали, и приказал снять все плакаты и приступать к работе. Через час подъехали революционные гвардейцы, самому старшему из которых было чуть больше двадцати лет.

Вот сейчас он и сидел в импровизированной камере, вместе с двумя десятками таких же несчастных, совершивших что-то, что, по прежним меркам, было либо поощряемо, либо просто на это не обращалось внимания, и ждал своей судьбы. Все его мысли были только об одном – об оставшейся без его попечения семье.

Когда открылась дверь и луч фонаря ударил в камеру, слепя несчастных, он уже знал, что это – за ним. Словно шепнул кто-то на ухо.

– Ад-Дин! – заорал гвардеец, они всегда орали, почему-то среди них было нормой разговаривать громко, даже орать. – На выход!

Пожав чью-то протянутую руку, инженер пошел навстречу своей судьбе…

На выходе его больно ткнули в спину стволом автомата. Конвоиров было трое, да еще страхующий – это на него, на одного. Прорыв офицеров, которым удалось убить не меньше четырех десятков гвардейцев, не считая защитников революции, многому научил новую власть, и теперь они соблюдали с пленниками предельную осторожность.

– Шагай, жидовский шпион! – проорал кто-то сзади, злоба буквально звенела в голосе.

– Я такой же, как вы, перс…

Ответом был новый удар в спину, уже более болезненный.

Комната, в которую его привели, использовалась под исламский трибунал – хотя раньше тут было что-то вроде разминочного спортзала, даже спортивные снаряды не успели убрать. Стол, стулья, наскоро намалеванный черный флаг, штатив с видеокамерой, скорее всего из разгромленного магазина. Инженер не знал, что сейчас по всем каналам телевидения – которые еще работали – только и передают чтение Корана да отрывки с таких вот революционных трибуналов, перемежаемые истерическими выступлениями апологетов новой власти. Постоянно говорили про Махди, но где он – никто не знал, на телеэкране он лично до сих пор не появился.

– На колени!

– Что?

Двое гвардейцев сноровисто поставили его на колени перед новоявленным трибуналом, в котором заседали какой-то мулла и двое бородачей, у которых на головах были повязки с изречениями из Корана. Коран же, совокупно с томами шариата, лежали на столе трибунала, заменяя собой все существовавшие законы.

– Говори – во имя Аллаха! – прошипел конвоир.

– Во имя Аллаха! – опасаясь получить новый удар, произнес инженер.

Мулла благосклонно кивнул, и это вселило в душу смертельно испуганного и уже отчаявшегося человека какую-то надежду.

– Твое имя? – сказал мулла.

– Джафар Ад-Дин.

– А имя твоего отца?

– Мухаммад Ад-Дин.

Судья почесал короткую, ухоженную бородку, ею он сильно выделялся среди остальных, заросших вонючими, нечесаными бородами.

– Твой отец был араб?

– Да, но мои предки жили в этой стране на протяжении поколений.

Инженер уже понял, к чему идет дело, – в Персии арабов было меньшинство, но с тех пор, как страна попала под русский вассалитет, их стало больше. Персы ненавидели арабов, а арабы – персов, потому что арабы считали персов идолопоклонниками, а персы арабов – безнадежно отсталыми.

– И моя мать была персидской крови, – добавил Ад-Дин.

– По твоему лицу это заметно… – сказал судья. – Ты больше похож на одного из нас, но это не имеет никакого значения, ведь правоверные – братья друг другу! Скажи, когда ты последний раз посещал мечеть?

Инженер решил не кривить душой:

– Два месяца назад.

– А как часто ты делаешь намаз?

– Увы, работа не позволяет мне делать намаз чаще, чем дважды в день, стройка отнимает все мои силы.

Отвечая так, инженер и не думал, что сам подписывает себе приговор. Просто он как разумный и образованный человек не мог поверить, не мог дойти своим умом до того, что за два намаза в день вместо пяти могут приговорить к смертной казни.

– А жертвовал ли ты деньги на нужды больных и немощных? Делал ли ты садаку, как угодно Аллаху?

– О да, я делал это каждый раз, когда получал жалованье, потому что это – угодно Аллаху.

Мулла согласно кивнул:

– Это и впрямь угодно Аллаху.

Наступила тишина. Только суетились мухи в душном, стоячем воздухе зала, да переминались с ноги на ногу конвоиры. Судья и заседатели трибунала с интересом знакомились с каким-то делом в черной клеенчатой папке.

– Знаешь ли ты такого Йегуду Натансона? – спросил судья.

– Вы имеете в виду инженера Натансона? – Ад-Дин по-прежнему ничего не понимал. – Это главный инженер проекта и мой начальник.

– То есть этот самый Натансон является вашим начальником?

– Да, но в чем…

Взгляды, которыми обменялись судья и заседатели, не понравились инженеру, но он не мог понять, что в этом такого. Натансон имел десятый разряд в корпусе гражданских инженеров и на законном основании мог руководить проектом.

– А это инженер Натансон приказал вам сорвать со стены плакаты, прославляющие Аллаха, Единого Судью в день Суда?

– Нет, я сделал это сам.

– Но почему? Может быть, вам не понравилось то, что там написано?

– Потому, господин судья, что материал, на котором они были написаны, стоит по сорок туманов за стандартный лист, а это дорого. Если писать на таких листах и развешивать их по заборам, то мы выбьемся из сметы и заказчик не заплатит за дополнительные расходы…

– Понятно… А с какой целью перед вашим арестом вы приказали рабочим расчищать площадку и убрать кран?

– Потому что кран был нужен в другом месте, здесь он свою работу уже выполнил.

Судья и заседатели снова переглянулись:

– А не потому, чтобы на этом месте было удобно сесть вертолетам?

– Каким вертолетам? – не понял Ад-Дин.

– Ну… к примеру, русским вертолетам.

– При чем тут вертолеты? Это строительная площадка, зачем там вертолеты?

– Русские вертолеты. Вертолеты с десантниками-харбиями, чтобы они высадились прямо в городе и убивали правоверных. Вы для этого приказали расчистить площадку, инженер Ад-Дин?

– Что за чушь? – возмутился инженер. – На том месте, где я приказал расчистить территорию, должны были строиться отстойники. Завтра туда должны были пригнать скреперы и начать вынимать грунт, при чем здесь вертолеты?

Судья вздохнул:

– Признание облегчит вашу вину, обвиняемый…

Он уже говорил не как мулла, а как настоящий судья, видимо, научился за последнее время.

– Да в чем мне признаваться?! – взорвался инженер. – Я строил очистительные сооружения, понимаете?! Очистительные! Сооружения! Они предназначены для того, чтобы город не тонул в дерьме, простите! Я просто инженер, и я не интересуюсь ни политикой, ни чем-либо иным! Какие вертолеты? Я и думать не думал про вертолеты. И как вертолеты должны были узнать, где именно им садиться, позвольте спросить?

– Например, через инженера Натансона, жида и русского шпиона, с которым вы вступили в сговор с целью уничтожения правоверных.

– Что за чертовщина?! Приведите Натансона, пусть он ответит! Он просто мой начальник по стройке, и все. О Аллах, какие шпионы?!

Судья махнул рукой:

– Приведите!

Когда в комнату, где происходило судилище, втолкнули Натансона, инженер Ад-Дин не узнал старика. Натансон был наиболее опытным строителем в этих местах, он строил дворцы для самого шаха и пользовался общим уважением, а теперь… лицо его было сине-багровым от побоев, глаза полузакрыты. Передвигался он только при помощи гвардейцев, которые держали его под руки, дышал с хрипом и с каким-то бульканьем.

– Дайте стул жидовскому шпиону! – распорядился судья.

Один из гвардейцев пододвинул стул, другой толкнул на него старика и встал за спинкой стула…

– Натансон, вы узнаете человека, который находится справа от вас?

Старик закашлялся, гвардеец ткнул его в спину:

– Отвечай, сын шакала, сволочь прожидовленная!

– Да, знаю… – продолжая кашлять, ответил Натансон.

– Кто этот человек?

– Это инженер Ад-Дин…

– Он тоже был в вашей преступной организации, нацеленной на удушение исламского Халифата?

– Да, был…

– Что вы говорите… – возмутился Ад-Дин – и удар в спину получил уже он.

– Молчать, пока говорит суд! – сказал судья. – Натансон, когда вы завербовали в свою жидовскую подпольную организацию предателя Ад-Дина?

– Год назад.

– Не слышу!

– Год назад! – громче сказал старик.

Инженер Ад-Дин не верил своим ушам.

– Для чего вы его завербовали?..

– Чтобы… отравить всех…

– Каким образом отравить?

– Мы… строили объект… достроенный… он стал бы рассадником заразы… эти чаны с нечистотами… мы хотели добавить туда болезни… чтобы все болели… чтобы вымер весь Тегеран.

Ад-Дин не успел открыть рот, чтобы возразить – от нового удара в спину перебило дыхание, потемнело в глазах.

– Для чего вы собирались воплотить в жизнь этот чудовищный план?! Что вы этим хотели добиться, Натансон?

– Чтобы вымерли… и персы, и арабы… правоверные. А на их земле поселились евреи…

– А для чего инженер Ад-Дин приказал выравнивать площадку на стройке?

– Это я ему приказал…

Старик говорил все более бессвязно и тихо.

– Для чего? Для чего, Натансон?

– Чтобы сюда могли сесть… вертолеты…

– Какие вертолеты? Говори!

– Вертолеты… русские… среди русских много евреев… и царь у них еврей… по бабушке… он еврей и помогает евреям…

– Да что все это значит?! – заорал Ад-Дин и попытался встать, но был остановлен. – Какие вертолеты, какие евреи?! Эти сооружения как раз для того, чтобы не распространялась зараза от грязи, как вы этого не понимаете?!

Судья махнул рукой:

– Уведите!

Точно так же старого Натансона подхватили под руки и куда-то утащили.

– Может быть, вы теперь признаетесь в своих злодеяниях? Может быть, жиды обвели вас вокруг пальца? И вы сами не ведали, что творите? Жиды очень лживы и злонамеренны, они могут ввести в заблуждение даже правоверного.

– Да мне не в чем признаваться! Какие болезни, если эти сооружения не построить, они как раз и возникнут, болезни! Зачем вы мучаете Натансона, это же лучший строитель к югу от Каспия, кто будет строить, если не он?

– Найдутся. Нам не нужны такие строители. Итак – вы не признаете то, что в жидовском сговоре хотели уморить болезнями правоверное население Тегерана, а потом приказали расчищать площадку для вертолетов?

– Это чушь! Я требую судить меня нормальным судом. Пусть придет кто-то из строителей, он скажет, что все это чушь! Да выслушайте же меня!

– Уже выслушали, проклятый поджидок! Ты, Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, в злонамеренном сговоре с жидами пытался отравить население всего Тегерана, чтобы заселить жидами эту землю, предназначенную самим Пророком к заселению правоверными! А потом, когда несчастный персидский народ, ведомый лучшими, взбунтовался и сбросил иго жидов и неверных, ты и другие жиды решили снова покорить его, призвать на помощь русского царя, прожидовленного правителя Иттихад-е-руси, жида по крови и защитника жидов, с тем чтобы лилась кровь правоверных! Ты, Джафар Ад-Дин, будешь казнен при стечении народа, а народу расскажут о твоих преступлениях, чтобы жиды больше никогда не взяли над правоверными власть!

Вместо ответа инженер вскочил – даже мышь, если загнать ее в угол, становится опасной – и бросился на судью. Но конвоиры, очевидно, были готовы к этому – повалив его на пол ударами прикладов, они начали избивать его ногами. К избиению присоединились и «гласные»[15], на месте остался только судья.

Устав пинать поверженного врага правоверных, один из гвардейцев взял его за ноги и поволок к выходу, а второй пошел следом. Так они и проволокли его коридорами, дабы вытащить на свет божий, в чашу стадиона.

Удивительно, но стадион был полон, при том что его вместимость составляла пятьдесят тысяч, свободного места не было. Никто не работал и ничто не работало, люди стягивались туда, где творилась история, ибо народ любит кровавые зрелища. Толпу едва сдерживало оцепление из гвардейцев, и никто даже не думал о том, что лучше бы находиться подальше от этого стадиона, поскольку стадион, равно как небоскребы делового квартала с их вертолетными площадками на крышах, – отличное место для посадки вертолетов с десантом. А русские вертолеты – даже десантные – вооружены несколькими пулеметами, и пулеметчики долго не будут размышлять – при первом выстреле в них с земли они откроют огонь.

Инженера Ад-Дина вытащили на траву стадиона и бросили рядом с такими же, как он, бедолагами, ожидать исполнения приговора. Приговаривали тут много, и в арсенале самозваных судей был только один вид наказания – смерть, и каждый расстрел толпа встречала восторженным ревом, а заседания революционного исламского трибунала кроме телевидения транслировались на большой экран, на котором раньше отражались результаты матча, да еще со звуком. Короче говоря, толпа (не люди, а именно толпа) во все времена, всегда жаждала хлеба и зрелищ. Хлеб пока еще был, он должен был кончиться позднее, а зрелищами новая власть обеспечивала в избытке.

Наконец прозвучала многократно усиленная громкоговорителями и его фамилия:

– Инженер Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, изобличен в том, что пытался совместно с жидами уморить население Тегерана болезнями и заселить Персию жидами, а также в том, что хотел расчистить площадку для вертолетного десанта харбиев. Приговорен к смерти, да смилуется над ним Всепрощающий!

Толпа на трибунах взревела от восторга, над людской массой колыхались зеленые и черные флаги.

Двое боевиков в масках подняли Ад-Дина и подтащили его к остову футбольных ворот с сорванной сеткой и приковали его наручниками к одной из цепей, свисавшей с верхней перекладины ворот. Земля здесь была столь увлажена, что под ногами хлюпало, ноги разъезжались. И увлажнена она была не водой.

Напротив выстраивался расстрельный взвод – в него частенько попадали те, кто был на трибунах, за это даже давали взятки ревгвардейцам – за право поучаствовать в расстреле.

– Целься!

Инженер Ад-Дин поднял голову к небу, к беспощадному, слепящему солнцу и сумел разглядеть в бездонном, бледно-голубом небе небольшую, почти незаметную в солнечных лучах точку, даже не точку, а крестик, толщиной тоньше человеческого волоса. Просто удивительно, что делает с людьми ожидание смерти – никто не смог бы разглядеть это, да еще при солнце в зените, а он смог. Он не знал, что в этот момент в его лицо всматриваются сразу несколько человек, находящихся в комнате, примыкающей к залу боевого управления Генерального штаба, причем ни один из этих людей званием не был ниже генерала. Среди них был и среднего роста, бородатый, сильно поседевший за последние годы, но все еще крепкий и держащий выправку человек, в накинутой на плечи шинели и форме Казачьей конвойной стражи без знаков различия. Этот человек искренне переживал, видя, что происходит на залитом кровью стадионе, за несколько тысяч километров от столицы огромного государства, которым он правил. Если бы он мог, он бы помог этому бедолаге и всем другим, кто был захвачен кровавым вихрем исламской революции – собственно говоря, именно это он собирался сделать. Но в данный момент он не мог этого сделать, ибо он не был всесилен. Всесильным был только сам Господь…

Парящий над Тегераном на высоте двадцать одна тысяча метров стратегический разведывательный беспилотный самолет типа «Лунь» продолжал бесстрастно фиксировать своей высококачественной оптикой все, что происходило на земле, передавая эту информацию сплошным потоком на Легенду, и дальше – адресатам по особом списку, в том числе в Генштаб. Еще несколько таких же самолетов висело над всем Востоком, сменяя друг друга, как на конвейере, и передавая нужную Генштабу информацию в режиме реального времени. Кое в чем судья исламского трибунала был прав – готовилось вторжение.

– Пли!!!


– Это безумие… – Государь отвернулся от экрана, где повисло изрешеченное пулями тело. – Чего они хотят? Они убивают друг друга!

– Это безумцы… – сказал кто-то.

– Но к власти-то они пришли, – как бы между прочим заметил Вольке, обрусевший немец, один из тех, кто присутствовал на подобных совещаниях в обязательном порядке.

– Пришли…

Государь сел на свое место во главе стола, поспешно рассаживались генералы и адмиралы.

– Сначала – по операции. Господин Воронцов, доложите.

Адмирал Воронцов, начальник Главного оперативного управления флота, протянул руку к телефонной трубке:

– Карту номер два, извольте.

Изображение стадиона на экране сменилось картой региона, испещренной условными знаками. Адмирал подошел к экрану, начал докладывать оперативную обстановку в регионе, пользуясь лазерной указкой.

– На сегодняшний день ситуацию можно охарактеризовать как сложную, требующую крайней осторожности в принятии тех или иных решений. Расположение наших надводных сил на сегодняшний день такое.

Лазерный зайчик заметался по карте.

– По состоянию на пятнадцать ноль-ноль авианосная группа, возглавляемая авианосцем «Цесаревич Николай», прошла Суэцким каналом и в течение ближайших двух часов должна выйти в район сосредоточения в Красном море. Там уже находится десантный вертолетоносец «Адмирал Александр Колчак», на котором значительно усилена ударная компонента – мы перегнали на него восемь дополнительных ударных вертолетов. Вместе с «Николаем» Суэц прошел тяжелый десантный корабль «Москва» с усиленным батальоном морской пехоты на борту и средствами высадки. В район сосредоточения уже переброшены части спецназа, они базируются на средний десантный корабль «Адмирал Нахимов» и должны будут обеспечить высадку основных сил. Еще один тяжелый десантный корабль «Великий Новгород» прибыл в район ранее, он вооружен двумя двухорудийными установками калибра сто пятьдесят два и ракетами «море – поверхность» вертикального старта, он может поддержать высадившийся десант, если в этом возникнет потребность.

Далее, господа офицеры. В международных водах, в двухсотмильной зоне уже находятся четыре авианосные группы потенциального противника. Это британские «Куин Виктория» и «Кинг Эдуард» и американские «Флорида» и «Пенсильвания». Их поддерживает линкор «Техас». В то же время наш линкор «Александр Третий» прибудет в район только завтра, ориентировочно в восемь ноль-ноль по петербургскому. Таким образом, у нас есть один авианосец и три тяжелых и средних десантных корабля, в том числе один с повышенными возможностями противокорабельной борьбы, против четырех авианосных группировок и линкора противника.

– Этот рискованно, – подал голос император, – мы подставляем свои силы под удар.

– Да, Ваше Величество, рискованно, но Морской генеральный штаб считает, что ответ должен быть ассимметричным. Они стягивают в один район все свои силы, они перебросили через Панамский канал на Тихий океан «Луизиану» и «Гуантанамо», создав огромную группировку с включением туда пяти крупных десантных кораблей-доков. Я отдал приказ готовиться к сбор-походам флотам Атлантического и Тихого океанов. «Цесаревна Ксения» и «Императрица Екатерина Великая» на Тихом океане выйдут уже сегодня и в сопровождении пятой дивизии подводных лодок займут позиции в южной части Тихого океана, тем самым они создадут угрозу Седьмому флоту САСШ и британским силам, базирующимся на Гонконг. «Император Николай Первый» с приданными ему силами будет контролировать Средиземное море, где у британцев имеются жизненно важные интересы, но их нечем теперь защитить. При необходимости он пройдет либо в Атлантику, либо в Красное море на усиление имеющейся там группировки. Флот Атлантического океана силами первой дивизии линкоров и трех авианосных групп уже вышел, с задачей выйти на оперативный простор в Атлантику, занять позиции по плану «Завеса», быть готовым атаковать как североамериканцев, так и британскую метрополию. Одна авианосная группа у нас уже находится в Атлантике – итого четыре авианосца. При необходимости мы отрежем сконцентрированные у наших берегов объединенные британо-американские силы как со стороны Тихого океана, так и со стороны Атлантического, создадим угрозу метрополии и обоим побережьям Североамериканских соединенных штатов. Восьмая дивизия подлодок вышла в поход вместе с объединенной эскадрой от северных причалов, девятой дивизии, сменяющейся с дежурства, приказано оставаться на местах, менять экипажи и пополнять припасы будем прямо в море. На Втором и Шестом флотах САСШ в Атлантике незадействованными остались всего два авианосца, в том числе – устаревший «Коралл Си», защитить свои берега от действий русской объединенной эскадры они не смогут и знают об этом. Таким образом, мы не наращиваем силу против силы, а в ответ на создание угрозы нам на Востоке создаем угрозу нашим противникам в другом месте, заставляя десять раз подумать, прежде чем рисковать.

– Но как быть с нашими силами в Красном море? Получается, господа, мы сознательно их подставляем?

– Никак нет, Ваше Величество. Я бы отдал приказ всем силам, там сконцентрированным, пройти Ормузский пролив и укрыться в Персидском заливе. Так они получают преимущество – ни британцы, ни североамериканцы не осмелятся сунуться следом и уже не смогут атаковать на открытой воде. Они не смогут сблизиться с нами, применить линкоры, им придется действовать над сушей, а это усложнит действия летчиков палубной авиации. К тому же мы можем бросить против них бомбардировщики, вооруженные противокорабельными ракетами, базирующиеся на берег. Признаться, я весьма удивлен действиями Первого морского лорда[16], сконцентрировавшего такие силы в таком месте, лишив их возможности маневра.

– Вы понимаете, почему он так поступает?

– Объяснение одно – они готовят вторжение. Североамериканцы бросают сюда десантные корабли, набитые морской пехотой.

– Есть какие-то признаки, указывающие на подготовку вторжения?

– Нет. Они ведут себя подчеркнуто корректно. Их самолеты производят полеты над морем, но в запретные зоны не суются и даже не пытаются прощупать нашу ПВО. Для полетов они вообще уходят на восток, ближе к Индии.

– Тогда почему они так действуют? Они что, не понимают, что в случае нападения на нас им придется иметь дело не только с авианосной авиацией, но и с базовой? Они не понимают, что мы отрежем их эскадру от их берегов? Они не понимают, что мы действуем со своего берега и у нас линии снабжения намного короче? Они, наконец, не понимают, что могут получить ответный удар в другом месте?

– У меня нет ответа на эти вопросы, Ваше Величество.

– Константин Гаврилович?

Начальник Главного разведывательного управления Генштаба пожал плечами:

– Ваше Величество, у нас нет свидетельств о подготовке вторжения. Напротив, они готовятся к некоей миротворческой операции, господин Юсупов об этом доложит лучше.

Все взгляды обернулись на князя Юсупова, который еще больше растолстел и с годами стал еще более желчным…

– Британский Форин-офис, – князь произнес это так, как он произнес бы название борделя, с гадливостью в голосе, – внес в Лигу Наций предложение о направлении в зоны вооруженного мятежа в Висленском крае и в Персии международного контингента для стабилизации ситуации и недопущения распространения вооруженного конфликта на территорию других государств. Их поддержала Балльплатцен[17], причем очень активно, пообещав предоставить войска для высадки в Варшаве. Сегодня утром я направил в Лигу Наций и всем заинтересованным государствам меморандум, в котором мятежи объявляются нашим внутренним делом, а также указывается, что Российская империя не нуждается в какой-либо помощи для решения своих внутренних дел. Что же касается Вашингтона, мы получили оттуда ответ, что концентрация сил вблизи наших территориальных вод является не недружественным и провоцирующим обострение обстановки в регионе актом, а, наоборот, актом миротворчества. Они хотят так защищать судоходство и не допускать пиратства.

– Пиратства? Какого пиратства?!

– Они опасаются, что с территории Персии могут производиться пиратские нападения на следующие через Ормузский пролив танкеры.

– И как же они собрались предотвращать пиратство?

– Они не уточнили.

– Кто командует объединенной эскадрой?

– Сам сэр Алистер Черчилль, Ваше Величество, девятый герцог Мальборо, пэр Англии, – мгновенно ответил Воронцов.

– Второй Морской лорд… Они придают этому региону чрезвычайно большое значение в своих планах, если у эскадры такой командующий.

Британский командующий эскадрой был многим хуже североамериканского – британцы были известны своей привычкой лезть напролом очертя голову. Только атака легкой бригады в Крыму чего стоила.

– План адмирала Воронцова принимается в качестве основного, – сказал Государь. – Главному оперативному управлению Морского генерального штаба повелеваю согласовать свои действия с Военным министерством и с Генеральным штабом. Теперь что касается наземной составляющей. Господин Вольке, доложите.

Карту на экране снова сменили.

– Прежде всего, господа, относительно текущей обстановки в Персии и регионе в целом. В Афганистане продолжаются межрелигиозные и межплеменные столкновения, верх явно берут агрессивные исламисты суннитского толка, объединившиеся с частью малишей – шиитских племенных формирований самообороны. Часть подразделений армии, полиции, службы безопасности разбежались, часть – превратились в банды и принимают активное участие в конфликте. Не побоюсь сказать, что в Афганистане сейчас идет гражданская война. Британцы ведут себя на удивление пассивно, ограничиваясь бомбовыми ударами, причем интенсивность их невысока, и эвакуацией населения. Часть британцев эвакуировать не успели, скорее всего они уже погибли. Того, что можно назвать законной властью, в стране не существует, потому как страна осталась без династии. Ни сам король, ни его брат, который всеми рассматривался как преемник, не оставили законных наследников престола, поскольку оба содержали гаремы, в которых в основном находились дети. По данным разведки, количество возможных наследников короля превышает полтора десятка, но ни один из них не рожден в браке и не имеет права претендовать на престол. Это делает невозможным объединение остатков армии и спецслужб на монархической платформе.

Продолжается шестое восстание в зоне племен в Индии, британцы активно используют против восставших артиллерию и авиацию. Ковровыми бомбардировками они вытесняют восставших в Афганистан, где их никто не ждет, а из Афганистана, в свою очередь, происходит вытеснение населения в сторону Персии. Граница прорвана во многих местах, вместе с беженцами в Персию переправляются не только вооруженные банды исламистов, но и целые воинские части бывшего афганского правительства. Помешать этому процессу мы не можем, потому что бандиты прикрываются беженцами и местными жителями. Северная граница с зоной конфликта полностью перекрыта, подтягиваются дополнительные силы с целью предотвращения возможного прорыва банд боевиков и частей афганской армии в южный Туркестан. Отмечается увеличение интенсивности и частоты обстрелов пограничной зоны, попытки прорыва на нашу территорию крупных сил наркомафии с отвлекающими ударами по другим заставам, в связи с этим пограничникам отныне разрешено вести огонь по сопредельной территории, с целью уничтожения накапливающихся в пограничной полосе сил. Отмечена также активизация исламских экстремистов на всей территории Туркестана, мы не исключаем возможной крупномасштабной вылазки с расчетом на дестабилизацию всего региона и соединения с исламскими экстремистами Афганистана и Персии. Для предотвращения этого все наличные силы региона переведены на казарменное положение, начата эвакуация семей нижних чинов, в регион перебрасываются дополнительные части, начата выдача оружия казакам по штату военного времени. К обеспечению безопасности привлекаются члены Императорского стрелкового общества.

Что касается самой Персии. В настоящее время там находятся три дивизии полного штата, в затруднительном положении лишь тридцать третья, расквартированная в окрестностях Тегерана и вынужденная своими силами удерживать аэропорт Мехрабад. Тебриз и Бушер находятся в наших руках, отмечены атаки на наши соединения, которые успешно отбиты, в указанных районах правопорядок обеспечивается частями русской армии. Из обоих названных районов производится эвакуация русских, иностранных подданных, а также персов, изъявивших желание покинуть страну. Из Тебриза эвакуация производится в район Баку, из Бушера – в район Басры.

Теперь о положении тридцать третьей дивизии. После начала вооруженного мятежа командир дивизии генерал Аслан отдал приказ одному из полков дивизии выдвинуться, занять и удерживать аэропорт Мехрабад. Приказ был выполнен, но занявший позиции полк оказался блокированным и отрезанным от основных сил дивизии. По нему производится постоянное огневое воздействие, в нижних чинах есть потери, но позиции удерживаются. Вчера была проведена операция по снабжению – с помощью десантных платформ с транспортных самолетов с предельно малой высоты было сброшено семьсот тонн различных грузов, это сняло проблему с нехваткой боеприпасов и продовольствия. По самолетам, проводившим сброс грузов, также оказывалось огневое воздействие, есть убитый и восемь раненых, но ни один самолет потерян не был, и поставленная задача выполнена. Сегодня будет проведена повторная операция по снабжению, доставленного должно хватить как минимум дней на десять. Вместе с боеприпасами и продовольствием мы перебросили осажденному полку минометы, крупнокалиберные пулеметы и автоматические гранатометы с несколькими боекомплектами на каждый ствол, это там нужнее всего и поможет укрепить полевые позиции.

По основным силам тридцать третьей дивизии – они отрезаны в месте дислокации, постоянно подвергаются обстрелу, попытка лобового ночного штурма отбита, часть ведет постоянную контрбатарейную борьбу. Им на сегодняшний день удалось доставить около четырехсот тонн грузов, два транспортных вертолета потеряны. С целью облегчить положение блокированных частей сегодня по позициям осаждающих был нанесен ракетно-бомбовый удар.

Вольке замолчал, ожидая реакции Государя на самоуправство.

– Правильно сделали, – несколько безразличным тоном произнес Государь. – При обострении обстановки – повторите.

– Есть, Ваше Величество. Теперь что касается происходящего в стране. Режим рухнул, окончательно подтверждена информация о том, что погиб не только шахиншах, но и наследник престола, принц Хусейн. Информация получена от нашего посла в Тегеране господина Воронцова, он доставлен эвакуационной группой с тяжелым ранением.

– Как он? – спросил Император скорее не для себя, но для начальника главного оперативного управления МГШ, находящегося здесь же.

– Поправляется, Ваше Величество. Ранен в спину, довольно тяжело, но в сознании и опасности для жизни нет. По его словам, ему удалось спасти принца Хусейна во время террористической акции на параде, но уже на территории посольства принц был убит одним из сотрудников русского посольства, персом, из обслуживающего персонала. Сам посол был тяжело ранен и не мог ничего сделать.

Государь покачал головой. Выстрел в спину – есть ли что подлее? И тем не менее для этих, которые вопят об Аллахе, он вполне допустим. Он не проявлял недовольства по поводу посла Воронцова, хотя задание тот не выполнил, по крайней мере, частично не выполнил, не сумел предотвратить взрыв. Но ведь его ориентировали на Междуречье, да и сделал он все что мог, вытащил принца живым с гиблой площади, с кровавого парада, и если бы не предатель, предпочитающий стрелять в спину…

– Пошлите Воронцову записку от меня. Приказываю срочно выздороветь и заступить на службу. Людей не хватает.

– Так точно. Теперь, что касается Тегерана. Эвакуация посольства и дипломатического квартала проведена на редкость успешно, у нас нет погибших. А вот что касается городка Атомстроя, известного как Екатеринбург-1000…

Вольке замялся.

– Не приходится сомневаться в том, Ваше Величество, что весь персонал городка находится у экстремистов в заложниках. Более того – часть заложников вывезена из него и распределена по Тегерану с целью не допустить удара по городу или высадки десанта. Мы не знаем, где находятся эти люди, как с ними обращаются и сколько из них еще остается в живых. Мы получили угрозы казнить заложников при начале вторжения.

– Нормально, господа… – сказал кто-то.

– С этим потом, – прервал Государь, – сначала дадим господину Вольке закончить.

– Спасибо, Ваше Величество. Данными разведки, а мы постоянно осуществляем визуальное наблюдение, снимаем информацию со спутников и перехватываем все переговоры – достоверно установлено, что, по крайней мере, половина воинских частей и сил безопасности в полном составе перешли на сторону мятежников, остальные разбежались, но большая часть, с оружием, также примкнула к мятежникам. Власть в стране номинально принадлежит так называемому «Комитету исламского освобождения», возглавляемому аятоллой Аятом. Провозглашены цели – освобождение от неверных всей территории Востока, включая Афганистан, Кавказ, Междуречье, Арабский полуостров, север Африки, территорию бывшей Османской империи, Туркестан. На этой территории планируется провозгласить единое государство – Халифат, управляемый исламским духовенством по законам шариата. Это только планы ближайшего будущего, в перспективе провозглашено завоевание всего мира. В Тегеране наводится порядок, методы вы изволили видеть сами, в нескольких местах расстреливают ежеминутно и публично, прежде всего разночинцев, инженерию, всех образованных людей. Одной из фетв приказано поджигать гимназии и убивать учителей, потому что это – от шайтана, обучение должно производиться только в медресе. В части города уже отключено освещение, не подается вода. Продовольствие пока есть, но рано или поздно кончится и оно. В то же время в стране огромное количество беженцев из Афганистана, в том числе бывших полицейских и военнослужащих с оружием, есть вышедшие из подполья банды экстремистов, бывшие солдаты, жандармы, полицейские, как организованные, так и не организованные. Мы считаем, что у нас, господа, не больше недели до того момента, как ситуация окончательно станет неуправляемой, и вся эта вооруженная до зубов толпа хлынет в Междуречье и на Кавказ, дестабилизируя обстановку и там.

– Что делается для предотвращения этого?

– Ваше Величество, в настоящее время нами реализуется план создания завесы, позволяющей по крайней мере изолировать дестабилизированный регион до момента принятия Высочайшего решения о дальнейших действиях. С этими целями мы создаем четыре насыщенные войсковыми частями и казаками фронтовые зоны, военные округа преобразованы во фронты. Первая зона, о которой я уже упоминал, – Туркестанский фронт на границе Туркестана и Афганистана, с целью не допустить прорыва на нашу территорию из Афганистана. Вторая зона, Каспийский фронт, – мы перекрываем непосредственно границу с Персией, опираясь на горный хребет в этом районе и на пограничную реку. Третья, мы назвали ее «Кавказский фронт», перекрывает высокогорье, границу с так называемым Ванским Пашалыком, опираясь на находящуюся там и держащую оборону в Тебризе двадцать пятую дивизию. Четвертая и основная зона действий – Арабский фронт – мы прикрываем Междуречье двумя линиями обороны: передовая пройдет по самой границе, вторая, запасная – опирается на реку Тигр, болота в районе Фао и реку Шатт аль-Араб. Эти линии обороны нам придется максимально насытить, потому что там, по нашему мнению, наиболее вероятная зона прорыва. И не приходится сомневаться в том, что при начале боевых действий мы получим удар в спину от базирующихся в регионе банд экстремистов. Поэтому две линии обороны этого фронта прикрывают не только возможный участок прорыва, но и друг друга.

– А район Керманшаха? – продемонстрировал знание обстановки Государь.

– Самый опасный, Ваше Величество, – вздохнул Вольке. – Оттуда открывается прямая дорога на Багдад. Для его надежного прикрытия нам потребуются дополнительные силы, которые сейчас Генеральным штабом изыскиваются и в срочном порядке перебрасываются, и нам придется частично оголить сам Багдад, даже при угрозе восстания у нас в тылу.

– Какова обстановка в Багдаде? – Император повернулся к постоянному товарищу министра внутренних дел.

– На удивление спокойная, Ваше Величество… – ответил тот. – Взрыв удалось предотвратить силами полиции и жандармерии. Производятся аресты.

– Затишье перед бурей, – проворчал адмирал Воронцов, и никто не возразил ему.

– Я бы хотел услышать про Махди, – сказал Государь, не обращаясь конкретно ни к кому.

Докладывать взялся тот же Вольке:

– Махди – некое лицо, которое называет себя сокрытым, двенадцатым имамом, вождем всех правоверных. Есть серьезные основания полагать, что это – какой-то конкретный человек, что он существует. Комитет исламского спасения признает его законным вождем исламской революции и заявляет о готовности подчиниться ему. Однако он не проявляет себя, не выступает перед верующими, даже не выпускает общедоступные фетвы. Распространяются слухи, что время для Махди явиться из сокрытия еще не пришло, но оно уже близко. Мы считаем, что в данный момент это лицо находится где-то в районе афгано-персидской границы. Там сейчас полный бардак, граница прорвана, лагеря беженцев, боевики, случаются вооруженные столкновения. Разведка посредством спутникового мониторинга отслеживает несколько подозрительных формаций в этом районе, но ничего конкретного пока нет.

– Что такое формации? – недовольным тоном спросил Государь.

– Колонны автомашин. Группы беженцев. Лагеря.

– Так и извольте, господа, выражаться нормальным русским языком, а не задавать загадки вдобавок к уже существующим! Получается, этот Махди пока никак не проявляет себя, отсиживается в тылу, так сказать.

– Так точно, Ваше Величество.

– На что он рассчитывает?

– Вероятнее всего – на продолжение пожара, Ваше Величество, – ответил Штанников. – Как только революция окрепнет, он выйдет из тени.

– А кто даст гарантию, что те, кто дал революции окрепнуть, просто не убьют его, чтобы не делиться властью? – спросил Вольке.

– Всякое может быть, – ответил Штанников, – но я бы не стал на это ставить. Видите ли, господа… их общественная организация… она и проще, и одновременно сложнее, чем наша. У нас – устоявшееся общество и сложившаяся государственная система, место человека в ней определяется имущественным положением, должностью и родовым титулом, если таковой имеется. Там – настоящий хаос, государства больше нет, а вместо него выстраивается шариатское квазигосударство. В нем совершенно другая иерархия. Существует умма – мусульманская община, одновременно и религиозное, и политическое, и частично даже государственное объединение. Существуют кади – судьи, сведущие в вопросах шариата, именно они приговаривают к расстрелам. Большое значение имеют религиозные авторитеты, суфии, от их голоса зависит очень многое, иногда стабильность государства. Существуют исламские ордена, во главе которых – пиры, главы орденов, эти ордена объединяют людей, владеют имуществом, между ними неизбежно будет конфликт, потому что сейчас часть афганских орденов вынужденно перешла в Персию, туда, куда их не звали. Есть бандформирования религиозного и уголовного толка, во главе их амеры, военачальники, избранные благодаря личной храбрости. В Персии их много, потому что разгромлены тюрьмы, все уголовники вышли на свободу, многие встали на путь преступлений. Там нет властной вертикали, Ваше Величество, и нет четкой иерархии, поэтому на них очень сложно воздействовать.

– Вы хорошо знаете вопрос, Константин Гаврилович, – поощрительно заметил Государь.

– Увы… Вынужден, так сказать.

– Но объясните тогда, как в таком случае они собираются выстраивать государство? Как собираются хозяйствовать, если предположить, что мы не вмешаемся?

– Никак, Ваше Величество, – жестко ответил Вольке. – Они не собираются ни выстраивать государство, ни хозяйствовать каким-либо образом. Это – орда. Они будут наступать на цивилизованные земли, чтобы жить за счет грабежа, они будут обращать людей в рабство и жить этим. В каждой местности, которую они пройдут, в их войско будет вливаться весь люмпенский и деклассированный элемент, какой там найдется. Все это пришло к нам из Средних веков или даже более раннего периода, вся разница лишь в том, что вместо копий в руках преступников автоматы и гранаты. От них невозможно защититься пограничными нарядами, с ними невозможно построить какие-либо добрососедские отношения. Все, что им нужно, – это война, все, что нужно нам, – это уничтожить Махди и махдистов, пока они не стали по-настоящему сильными. Вот и все.

Государь кивнул в знак согласия:

– Какими силами располагают мятежники?

Все посмотрели на Штанникова.

– До трех миллионов активных штыков, Ваше Величество, – сказал Штанников. – Из них организованными силами можно назвать примерно триста-четыреста тысяч, это те подразделения, которые целиком примкнули к мятежу. Никакого тыла нет, промышленность разрушена, они могут опираться только на те запасы оружия и боеприпасов, которые были созданы ранее. К отрицательным моментам можно отнести то, что еще до пяти миллионов человек и даже больше будут оказывать активное сопротивление нашим частям. Это – фанатики.

– А сколько перейдет на нашу сторону?

Штанников подумал:

– Неорганизованно – миллионов десять. Все-таки новые порядки мало кого устраивают, кроме оголтелых фанатиков. Но рассчитывать на подрыв режима изнутри, полагаю, не стоит – у возможного сопротивления нет лидера, который мог бы повести за собой. Все возможные лидеры уже либо схвачены, либо расстреляны, либо не обладают достаточной харизмой. Либо замешаны в преступлениях и вызовут только отторжение народа и дискредитируют операцию по успешному подавлению мятежа.

– Тяжелое вооружение?

– Авиации никакой, может быть, несколько вертолетов, не более. ВМФ – никакого противодействия не ожидается, у шахиншаха были артиллерийские катера береговой охраны, но это не противник. Наземные части… по нашим предположениям, их боевые возможности уменьшены в лучшем для нас случае – на две трети, в худшем – наполовину. Большая часть нижних чинов, способных управлять более-менее сложной боевой техникой, либо разбежалась, либо уничтожена в ходе вооруженных столкновений в городах. Командование силами мятежников находилось и находится на недопустимо низком уровне, единого командования не существует, некоторые части возглавляют случайные, не имеющие военного образования люди, священнослужители, а то и нижние чины, потому что командный состав убит. Старших офицеров среди мятежников немного, хотя они есть – всем заправляют кади и амеры бандформирований. Часть сил мятежников вообще никому не подчиняется. Снабжение и обеспечение боевых действий не организовано никаким образом.

– Доложите план действий наземной группировки. Он готов?

Все посмотрели на Вольке, которому снова пришлось отдуваться за всех.

– Так точно, Ваше Величество. Мы назвали этот план «Уран», он на данный момент в общих чертах готов и детализируется с целью доведения до дивизионно-полкового звена. План разработан в двух вариантах, «Уран-1» и «Уран-2», выполнение первого или второго варианта будет зависеть от того, по чьей инициативе начнутся полномасштабные боевые действия.

Согласно плану «Уран-1» боевые действия начнут мятежники. Генеральный штаб ожидает массированного, плохо подготовленного удара из провинций Керманшах, Илам, Хузестан. Удар будет наноситься без предварительной концентрации войск, без обеспечения прорыва, но со значительным количеством диверсионных действий и с расчетом на помощь местных нелегальных исламских групп. Ожидать удара следует в южном направлении, при этом часть мятежников будет прорываться к Багдаду, дабы овладеть им и провозгласить свою власть, а часть устремится в район Эн-Наджафа и Ад-Дивании, чтобы форсировать Тигр и выйти на оперативный простор, имея целью наступления весь Аравийский полуостров.

В наступательных действиях могут принять участие до двух миллионов активных бойцов, до тысячи единиц бронетехники. При оказании противодействия мятежники станут рассеиваться на небольшие группы, бросать технику и искать возможность продвижения вперед. Не остановит их и Тигр – если мы взорвем мосты, они форсируют его вплавь. Опасность такого рода наступления заключается в том, что перед нами будет не армия, а по сути – гигантская бандитско-террористическая группировка, возглавляемая лицами, имеющими опыт подрывных и террористических действий, но не имеющими опыта командования воинскими частями, тем более в зоне боевых действий. Даже перебросив в район предполагаемого наступления дополнительные силы, мы не сможем перекрыть все пути просачивания террористов на принадлежащую нам территорию. Это усугубляется сложным характером местности в этом районе, наличием большого количества мест для скрытого рассредоточения, а также тем, что какая-то часть населения региона поддержит террористов. Террористы не будут брать штурмом опорные пункты, а просачиваться мимо них, стремясь выйти в районы, слабо прикрытые силами безопасности.

Два миллиона активных бойцов – при том что на Арабском фронте им противостояло всего чуть более ста тридцати тысяч человек – не испугало никого. Два миллиона, но неорганизованных, необученных, без нормального командования, без достаточного количества брони, при полном отсутствии авиационной поддержки – это ничто против небольшой, но хорошо обученной и вооруженной армии.

Генеральный штаб предлагает для противодействия такой тактике действий противника предпринять следующее.

Во-первых, не пытаться удерживать какие-либо опорные точки, а организовать комбинированную, вязкую оборону с использованием опорных пунктов и мобильных групп. Мобильные группы мы предлагаем организовывать численностью примерно в два пехотных отделения, в некоторых местах и в одно, с приданием одной-двух единиц бронетехники и по возможности – корректировщика огня авиации и артиллерии. Их задачей будет патрулирование местности в зоне продвижения отрядов повстанцев, обнаружение их самостоятельно или путем наведения на них артиллерийских или ракетно-бомбовых ударов. Опорные пункты мы предлагаем организовать по принципу артиллерийских баз в населенных пунктах, с помещением в них мобильных резервов силой до батальона и до батареи артиллерии, а также одной или нескольких мотоманевренных групп.

Во-вторых, после начала наступления организовать дежурство в этом районе максимального количества ударных летательных аппаратов, в том числе тяжелых штурмовиков, с целью постоянного огневого воздействия на террористов.

В-третьих, ударами на Керманшах и далее на Хоррамабад силами до бронекавалерийской дивизии с приданием средств усиления и авиационной поддержкой изолировать район боевых действий и воспрепятствовать подходу новых бандфомирований в зону боев.

В-четвертых, начать наступление на побережье, используя силы флота, и на Тегеран, десантировав силы на каспийское побережье и активно применяя боевую и транспортную авиацию. Основная задача – спасти жизни заложников, отрезать и уничтожить концентрирующиеся в столице Персии силы экстремистов. Задачу эту будут выполнять силы Кавказского и Каспийского фронтов. У Каспийского фронта будет самостоятельная, довольно сложная задача. Совместно с частью сил Туркестанского фронта части Каспийского фронта по сигналу вперед должны будут начать продвижение правым крылом по границе Персии и Афганистана, высаживая тактические десанты, закрепляясь на господствующих участках местности и подтягивая бронетехнику. Боевая задача – создать укрепленный район, занять оборону двумя фронтами, на восток и на запад, и, самостоятельными действиями и взаимодействуя с приданной авиацией, не допустить как подхода в зону боевых действий бандформирований из Афганистана, так и отхода разбитых частей экстремистов в Афганистан для переформирования и пополнения. Задача эта сложная, ничуть не менее сложная, чем задача Арабского фронта, на котором мы ожидаем основной удар.

Если первыми удар нанесем мы, вступает в действие план «Уран-2». В этом случае мы наступаем с нескольких направлений. Морская пехота, высаживаясь на побережье, должна зачистить и обезопасить там промышленные районы и районы добычи нефти. После чего совместно с силами расквартированной в Бушере сорок первой дивизии начать наступление на северо-запад, имея целью ударить в левый фланг противника, сконцентрированного у Керманшаха, отрезать нефтеносные районы и во взаимодействии с Арабским фронтом окружить и уничтожить либо пленить сконцентрированные на западе страны силы противника. Отрезав силы противника в западной части страны и введя при необходимости в бой резервы, мы планируем начать наступление тремя фронтами – Кавказским, частями Каспийского и Арабского, отрезая столичную группировку сил противника и прижимая ее к подножию Эльбруса. После чего при условии, что Каспийский фронт выполнит боевую задачу и займет господствующие позиции на границе Персии с Афганистаном, кампанию можно считать выигранной, а противника – разгромленным. Северная и западная группировки будут уничтожены либо пленены, у противника останутся какие-то силы в малонаселенных южных областях, но они не сыграют большой роли. Там довольно безлюдная местность, мало источников воды, почти нет возможностей укрыть свои силы. Эти банды можно будет уничтожить ударами авиации, корабельной группировки в Персидском заливе и воссозданных сил безопасности Персии.

– А вы не рассматривали возможность наступления сил противника из Индии при поддержке сконцентрированной в международных водах объединенной англо-американской эскадры? Там ведь есть общая граница. Там наблюдается концентрация войск?

Государь окончил курсы Академии Генерального штаба и разбирался в планировании операций стратегического уровня. Поэтому вопрос был правильный и своевременный.

– Концентрация войск наблюдается, Ваше Величество. Но одновременно с этим мы отмечаем, что они строят новые оборонительные линии и укрепляют существующие. Удар из провинции Белуджистан на север мы считаем возможным и тактически выгодным, но стратегически проигрышным ходом. Британцы и североамериканцы могут ввести в бой на этом участке до шести дивизий сухопутных сил, базирующихся в Британской Индии, и примерно столько же – морской пехоты. Кроме того, эти силы будут поддержаны очень крупными силами британо-американской авиации корабельного базирования. Если это произойдет, то им останется только наступать на север, через пустынные районы, оголяя собственный тыл, в котором вот-вот начнется мятеж. Районы эти проходимы для бронетехники, но укрыть свои силы здесь невозможно, они – как на ладони. В случае развития подобного сценария Генеральный штаб планирует следующее: укрываясь в Персидском заливе, авиагруппа «Цесаревича Николая» ведет оборонительные бои совместно с частями базовой авиации, дабы не допустить завоевания британо-американскими силами господства в воздухе. «Николай Первый» подходит ближе к Суэцкому каналу, чтобы его авиагруппа могла нанести удар во фланг и в тыл агрессорам. Кроме того, мы поднимаем стратегические бомбардировщики, вооруженные крылатыми и противокорабельными ракетами, и начинаем наносить удары по объединенной эскадре с целью ослабить ее и нанести максимальные потери в живой силе и технике. Задачи сухопутным силам – активная оборона, результат которой – ослабление наступающей группировки войск. Причем оборону планируется занимать только в тех местностях, которые нам подконтрольны, чтобы не сражаться одновременно и с экстремистами. В сущности, британцы и североамериканцы окажут нам большую услугу, пройдя по территории Персии и зачистив ее от бандитов. В то же время мы будем наносить по ним удары авиацией. Также мы планируем изолировать театр военных действий, поставив завесу и в Тихом, и в Атлантическом океанах. Дабы не допустить подхода подкреплений и подвоза снабжения, возможно, придется вывести из строя Панамский канал. Далее, если британцы и североамериканцы будут настаивать на своем, мы начнем наносить удары уже по метрополии и по САСШ силами авианосных групп. В этом случае наша задача будет – захватить и удерживать господство на Тихом и Атлантическом океанах, тогда господство их объединенной эскадры в том районе, где она пребывает сейчас, при необеспеченных коммуникациях – обесценивается.

– А вариант, при котором экстремисты вместе с их Махди выступают против нас вместе с британцами и североамериканцами?

Вольке улыбнулся:

– Будет то же самое, просто для разгрома потребуется больше сил. Надо понимать, Ваше Величество, что мы – континентальная держава и воюем у себя на пороге, в то время как британцы и североамериканцы воюют за тридевять земель от своего дома, с предельно растянутыми коммуникациями. Та группировка, что сконцентрирована на подходах к Красному морю, – это всего лишь экспедиционная группировка, на длительную и затяжную войну она не рассчитана. У них немного бронетехники, ни одного стратегического бомбардировщика, кроме тех, что в Британской Индии, в зоне досягаемости наших ракет. Даже если наладить снабжение из Британской Индии – все равно этого будет недостаточно, тем более что силы в Британской Индии сами окажутся под угрозой. Весь вопрос победы в этой войне будет заключаться в решимости и… как говорят британцы, логистике. Кто лучше наладит снабжение и пополнение воюющих частей – тот и победит. А это будем мы, исключительно потому, что нам это сделать не в пример проще.

Государь все еще был недоволен. Он не мог понять замысел британцев и североамериканцев, и это и вызывало его недовольство. Еще в Академии Генштаба он усвоил одну из прописных истин, аксиом войны: поражение начинается тогда, когда ты не понимаешь, что делает противник, каковы его замыслы и намерения. Здесь намерения британцев и североамериканцев были темны, как никогда, – ну согнали они в этот регион огромные экспедиционные силы – и что? На что они рассчитывают? Захватить Персию? Неужели не понимают, что не отдадим, что они никогда не смогут перебросить морем столько персонала и техники, сколько мы – по суше. В Генеральном штабе проводились сотни игр на тему «Атака континентальной державы с моря», рассматривались все возможные участки вторжения, от южных широт, до северных морей, как говорится. Результат был один и тот же: при отсутствии грубых ошибок всегда выигрывает обороняющаяся сторона, рано или поздно. Просто за счет более удобных сухопутных коммуникаций. Авианосец только на первый взгляд кажется неуязвимым, на самом деле он очень уязвим, и чем ближе он к берегу – тем больше его уязвимость. Одна мина, одна небольшая подводная лодка прибрежного действия и…

Конечно, на это имеется эскорт, любой авианосец прикрывают со всех сторон. Но есть задачи, которые не сможет решить и эскорт. Кроме того, рано или поздно встанет вопрос пополнения запасов, и как будут они его решать?

– Проработайте потребность в дополнительных силах и средствах на случай, если британцы и американцы решат принять активное участие в спектакле, рассчитывайте исходя из худшего варианта. Заблаговременно начинайте переброску и сосредоточение сил из Сибири. Кстати, как ведут себя наши островные друзья? – спросил Государь.

– Признаков необычной активности нет, – коротко доложил Штанников.

– Значит, план Генштаба принимается, но с оговорками. Необходимо заблаговременно позаботиться о переброске дополнительных сил к ТВД. Этим лучше заняться заранее, чем вести переброску под огнем. Используйте стратегическую железную дорогу, время пока есть.

– Так точно.

– Теперь вопрос с заложниками. Я так и не услышал ничего о судьбе заложников. Что планируется предпринимать в этом направлении?

На сей раз трудный ответ взял на себя Штанников:

– Ваше Величество, вопрос с заложниками рассматривается нами как один из ключевых. Более того, мы до сих пор не предпринимаем никаких активных действий, опираясь на находящиеся под нашим контролем анклавы и части в Междуречье именно потому, что не решен вопрос с заложниками. На данный момент мы планируем операцию по их освобождению, она разработана и находится на стадии разведки целей. После того как будет достоверно установлено местонахождение как минимум девяноста процентов заложников, мы планируем следующее: группы ГРАД, совместно с группами разведки морской пехоты и десантниками, предварительно заброшенные в район проведения операции, по общему сигналу одновременно атакуют позиции террористов и освобождают заложников. Далее в их задачу входит вывезти освобожденных заложников к удерживаемому нашими силами аэродрому Мехрабад, путь отхода будет расчищен авиацией. В качестве запасного варианта рассматривается эвакуация вертолетами с заранее подобранных площадок в самом Тегеране и его окрестностях, например, в качестве таких точек могут выступать здания русского и североамериканского посольств, пригодные для посадки вертолетов, тем более что мы сможем найти вертолетчиков, знакомых с местностью. Второй запасной вариант – прорыв к Эльбрусу, снимать группы с заложниками будем оттуда вертолетами. В любом случае для прикрытия операции на последней стадии ее реализации нами выделяется целая штурмовая авиаэскадрилья.

– План уже выполняется?

– Так точно. На территории Персии находится уже более пятисот бойцов особых групп…


01 августа 2002 года
Исламский Халифат, Тегеран
Здание бывшего посольства
Российской империи

– Аллах! Акбар! Махди! Рахбар!

Четыре слова – как четыре всадника Апокалипсиса. Четыре удара по цивилизации, Аллах Велик, Махди вождь – и все? Все?! Этих четырех слов достаточно, чтобы отринуть все – образование, воспитание, какую-никакую, но мирную и спокойную жизнь и отправиться на джихад? Неужели эти четыре слова так много значат?

Нет, все-таки здесь – не Россия, и эти никогда не станут русскими, как их ни учи. Может, и станут – в четвертом-пятом поколениях, но не сейчас. А может быть, мы просто переболели. Раньше ведь тоже были четыре таких слова: прямое, равное, тайное, альтернативное… или как там – голосование. Четыреххвостка – в начале двадцатого века все мыслители России, вся интеллигенция думала, что стоит ввести эту самую четыреххвостку – и наступит на Русской земле благодать. Какая именно, почему так сразу – на этом внимание не заостряли. Главное – выборы, причастность к власти. Причастились – Ивано-Вознесенск кровью захлебнулся, там весь город поднялся, да и другие не лучше. А за спинами погромщиков – всегда они, британцы. Не верите? А что такое профессиональный революционер? Это не работающий, не производящий никакого общественного продукта человек. Но он ведь должен на что-то существовать. Родная партия деньги дала? А партии кто дал? Вот то-то и оно…

И тут британцы есть. Точно есть…

Их было двое – всего двое, но по-другому они и не работали. Бес остановил машину, которую они угнали вчера в Куме на одной из улиц при въезде в Зеленую зону. Из машины вышел, но остался неподалеку, держа наготове автомат и прячась в одном из проулков. Его невозможно было опознать как русского диверсанта, потому что по национальности он был татарином, а кроме того, в Керманшахе они разжились черной тканью и соорудили из нее что-то типа шемахов[18]. Здесь многие заматывали лица, надеясь, что Аллах не увидит творимого ими зла.

Увидит…

Араб пошел, вливаясь в поток людей, спешащих в Зеленую зону. Туда шли с пустыми руками, а навстречу шли, бежали уже с полными, тащили добычу. Дипломатический квартал… и люди, которые жили в нищете, только сейчас получили возможность урвать хоть что-то от этой жизни. И пользовались этим на всю катушку… В числе мародеров Араб увидел какого-то феллаха, автомат он закинул за спину, а в руках тащил добычу, системный блок от компьютера, без шнура для питания, да еще и пробитый пулей. Вероятно, не зная, чего бы схватить, он схватил первое попавшееся под руки, от чего отказались более опытные мародеры, и тащил это… сам не зная, что с этим делать, но это теперь принадлежало ему, и свою добычу он был готов отстаивать с оружием в руках.

Как же быстро исчезает цивилизация…

Блокпост на въезде в Зеленую зону был побит пулями, а потом и подожжен, но трупным запахом здесь не пахло. Шлагбаум просто свернут непонятно зачем. По дороге проносятся машины с зажженными даже днем фарами, с боевиками, набившимися в салон, подобно кильке, по десять-двенадцать человек, водитель постоянно давит на клаксон, чтобы ехать было веселее. Из окон – черные и зеленые флаги, стволы автоматов, небритые, заросшие бородами рожи, хмельные от крови и анаши глаза…

Араб, сын казака, убитого вот этими… с трудом сдерживался, чтобы не засадить очередь на весь магазин, а потом – будь что будет.

Нет. Надо терпеть.

Улочки дипломатического квартала, Зеленой зоны – поваленные явно взрывами деревья, потом их поджигали или ломали теми же взрывами, растаскивали в стороны, сожженный БТР на углу улицы – распахнутые люки, жирная копоть на броне, сгоревшие шины – что он здесь делал? Как он тут оказался?

Везде – пулевые отметины, кое-где и кровь. Здесь – меньше, чем в других местах, некоторые кварталы кровью просто залиты.

Толпа. Запах гари и вонь разлагающихся трупов – привычные запахи для Тегерана последних дней. Рев какой-то музыки вперемешку с призывами азанчи к намазам, которым мало кто следует. Революция – со всех сторон. Революция – более интересное дело, чем читать Коран да обращаться к Аллаху по пять раз в день.

Орда…

А вот и русское посольство.

Поваленные несколько секций забора, на остальных – какие-то простыни, исписанные лозунгами, самыми разными. Несколько легких машин, ровной стежкой стоящие у ворот, все взорваны. Это – следы работы эвакуационной группы, с этими машинами, доставленными вертолетами, они сдерживали нападающих по периметру, пока основные силы не закончили эвакуацию. Потом они собрали их здесь и взорвали – доставить их назад было невозможно, а оставить в распоряжении боевиков нельзя. Некоторые машины не загорелись, и с них, искореженных зарядами, уже свинтили все уцелевшее, что только можно было.

Крикнув посильнее четыре магических слова: «Аллах акбар, Махди рахбар!» – Араб в числе прочих сунулся в сад посольства – вроде как выяснить, нет ли там чем поживиться.

В саду – полный завал, здесь раньше была одна из точек эвакуации, все деревья, сад, который растили больше ста лет, повалены и на скорую руку превращены в баррикады. Везде следы пуль и осколков, били в том числе с вертолетов, судя по разлету. Никто так и не пытался растащить баррикады, все просто перебираются через них, толкаясь и пихаясь.

Здание посольства. Какие-то лозунги через громкоговоритель, привязанный к балюстраде балкона второго этажа. Изрытая разрывами земля…

Ого… А вон и пулеметная точка – вон там, с единым пулеметом на станке, и не просто так, а в укрытии. Анархистов такое сделать не заставишь. И эта точка… прикрывает от атаки по фронту, и около нее трое, а двое таскают обрубки стволов, укрепляют позицию. Это анархистов тоже делать не заставишь.

И наблюдатель… На крыше наблюдатель со снайперской винтовкой. Тоже не похоже, что просто так там сидит, прохлаждается.

Араб шлялся в саду еще минут десять, пока не убедился кое в чем – в посольство мародеров не пускают. Кто-то останавливает их и отправляет обратно, а одного буквально выпнули из здания. И еще он увидел мелькнувшего на балконе второго этажа человека, в таком же шемахе, как и у него, только не черном, а белом в красную крапинку. Араб хорошо разбирался в таких вещах и знал, что шемахи такой расцветки не покупают, а выдают.

Все понятно…

Не привлекая внимания, Араб снова выбрался на улицу, побрел дальше, присматриваясь, что бы украсть. Для маскировки своих намерений он покопался в одной из разбитых машин у тротуара и выдрал себе систему навигации. Тут народ примитивный, магнитолу выдрали, а систему навигации не догадались, а она между тем куда дороже, чем магнитола. А он поковырялся ножом да и выдрал. И тащит, чтобы от прочих мародерствующих элементов не отличаться. А что идет, осматривается – так ищет, что еще плохо лежит, что к рукам прибрать. Таких тут – на двенадцать дюжина.

Итальянское посольство. Бывшая вилла, кто-то пальнул по ней из гранатомета, а потом начался пожар, который никто не тушил. Ловить тут нечего, даже мародеров нет.

Посольство Священной Римской империи. Следы боя, все ворота – настежь. Здесь можно было бы долго держаться, германцы накувыркались в Африке, научились строить посольства и опорные пункты. Настоящие бастионы, чтобы держаться в таких посреди бушующего моря мятежа, нужны крепкие нервы, но с нервами-то как раз у немецкого народа полный порядок. Здесь тоже была вертолетная площадка.

Влившись в поток мародеров, Араб прошел к посольству – тут все по-немецки практично, если дорожка, так аккуратно заасфальтированная, если фонтан – так небольшой, без особых архитектурных изысков, но фонтан. Видно, что сад планировали в расчете на оборону – бетонные клумбы как огневые точки, само посольство тоже сделано на редкость прочно. Пожара не было, но стекла выбиты все.

Через свороченную набок дверь Араб зашел внутрь – та же самая анархия, самое ценное: офисную технику, компьютеры, кондиционеры вынесли в первую очередь, теперь ломают и тащат мебель. Его чуть не сбил с ног человек, который тащил два стула, один из них искореженный, трехногий. Зачем ему трехногий-то?..

Здесь заложников нет.

На выходе с ним случилась неприятность – на него обратили внимание. Двое, от одного анашой разит, второй вроде не обкурился еще, но тоже ищет приключений. Что хотят – непонятно, Араб не знал фарси. Но знал арабский, еще с детства, и потому, заявив, что видит перед собой сыновей собаки, и ткнув одному в морду стволом автомата, прошел мимо. Связываться с ним не решились, отстали.

Дальше было североамериканское посольство, по исходным данным, там тоже имелась площадка для эвакуации – на футбольном поле, которое в обязательном порядке пристроено к каждому из североамериканских посольств. Заложники тут однозначно были, об этом говорил совершенно целый бронетранспортер, стоящий у здания посольства, и несколько вооруженных боевиков на броне. Но зайти туда он не успел – из ворот вышел человек, в котором он сразу опознал своего. Пусть у него на голове была повязка с изречениями из Корана, и последний раз, когда Араб его видел, у того была короче борода, но он его знал. Группа ГРАД-21, специализируются как раз на этом регионе, на действиях в горной и пустынной местностях. В основном из чеченцев.

Человек этот тоже заметил Араба и тоже узнал, подошел ближе.

– Аллах акбар! – гортанно произнес он, совершая символическое омовение, проводя сложенными ладонями по лицу.

– Мохаммед расуль Аллах! – ответил Араб и тоже совершил символическое омовение.

– Оживляет масджиды Аллаху тот, кто верует в Аллаха и в Последний день, совершает салят, дает закят и не боится никого, кроме Аллаха.

– Может быть, такие окажутся идущими верно![19] – завершил аят Араб.

Опознание завершено…

– Отойдем…

Чеченец, которого он встретил во взбаламученном гражданской войной Тегеране, был настолько похож на местных, что даже не считал нужным скрывать свое лицо. Араб тоже был темным, даже смуглым, с короткой, аккуратной бородкой, но свое лицо он скрывал.

Отошли. Обнялись – для виду, как это принято на Востоке.

– Один-двенадцать – назвал Араб свой боевой номер.

– Двадцать один-три. Меня зовут Аслан.

Аслан – в переводе лев. Хорошее имя.

– Наше посольство. Защищенная пулеметная точка на входе, снайпер на крыше. Здание занято террористами, проникнуть не удалось. Итальянское, римское посольство – чисто.

– Здесь, в посольстве, – заложники, одного я видел на балконе, – начал свой рассказ Аслан. – Бронетранспортер у входа, на крыше – снайперская точка. Еще один бронетранспортер стоит на точке три, прикрывается домами, там же – расчеты ПЗРК, я видел, по меньшей мере, один. Еще одна точка – какой-то дом, я отметил на карте. Трехэтажный, это что-то типа штаба. Там два БТР, если ли заложники – не знаю, но туда не пускают. Улица дальше – чисто.

– Добро. Что с потерями?

– Двое не добрались. Обстоятельств не знаем.

– Мы добирались без попутчиков.

Вечером и Аслан, и Араб передадут данные, подтверждая друг друга. Если же одному из них суждено погибнуть в ближайшие минуты, данные все равно будут переданы.

Мимо, неистово сигналя, пронеслась колонна машин с развернутым черным знаменем в головной, из пикапов одиночными палили в воздух.

– Удачи.

– И тебе, брат. Аллах с нами.

– Да, Аллах с нами.

Странно, но ощущение того, что рядом – свои, взбодрило Араба. Он устал и физически, потому что добирались тяжело, и психологически, потому что его дернули с одной операции на другую, даже не дав реабилитироваться. Это только в синематографе люди каменные, а в жизни они устают.

Поплутав по улицам, запоминая все, что увидел, Араб выбрался туда, где они оставили машину. Сел за руль, завел – они сорвали замок, чтобы можно было заводить без ключа, – тронулся с места. На ходу – он контролировал, не прицепился ли к напарнику хвост – в машину запрыгнул Бес.

– Что?

– Норма. Две точки. Там наши есть.

– Куда сейчас?

– Куда-нибудь, где можно бросить кости. До заката…

До заката… Светит солнце, но на этой земле света нет. На эту землю, словно в расплату за свершенные злодеяния – хотя какая тут расплата?! – опустилась ночь. Черная ночь террора…

Это было в Хамадане. Их забрасывали ночью, вертолетом через границу, у повстанцев не было ни сил, ни средств контролировать воздушное пространство. Всю ночь они бежали, бежали неторопливым размеренным бегом, удаляясь от точки выброски и сбрасывая с хвоста возможную погоню. К утру они вышли на окрестности Хамадана – крупного индустриального центра, столицы провинции – вилайята, как их здесь называли, и залегли в кустах, на обочине оросительного канала, чтобы немного отдохнуть, осмотреться и решить, что делать дальше.

Чуть позже они нашли машину. У тех, кто остановился на краю канала справить малую нужду, шансов не было никаких, пусть их было четверо, а спецназовцев – всего двое. Трупы они бросили в тот же канал – не первые трупы, которые проплывали в мутной воде канала – и разжились четырьмя автоматами с мобилизационных складов и гранатами. Раздобыли они и черные повязки на руку, по которым боевики опознавали друг друга, что немаловажно, настоящие. Оседлав железного коня – довольно свежий пикап, – они продолжили путь к Тегерану.

Тогда-то они и увидели то, что увидели. В Хамадане была гимназия, да не простая, а техническая, чтобы одаренные дети уже с раннего возраста готовились стать инженерами, уважаемыми в обществе людьми. Гимназия эта – большое четырехэтажное просторное здание – стояла на одной из главных улиц Хамадана, и как раз около нее собралась толпа, чтобы насладиться зрелищем. Учителя – кого нашли – уже висели вниз головами, подвешенные за ноги на вторых-третьих этажах школы, некоторым вдобавок выпустили кишки. А детей решили наказать иначе, за то, что они учились в гимназии, а не в медресе. Они бы и рады были не видеть этого, да так получилось, что увидели. Перед школой, на крыльцо вытащили парту, поставили ее, чтобы видно было всем. К этой парте подводили детей, видимо, кого смогли найти и схватить из учеников, и палач отрубал каждому ребенку кисть правой руки, чтобы не смели идти против Аллаха и брать в руки учебник, а не Коран.

Это они запомнили навсегда. И уже не сомневались, что следует делать с этими выродками, когда начнется. Нет здесь невиновных, и все здесь, кто взял в руки автомат и нацепил на голову повязку, заслуживают одного – смерти на виселице и адских мук.

Иначе – нельзя.

Через полчаса Бес и Араб нашли место, где можно немного поспать, – задний двор давно сгоревшего и разграбленного торгового центра. Он имел выезд в две стороны, а в критической ситуации можно было уйти пешком через сам торговый центр. Бросили жребий – выиграл Араб. Бес выбрался с автоматом в кузов, чтобы иметь свободу маневра, а Араб поднял все стекла в кабине и мгновенно, как это умеют делать только солдаты, заснул. А перед сном он попросил Господа, как смог попросил, чтобы не приснилась ему опять окровавленная парта и горка детских кистей возле нее…


– Араб…

Араб моментально открыл глаза, рука сомкнулась на обтянутой резиной рукояти пистолета, которую он модифицировал под свою руку.

– Твоя очередь…

– Премного благодарен…

– Смотри не обосрись… – пробурчал Бес, залезая в машину.

Араб взял автомат, забрался в неудобный ребристый кузов, положил оружие рядом с собой и замер. Он не мог залечь на дне кузова, потому что должен был постоянно смотреть, нет ли вокруг опасности, да и лежа он мог просто заснуть. Поэтому он прислонился к задней стенке кабины и замер. Лучшая маскировка, какую он может себе позволить, – то, что не двигается, обычно воспринимается глазом как неживое.

Неживое…

На дежурстве можно было поразмышлять – это помогало не заснуть. Араб давно не был на своей земле, на каменистой земле средиземноморского побережья. Он давно не видел казаков, не видел друзей… да и какие там друзья, больше половины погибло в те страшные дни бейрутской трагедии. Тогда казалось, что они победили зло, пулями и виселицами загнали его в преисподнюю, отняли жизни у его носителей, чтобы они не могли дальше размножаться и плодить зло. Откуда же оно тогда появилось вновь?

Чего хотят эти люди? Как можно оправдать горку отрубленных детских рук на пороге школы? Чем это можно оправдать? Но Араба больше всего изумляла не жестокость прячущегося под черной маской палача – с ним все понятно, исправит лишь виселица, а те люди, которые стояли и смотрели на все это.

Неужели они полагали это нормальным? Неужели они полагали, что есть в этой жизни нечто такое, что оправдает лишение ребенка кисти руки? Неужели Коран может служить этому оправданием?


02 августа 2002 года
Санкт-Петербург

Люди бывают разные…

Но когда происходит такое, больно всем. Я не знаю ни одного человека, которому бы не было больно в такой ситуации.

И ему тоже было больно.

Он не знал, что принимаемое им за простую человеческую подлость является результатом сложнейшей, многоходовой операции, на которую затрачено полтора года и больше пяти миллионов фунтов стерлингов. Он не знал, что к опасной черте его подводили неторопливо и исподволь, тщательно просчитывая каждый шаг, останавливаясь, если ощущали сопротивление, прекращая работу, когда чувствовали внимание контрразведки, но снова возвращаясь раз за разом. Да если бы даже и знал – что бы это изменило? Ему было просто очень больно.

Клетка с кехликом…

Самодельная проволочная клетка с горбатой, уродливой певчей птичкой, очень распространенной в этом регионе мира. Иногда эта птица принималась, нет, не петь – орать. Сэр Джеффри Ровен, один из корифеев Секретной разведывательной службы, не понимал, как можно терпеть крики этой отвратительной птицы, да еще и получать удовольствие от этого. Это было решительно выше всяческого понимания.

Распахнутое настежь окно, ветер, доносящий даже сюда звуки и запахи гомонящего восточного базара, расположившегося в паре сотен метров от них и отделенного от них целым поясом безопасности, вооруженными патрулями и техническими средствами охраны. Потемневшие от времени, стоящие стройными рядами на полках, научные фолианты – и Коран на столе. Доктор изучал Коран, он делал свою работу обстоятельно и добросовестно. С тем экспериментальным материалом, который у него сейчас был в наличии, знать Коран и хадисы просто необходимо, и не только знать, но и умело применять их. Коран здесь заучивают наизусть в медресе, истины и философские сентенции Корана вбиты в подкорку, в подсознание. Младенец с детства слышит зов азанчи, слышит слова молитвы, с которой обращается к Аллаху его отец. Стоит только активизировать эти образы, придать им нужную направленность – и дело сделано. Доктор умел это делать. Доктор был профессионалом в своем деле – равно как сэр Джеффри в своем. И они были нужны друг другу: доктор был нужен сэру Джеффри для выполнения особых, исключительной сложности операций, а сэр Джеффри был нужен доктору для того, чтобы британская Секретная разведслужба покрывала его эксперименты над людьми и поставляла подопытный материал. Хотя здесь, в этой нищей и забытой Аллахом стране, подопытного материала было хоть отбавляй, и раздобыть его проблем не составляло: пошел и купил на базаре раба.

– Вы хотите сказать, что можете работать с ЛЮБЫМ человеком?

Доктор покачал головой:

– Вы утрируете, сэр, я такого не говорил. Безусловно, любого или практически любого можно подвести к черте. Но люди разные, и объем работы для каждого конкретного объекта может отличаться в разы. Подчеркиваю – в разы! Причем для тех объектов, которых вы мне указываете, этот объем чаще бывает крайне высоким.

– Увы. На вершины власти пробиваются не самые худшие, кто бы что ни говорил.

– Это так. Более того, я могу назвать вам нескольких человек, с кем мы работать не сможем. С сильным и самодостаточным индивидом, к тому же с таким, кто с детства привык контролировать и подавлять свои эмоции, подчинять личные чувства нормам и понятиям общества, например, понятию о долге, установить и поддерживать контакт более-менее продолжительное время невозможно.

– То есть чем слабее в психологическом плане объект, тем лучше?

– Безусловно. Дверкой, приоткрывающей нам мир в сознание и подсознание человека, дающей нам возможность манипулировать им, а то и прямо управлять на расстоянии, являются эмоции. Именно эмоции выводят человека из состояния психологической стабильности и толкают его на поступки, которые он потом сам не может понять и объяснить другим людям. Бывает понятие «нашло». В данном случае это «нашло» делаем мы. Если можем. Если человека с детства учат подавлять эмоции, не придавать им значения, не потворствовать им – работа усложняется в геометрической прогрессии. Есть люди – их немного, но они есть, – работать с которыми я просто не возьмусь.

– Например, с самураями?

Доктор поморщился:

– Не совсем. Вы немного превратно понимаете Японию и японскую систему воспитания, сэр. Самураев воспитывают жестко, и даже жестоко, но в личном плане. Вся жизнь самурая направлена на служение – служение высшей силе, олицетворяющейся в сегуне, господине. Это оставляет возможности для работы, поскольку в подсознание этих людей закладывается установка на подчинение. Именно через это, через манипулирование понятием долга и служения, можно добиться всего. То же самое – с немцами, немцы вообще любят иерархическую структуру, им комфортно действовать в четко определенной ситуации и с четко отданными приказами. Гораздо сложнее работать с русскими.

– Вот как?

– Да. Иногда у меня закрадывается подозрение, что русские – это какая-то иная ветвь человеческого развития, которую мы пока не можем постичь. Вы знаете, что русские занимают первое место в мире по сложному программированию?

– Слышал.

– Все это потому, что у них своеобразная логика. Любому исполнителю нужны четкие инструкции, что и как делать. Любому разработчику программного обеспечения требуется четкое техническое задание от заказчика. Русские же могут действовать на абсолютно ином уровне, когда даже сам заказчик не понимает, чего он хочет получить. Вот почему среди русских столько изобретателей, они владеют множеством ключевых технологий. Вы знаете одну из русских сказок про Ивана-царевича?

– Их много. Какую конкретно?

– Пойди туда – не знаю куда, принеси то – сам не знаю что?

– Слышал.

– Вот на этом уровне работают русские. Им не нужна задача для того, чтобы начать ее решать – поразительно, но это так. Они чувствуют свой долг, но долг не перед конкретным лицом, а перед чем-то абстрактным. Родиной. Престолом. Народом. Каждый из них самостоятельно выбирает понимание своего долга. Им не нужен приказ, чтобы начать действовать, они самостоятельны и достаточно автономны в мышлении. Поэтому с ними работать предельно сложно.

Сэр Джеффри гулко откашлялся. Настала пора возвращаться в реальный мир:

– Давайте вернемся на бренную землю, сэр. Начнем с самого простого, с того, что я смогу понять и переварить после одиннадцати часов в самолете. Существует четыре психотипа человека – сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик. С каким вам будет проще работать?

Доктор почесал бородку:

– Отпадает флегматик, если это возможно. Собственно говоря, такой постановкой задачи вы загоняете меня в довольно жесткие рамки, сэр. Психотипы… В современной психологии психотипы – это пройденный этап, психокарта человека сейчас представляется нам намного богаче, чем виделось прежде. Ее нельзя втолкнуть в прокрустово ложе четырех психотипов, и даже их смешение не даст всей полноты картины.

– Сэр, но как же тогда отбирать материал?

– Как отбирать материал… В отборе должен участвовать психолог. Очень опытный психолог, конкретно знающий, что он ищет и что он должен проверить. Только по нормальным психокартам я смогу дать заключение.

– Вы говорите о ком? О себе?

– О себе… Было бы хорошо, но я не смогу вот так просто оторваться от своих исследований. Я дам вам список моих помощников. Вы выберете из него человека, и я проинструктирую его лично. Только так.

Сэр Джеффри подавил в себе гнев. С учеными всегда сложно работать, находить общий язык, но потом это окупалось. Сторицей.

– Вы не совсем понимаете проблему, сэр. У нас в поле зрения – сотни возможных вариантов. Сотни! Давайте хотя бы проведем предварительный отбор, пользуясь четырьмя психотипами, иначе мы вынуждены будем лишить вас помощника на несколько лет.

Доктор растерянно заморгал:

– Ну, если вы так ставите вопрос, сэр… Тогда конечно. Итак: избегайте флегматиков, потому что они менее всего склонны к эмоциям, а это нам в минус. Из оставшихся… Примерно обрисуйте, чем занимаются эти люди?

– Эти люди специально отбираются и проверяются спецслужбой. Невротиков, потенциальных психопатов и даже просто людей, у которых есть проблемы в личной и семейной жизни, вы не найдете. С той стороны тоже есть психологи, и не простые.

– То есть эти люди проходят психологическое тестирование?

– Да.

– Как часто?

– Предполагаем из худшего – раз в несколько дней. Возможно даже, этот человек будет вынужден пройти тестирование после нашего вмешательства. Если следы вмешательства заметят, план будет сорван.

– Как интересно… Вы задаете мне задачу, которую я не могу отказаться решать, хотя бы из чувства профессиональной гордости.

Сэр Джеффри улыбнулся:

– На это и рассчитано, сэр. Я тоже кое-что понимаю в психотехнике.

– Да, да… Хорошо. Тогда я прежде всего попробую поставить себя на место психотестера с противоположной стороны. У него есть ограничения?

– Какого рода?

– Например – на количество исходного материала.

– Нет. Выбор предельно широк.

– Интересно… на схему тестирования?

– Любые законные методы, включая полиграф, тест Роршаха и все остальное.

– Интересно, интересно… Тогда бы я прежде всего обратил внимание на людей с сангвиническим типом характера. В них присутствуют эмоции, но их в меру, не чересчур много. Они деятельны в отличие от меланхоликов и сначала думают и только потом делают в отличие от холериков. Это охрана?

– Простите?

– Люди, которых мы тестируем, – это охрана?

– Да. Плюс кое-какие категории обслуги – например, экипаж личного самолета.

– Пилоты… Это еще интереснее, они проходят предполетный контроль. Значит, проблема, которую мы создадим, должна нарастать лавинообразно. Очень интересно. Ищите сангвиников, сэр Джеффри, других не будет. Идеально – сангвиников с холерическими чертами. Мой человек просмотрит их, а потом мы сделаем окончательный выбор и начнем работать уже целенаправленно.


…Когда это все началось? В Крыму? В Сочи? В Константинополе? Или в Гельсингфорсе, куда он, дурак, отправил ее на отдых.

– К лучшему другу, бля!

Он даже сам не заметил, как произнес это вслух. Понял только тогда, когда увидел, что на него смотрят. Опустил голову – забудут.

Черт… как хочется выпить… Но нельзя.

Интересно, этот ублюдок кому-то разболтал? Может, кто-то из тех, кто сейчас смотрел на него – смотрел со скрытым злорадством: что, мол, получил модный мужской аксессуар наступающего осеннего сезона?

Ветвистые рога!

Правду говорят, что поздняя любовь – самая крепкая. Не говорят только – насколько крепкая.

Они познакомились в Крыму, и произошло это совершенно случайно. Потом он долго вспоминал тот день. По условиям трудового контракта с авиакомпанией – он был тогда главным летчиком-инструктором в одной из авиакомпаний страны, его еще не пригласили в ОАЧ – ему полагался двадцатиоднодневный оплачиваемый тур за счет авиакомпании в любой дом отдыха в пределах Российской империи. На сей раз он выбрал Крым – в Гельсингфорсе, в шхерах, отдыхать и ловить рыбу надоело, в Одессе было слишком много отдыхающих, а в Константинополь с наступлением лета перебирался весь двор, и об отдыхе в этом городе можно было забыть. А Крым – с одной стороны – Черное море, недалеко Одесса, куда можно заехать на прогулочном теплоходике, с другой стороны – несмотря на обилие вилл и имений, на берегу есть еще места, где не ступала нога человека.

Тогда он встал в шесть часов утра – проклятая привычка, въевшаяся в кожу еще с армии. Шесть ноль-ноль – подъем! Шесть ноль-ноль – подъем! Санаторий весь спит, а у него подъем, видите ли. Он и заказал себе номер на первом этаже, чтобы никого не беспокоить своими подъемами. Надев старые разношенные, еще с армейских времен оставшиеся треники, сунув ноги в кеды, он перескочил через перила балкона (ругались, что он затоптал цветы под окном, хоть он и делал это исключительно из благих побуждений, чтобы никого не разбудить) и скользящим волчьим бегом побежал по тропе. Это был его первый день – из двадцати одного.

Солнце еще толком не взошло, но уже и не было темно. Совершенно особенный момент, когда все вокруг светлеет, но свет не прямой, он исходит из-за горизонта, и все замирает в предчувствии первых солнечных лучей. Все на какие-то мгновения становится призрачным.

Он бежал по аллее, замощенной речным песком, отсчитывая в уме темп бега, примитивный речитатив, позволяющий втянуться. Это тоже было с армии – военные авиаторы относились к армии и вынуждены были вместе со всеми сдавать армейский общефизический тест, включающий в себя кросс, пять километров по пересеченной местности. Вот и надламывались на маршруте гордые летуны-авиаторы, многие из которых были в хороших званиях, в авиации продвигались быстро, там имелись надбавки за опасность и в жалованье, и в очередности званий. И не было для рядового пехотинца большего наслаждения, чем смотреть на полумертвого авиатора, полковника, который, шатаясь и еле переставляя ноги, бежит к финишу.

Из ВВС он ушел глупо, по случайности – облетывали новый истребитель, и при резком маневре у него начало разрушаться правое крыло. Руководитель полетов просек вовремя, заорал, забыв про дисциплину радиосвязи: «Восьмому – приказываю прыгать!», но внизу был аэродром, были летчики и были другие самолеты. Хуже того – были бомбардировщики, готовящиеся выполнять задания с боевыми стрельбами. Он отвел самолет в сторону и только тогда рванул рычаг катапульты – на неуправляемом, уже беспорядочно кувыркающемся самолете. Приземлился плохо – высота была недостаточной, а самолет – поврежденным и не слушающимся управления. Хорошо, хоть выздоровел, однако приговор ВВК[20] был суров: к полетам на всех типах реактивной боевой авиации не годен. Либо уходи на разведчики, самолеты ДРЛО или транспортники, либо механиком, либо на штабную работу. Он ушел совсем – потому что в ВВС больше себя не представлял.

Как потом оказалось, в числе прочих, готовящихся к учебному бомбометанию бомбардировщиков, находился и самолет, командиром которого был тогда еще наследник престола, цесаревич Александр. Он дослуживал последний год, и учения эти для него тоже были последними. Мужественного летчика, отказавшегося, несмотря на приказ руководителя полетов, катапультироваться и отведшего самолет в сторону от летного поля, он запомнил. Потом, много лет спустя, его имя случайно попадется в числе прочих в бумагах, поданных на подпись теперь уже Императору Александру Пятому. Через два дня ему придет конверт – отправителем будет Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. Но это все будет потом…

А пока, а пока он просто бежал, наслаждаясь предрассветным покоем и тишиной, чувствуя, как пружинит под ногами речной песок, как в легкие врывается исполненный запаха моря и сосновой смолы свежий, еще ночной воздух. Здесь раньше была резиденция одного из Великих князей старой ветви династии. Потом ветвь династии у руля сменилась, Министерство уделов больше не стало финансировать разгульную жизнь всех Романовых без исключения, и наследники Великого князя продали фамильный особняк крупному товариществу на вере. Товарищество оставило сад, спуск к воде и пристань, снесла старый особняк и воздвигла на его месте модерновую десятиэтажку санатория.

Не сбавляя темпа, он одним махом перескочил через невысокую живую изгородь – мало кто в сорок лет способен был на такое – петляя, начал спускаться по извилистой каменистой тропинке к пляжу. Он любил бегать по колено в воде – песок и водная толща давали отличную дополнительную нагрузку при беге. Ни разу даже не поскользнувшись, он выбежал на короткий каменистый пляж у пристани и…

Она походила на русалку, выходящую из морской пены, – такое сравнение пришло ему в голову. Он остановился, как рысак, на полном скаку, а она какое-то время не видела его. Потом, услышав или почувствовав что-то, повернулась, вскрикнула, присела в воду. А он стоял, как дурак, и пытался привести растрепанные мысли в порядок…

– Ты кто?

Она не ответила, прячась в воде.

– Кто ты? Не бойся, скажи. Я Андрей.

– Вера…

– Вера… Ну, вылезай из воды, Вера…

– Я боюсь…

Он понял не сразу. Потом дошло – огляделся, подобрал с мокрой гальки купальник, бросил его в воду, рядом с ней. Девушка начала одеваться, со страхом поглядывая на него.

– Ты не бойся. Выходи. Я не кусаюсь.

– Я все равно боюсь…

– Господи… Ну, хочешь, я отвернусь. Все. Не смотрю…

Шлепанье босых ног было ему ответом. Он честно не подсматривал, пока оно не затихло где-то вдали. Потом он совершил свою обычную пробежку и вдруг понял, что не может забыть встретившуюся ему русалку.

…На поиски он затратил пять дней. Но все же нашел. Ее звали Вероника, Ника. Богиня победы. Родом из Киева. Когда они познакомились, ей было семнадцать. Ему – сорок.


Очередная фотография возникла из серых глубин экрана, замерла в неподвижности. Одна из десятка уже просмотренных за сегодня.

– Волынцев Андрей Борисович, сорок четыре года. Майор ВВС в отставке, летчик-истребитель, летчик-снайпер. Уволен из рядов ВВС в связи с непригодностью к летной работе на боевых реактивных самолетах, награжден «Летным крестом» второй степени за проявленное мужество. Летчик-инструктор, потом старший летчик-инструктор с правом принимать экзамены на классность в авиакомпании «Слава». С одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года – личный пилот Его Величества, Императора Александра, принят на должность по настоянию самого Императора. Причины этого неизвестны. Командир первого экипажа Особой авиаэскадрильи.

Женат вторым браком. Первая супруга бросила его одиннадцать лет назад. Вторая супруга – Волынцева Вероника Владимировна, девичья фамилия Брагар, уроженка Киева, моложе его на двадцать три года. В настоящее время учится в Санкт-Петербургском политехническом университете на специальности «промышленный дизайн». Брак заключен два года назад в Киеве, живут в Санкт-Петербурге. Детей нет.

Компрометирующей информацией ни на Волынцева, ни на его супругу Секретная разведывательная служба не располагает. Наблюдение и оперативная разработка не велись.

Просматривающий фоторяд доктор (пятьдесят шесть лет, доктор психологии, профессор, более ста публикаций в профильной литературе, член Королевского медицинского общества) какое-то время сидел молча, потом поднял руку:

– Стоп!

Фоторяд замер – впервые за время просмотра.

– Что вам показалось примечательным, доктор? – спросил сэр Джеффри, сидевший рядом. От темноты и яркого свечения большого экрана слезились глаза, болели голова.

– Он нестабилен, – сказал доктор.

Сэр Джеффри потер пальцами виски.

– Джентльмены, включите свет. Дадим глазам отдых. Можете покурить, если кому надо.

Свет включили, лишние быстро вышли из комнаты, так что остались только сэр Джеффри и доктор.

– Почему вы считаете его нестабильным, доктор?

Доктор немного помолчал:

– Как вы оцените человека, который женится на женщине вдвое моложе себя?

Сэр Джеффри задумался:

– Сложный вопрос. Обстоятельства бывают разные.

– Суть всегда одна. В данном случае – она как на ладони. Он потерял первую жену довольно давно – это, кстати, проблема во всех армиях, жены не хотят мириться с офицерским образом жизни, бросают семьи, забирают детей. И тут он находит себе новую любовь. Да еще по возрасту годящуюся в дочери. Скажите, что он будет испытывать при этом?

Сэр Джеффри знал, что доктора боялись все его студенты и аспиранты – без проблем сдать экзамен, защититься у него невозможно. Сейчас в роли экзаменуемого выступал он – глава Британской секретной службы.

– Ну… я бы испытывал этакое… мужское самодовольство, гордость от того, что у меня такая молодая жена. Что-то в этом роде.

– Нет! – отрезал доктор. – Прежде всего он будет испытывать и испытывает страх!

– Страх? – недоуменно переспросил сэр Джеффри.

– Именно, сэр, старый добрый страх. На чем бы я зарабатывал, если бы в палитре чувств человека не было страха.

– Какого рода страх?

– Страх его многолик. Это и страх оказаться несостоятельным, в том числе в постели. Это и страх потерять ее, причем страх очень сильный, для него она наполовину женщина и наполовину ребенок. И страх перед тем, что он сделает что-то не так, и она бросит его – как бросила первая жена. И страх по поводу детей – вы заметили, что их у этой пары до сих пор нет? О, сэр, его терзает целая стая страхов, и я дождаться не могу момента, когда мне представится возможность поработать с этим человеком поплотнее.

– Вам представится такая возможность, доктор. Это я вам могу пообещать.

Сэр Джеффри достал рабочий блокнот – его он носил во внутреннем кармане пиджака на тонкой золотой цепочке, чтобы не лишиться ненароком, и написал «Волынцев Андрей Борисович, личный пилот АV – в активную разработку».


…Нет, он не пил. Он был летчиком до мозга костей даже сейчас, и даже сейчас он не позволил себе ни капли спиртного. Да и в том месте, где он сидел, в «Клубе воздухоплавателей» на Крестовоздвиженской, никто бы не поднес ему, зная, кто он и где работает. Здесь он был одним из столпов, корифеев. На него равнялись.

Тяжело встав со своего места, полковник Волынцев – служба в Особой авиаэскадрилье считалась военной, здесь шли и звания, и выслуга лет, добавляя к пенсиону, прошел к едва заметной двери, за ней был коридор. Последняя дверь слева – мужской туалет.

Полковник сунул голову под струю ледяной воды, стоически перенес эту пытку. Через две минуты закрутил кран, выпрямился перед зеркалом. Его глаза смотрели на него с чужого, серого лица. Чтобы не упасть, он схватился за раковину.

– Что с вами, сударь? Вам плохо?

Сильная рука поддержала его, помогла сохранить равновесие.

– Да нет, нет, ничего… Все в норме, браток, спасибо…

Полковник посмотрел на своего спасителя. Где-то он его раньше видел, только не мог понять где. Лет сорок, среднего роста, с проседью в волосах.

– Э, да вам совсем нехорошо. Может, вам нужен врач, сударь?

– Нет, все хорошо.

Серые глаза незнакомца смотрели, словно сквозь него.

– Беда никогда не приходит одна, – сказал незнакомец, четко и чуть напевно выговаривая каждое слово, – у вас проблемы с сердцем. Вот, примите. Станет легче…

Заболело сердце. Оно раньше не болело и минуту назад не болело, а вот сейчас заболело. До этого он даже не знал, что у него есть сердце. Хотя нет, знал, просто забывал.

– Что это?

– Хороший препарат, в основном из трав. Из Швейцарии.

На протянутую руку упала белая квадратная таблетка, он проглотил ее, едва протолкнув в пересохшее горло. Как ни странно – отпустило почти сразу. Даже думать больше ни о чем не хотелось.

– Помогло?

– Помогло…

– Хорошее лекарство. Хотите, я дам вам еще пару таблеток. У вас есть носовой платок?

В авиации, что военной, что гражданской, существовали строгие правила, перед каждым полетом летчики сдавали кровь, мочу и проходили полный медосмотр. Особенно опасались наркотиков – даже следа наркотиков, даже намека на них (потом часто выяснялось, что это лекарство от кашля или обезболивающее) было достаточно, чтобы отстранить летчика от полета и начать служебное расследование по этому факту. В комнатах подготовки летного состава вывешивались списки медицинских препаратов, запрещенных к приему перед полетами, и препаратов, о приеме которых нужно предупредить медицинскую комиссию. В Особой авиаэскадрилье, учитывая то, кого она возит, эти правила соблюдались беспрекословно, не то что у гражданских, которые то и дело норовили «срезать концы».

Но препарат, который принял полковник, прошел бы любую медицинскую комиссию. По своему следу в крови он маскировался под обычный аспирин, который периодически принимают почти все. На самом же деле действие этого препарата было куда обширнее, чем действие аспирина, и воздействовал он в основном на мозг. Он был разработан одной британской компанией, и его состав хранился в секрете, а распознать его в лабораторных условиях, не зная точно, что именно ты ищешь, и не имея реактивов именно на этот препарат, было невозможно.

…Домой он не пошел. Он пошел ночевать в гостиницу для летчиков, которая существовала в Пулково, откуда они и летали. Дома была пустота…


– Великолепная работа…

Сэр Джеффри медленно перебирал фотографии, каждая из которых сделала бы журналу честь, украсив собой разворот «Плейбоя» или «Пентхауса». Хотя нет, за такие фотографии их бы закрыли. Слишком жестко, скорее это для подпольно выпускаемых журнальчиков, которые продают завернутыми в целлофан, чтобы не листали, не купив.

– Где это?

– Это Гельсингфорс. Шхеры. Легенда проработана, и он, и она могли быть там в это время.

Сэр Джеффри подозрительно уставился на своего подчиненного:

– Могли быть или были, Том? Это очень важно.

– Она точно была. Он был в самом Гельсингфорсе, но никогда не признается в этом.

– Почему?

– Знаете, сэр… Был такой фильм «Дорога на эшафот». Преступник идеально продумал убийство, совершил его, и оно так и осталось нераскрытым. Но волею судьбы он был обвинен в другом убийстве – и не мог опровергнуть обвинение, поскольку в момент его совершения он совершал другое убийство, не то, в котором его обвинили. Так его и казнили – за то, что он не совершал, за то же убийство, которое он на самом деле совершил, он ушел от наказания. Примерно так и в этом случае, сэр.

– Все будет нормально, сэр… – подал голос сидевший на краю стола и раскуривающий кубинскую сигару доктор. – Степень достоверности достаточная.

– Достаточная? – Сэр Джеффри снова смотрел на подчиненного.

– Да, сэр. Кудесники из Кронкайт-Хауса потрудились на славу. Достаточно сказать, что над этой фотографией поработал «большой мальчик». Все перебирали по пикселям, сверяли наслоения. Чтобы различить подделку, работа должна быть проделана титаническая. Тем более, по легенде, снимки сделаны цифровой, а не пленочной камерой.

– Он не будет это проверять, – снова подал голос доктор.

– Хорошо. Доктор, как лучше вручить нашему фигуранту эти произведения искусства?

– Анонимно. Анонимно, сэр. И обязательно так, чтобы его очаровательная супруга в этот момент не была рядом с ним. Злоба не должна расплескиваться. Она должна копиться, да, сэр, и чем больше ее накопится, тем лучше.

Иногда сэр Джеффри хотел увидеть, как доброго доктора бросают на сковородку с раскаленным маслом, и он корчится там, поджариваемый заживо. Как бы то ни было, сэр Джеффри был священником, верил в Господа и в возмездие. Он также верил в то, что есть Сатана, и его посланцы ходят по Земле. И он был достаточно умен, чтобы понять: слуга Сатаны – это не «убийца из вересковых пустошей», который изнасиловал и растерзал несколько девочек на севере и которого задержали неделю назад. Слуга Сатаны – это добрый доктор, ловец человеческих душ, конструктор безумия, копающийся в мозгах людей. То, что он был на их стороне, ничего не меняло, он с той же долей вероятности мог бы оказаться и на противоположной стороне, если бы, к примеру, русские построили ему клинику и поставляли бы подопытный материал. Сатане все равно, где творить зло…

– А если он, к примеру… просто грохнет фигуранта номер два, и все?

– Это возможно, сэр. В таком случае мы должны убрать фигуранта номер два со сцены до самой ее кульминации.

– И как же мы это сделаем? – мрачно спросил сэр Джеффри.

– Не знаю, сэр, – пожал плечами доктор, – это ваша проблема, не моя…


Утром он явился в спецсектор Пулково раньше всех, потому что спал в гостинице и дошел до работы пешком. Принял ледяной душ, прошел в столовую, поставил на поднос два больших одноразовых стаканчика с кофе. Почему-то очень хотелось кофе, настоящего черного кофе. Он не знал, что кофе, естественный алкалоид с очень сложным воздействием, как раз и подстраивается к тому препарату, который он принял вчера вечером, и две оставшиеся таблетки – ночью и утром. В нормальном состоянии он ни за что не принял бы неизвестное лекарство, полученное из рук незнакомца в туалетной комнате бара. Но тут сыграли роль два фактора: его душевное состояние и то, что он находился в Клубе воздухоплавателей, там были все свои, и подошедшего к нему в баре незнакомца он тоже подсознательно воспринял как «своего». Да и препарат действовал, причем эффективно.

– Не слишком много кофе? – озабоченно посмотрела на него тетя Нюра, которая кормила здесь летчиков с незапамятных времен, так что ни один из них не мог вспомнить, когда же она появилась. – Тебе лететь.

– Крылья не отнимутся, – усмехнулся подполковник.

Когда допивал кофе, через стекло заметил, как подъехал первый из челноков-микроавтобусов, доставляющих летный и технический персонал на рабочие места. Усмехнулся, правда, невесело – Димки не видно. Словно почувствовал – напакостил и в кусты. В его время такого не было, за сделанное отвечали. Часто – головой…

Полковник допил кофе и отправился на медосмотр, они проходили его каждый день, вне зависимости от того, нужно им сегодня куда-то лететь или нет. Кровь сдавали раз в неделю, мочу – каждый день.

Небольшая кучка репортеров собралась в гражданской зоне Пулково уже с самого утра. Прилетала «с единственным концертом» какая-то третьеразрядная британская «метал-группа», музыканты которой для создания своего сценического имиджа использовали черную губную помаду, женскую косметику и женские черные чулки. Удивительно, но и на этих придурков находилась публика. Музыканты должны были прилететь чартерным рейсом, в отношении которого был известен лишь день прилета. Поэтому журналисты и телевизионщики – кому это было интересно – собрались в аэропорту с самого утра. Неизвестно было вообще, долетит ли самолет, как сообщали британские таблоиды, во время одного из таких туров лидер группы пытался на высоте восемь тысяч открыть люк и выпихнуть в него одного из своих музыкантов.

Прессе предоставили самые лучшие места для съемки, в том числе для панорамной съемки аэропорта. С этих мест просматривался в том числе и спецсектор.


– Не слишком много кофе пьешь? – Участливо осведомилась врач ВЛК, бегло просматривая распечатку анализа. – Еще немного кофе, и ты полетишь впереди самолета.

– Голова болит… – сказал полковник.

– Голова болит? Ну-ка… держи.

Здесь использовался древний ртутный градусник, который в отличие от современного электронного надо было держать под мышкой пять минут.

– Горло болит?

– Никак нет.

– Голова кружится?

– Никак нет. Да в порядке я, Зин, что ты меня мучаешь…

– Сейчас посмотрим, в каком ты порядке.

Врач отобрала градусник, посмотрела – тридцать шесть и восемь. Почти нормально. В крови – следы аспирина, видимо, принимал от головной боли. Похоже на начинающуюся простуду, но как можно простудиться летом?

– Кашель есть?

– Нету.

– Открывай рот.

Горло некрасное.

– Раздевайся по пояс.

Легкие чистые, хрипов нет. Но было что-то еще. Она не могла понять что, но что-то было не так.

– За тобой что, жена не смотрит?

Врач не наблюдала за своим пациентом, она в этот момент выдавливала из лимонов сок с помощью соковыжималки. При начинающейся простуде самое лучшее средство – сок нескольких лимонов залпом, и никаких лекарств. Тут столько витамина С, что и слона свалить можно. Еще добавила из пакетика антивирусный препарат.

И, занимаясь приготовлением сего целебного коктейля, врач не заметила, как на мгновение исказилось от боли лицо полковника, когда она упомянула о жене.

– Ника в Киеве, – сказал он.

– Вот теперь понятно. Кот из дома – мыши в пляс. И ничего-то вы, мужики, сами без нас не можете. Давай – залпом.

– Смерти моей хочешь? – Полковник с сомнением смотрел на полный стакан мутной, желтой жидкости.

– Давай, давай. Не спорь. У тебя, кажется, простуда начинается. Пей, если не поможет, обратишься к врачу. Я напишу сейчас. Пей, а то к полетам не допущу!

Полковник залпом глотнул лимонную кислоту, богатую витамином С, на мгновение задохнулся – судорогой свело горло.

– На, запей… – Врач протянула стакан воды. – Эх вы…

Она привычно написала короткую записку на латыни, чтобы облегчить работу своему коллеге, если это понадобится. Симптомы вирусной инфекции, самое начало, температура 36,8, горло чистое, хрипов нет. Прописала лимон и антивирусный препарат.

– Держи. Если почувствуешь, что температурит, начался кашель, горло болит – сразу к врачу. И где тебя только угораздило летом-то простыть? Кондиционер, что ли? Отдашь ему. Если сегодня не полетишь – вечером ко мне, еще раз температуру померяем. Давай карту свою.

Ручка застыла на мгновение – все-таки что-то здесь настораживало. Но это явно были не наркотики, не запрещенные препараты – все тесты показали отрицательный результат. Конечно, кофе в таком количестве перед полетом лучше не пить, да и простуда возможна. Но, в конце концов, перед ней ас, больше чем с тридцатью годами летного стажа – знает что делает. Тридцать шесть и восемь – не та температура, чтобы от полетов отстранять, кроме того, первые меры она приняла, застали самое начало инфекции – должно помочь.

И она привычно написала: «Годен без ограничений». Нащупала печать – многие врачи носят ее на цепочке, на шее, а то повадились наркоманы за врачебными печатями охотиться. Красный оттиск заверил подлинность записи.

Дмитрия не было видно, и он чуть успокоился. Выйдя из здания, где располагались службы спецсектора, он осмотрелся по сторонам и увидел, что «Белую Птицу», самолет ВВС-1, переделанный стратегический бомбардировщик, приземистый аэродромный тягач выкатывает из ангара…

– Товарищ полковник…

Он обернулся и увидел своего штурмана, майора Тимофея Бортникова:

– Летим?

– Вас по всей базе ищут. Павел Иванович орет, вас требует…

– Гаспа-а-адин палковник! – Командующий спецсектором, лысый и толстый штабной хлыщ из штаба ВВС, которого прислали год назад взамен опытного профессионала Ганзы и который успел за это время снискать ненависть всего летного состава, покачиваясь в своей излюбленной манере, смотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» полковника. – Что у вас за бардак в экипаже, па-а-звольте па-алюбопытствовать!

Командующий именно так и выговаривал слова, с растяжкой на «а», где нужно и где не нужно. От него всегда пахло чесноком.

– Не могу знать, господин генерал.

– Ка-а-к это вы не знаете, па-а-звольте спрасить? Вы ка-а-амандир экипажа – и не можете знать, где ваш па-а-адчиненный?!

– Так точно, господин генерал, не могу! – На щеках полковника играли желваки.

Генерал Лысенко задохнулся от гнева:

– Не, вы на него пасма-а-атрите! Он, видите ли, не может! Ба-ардак!

– Господин генерал, прошу прощения за опоздание!

Рядом щелкнули каблуки, полковник с трудом сдержался. Именно в этот момент операция была на грани срыва. Хамский разнос начальника вывел полковника из себя, и появление рядом виновника всех его бед едва не взорвало ситуацию. Он не знал, что тот стакан концентрированного лимонного сока, который он выглотал в кабинете врача, ослабил действие принятого им спецпрепарата. Но не снял его совсем.

– Нет, вы пасма-а-атрите на него! Явился – не запылился! – Генерал нашел новый объект для гнева. – Где изволили пропадать, майор Тертышных? Па-а-а-чему вы считаете возможным опаздывать на работу?

– Господин генерал…

– И слышать не хочу! Выговор с занесением в личное дело! Вам, полковник, – устное предупреждение за то, что не смогли организовать работу с личным составом! В понедельник – внеочередной зачет по безопасности полетов. Приму лично! Свободны!


– Попали?

– Зачет по безопасности в понедельник, – уныло произнес майор Дмитрий Тертышных, второй пилот, самый молодой в эскадрилье, – примет лично.

– И что с тобой делать, с засранцем? – покачал головой бортмеханик Суздальцев, «дядя Миша», мудрейший из мудрых, душа экипажа, долетывающий последний год перед неизбежной пенсией. – Из-за тебя, козла молодого, все попали. В поле ветер, в жопе дым.

– Пробки…

– Ага… Знаю я твои пробки.

– Ты бы ее сюда приводил в гостиницу, – вклинился в разговор Бортников, – тогда с утра на работе как штык.

– Э, нет… Надька не поймет.

Надькой звали одну из стюардесс, которая вроде как считалась официальной невестой Тертышного.

– Вот Надьке-то и надо рассказать.

– А как же мужская солидарность?

– Чего-о-о… Это ты из-за мужской солидарности весь экипаж под топор подставил?

– Да ладно вам… Полетов же сегодня не было в графике.

– Да «не ладно». Ты не поля на перделке опыляешь. Ты возишь Высочайшие особы. Понимать должен!

– Ну, простите, дяденька, засранца, – уныло пробормотал Тертышных.


– Вылет через полчаса. Вертолет уже в Царском Селе. Сразу предупреждаю – посадка может быть связана с определенным риском. Сами знаете, что происходит в Польше.

– Вашу мать!.. – выругался Суздальцев, который в восемьдесят первом уже побывал в Польше и знал, что такое рокош. – Все неймется.

– Отставить мат. Мы не знаем, что может произойти в аэропорту. Местность давно зачищена, но кругом много остаточных банд, сплошная зачистка все-таки не производилась. В районе Киева мы сменим эскорт. Восемь машин, в том числе четыре – с бомбовой нагрузкой, и тактический разведчик. Они пойдут перед вами, в случае опасности ликвидируют обнаруженные угрозы. Порядок приземления такой – сначала разведка, только потом посадка. При малейшем риске уходите на Киев, сядете в Борисполе, погода позволяет. Мы поднимаем заправщик с Прилук, при необходимости дозаправитесь от него.

Заместитель командира базы, начальник сектора безопасности полетов, полковник от авиации Чернышев еще раз осмотрел экипаж. Ему не нравилось то, что он видел. Какой-то виноватый – глаза в пол – Тертышных и командир корабля Волынцев Андрюха словно контуженный сидит. Андрюху он знал давно – служили вместе еще на истребителях.

Раздумья начальника сектора прервала открывшаяся дверь – в комнату инструктажа один за другим вошли офицеры Императорского конвоя. Чернышев знал их всех – полковник Дейнеко, майор Волков, майор Хуснутдинов. Начальника дворцовой полиции не было. Значит, Дейнеко сегодня дежурный офицер, Хуснутдинов скорее всего возглавляет Группу обеспечения безопасности – хорошо вооруженный «дальний круг» охраны, в обязанности которого входит силовое прикрытие «ближнего круга» – Императора, его свиты если таковая путешествует с Императором, и личной охраны. Личная охрана вооружена пистолетами, а работать предпочитает и вовсе руками. Основная задача «ближнего круга» – в случае чего прикрыть Высочайшую особу своим телом от пуль. А вот задача «дальнего круга» – уже предотвратить, а если не получилось предотвратить, отбить нападение.

– Стучать надо, – мрачно произнес Чернышов, – не к себе на кухню входите, господа гвардейцы.

Полковник устало махнул рукой, плюхнулся на стул рядом с сидевшими плотной группой летчиками:

– Генерал Бойцов и комендант дворца пытались отговорить Его от полета. Бесполезно. Летим. Волков, доложи.

Майор Волков вышел вперед, встал рядом с Чернышовым:

– Господа, основные угрозы. Первая, маловероятная, но мы не может ее не учитывать – огонь с земли. Как из стрелкового оружия, так и из ЗПУ[21]. Мы обработали спутниковые снимки, на основе их сформировали пакет возможных целей для штурмовиков. Они пойдут плюс двадцать от вас, при обнаружении целей отработают ПРР-ками и управляемым вооружением. Потом развернутся и станут прикрывать вас. Плюс десять – пройдет разведчик, снимет результаты. Если хоть одна тварь там уцелеет, мы своей властью запрещаем посадку, уходим на запасной, в Борисполь. Там садимся.

Ничего себе рокош – с системами ПВО. Интересные нынче пошли рокоши.

– Там есть ЗРК?

– По данным, полученным со спутниковых изображений, нет. Мы засекли и расшифровали несколько возможных замаскированных позиций, где могут быть ЗУ-23-2. Принадлежность трех из них не установлена. Машины старые, без радиолокационных прицелов, используются для работы в городе.

Полковник Чернышов помрачнел. Козел сухопутный, сам хоть раз бы попал под «золушку» – так называли ЗУ-23-2 – совсем по-другому бы говорил.

– Это не шутки. У вас есть карта с обозначенными позициями левых ЗУ?

– Так точно, господин полковник, есть.

Чернышов ловко перебросил пакет Бортникову, тот с лета поймал.

– Изменить план полета. Подход на максимальной высоте, снижение в секторе аэродрома, в контролируемой зоне. Зоны работы ЗУ обойти. Проверю лично.

– Есть!

– У панов могут быть боевые самолеты?

– Никак нет, – уверенно ответил Волков, – не могут. Мы знаем местоположение каждого самолета, все аэродромы перед Варшавой под нашим контролем, по остальным нанесены удары. Ни один боевой самолет не поднимется в воздух.

– А если соседи помогли?

– Тогда бы это было на снимках. Нет, господин полковник, не могут.

– Телефонируйте в Киев, пусть в состав эскорта включат две машины с ПРР и самолет РЭБ[22].

Ни у кого действия полковника Чернышова не вызвали недоумения – безопасность была превыше всего, и рисковать ВВС-1 никто не хотел даже в малом.

– У меня будет тридцать шесть человек, – вступил в разговор Хуснутдинов, – со снаряжением. Потребуется больше места.

Борт ВВС-1 и в самом деле был тесноват, но обладал другими достоинствами. В отличие от гражданских бортов, стратегический бомбардировщик изначально делается с большим запасом прочности по планеру, по двигателям, он способен дозаправляться в воздухе, летать на предельно малых с огибанием местности. Не последнюю роль в выборе самолета для перевозки первых лиц играло и то, что когда-то давно Его Величество был командиром экипажа такого же самолета. Кстати, борт ВВС-1 был сделан не на базе дальнего бомбардировщика, как многие полагают, а на базе самолета ДРЛО – дальнего радиолокационного обзора.

– Увы, сударь, места, сколько есть – столько и есть, – сказал Бортников, что-то чертя в папке, где были полетные планы. – Придется вам потесниться…

На выходе из комнаты инструктажа Чернышов поймал Волынцева за рукав, придержал.

– Андрюха… – произнес он, – что-то мне твой мордолитет не нравится.

– Какой есть… – невесело усмехнулся полковник.

– Не… так дело не пойдет. Завтра с дежурства сменимся – приходи, поедем рыбалить. Я блесны новые сделал, опробуем.

– Да что-то… Приболел я. Зина целый стакан лимонного сока скормила.

– Приболел? Может, второй экипаж поставить?

– Да брось. Годен без ограничений – хочешь, покажу?

– Показать-то ты мне покажешь. Но я не на бумаги – я на морду лица смотрю. Помнишь, как в том анекдоте, там не по паспорту, там по морде бьют.

Полковник Волынцев положил руку на плечо старого друга и сослуживца:

– Да брось. Что ты, как баба старая. Как взлетел – так и приземлился.

– Ну, смотри.

Несмотря ни на что, полковник Волынцев был профессионалом. Если бы ему сказали, что он сделает через четыре часа – он бы не поверил.


Первичная проверка самолета уже была завершена, когда над Пулковским полем показались вертолеты – пять тяжелых «Сикорских» ровным строем шли со стороны города – пролет над сектором взлета-посадки самолетов был строго воспрещен даже им. Тертышных сразу ушел в кабину (как чувствует, гад!), Бортников и Волынцев вместе с офицерами Императорского конвоя у трапа обговаривали последние меры безопасности, Суздальцев с наземной группой проверял основные точки контроля самолета, проводил последний предполетный осмотр. Заправщики уже отъехали. Места в самолете и в самом деле было мало, головорезам Хуснутдинова придется едва ли не на головах друг у друга сидеть. Бортников обратил внимание на то, что самолет перегружен, и стали думать, что можно не брать из багажа. С перегрузом можно было лететь, он был небольшой, но не в этот раз, когда посадка предполагалась черт знает в каких условиях.

Вертолеты стали приземляться на отведенные им места, это действие было досконально отработано и больше напоминало танец. Сначала сели два из них, и выскочившие из них бойцы разбежались в разные стороны, обезопасили посадочную площадку, обеспечили периметр. Только потом сели три оставшихся вертолета с Государем и немногочисленными свитскими…

До места стоянки борта ВВС-1 был чуть ли не километр, но Государь строго-настрого запретил себя подвозить. Этот путь он обычно проходил пешком, он любил пешие прогулки, и мало кто из свитских мог приноровиться к его стремительному шагу. В этот раз Государь был в его личной форме полковника ВВС со значками «Стратегическое авиакомандование», «Командир экипажа» и «Бомбардир-снайпер». Так Государь отдавал дань уважения Военно-воздушным силам, где он сам служил и которые сейчас должны были доставить его в Польшу.

Пока Государь преодолевал расстояние от места посадки вертолетов до стоянки самолета, экипаж выстроился у самого трапа в коротком строю. Подойдя к трапу, Государь выполнил еще один привычный ритуал – пожал руку каждому из членов экипажа, которому предстояло его везти. Это не считалось панибратством, это считалось нормальным отношением к обслуживающему персоналу. Так, на Пасху каждый человек из обслуживающего персонала Белого дворца[23], где Государь имел обыкновение проводить этот праздник, получал крашеное пасхальное яйцо из рук либо Государя, либо его супруги. Остальные, кто в этот момент не был рядом с Государем, тоже получали яйцо и открытку, подписанную Государем или Государыней лично, на что Царствующие особы тратили целый день. Но показать благожелательное отношение к людям было важнее потраченного на это времени.

Государь внезапно задержал руку Волынцева в своей руке, внимательно посмотрел ему в глаза:

– Андрей Борисович[24], что-то произошло? Вам нужна помощь?

– Никак нет, Ваше Величество, – вымученно улыбнулся Волынцев, – все хорошо. Спасибо за внимание…

Государь отпустил руку, пошел к трапу…

Когда Государь скрылся в салоне машины, следом поднялись немногочисленные свитские – Волынцев заметил группу старших офицеров Военного министерства (как потом выяснят, среди них не будет начальника ГРУ генерал-полковника Штанникова и начальника Главного оперативного управления Генштаба генерал-полковника Шмидта, благодаря этому они останутся живы), министр внутренних дел Карл Генрихович Дариус (только чудом на самолет не попадет Путилов – его оставят в Санкт-Петербурге «на хозяйстве»), генерал Свиты ЕИВ Антон Берг. После них и после многочисленной охраны в самолет поднялись уже они. Первый экипаж.

Снаряжение охраны пришлось оставить в проходах, в самолете было тесно – Волынцев не мог припомнить, возили ли они когда-нибудь столько народа? Его Величеству предлагали отложить визит хотя бы на несколько дней, но Государь счел это трусостью. Впрочем, это все равно ничего бы не изменило, ибо враг был внутри. Враг даже не знал о том, что он враг.

Полковник Волынцев привычно занял свое кресло, пристегнулся. Необъяснимая злость жгучей волной подкатывала к горлу…

– Контроль проведу? – с привычной легкостью в голосе спросил Тертышных.

– Сиди! – резко оборвал его Волынцев. – Сам сделаю!

Сказано это было так резко и с такой неприязнью, что на него удивленно обернулся Бортников. Но он решил, что Тертышных провинился своим опозданием, а командир на что-то разозлен, и молодой майор просто «попал под горячую руку». Не сделал выводов и сам Тертышных – он знал, что виноват и подставил экипаж.

Достав «Библию»[25], Волынцев начал по внутренней связи зачитывать ее, ставя галочки у каждого выполненного пункта. Некоторые командиры экипажей по лени и самонадеянности сокращали предполетный контроль, а то и вовсе его не проводили, но в Особой авиаэскадрилье это немыслимо. По объективке[26] поймают – штаны спустят.

Прикончили «Библию», один за другим запустили все четыре двигателя. Стоявший перед самолетом техник показал – можно. Все в норме.

– Башня, я ВВС-1. Предполетный контроль прошел. Двигатели запущены. Прошу разрешения начать рулежку.

– ВВС-1, я Башня. Разрешаю рулежку, полоса два свободна, сектор взлета чист. Ветер в левый борт, пять-семь метров. Погода по метеокарте, изменений нет.

– Принято, начинаю рулежку.

Обычно полковник Волынцев доверял Тертышному – он хорошо к нему относился, готовил его себе на смену и не упускал возможности потренировать майора, вмешиваясь только тогда, когда это и в самом деле было необходимо.

Сейчас он сам выполнил все предполетные процедуры, сам провел всю процедуру взлета. Мастерство никуда не делось – ВВС-1 филигранно оторвался от земли и ушел в не по-питерски синее чистое небо. До катастрофы оставалось чуть более трех часов.


Темно-зеленый фургон с надписями «Policia» на польском и «Полиция» на русском остановился на объездной дороге, совсем недавно построенной. Сидевшие в фургоне люди были одеты в полицейскую форму, носили бронежилеты и были вооружены. И все равно они боялись. Бояться было чего – о страхе постоянно напоминали пробитое в нескольких местах пулями лобовое стекло, дырки в кузове – через них внутрь проникал свет, и тем, кто сидел в темном, неосвещенном кузове, казалось, будто машина пробита световыми лучами. Непонятно почему, но сидевшие в машине полицейские старались сидеть так, чтобы эти световые лучи не упирались в них. Глупо – два раза в одну воронку снаряд не попадает, но все же…

Их обстреляли, когда они были рядом с сорок второй, ведущей из Кракова в Варшаву. Сельский трактор с набитым сеном прицепом наполовину перекрывал проселочную дорогу, стволы нескольких автоматов целились в сторону леса. Увидев их, а полицейские выезжали из леса, у них не было возможности сориентироваться и обойти засаду, – поляки открыли огонь. Остаточная группа, видимо, решили, что подходящая цель.

Сразу же убили Сэма – он находился на переднем пассажирском сиденье. Две пули в грудь – их остановил бронежилет, одна разорвала горло. Ранили и Ника, сидевшего за рулем, но легко, он сумел удержать управление. На этом польские повстанцы свой запас удачи исчерпали – в кузове было шесть бойцов САС в бронежилетах. Пули их русских автоматов пробивают рельс. Тела поляков побросали в набитый сеном тракторный прицеп и подожгли. Сэма они сожгли в том же костре, перед этим сняв с него все снаряжение. Как и у любого другого бойца САС, у Сэма не было никаких особенных примет, позволяющих опознать его как британца. Вообще-то говоря, что смерть, что погребение для Сэма получились – не самые худшие, какие только можно было придумать. На костре викинги, суровые воины Севера, хоронили своих павших. Потом двинулись дальше.

Чуть в стороне костром полыхала разграбленная и подожженная заправка. Со стороны города отчетливо доносилась нестройная симфония перестрелки – вероятно, казаки зачищают сектор. Машин на трассе почти не было.

– Ник, как ты?

– О’кей, босс. Выживу.

– Хорошо. Гарри, ты заменишь Сэма. Будешь вторым номером.

– О’кей, босс.

– Все, проверка снаряжения – и пошли.

Мужчины в фургоне молча вскрыли фальшпол, один за другим достали большие длинные футляры с лямками для переноски. Они были сделаны специально под фальшпол этого полноприводного полицейского «Жука», и в каждом из них было по одному пусковому устройству «Стингер Пост» и по две ракеты к нему – на всякий случай. Три команды, по два человека в каждой, по одному пусковому устройству и по две ракеты на команду – арифметика простая.

Следом, они достали шесть накидок – эти накидки были разработаны североамериканцами, одной из частных компаний, которой покровительствовала могущественная DARPA[27]. Пока эти накидки, выглядевшие как обычные накидки Гилли, были хороши тем, что не только затрудняли визуальное опознание человека, но и на девять десятых снижали его тепловую сигнатуру. Сасовцы при планировании операции предположили, что перед посадкой самолета, который был их целью, весь посадочный сектор будет проверен вертолетами, оборудованными термооптическими приборами контроля. Русские в вопросах охраны не были дураками, и никакие меры предосторожности не считались лишними.

Надели костюмы прямо поверх полицейской формы. Разобрали футляры с оружием.

– По крайней мере, яйца не отморозишь… – пошутил один из сасовцев.

– У тебя они еще остались? – моментально ответил второй.

– Отставить болтовню. Значит, напоминаю – сигнал подаю я и только я. До этого – лежите мышами, ясно? По сигналу – огонь. Бейте по двигателям левого крыла.

Как бывает обычно в такого рода операциях, командир знал то, чего не знали рядовые исполнители. Инструктировал его человек из разведслужбы – невысокий, очень пожилой и седой, с добрыми глазами и мягким голосом, которого командир группы до этого никогда не видел. Он-то и объяснил, что самолет скорее всего потерпит катастрофу даже без их помощи. Они – контрольная группа. Они должны открыть огонь, только если самолет, сохраняя стабильность, войдет в посадочный сектор. В другом случае они должны просто зафиксировать падение самолета и сообщить о нем. Почему самолет должен был упасть сам, без их помощи, командир отряда Пагода, секретного отряда САС, занимающегося политическими убийствами, не знал и знать не хотел. Меньше знаешь – дольше живешь.

Просто он принял это к сведению.

Командиры групп, проверив снаряжение, один за другим поднимали большой палец. Молча.

– Начинаем, джентльмены. Боже, храни Королеву!


– Ты что творишь?! Паразит, ты что творишь?

– Андрей Борисович, я…

– Командир… – впервые встрял Бортников, – на пару слов.

– Командир корабля управление сдал! – раздраженно произнес уставную фразу Волынцев.

– Второй пилот управление принял, – чуть обиженным тоном подтвердил Тертышных.

Сняв наушники, командир корабля и штурман выбрались в кухоньку. Удивительно, но этот самолет, переделанный из стратегического разведчика, несмотря на известную тесноту в салоне, был довольно комфортен для экипажа, все здесь было рассчитано на длительные полеты, имелась даже маленькая кухонька, чтобы разогреть пищу.

– Ну что?!

– Командир, что с тобой? – Старый штурман внимательно смотрел на Волынцева. – Что с тобой происходит?

– Со мной все нормально.

– Нет, ненормально. Ты что к Димке прикопался? Ну, виноват человек, так что его теперь – расстрелять перед строем?

– Да мне просто надоело, что он то ли дрова везет, то ли самолет пилотирует! Как будто с учебки пацан!

– Нормально он пилотирует. Не хуже, чем всегда. Остынь, командир. Может, отдохнешь?

– А кто сядет? Этот пацан желторотый, что ли?

– Я сяду. Отдохни до посадки, Андрей.

– Да чтоб вы все…

Оборвав фразу, Волынцев повернулся и пошел обратно на свое место.


Вертолеты появились, когда они уже их не ждали. Они лежали, распластавшись навзничь и накрыв собой контейнеры с установками ракет «земля – воздух», больше похожие на груды мусора, нередкие в лесах и перелесках вокруг Варшавы. Они могли ждать сутки, и двое, и трое, но на этот раз этого не требовалось. Они не успели первый раз перекусить, как над перелеском послышалось «вамп-вамп-вамп» – нарастающий гул вертолетных лопастей.


03 августа 2002 года
Военный аэродром
Десять километров восточнее Варшавы

Аэродром находился под контролем частей безопасности вот уже третьи сутки…

Собственно говоря, в России (а Польша, как бы то ни было, являлась ее частью) офицеры придерживались правила «гусары газет не читают», что приводило в бешенство представителей самых разных общественных групп (в основном связанных с заграницей), пытающихся на что-то распропагандировать нижних чинов и офицерский корпус. Не раз и не два таким горе-пропагандистам, околачивающимся у КП или в тех местах, где собираются после службы офицеры, элементарно били морду.

Каждый офицер, выражающий согласие служить в Висленском крае (полтора денежных довольствия и день за полтора выслуги лет, потому как военное положение), отчетливо понимал, на что он соглашается. Поляки были странным, часто совершенно непонятным для русских народом – они взрывались от таких вещей, на что русский просто не обратил бы внимания. То, за что в России просто набили бы морду, попинали ногами и забыли, здесь представлялось ни много ни мало оскорблением нации. Вот ведь размах – нации!!! Если русский поляциянт остановил на дороге вдрызг пьяного пана, стреляя по колесам его машины, – это повод для митинга. Если, как сейчас, произошло подозрительное убийство – это вообще спичка, поднесенная к бочке с порохом. Усугубляло ситуацию то, что польские семьи, которым надоело жить на этой самой бочке с порохом, просто снимались со своих мест и уезжали в глубь России. А те в России, кто алкал демократии и четыреххвостки[28] – наоборот, по тем или иным причинам оказывались в Висленском крае, в Польше. Кому-то надоело отмечаться у исправника, кто-то всерьез рассчитывал на то, что рано или поздно Польша освободится от русского ига, изгонит со своей земли оккупантов и превратится в цивилизованную страну, с демократией. Тем более что история Польши давала надежду на такую демократию, какой в современном мире не было нигде, даже в САСШ[29]. Вот так и получалось – что в Польше скапливались самые анархичные и ненавидящие власть люди, какие только находились по всей великой Руси.

Капитан армии Его Величества Константин Терентьевич Дмитрюк в отличие от многих других офицеров и нижних чинов, даже во время рокоша, когда аэродром был в бестолковой, надо сказать, «дырявой» осаде, ночевал в городе, показывая тем самым свой гонор и молодецкую удаль. В городе, как начался рокош, было неспокойно, ночью стреляли, но это его мало волновало, ибо командир части с началом беспорядков разрешил всем военнослужащим, в том числе нижним чинам, постоянное ношение оружия за пределами части. Собственно говоря, постоянное ношение в условиях военного положения не нуждалось в дополнительных разрешениях, оно и так было прямо предписано, но на практике многие командиры частей обязывали нижних чинов сдавать оружие по выходу из воинской части. Срабатывал неискоренимый принцип «как бы чего не вышло» – не прокатывал он только с офицерами, для которых требование сдать оружие было равносильно требованию снять погоны.

К КП части Дмитрюк подъехал на велосипеде – городок был недалеко, всего-то три километра – и это расстояние он каждое утро преодолевал на своем железном коне. В этот раз пришлось ехать, оглядываясь, – полицейских постов на трассе не было, то и дело по ней на огромной скорости проносились машины с зажженными фарами – с начала рокоша, опасаясь обстрела, все ездили, будто… ужаленные. На дорогах царил полный бардак, спокойно было только там, где успели выставить посты, а таких мест было немного, армия шла вперед, а жандармерия запаздывала, и между ними был немалый разрыв.

КП полка встретил Дмитрюка выдвинутыми вперед дозорами на боевых машинах пехоты, хмурыми, прячущимися под дождевиками от накатывающей мелкой мороси нижними чинами, настороженными, ведущими наблюдение и не выпускающими из рук оружия. Военные инженеры в спешном порядке укрепляли периметр части – одну линию окопов открыли еще вчера, сейчас землеройные машины спешно трудились над второй, а первую усиливали сложенными из бетонных блоков временными фортификационными сооружениями. Если не пойдет австро-венгерская бронетехника, такой линии обороны периметра должно хватить…

Получилось все, как всегда – мы так ничему и не научились, несмотря на многочисленный опыт предыдущих восстаний. Митинги с требованием покарать виновных в убийстве какого-то польского профессора переросли в массовые беспорядки, как-то сразу в руках у митингующих появилось оружие. Большая часть полициянтов трусливо разбежалась, меньшая часть примкнула к восставшим. По слухам, из страны сбежал новоявленный король, бросив Польшу на произвол судьбы. Чего-то подобного и стоило ожидать от этого монарха, сибарита и сластолюбца, абсолютно не приспособленного к управлению государством. Ходили слухи, что наследника престола Цесаревича Бориса видели в рядах митингующих.

Военные части, расквартированные в Висленском крае, делились на две неравные половины. Территориальные, скомплектованные из поляков, утратили боеспособность. Часть «солдат» просто разошлась с оружием по домам, часть примкнула к митингующим, некоторые бросились под защиту русских частей, опасаясь быть разорванными разъяренной толпой. Только в одном случае командир польской части дал приказ открыть огонь на поражение по лезущей на охраняемый периметр вооруженной толпе – сейчас он держался в периметре. Пути к отступлению он себе отрезал…

Потом вошли русские – тяжелые бригады и казаки, – после чего большинство «гвардейцев людовых», жолнеров недоделанных, просто бросились бежать.

Снова тот же идиотизм… Тот же самый русский неискоренимый идиотизм. Мы никак не можем понять одной простой вещи: для среднестатистического поляка другой поляк – это, прежде всего, поляк, и только потом – изменник, заговорщик, нарушитель периметра и так далее. Поляк, если не произойдет чего-то экстраординарного, никогда не станет стрелять в другого поляка. Русский в русского – станет, русские мыслят по-другому, для русского нарушитель есть нарушитель, а приказ «огонь на поражение» есть приказ, долженствующий быть исполненным. А поляк в поляка стрелять не будет.

Так получилось, что на их аэродроме – большом летном поле первого класса, с тремя бетонными ВПП, способными принимать все типы самолетов, – скопились почти все, кто в обстановке разбушевавшегося людского шторма видел спасение в русских военных. Случись в первый день бунта штурм аэродрома, его охрана не продержалась бы ни часу, но тут начали подходить кадровые части, с техникой и русским личным составом. Потом поступила команда из Генерального штаба – обеспечить периметр аэродрома, начать процесс эвакуации. Первым делом отправили семьи офицеров и нижних чинов, потом – остальных, кто скапливался у КП военной базы в надежде на помощь и защиту. Эвакуация означала, что готовится силовое подавление мятежа, но приказа об этом почему-то не поступало. Тем не менее на аэродром прибыли три тяжелых военно-транспортных самолета, на них доставили дополнительный личный состав, спецоборудование и немного припасов. Самолеты сразу загнали в капониры, о том, кто на них прилетел и с какими задачами, здешнему личному составу не сообщили.

Потом поступила информация, что к аэродрому идут русские части, вошедшие со стороны Буга, а уже через несколько часов они были у аэродрома, судя по всему, на пути так и не встретив более-менее серьезного сопротивления. На этом осада закончилась. Начались боевые будни во взбудораженной рокошем стране.

Предъявив офицерскую книжку и вложенный в нее пропуск, капитан Дмитрюк попал на охраняемую территорию полка. После эвакуации гражданских порядка здесь стало побольше, полк уже не походил на гигантский табор, но все равно ему, кадровому офицеру, привыкшему к идеальному порядку, к тому, что даже брошенный на газон окурок является поводом для дисциплинарного взыскания, видеть то, что происходило сейчас, было больно. Например, офицеры части пытались создать перед штабом что-то типа японского сада камней на русский манер, подстригали газоны, выкладывали узоры из морской гальки и угловатых валунов, занимались этим в свое свободное время не один год… Теперь идеально подстриженные газоны и выложенные вручную дорожки были разворочены гусеницами, на месте главной скульптурной композиции из камня угловатой прямоугольной глыбой высился контейнер с аппаратурой спутниковой связи, а у входа в здание штаба кто-то небрежно смел в две большие кучи весь мусор и, как насмешку, поставил возле каждой из них по одному вооруженному часовому.

Часовые майору честь не отдали. Ну, полный бардак. Подавив гнев, он шагнул в здание штаба части…

…Офицерское собрание вел полковник Смирницкий, командующий полком ПВО, ракетчик, командующий летчиками[30]. Когда Смирницкий только занял должность комполка, многих это возмущало, но потом своим неизменным профессионализмом и беспристрастностью он доказал право командовать полком и заслужил уважение подчиненных. Не последнюю роль в этом играл его товарищ (заместитель, если называть на армейский манер), майор Федорченко, один из немногих истребителей ПВО, имеющий опыт работы по реальной цели. Сейчас, во время рокоша, полковник Смирницкий проявил себя и как дипломат – расположение полка так и не пытались штурмовать, только обложили со всех сторон, а как началось наступление – разбежались. И как хозяйственник – аэродром работал с нагрузкой, превышающей максимальную, превратившись в гибрид летного поля и склада.

– Господа офицеры, внимание! – Смирницкий начал без предисловий, не дожидаясь, пока последние подошедшие рассядутся по собранным со всей части раздрызганным стульям. – Сегодня, примерно в двенадцать ноль-ноль, ожидается Высочайший визит, Борт-1 будут сажать на наше поле. Утром я прошелся по территории – в цыганском таборе и то меньше срача! Поэтому мобилизуем всех свободных нижних чинов на уборку! Все свободные от дежурств офицеры организуют процесс и отвечают за него. В одиннадцать принимать буду лично я, фронт работы получите у Балакина. Вопросы?

– Господин полковник, а почему вчера не известили? – спросил кто-то из молодых.

– По кочану, – исчерпывающе ответил полковник. – Если такой умный, твой сектор будет перед штабом, там, где господа офицеры, и местные и приезжие, изволят курить. Не дай господи, хоть один окурок найду. Все, приступаем!


Первый борт – тяжелый грузовик-шестидесятитонник Сикорского приняли в десять ноль-ноль, на нем прибыли офицеры Гвардии и часть Конвоя. Визит, судя по всему, был большой неожиданностью и для них, поскольку у прибывающих не было даже нормальных карт местности. Выгрузив из объемистого чрева грузовика две автомашины и немалое количество кейсов, они начали устанавливать какие-то приборы, по-видимому, сеть контроля периметра, широкополосные подавители радиосигналов, чтобы никто не смог привести в действие радиовзрыватель, и приборы «Антиснайпер», позволяющие определить снайпера по блеску оптики. Члены антиснайперских групп, спешно надевая снаряжение, начали занимать позиции на диспетчерской вышке и крышах зданий части. Они были вооружены четырехлинейными винтовками, стоящими на треногах, напоминающих пулеметные. Эти треноги прибивались к любой поверхности строительными дюбелями, давая винтовке жесткую опору, а сами винтовки позволяли поразить одиночную цель на расстоянии два с половиной километра.

Офицеры части продолжали героически убирать накопившийся за время беспредела срач на территории, матерясь последними словами и подпрягая всех свободных нижних чинов, которые только появлялись в поле зрения.

Примерно в одиннадцать ноль-ноль один за другим сели еще три грузовика – на двух находились бронемашины, на одном – лимузины Императорского конвоя. Их было пять. Полковник Смирницкий, как и обещал утром, пошел принимать работу по уборке территории, щедро карая невиновных и награждая непричастных.

Примерно в одиннадцать тридцать Борт ВВС-1 вошел в польское воздушное пространство, сопровождаемый истребительным эскортом…

– Внимание, Борт-один входит в сектор снижения. Руководитель дальней зоны Борт-один сдал.

– Подтверждаю, Борт-один в секторе снижения, начал первый разворот, – подтвердил второй диспетчер.

– Доклад от Тигра-главного, посадочный сектор чист. Глиссада свободна.

– Руководитель ближней зоны Борт-один принял! Всем Тиграм – очистить посадочный сектор. Вывести их в эшелон пять – два нуля, держать эшелон, не выходить за пределы сектора.

– Есть! Тигр-главный, вам изменение эшелона. Новый эшелон пять – два нуля, курс девяносто, не выходить за пределы сектора.

– Тигр-главный принял, выполняю.

– Диспетчеру СДП – доклад!

– Господин майор, подтверждаю, посадочная зона свободна.

Руководитель полетов, полковник Быкадоров, старший дежурный офицер, он же начштаба базирующейся здесь эскадрильи ПВО, пристально всматривался в экран, выдающий информацию по движению Борта-один. Что-то ему не нравилось – вроде как Августейшую особу везут, а пилотирует – как простой пацан, даже хуже – башку оторвать за такой пилотаж, он что, на истребителе?! Второй поворот кое-как выполнил, третий… Б…, что там вообще творится?

– Руководитель посадки, что там у тебя делается? – резко спросил Быкадоров, глядя на маневры первого борта и убедившись в обоснованности своих подозрений. – У тебя борт едва не вышел за посадочный сектор, ты что, не видишь?! Запросить борт, немедленно!

– Есть! Борт-один, я Двина, вы отклонились от глиссады…

Борт-один не отвечал, и у дежурного офицера, выполняющего сегодня функции руководителя посадки (так как он был штурманом авиаэскадрильи), по спине пробежал холодок.

– Борт-один – я Двина, немедленно выйдите на связь!

Слово «немедленно» в авиации особое – если летчик слышит «немедленно», то это означает именно немедленно и ничто другое. При современных скоростях расстояние между жизнью и смертью разделяет порой секунда.

Борт-один снова не ответил, и через секунду произошло такое, отчего захолодела спина уже у всех летных офицеров, находившихся на КП эскадрильи.

– Сваливание! – закричал кто-то. – Они вышли за пределы глиссады! Они не попадают в створ!

– Вертикальная пять, увеличивается!

Руководитель полетов, опытный и много повидавший офицер, переключил управление на себя:

– Борт-один! Я Двина! Ниже глиссады! Ниже глиссады!!! На оборотах!!! Посадку запрещаю, уходить на второй круг, подтвердить!!!

– Господин полковник, Тигр-главный доложил – Борт-один свалился в штопор!!!


Увы, но ошибку совершила охрана. Последнюю – и смертельную, хотя неуправляемый самолет еще можно было вывести из пике. По статистике, хвост самолета – самое безопасное место при авиакатастрофе, а в этой модели он был еще дополнительно укреплен. Там не было спасательной капсулы, как бывает на некоторых лайнерах, перевозящих Высочайших Особ – Государь сам был летчиком и считал ниже своего достоинства спасаться одному, бросая на произвол судьбы экипаж и свиту. Более того, когда в кабине началась драка, он оказался единственным на борту человеком, который мог принять управление самолетом и избежать катастрофы, он летал именно на этом типе самолетов и налетал на нем около трех тысяч часов. Первый и второй пилоты вцепились друг в друга мертвой хваткой, штурман не мог ни разнять их, ни добраться до штурвала, ни даже включить автопилот. Когда самолет внезапно дал крен, да такой, что один из свитских, стоящих недалеко от Государя в проходе между креслами, полетел с ног, Император попытался встать, чтобы добраться до кабины самолета. Но тут его схватили офицеры личной охраны – по дурацкой инструкции полагалось увести первое лицо в хвост самолета.

– Пустите!

– Ваше Величество…

Несмотря на то что Государь был уже в годах, силы у него еще хватало. Ударом локтя он сшиб с ног одного из охранников и сам рванулся вперед, к кабине самолета. Ударился, на секунду потемнело в глазах, цепляясь за кресла, поднялся на ноги. Охрана не успевала за ним, самолет уже штопорил, все вцепились в кресла не в силах встать, но он успел-таки рвануть за ручку, которая в этом самолете была, и оказался в пилотской кабине.

– Андрюха!

Командир корабля, хрипя, как дикий зверь, вцепился во второго пилота, то ли чтобы задушить, то ли просто пытаясь ударить. Государя поразили его глаза – в них не было ничего человеческого. Он сам пожимал руку этому человеку перед тем, как взойти на борт, смотрел в его глаза. А теперь… того человека, у которого он спросил, не нужна ли ему помощь, в кабине не было, в кресле первого пилота сидело неизвестное, лишь внешне похожее на человека существо.

В кабине было тесно, но Государь сумел протиснуться, отстегнуть ремни, и бортмеханик, поняв, потащил этих на себя. В этот момент самолет снова бросило в сторону, левый крен угрожающе увеличивался…

Каким-то чудом Государь оттолкнул в сторону уже отстегнутого от кресла пилота, добрался до штурвала, принял его на себя, мельком бросил взгляд на основные приборы – курс, скорость, высота. От показаний обезумевшего авиагоризонта становилось дурно.

Земля стремительно приближалась, рядом кто-то утробно рычал и хрипел, штурвал еле поддавался, но все же поддавался. Самолет угрожающе трясло, он постепенно выходил из пикирования, но земля была уже близко. Слишком близко. Они пробили нижний край облачности, и им навстречу со скоростью литерного неслась земля. Негостеприимная польская земля…

В зверином безумии рукопашной схватки кто-то включил связь с залом боевого управления аэродрома, никто этого не заметил, но связь была. Полковник от авиации Российской империи Александр Александрович Романов отчетливо понимал, что запаса высоты, для того чтобы вывести сорвавшийся в пике огромный самолет, у него нет, но, как и подобает русскому офицеру и дворянину, сражался с машиной и с судьбой до конца. И когда до земли оставалось всего ничего, он выкрикнул прощальные слова, которые бесстрастная АБД[31] прилежно записала, как и команды руководителя полетов, пытающегося предупредить обезумевший экипаж о смертельной опасности.

Боже, храни Россию!

А потом связь прервалась…

– Борт-один пропал с экранов радаров! Борт-один пропал с экранов радаров!

В окне диспетчерского монитора зловеще горел трехлистник – символ, которым принято обозначать самолеты, находящиеся в чрезвычайной ситуации. Самое плохое было то, что символ этот не двигался.

– Что произошло? Что произошло?!

Полковник Быкадоров с недюжинной силой оттолкнул офицера безопасности Конвоя, находившегося в диспетчерской, вырвал у дежурного микрофон.

– Воздух, это руководитель полетов! – шпарил он открытым текстом. – Все, кто находится к востоку от посадочной зоны, выйдите на связь!

В ответ раздалось такое, отчего у всех, кто находился в зале управления, мурашки пошли по коже.

– Руководитель полетов, это Тигр-старший. Наблюдаю пожар на земле, первый борт сорвался в штопор и разбился… – находившийся в кабине штурмовика боевой офицер не смог дальше говорить, тяжело задышал, захлюпал…

– Тигр-старший, это руководитель полетов, вопрос, там могли остаться живые? Тигр-старший, отвечайте!

– Нет… там только пожар. Там пожар, слышите…

За спиной офицер Конвоя что-то быстро говорил в рацию:

– Тигр-старший, сообщите место падения, сообщите место падения.

– Я прямо над ним… извините…

Хрястнули двери, в зал управления ввалились сразу несколько человек.

– Что произошло? Полковник, отвечайте, что произошло?! – Один из офицеров в форме без знаков различия схватил Быкадорова за грудки.

– ВВС-один сорвался в штопор и потерпел катастрофу. Примерно семью километрами восточнее.

– Что вы такое говорите?! Да я вас…

Быкадоров, казачьего происхождения, отшвырнул конвойного от себя так, что тот едва не упал, несмотря на всю свою подготовку.

– Ты, падаль, здесь не распоряжайся! У меня двадцать бортов в воздухе…

– Он прав! – раздалось от двери.

Свитские сразу отхлынули.

Невысокий, тонкой кости человек в отличном штатском костюме прошел в диспетчерскую, охранники расступились.

– Что произошло? Коротко и четко.

– ВВС-1 сорвался в штопор… извините, не знаю, как вас.

– Никак! Продолжайте.

– Сорвался в штопор и упал семью километрами восточнее, потерпел катастрофу. Мы пытались сделать… они прошли третий поворот, потом начала резко нарастать вертикальная… как будто пилот там сошел с ума. Мы запретили посадку, приказали уходить на второй круг, но они ничего не предприняли…

– Подтверждение?

– Есть. От старшего сопровождения.

– Все задокументировано?

– Так точно… по инструкции…

– Хорошо. Смену не сдавать, остаетесь здесь до особого распоряжения. Сейчас можно изъять аппаратуру боевого документирования?

– Никак нет, нужен технический специалист.

– Терьяков, найти!

– Есть! – Один из охранников выбежал из диспетчерской.

– Что мы должны делать дальше, полковник?

– Проводить спасательную операцию. У нас есть вертолеты, нужно отправить спасательную группу. И по земле пожарные расчеты, у нас есть… несколько аэродромных машин тушения. Семь километров, это немного, прибудут быстро.

– Так направляйте! Господа, что вы стоите?! Работайте!


Вертолеты их не обнаружили – просто прошли на пугающе низкой высоте, вжимая в землю ревущим ветром от лопастей. Затем наступила тишина.

А потом появился самолет. Он был довольно далеко от них, уже отклонился от зоны глиссады. Это был большой четырехдвигательный самолет. И он падал – шел со все увеличивающимся креном к земле, потом стал выпрямляться… потом за деревьями взметнулось пламя…

Снимали все это сразу с трех камер, потому что хоть один, но должен был дойти и донести до небольшого острова, омываемого холодным морем, весть о том, что еще один его давний враг нашел себе упокоение…

Спецназовцы без команды, перебежками, начали отходить к фургону…


– Дмитрюк! Дмитрюк, ты что, охренел?!

Поскольку территорию перед штабом, где раньше курили, вычистили до блеска, как говорится… муха ничего не делала, пришлось организовывать другую курилку. Тот же Дмитрюк притащил в укромное место бочку, чтобы не разбрасывать окурки и пепел по территории, а потом опять убирать, и сейчас курил, весьма довольный собой. Курить в присутствии Его Величества… негоже, а он не курил с утра и испытывал настоятельную необходимость дернуть хоть пару затяжек. Тут-то на него и выбежал, тяжело дыша, майор Ткач, уже не в форме, а в серебристом защитном пожарном комбинезоне, с каской на ремешках, бьющейся по груди:

– Общая тревога! Быстро в машину!

– Так не наш ведь день…

Поскольку на каждом аэродроме должна иметься пожарная техника и пожарная бригада, была она и здесь. Целых четыре мощные, полноприводные машины на шасси тяжелых армейских грузовиков, на каждой – кабина для расчета и огромная установка для производства пены, пеногенератор вместе с запасами исходных ингредиентов для пены. Упавший самолет – это страшное дело, там могут быть десятки тонн высокооктанового горючего, а в салоне – сотни пассажиров. Поэтому аэродромные пожарные машины тушат пожар не водой, а только специальной пеной, а сами машины представляют собой настоящих монстров, способных везти двадцать тонн груза и пожарный расчет по бездорожью со скоростью сто километров в час.

Пожарные машины были, а вот штатных пожарных в части не было, никто не выделил бы фонды на то, чтобы содержать штатные пожарные расчеты. Был один освобожденный брандмейстер, который следил и за мерами пожарной безопасности в части, и были офицеры пожарных расчетов, обученные обращению с техникой и получавшие за это доплату к жалованью. Полных расчетов было три, и дежурили они по очереди.

– ВВС-один упал! Бегом!

Вместе они побежали к ангару, оттуда уже выезжали, крякая сиренами, ярко-красные монстры. Их подбирали уже на ходу, Дмитрюк втиснулся в заднюю кабину, кто-то передал ему упакованный пожарный костюм, он начал натягивать его прямо поверх формы. Машины неслись по дороге, потом прыгнули сразу на поле через кювет, отчего сидевших в них пожарных так тряхнуло, что те, кто не был пристегнут, набили себе шишки об потолок. Колокола громкого боя, включенные на всех машинах, извещали всех о случившейся беде.

Потушили достаточно быстро, самолет заходил на посадку, и горючее было выработано на четыре пятых, если не больше. Вертолеты сели на пару минут раньше их, кто-то, вырвав в салоне из креплений большой огнетушитель, пытался безуспешно бороться с огнем, но тут первый же подъехавший пожарный автомобиль повернул в сторону пожара раструб пенной пушки – и белая струя ударила неудержимым потоком, покрывая раскаленный металл белым невесомым ковром. Первая машина и закончила тушение, помощь остальных уже не понадобилась.

Все, что могло сгореть, сгорело.

После часа нахождения на месте пожара, видя, что его помощь не требуется, Дмитрюк решил отойти в сторонку по нужде.

Народа на пожаре было много, и с каждым часом его прибывало больше и больше, уже все потушили и сейчас осторожно разбирали то, что осталось от самолета – в общем, капитан решил отойти подальше, чтобы никого не вводить в смущение. Это значит – за лесополосу, там было неубранное хлебное поле, колосья уже наливались желтизной.

Отойдя немного от лесополосы, Дмитрюк начал искать, где бы присесть, и тут что-то привлекло его внимание. Какой-то пролежень… как будто здесь лежало какое-то животное. Он происходил из сельской местности и знал, что кабаны и медведи очень даже не против разнообразить свой рацион. Но и для кабана, и для медведя было рано, тем более что кабан выкопал бы себе копытами большую яму, а тут этого не наблюдалось.

Забыв про свои насущные потребности, Дмитрюк осмотрелся, руками поднял примятые колосья, чтобы взглянуть на землю. Никаких следов, но видно, что тот, кто это сделал, потом ушел к дороге. Пройдя чуть дальше, он понял, что здесь все-таки был человек – в двух местах остались-таки смазанные следы. Человек шел очень аккуратно, он не сломал ни единого колоска, тем более что колосья тут низкорослые, такой сорт пшеницы, ее скармливают скоту…

Еще два-три часа – и не осталось бы никаких следов.

Выйдя по едва заметному следу к дороге, он прошел по обочине. Нашел еще один след. И еще…

Вечером в Санкт-Петербурге был объявлен траур. Гремели пушки Петропавловки, басом отвечали форты Кронштадта, отдавая последний салют ушедшему в мир иной главнокомандующему.


05 августа 2002 года
Персидский залив, Персия
Оперативное соединение «Флотилия 17»

Ночью Персидский залив замирает. Мелководный, теплый – этот участок моря в окружении раскаленной пустыни и гор является одним из самых желанных уголков Мирового океана, если считать в геополитическом смысле. Персидский залив – это нефть, это газ, это глубокая переработка нефти и газа до шестого передела включительно. Персидский залив – это вода с нефтяной, радужной пленкой на ней и частоколом блестящих ректификационных колонн по берегам. Нефть в основном перерабатывают здесь же и здесь же грузят на танкеры. Далеко в море уходят толстые хвосты труб, по каждой из которых, не пригибаясь, мог бы пройти человек, заканчиваются эти ответвления от трубопроводов далеко в море. Это так называемые станции, каждая имеет свой сложный буквенный код, обозначающий, откуда эта станция питается и что отгружает потребителям. К станциям ежедневно причаливают танкеры, они столь огромны, что не могут грузиться у берега и всю жизнь проводят на открытой воде. Единственный раз они видят сушу во время их постройки. Эти левиафаны, предварительно сбросив из танков балластную воду (никакие штрафы не помогают), ведомые мощными буксирами, причаливают к станциям, и живительный черный дождь проливается в их танки. В основном это бензин – миру надо много бензина, мир не может без него жить, а здесь бензина более чем достаточно. Потом те же буксиры выводят груженый танкер на большую воду, на фарватер – он обозначен длинной цепочкой тральных вех, снабженных фонарями и радиомаяками. Они здесь необходимы, потому что Персидский залив мелководен, полно отмелей, и если груженый под пробку танкер напорется на мель, то снять его без разгрузки прямо в море будет невозможно. Современные танкерные команды невелики – обычно это двадцать – двадцать пять человек, большая часть работ на судне выполняется автоматикой. Главный на танкере – капитан, он зарабатывает столько, что часто выходит на пенсию миллионщиком, а за проводку судна в порт быстрее нормы получает премию, достаточную, чтобы купить на нее автомобиль. Самое значительное столпотворение обычно бывает у горловины Ормузского пролива – там мало того что фарватер никакой, так еще и полно островов. Танкеры встают в очередь, один за другим, их проводит лоцманское судно, потому что рельеф дна здесь такой, что не помогает никакая автоматика. Каждый год огромные землечерпалки, базирующиеся на Бендер-Аббас и на Мускат, выходят, чтобы углубить фарватер на этом участке, но каждый год все приходится повторять заново.

…Сейчас на фарватере было на удивление тихо – старые морские волки, отдавшие здоровье в этих местах, припомнить не могли, чтобы не было очереди на проводку. Однако же ее не было – исламский Халифат объявил эмбарго на поставки нефти – черной крови этих земель. Теперь танкеры грузились только на станциях, идущих от Абу-Даби и от Басры – и то, и другое принадлежало русской короне, а она эмбарго не объявляла, даже несмотря на явно недружественные действия объединенного британо-американского флота. Хуже было другое – страховщики, учитывая нездоровую обстановку в заливе, резко взвинтили стоимость страховки, а владельцы танкеров – стоимость фрахта. В пабах Лондона – столице мирового коммерческого судоходства – шутили, что раз в кои-то веки в этом году Ллойд[32] сработает без убытков. Большая часть танкеров грузилась теперь на станциях, расположенных на побережье Средиземного моря, и огромная пробка образовалась теперь уже на проход по Суэцкому каналу, который и до этого был перегружен. Да еще и стоимость продукта там была дороже, потому что в цену входил тариф на перекачку по трубопроводам. В общем и целом – сплошные убытки.

Но пока капитаны танкеров в ожидании проводки через Суэц лаялись между собой, выясняя, где чья очередь, пока на Лондонской, Нью-Йоркской, Санкт-Петербургской товарно-сырьевых биржах стоимость базовых товаров – бензина «Нормал»[33] и сжиженного газа «№ 1 осушенный» медленно, но неуклонно ползла вверх, Персидский залив спал.

Но не весь…


Остров Кешм

Невидимая в темноте радужная пленка разорвалась, повинуясь грубому насилию, и на поверхности залива появилась голова. Черная голова морского чудища с единым, большим, на пол-лица глазом стеклянной маски. Дышало чудище через гофрированные, армированные сталью, чтобы не перерезали в безмолвной и жестокой подводной схватке, трубы, ведущие за спину, где уютно устроились баллоны с дыхательной смесью. Чудище замерло, осматриваясь.

Никого. И ничего. Только впереди – остров. Кешм, порт, прикрывающий один из главных портов Персии – Бендер-Аббас. Здесь есть все что угодно – и артиллерия, и авиация на аэродромах, и противокорабельные ракеты. В общем – это стратегический объект, который нужно обезвредить. Любой ценой.

Осмотревшись, боевой пловец погрузился.

То же самое происходило в данный момент на всех малых островах, которые в изобилии имеются в Персидском заливе. Форур, Киш, Лаван, все эти острова были признаны ключевыми точками, поскольку штаб счел вероятным, что при начале штурма исламские экстремисты могут разлить по поверхности залива нефть и поджечь ее, попытавшись тем самым блокировать фарватер и не позволить десантным кораблям пройти в залив. Могли и взорвать заводы по переработке сжиженного газа – взрыв выйдет очень мощным, несколько килотонн, а материальный ущерб – просто огромным. Поэтому первыми удар наносили спецназовцы флота с острова Рыбачий в Черном море. В сотрудничестве с разведкой морской пехоты они должны были высадиться на берег и острова[34] первыми, захватить и обезопасить инфраструктуру переработки и отгрузки нефти и газа. Только после этого в действие могли вступить основные силы флота, сведенные в десантное соединение № 17.

Семь боевых пловцов из группы подводных средств движения ждали восьмого на глубине примерно метров пять под поверхностью. Они проделали путь больше тридцати километров, выйдя с подводной лодки «Макрель» типа «АМУР-1650», сейчас лежащей на дне где-то на траверзе полуострова Мусандам, в стороне от судоходного фарватера на глубине всего двадцать метров – до рубки можно было донырнуть. Три подводные лодки доставили к берегу тридцать шесть боевых пловцов каждая, оставшиеся – группа надводных средств движения – как раз сейчас спускала на воду свои быстроходные катера с большого десантного корабля, стоящего на траверзе Муската. В вертолетах занимали свои места ударные соединения морской пехоты, которые должны были высадиться ночью и закрепить успех спецназовцев. Пока операция развивалась по плану.

Нырнув, спецназовец безошибочно нашел висящие в мутной воде транспортеры – каждый на четыре человека, с нейтральной плавучестью, способные преодолеть сто морских миль без подзарядки батарей с полным грузом. Полный груз – четыре боевых пловца со снаряжением. В отличие от североамериканского аналога, где двое сидели в открытой кабине, а двое – держались за рукоятки на боку «большого скутера», здесь у каждого в транспортере было свое место, снабженное маленьким сиденьем, козырьком и шлангом для питания дыхательной смесью – при движении спецназовцы дышали смесью со скутера, а не с баллонов.

Молча – боевые пловцы и в жизни молчаливые люди, на глубине не поговоришь – разведчик поднял большой палец. Все в порядке…

Оставив транспортеры на месте – их заберут потом, группа переключилась на дыхание от носимого запаса, выстроилась клином – семь человек и разведчик впереди. Лениво шевеля ластами, ощетинившись автоматами «Морской лев» – у исламских экстремистов не было боевых пловцов, а вот у североамериканцев и британцев, которые стриптизируют[35] в международных водах Красного моря, такие пловцы были, и мало ли что они задумали именно в этот конкретный момент. К нападению врага надо всегда быть готовыми, море не прощает ни небрежности, ни ошибок.

Разведчик подал сигнал – внимание, минная опасность.

Мины…

Мина против боевого пловца представляла собой совсем не ту рогатую гадину, которую мы привыкли видеть по фильмам. Эта небольшая, ощетинившаяся во все стороны усами, отходящими от тела-цилиндра, мина либо подрывается – взрыв ее по силе примерно равен взрыву противопехотной осколочной гранаты, либо поражает боевого пловца разрядом тока. Второе – менее вероятно, потому что надежной системы так и не создали. Либо просто сообщает на берег о проникновении. В любом случае ничего хорошего встреча с такими минами не сулила.

Разряжать такую мину смысла не было, но ее можно было просто отбуксировать в сторону, обрезав минреп. Или затопить – она изначально сделана с нейтральной плавучестью, и если добавить на ее корпус груз, она затонет. Разведчик достал специально для этого предназначенную палку, похожую на раскладную автомобильную антенну старого образца, и, стараясь не задеть отходящие от мины усы, прицепил к ней небольшой, но тяжелый магнит. Магнит нарушил плавучесть мины, и она медленно и величественно пошла ко дну.

Разведчик включил сканер, переделанный из гражданского для дайверов, охотящихся на рыбу с подводными ружьями или острогами. Его могли засечь по нему, и включать его было смертельно опасно, но еще опаснее было его не включать. Обвел им вокруг себя, засекая новые мины…

Их было шесть.

Две, находящиеся на самом краю, он просто оттолкнул в сторону, перерезав минреп. Еще четыре – затопил, посадив на них магниты. Потом, еще раз проверив «протраленный» им фарватер, подал знак – следовать строго за мной.

Построившись в колонну, один за другим спецназовцы миновали опасный участок.

Следующим препятствием на их пути стала сеть, причем новейшая, малозаметная, в которой можно запутаться, уже не выпутаться и умереть от удушья, но они точно знали ее местоположение, потому что сами ее и выставляли. Ее они просто раскромсали ножами, стараясь соблюдать осторожность и страхуя друг друга. Проделав в смертельной для боевого пловца паутине проход, они проплыли через него.

Берег…

Полоса прибоя – самое опасное для боевого пловца место. Это не вода и не земля – что-то среднее между ними. Если ты снял с себя акваланг или ребризер[36], то ты беззащитен, и если впереди вспыхнет прожектор, ты уже не уйдешь, не нырнешь в спасительную литораль[37], и укрытий, чтобы избежать летящих в тебя пуль, на пляже обычно тоже не бывает. Боевой пловец – он рыба, он ищет спасения в воде, а тут, если их предали, если место высадки знает противник, им не спастись. А что исламские экстремисты делают с попавшими в их руки пленными, все они отлично знали.

Четверо остались в полосе прибоя, волнения почти не было – и они стояли по грудь в воде, безмолвными черными статуями. Несмотря на то что автоматы они держали на изготовку, они вряд ли смогли бы помочь своим товарищам на берегу, потому что автоматы их – в подводном положении, снаряжены пулями-стрелами, которыми в воздухе нельзя попасть в цель и за пятьдесят метров. Таковы были правила высадки – сначала высаживается первая половина группы, приводит оружие в комплектацию «земля» и прикрывает вторую группу, которая высаживается следом. Этими же правилами предписывалось, в случае если на берегу засада, не пытаться помочь тем, кто высадился, а сразу нырять, уходить на глубину. Но все они знали, что если впереди вспыхнет прожектор и застучат пулеметы, распиная на песке затянутые в резину тела, все они рванутся вперед, чтобы вынести, утащить в воду своих товарищей, живых или мертвых, потому что кодекс чести русского моряка запрещал бросать товарища на погибель. Так они скорее всего погибнут сами, но честь для них – важнее смерти.

Однако не вспыхнули прожектора, не застучали пулеметы. Почему-то командир группы спецназа был уверен, что занявшие остров исламские экстремисты, а вчерашний пролет разведывательного самолета вкупе с данными спутниковой разведки показали, что они там есть – даже не проводят ночной обход береговой полосы, чтобы выявить возможную высадку группы морского спецназа. Это все потому, что они террористы, а не военные. Террористы внезапно нападают и так же внезапно уходят – все это они совершают на берегу. Но у них нет ни дисциплины, ни знания того, что нужно делать, чтобы обезопасить себя от нападения. Комплекса противодиверсионных мероприятий они не знают и выполнять его не желают, потому что это банда, а не армия. Типичные сухопутные крысы, они не имеют представления о возможности нападения из-под воды, они смотрят на ее зеркальную гладь и не подозревают, что в водной толще может таиться их смерть.

Первая группа, отсоединив магазины с пулями-стрелами – их у каждого было по два, – присоединила другие, с боевыми патронами, превратив автоматы в оружие для боя на земле. Затем они рассыпались и залегли на песке, прикрывая высадку второй группы…

Старший группы хорошо знал этот остров – большую его часть занимал нефтеперерабатывающий завод, на который нефть поступала по трубопроводу, перекинутому с суши по мосту. Здесь также были: лоцманская станция, работающая на проводке танкеров через Ормузский пролив, небольшой аэродром сил береговой охраны и воинская часть, в данный момент занятая экстремистами. Боевиков здесь могло быть до ста человек – нормальное соотношение для спецназа. Но в одиночку воевать с ними спецназовцы не собирались – они должны были дать сигнал дрейфующим мористее двум скоростным лодкам, на которых размещалось тридцать два боевых пловца из группы надводных средств движения. Сорок бойцов – этими силами уже можно было зачистить остров от экстремистов, обезопасить находящиеся на нем сооружения и обеспечить высадку в Бендер-Аббас основных сил десанта. Кроме того, бойцам ГНСД после зачистки острова, если не случится ничего непредвиденного, следовало снова сесть в свои лодки и участвовать в налете на порт Бендер-Аббас с моря.

Переснарядив оружие и распаковав два пулемета со снайперской винтовкой (сухопутное оружие, транспортировавшееся в водонепроницаемых контейнерах), несколько минут группа лежала недвижно и бесшумно. Нужно было просто привыкнуть к суше, к ее звукам, а заодно и понять, не ждет ли их тут кто с распростертыми объятиями. Когда высаживаешься с литорали на побережье ночью, глаза плохо видят, и надо дать им какую-то адаптацию, прежде чем двигаться дальше. Отлежавшись, командир группы достал небольшую рацию и один раз нажал на кнопку. В этот момент на спутник ушло сжатое до предела сообщение – одна тысячная доля секунды на передачу, ни перехватить, ни запеленговать. Это был заранее оговоренный условный код – высадились удачно, ждем вторую волну десанта. После чего группа подождала еще немного и двинулась в путь, оставив на берегу приводной маяк. Ожидать вторую группу десанта на берегу командир первой группы не собирался.

Остров этот был самым большим в Персидском заливе – примерно пятьдесят километров в длину и от трех до пяти – в ширину. Получалось где-то двести – двести двадцать квадратных километров площади, здесь был даже город – Кешм, в котором жили в основном нефтяники и газовики, работающие на расположенных тут объектах инфраструктуры и на танкерной погрузке-проводке. Именно к нему и направлялись спецназовцы, потому что основные силы вошедших на остров боевиков были сконцентрированы там, на производственные комплексы они, судя по изображениям, не совались. Оно и понятно – в химической переработке ни хрена не понимают.

С самого начала спецназовцы взяли темп – передвигаясь не бегом, а быстрым шагом, идеально подходящим для скрытного передвижения по занятой противником местности. Так они могли идти два дня подряд – на учениях было. Каждый в группе знал свои обязанности – один, полузакрыв глаза, слушал тишину, второй – смотрел во все глаза, стараясь не пропустить мельчайших признаков опасности, остальные – каждый прикрывал свой сектор огня. Шли они быстро и бесшумно – как тени…

Из всех относительно незанятым был только командир, потому-то он и обратил внимание на громаду обнесенного забором нефтеперерабатывающего. Завод, который всегда трудился в три смены, это переплетение труб и колонн, привязанных к стоящим отдельно, полувкопанным в землю огромным емкостям с нефтью, принадлежал на паях русскому товариществу на вере и германскому концерну Degussa, лидеру химической промышленности мира, был настоящей золотой жилой. Он перерабатывал и нефть, и попутный нефтяной газ до четвертой степени переработки, давая прибыль в три рубля в год на вложенный рубль. Нужно быть полным идиотом и варваром, чтобы остановить это, и тем не менее завод был остановлен, горело только аварийное освещение, а ворота были выбиты – скорее всего грузовиком, и предприятие никто не охранял. Командир группы – он хоть и был военным, которого вроде бы не должно волновать происходящее, – но он был и русским, и подданным Его Величества, и понимал, какой вред приносит всем – казне, народу, Престолу – простаивание без дела такого завода, и какой вред принесет его возможное уничтожение. А ведь эти – люди под черным флагом – запросто могли его заминировать, с них станется. Понимая это, командир раздосадованно покачал головой, не прекращая ни на минуту продвижение к цели.

Вызов нагнал их, когда они уже залегли на окраине города, причем командир рассматривал его через прибор ночного видения, а снайпер – номер четвертый в их группе, обвязавшись для страховки веревкой, сноровисто, как ремонтник, забрался на ЛЭП и оглядывал лежащий перед ним город в прицел, пытаясь понять, что там происходит.

– Один-один – я Три-один, выйдите на связь!

Командир чертыхнулся – про себя, молча, оторвали от наблюдения, – ответил, не отрывая ночного бинокля от глаз:

– Один-один на приеме.

– Два-один и Три-один высадились.

– Вас понял, нахожусь на окраине города. Боеконтакта не было.

– Вас понял, укажите по цели-один.

– Цель-один покинута, признаки противника не обнаружены. Провел только внешний осмотр по периметру, как поняли?

– Вас понял. Главный устроил конвейер, два «Громовержца» будут давать концерт по заявкам. Их общий позывной – Гром, наши позывные они знают.

Использование тяжелых штурмовиков типа «Громовержец» семь и восемь первоначально было признано чрезмерно рискованным – слишком много огнеопасных объектов, один снаряд, попавший не туда, – и потом придется тушить неделями. Видимо, решили в самый последний момент, даже не довели до всех исполнителей. До них точно не довели – они лежали на дне в режиме радиомолчания и с невеселыми мыслями, прикидывая, что будет с ними, если какой-либо танкер отклонится от фарватера или буксир для проводки решит лихо развернуться. Но весть радостная – ни один спецназовец не откажется от поддержки этих оснащенных артиллерийскими орудиями и скорострельными пушками великанов.

– Вас понял, принял решение войти в город, не дожидаясь Два-один.

– Один-один, это рискованно.

– Три-один, мы не будем ввязываться в бои. Займем ключевые точки и обеспечим вашу работу…

– Добро, Один-один, конец связи.

Закончив с обменом, командир снова обратил внимание на город. Он казался вымершим, хотя нефтяники и моряки обожают развлечься, и, насколько он знал, раньше по ночам здесь было море огней. Здесь что, всех выбили? Да быть этого не может.

– Один-четыре, что наблюдаешь?

– Засек три поста. На пределе видимости, примерно полтора клика. На крышах.

– Активность на улицах?

– Не наблюдаю.

– Отработать посты сможешь?

– Так точно.

Командир группы принял решение:

– Взять на прицел. Работаешь только по сигналу.

– Принято.

Посты могли быть связаны между собой, могла проводиться перекличка между ними – все-таки на стороне Махди оказалось немало офицеров, а их учили мы же, и соображение, что и как делать, они не потеряли. Лишний раз рисковать, тем более, когда основным силам – полчаса пути, – не стоит.

– Один-один всем! Ориентир – управа, Один-четыре – координирует отсюда. До сигнала залечь!


Группа Три-один
Остров Джазирех-е-Кешм
Воинская часть

Высадившиеся на остров боевые пловцы Российской империи имели сразу несколько задач. Первая группа – позывной начинается с единицы – имела задачу разведать место высадки, затем выдвинуться к городу и провести его первичную разведку. Более многочисленные, высаживающиеся с боевых катеров группы – две по шестнадцать человек, в каждой по шесть пулеметов – имели задачи: группа поддержки с позывным, начинающимся на «один», должна выйти к городу Кешм и занять его до рассвета, либо, если это не удастся, – обеспечить высадку на остров двух рот морской пехоты с вертолетов. Группа с позывным, начинающимся на «три», должна совершить марш и захватить воинскую часть, которая прикрывала остров, не дать вывести технику и вертолеты из ангаров. Затем, обезопасив воинскую часть, выдвинуться в район нефтеперерабатывающего завода и захватить его или, по крайней мере, провести разведку и создать условия для его захвата силами морской пехоты. И пока группа-два выдвигалась к городу, группа-три бросилась в глубь острова, к воинской части.

Они не знали, с чем им придется столкнуться, потому что аналитики, обрабатывающие полученный материал, спутниковые и авиационные фотографии, так и не смогли прийти к однозначному выводу, что там происходит. То ли военные перешли на сторону Махди, что более чем вероятно, то ли воинская часть занята отрядами террористов. Как бы то ни было – атаковать в лоб нельзя, сначала следовало разобраться.

Поскольку группа-два принадлежала к отряду надводных средств движения, вооружена она была куда лучше, чем группа-один. У них на шестнадцать человек имелось три пулемета, две снайперские винтовки – обычная и тяжелая, два бесшумных автомата и девять автоматов с подствольными гранатометами. Плюс каждый нес по одной реактивной гранате и по две мины типа МОН – на случай, если придется отходить или устраивать минную засаду. Штатная численность воинской части, расквартированной в гарнизоне, за которым они сейчас наблюдали, – триста сорок человек, считая гражданский персонал. Тоже нормальное соотношение, учитывая подготовку спецназа.

Наблюдение ничего не дало – только снайперов выставили на позиции, один из них забрался за дерево, другой – на ЛЭП. Снайперы доложили, что не видят не только активности, но и часовых на постах, для действующей воинской части подобное было святотатством. Горело только дежурное освещение, да светились несколько окон.

Аллах велел ночью спать, мать твою…

Прикинув обстановку, командир группы-два сам не поленился взобраться на ЛЭП и, позаимствовав у снайпера его оружие, внимательно рассмотрел городок. У него уже созрело понимание, что и как делать. План был красивым…

Спустившись по веревке, которую снайпер оставил для экстренной эвакуации на землю, командир обрисовал круг над головой – общий сбор.

Собрались кругом, достали карту, осветили ее тусклым светом фонаря с красным светофильтром.

– Занимаем позиции у ангаров. Здесь… здесь и здесь. Устанавливаем мины, дабы обезопасить подход. До команды. Основная задача – вскрыть ангары, проверить технику. Это будет наш козырь в игре.

Любой из группы умел водить любую боевую технику, которая только имелась на вооружении. Захватив ее, они теряют преимущество в скрытности, но приобретают в огневой мощи. Там должны быть тяжелые бронетранспортеры, можно завести два или три из них, тогда у группы появится прекрасная огневая поддержка. Остальное нужно заминировать.

– Кто сможет вскрыть ангары?

– Я…

– Отлично – ты и вскрываешь. Последние шесть номеров вскрывают ангары, минируют технику, а два или три бронетранспортера проверяют на предмет готовности. Заводиться – только по сигналу. Остальные – занимают позиции, цель – казармы. Наша задача – занять оружейку, подавить сопротивление, если таковое возникнет. Снайперы и группы огневой поддержки при необходимости помогут нам. Не забыть – на каждую машину маяк на броню, не будем рисковать. Все, приступаем, господа. С нами Бог!

– За нами Россия!

Группа просочилась на территорию части как раз рядом с ангарами. Проволоку – часть была огорожена высоким забором из сетки-рабицы – просто перекусили, сканер ничего не показал, никаких скрытых средств охраны и сигнализации. Опасности впереди не было, если бы была – предупредили бы находящиеся на господствующих точках над местностью снайперы. Все шло настолько хорошо, что это даже казалось подозрительным…

Небольшая часть группы отделилась от общего строя, направилась к мехпарку части – это были закрытые ангары с воротами, они стояли один напротив другого, а между ними – бетонированная площадка. Можно было вырезать дыру в стене или сбить замок, но Шестой поступил проще. Замок был обычным, кондовым, амбарным, без изысков. Шестой достал набор ключей – его он носил всегда, на всякий случай, стараясь не греметь, попробовал один, второй… почти подошел десятый. Дальше он просто надел на ответную часть ключа, сделанную под шестигранник, нечто вроде трубы и навалился со всей своей богатырской силой. Через несколько секунд замок бессильно хрустнул…

Один за другим спецназовцы проникли внутрь, включили фонари – со светофильтрами, даже здесь, в закрытом помещении. Лучи их высветили длинные ряды техники, стоящей в полной боевой готовности. Часть была кавалерийская, а это значит, ни одной единицы гусеничной техники, только внедорожники и бронетранспортеры. Для условий Персии – в самый раз.

Знаками командир отдал приказания – двое вскрывают и проверяют технику, четверо минируют оставшуюся…


– Внимание! Машина по фронту от вас, от ворот части! Две машины! Две машины!

Они едва успели упасть на бетонку – спрятаться здесь было негде – голяк, вертолетные пустые площадки. Начали отползать… хорошо, что темно, машины идут с включенными фарами – значит, в темноте ничего не увидят.

Машины свернули к городку…

– Похоже, что-то затеяли…

Это уж точно… две машины посреди ночи.

– Три-тринадцатый Три-первому – задача один выполнена.

– Принято, вопрос Три-восьмому, что наблюдаешь, доложи!

– Три-один, автомобили остановились у одного из зданий военного городка, на грузовиках вооруженные люди, как поняли?

– Вас понял, вопрос – являются ли вооруженные люди военными?

– Никак нет, больше похожи на гражданских.

– Принято, продолжайте наблюдение.

Немного подумав, командир переключил рацию на другой канал – связь с оперативным штабом, находящимся на большом десантном корабле.

– Главный, я Три-один. Находимся на исходной. Прошу прикрытия, до команды огня прошу не открывать.

– Три-один, переключаю на птиц. Гром-семь направляется к тебе, связь напрямую.

– Вас понял, Главный. Гром-семь, прошу выйти на связь.

– Гром-семь на связи, мы наблюдаем вас.

– Гром-семь, включаю маяк, подтвердите, что видите его.

Командир группы достал из кармашка разгрузки маяк – размером он был примерно с дамскую пудреницу, включил его и бросил в сторону здания мехпарка. Маяк ударился о стенку и отскочил на бетон.

– Гром-семь, вопрос – вы видите маяк?

– Положительно, Третий, наблюдаем вспышки рядом с большим ангаром.

– Гром-семь, отсчет от ангара, в ангаре находятся наши люди, стрелять по ангару запрещаю, как поняли?

– Вас понял, отсчет от ангара, по ангару вести огонь запрещено.

– Верно, восточнее ангара, примерно полклика – здание казарм, около него грузовики и движение, подтвердите, что видите цель.

– Минутку… да, подтверждаем. Цель видим, активное движение.

– Гром семь, прошу произвести поиск, радиус километр от цели и доложить результат. Нас интересует любая активность.

– Минутку, Третий…

Командир группы еще не решил, что делать. С одной стороны, рисковать людьми, когда казарму можно просто уничтожить, глупо. Одно из правил – никогда не посылай человека туда, куда можно послать пулю.

С другой стороны, не будет ничего хорошего в том, что артиллерийский разрыв в районе казарм поднимет на ноги весь остров.

– Третий, наблюдаем активность. Снайпер на одной из вышек ЛЭП, примерно клик восточнее вас. Еще один на дереве чуть севернее.

– Гром-семь, это союзник, повторяю – это союзник. Снайперам – обозначить себя, немедленно!

Командир был зол, прежде всего на себя – не предусмотрел, и горячие парни на летающей артиллерийской батарее могли бы запросто врезать по обнаруженным снайперам.

– Минутку… снайперы обозначили себя… подтверждаю – вижу союзников.

– Гром-семь, мы собираемся угнать несколько боевых машин и оказать поддержку другим группам, машины пометим маяками. Прошу держать под прицелом указанную цель, если оттуда будет открыт огонь – цель уничтожить.

– Вас понял, Третий. Мы над вами.

Это радует…

Командир переместился в ангар, почему-то сразу почувствовал себя спокойнее под крышей. «Громовержцы» внушали ужас всем – и тем, по кому они работали, и тем, кого они поддерживали, просто вторые не спешили в этом признаваться. Постоянное ощущение того, что над тобой висит пятьдесят тонн алюминия, стали, пушек и приборов наблюдения, что там, кто-то в высоте, сидя в кресле оператора и попивая кофе, рассматривает тебя, букашку на земле, в термооптический прибор наблюдения, и ты для него – просто изображение на экране монитора. А он для тебя – Бог, потому что если он нажмет кнопку, то где-то там, в небесной выси автоматическая пушка изрыгнет порцию снарядов, и они долетят до земли за несколько секунд, и тебя больше не будет. От этого самолета не скрыться и не защититься, как бы ты ни был подготовлен. Если поступит приказ, он найдет тебя и убьет.

К командиру подошел Два-двенадцать, старший группы минирования.

– Десять минут, – доложил он.

– Какая техника меньше всего шумит?

– То есть? – не понял тот.

– Если мы заведем технику, какая будет меньше всего шуметь? На чем бы ты поехал, если бы желал бесшумно свалить отсюда?

Старший группы включил фонарик, прошелся лучом по ровному ряду техники…

– Я бы взял вот это. Легкий бронетранспортер, он весит всего восемнадцать тонн, но у него есть пушка. Я бы вообще выкатил его отсюда на руках и только тогда завел. Скажем, за ангаром. Если заводить в помещении, то стенки сыграют роль своеобразного резонатора. А если на улице, да еще за ангаром, то это могут и не услышать.

– Сможем выкатить?

– Если все навалимся, то сможем. Там управление, как на автомобиле, нужно только поставить на нейтраль.

– Тогда приступаем. Сколько нужно машин для всей группы?

– Хватит и двух.

Две машины, открыв ворота, выкатили на руках, оттолкали за ангар. Первым делом пометили маяками, чтобы случайно не попасть под удар. Никто в казармах – ни те, кто приехал, ни те, кто там был до этого, так ничего и не заметили.

– Главный – всем, доложить статус и готовность!

– Группа-один, нахожусь на окраине города, статус пассивный. Боеконтакта не имею.

– Группа-три, нахожусь на территории воинской части, статус пассивный, боеконтакта не имею. Боевая техника обезврежена, имею две мобильные вооруженные единицы, готов действовать.

– Гром-семь, нахожусь над воинской частью, скопление агрессоров под прицелом, готов действовать.

– Гром-восемь на подходе, РВП пятнадцать минут.

– Главный всем! Фаза-один завершена. Фаза-один завершена. План по фазе-два меняется. Назначаются группы четыре и пять, вертолетный десант, огонь по сигналу. Группа-три выдвигается на объект «завод» и захватывает его. Активность – по сигналу общий, повторяю – активность по сигналу общий!


Группа два-один
Персидский залив

Группа два-один, относящаяся к группе надводных, а не подводных средств движения, предпочитала скорость и огневую мощь скрытности. Боевые лодки, каждая из которых была снабжена четырьмя подвесными моторами, дрейфовали неподалеку от острова, каждая из них была закрыта маскировочной сетью и больше походила, если не всматриваться, на зеленый островок, которые во множестве выносит в Персидский залив течениями Тигра и Евфрата. Вот только торчащий из-под маскировочной сети ствол пулемета несколько не гармонировал с мирным видом двух островков, неспешно дрейфующих по темным, покрытым мутными радужными разводами пролитой нефти водам залива.

Получив сигнал из космоса, с висящего на околоземной орбите спутника связи, лодки пришли в движение, двинулись на восток, оставляя за собой белые буруны воды. Прямо на ходу спецназовцы частично сбросили с лодок масксети, чтобы ничего не мешало действовать пулеметчикам.


То же время
Завод

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, господу всех миров…

Так начинается Коран, основная книга для более чем миллиарда жителей этой планеты. Как ни странно, в ней не призывают к убийствам, взрывам, террору. Увы, Коран родился в те времена, когда народам пришлось бороться за выживание, и основным средством этой борьбы стал меч. Появились сборники хадисов – высказываний и деяний пророка Мухаммеда, переданные через вторые, третьи, а то и четвертые руки. Сразу возникли сомнения в их достоверности, а передано было их так много, что даже кодифицировать их на первых порах не представлялось возможным. В этих хадисах уже содержались прямые призывы убивать.

Коран для многих людей действительно является конституцией, глупо это не признавать. Удивительно только то, как эти люди, в основном богобоязненные, ходившие в мечеть по пятницам, быстро взяли в руки автоматы. Стоило только рухнуть власти – жестокой и ненавидимой многими, но все же обеспечивающей какой-то порядок, как рухнули и запреты для множества людей, людей иногда образованных, хорошо зарабатывающих. Разом они превратились в варваров, зверей, убийц, делающих зикр на земле, уже скользкой от крови. Возможно, в этом заключается трагедия Востока – двадцать первый век и век двенадцатый там отделяет друг от друга стенка тоньше человеческого волоса.

Их было трое на этом посту управления, перс, немец и русский. В этом было что-то символичное: три представителя разных стран, разных народов и национальностей на посту управления одного из крупнейших нефтеперерабатывающих заводов мира, больше похожем на пульт управления космического корабля. Три сына своих народов – потому что завод этот принадлежал на паях персидской казне, русской казне, германскому концерну Degussa и множеству мелких акционеров, в основном русских и немцев, потому что акции этого общества котировались на Московской бирже, крупнейшей по обороту в Европе. Все они проработали на этом посту больше пяти лет и были высококвалифицированными специалистами. Каждый из них имел высшее профильное образование и какое-либо дополнительное, тоже высшее. Приходя на работу, они обменивались шутками, спрашивали друг у друга «Как дела? Как семья?», иногда даже отдыхали вместе. Для каждого из них комплекс был больше, чем просто место работы, переплетение труб и ряды ректификационных емкостей, он был все равно, что живой человек, четвертый в их команде. Могли ли они думать, что один из них копит в душе черную злобу и ненависть и ждет того дня, когда он сможет проявить свое истинное лицо?

Русский – Алексей из Екатеринодара – был мертв, он лежал у самого входа, потому что кинулся к аварийной кнопке, когда в комплекс ворвались боевики, и Джавад убил его, несколько раз ударив ножом в спину. Зигфрид тоже получил два удара ножом, но пока был жив. Пока…

Комплекс, подобный тому, который был выстроен на острове Кешм, взорвать, конечно, можно, но для этого потребуется не меньше вагона взрывчатки. Строили его не дураки, строили лучшие строители подобных комплексов, германский строительный концерн, и они более чем хорошо продумали защиту от возможных случайных и даже преднамеренных саботажных действий. Но никто не мог подумать, что на пульте управления комплексом может оказаться человек, знающий этот комплекс и делающий все, чтобы сознательно его уничтожить. Даже с учетом того, что самому ему уже не уйти.

Все просто. Достаточно выпустить попутный нефтяной газ, который в большом количестве находится здесь для последующей переработки, подождать, пока он смешается с воздухом, и потом подорвать небольшие зажигательные бомбы в нескольких точках. Получится импровизированная гигантская топливно-воздушная бомба мощности, равной тактическому ядерному заряду.

Зигфрид, который кое-как перевязался обрывками рубашки, зашевелился на своем кресле, где он сидел. Джавад связал ему руки, но убивать не стал, ему было приятно сознавать то, что неверный будет здесь с ним до самого конца. Он хотел не просто взорвать завод и направиться к Аллаху – он хотел, чтобы хоть кто-то из неверных понял, зачем он это делает.

– Джавад… – произнес Зигфрид, слабо, но отчетливо, – прекрати это. Ты же человек.

Джавад не ответил, выведя на монитор картинку с камер, призванных контролировать состояние производственного процесса и работу немногочисленного технического персонала. Он методично просматривал ее в поисках малейших признаков опасности.

Немец так ничего и не понял. Рациональный, как все немцы, он просто не мог понять, кем надо быть, чтобы уничтожить комплекс, который строили несколько лет и который стоит больше миллиарда золотых рублей. В его голове это просто не укладывалось.

– Убей меня, сохрани все это. Чем тебе все это помешало.

– Ты так ничего и не понял, – бросил Джавад.

– Я не могу понять. Ты же не варвар.

Слово это завело Джавада, он перестал следить за камерами, повернулся к немцу:

– Варвар?! Ты говоришь – варвар?! Я знал, что вы все втихаря считаете меня варваром.

– Я… никогда так не считал. Но зачем ты ведешь себя как варвар?! Это же ваше, этот завод стоит на вашей земле. Даже если в твоей стране произошел переворот, все это потребуется новой власти.

– Наши предки жили без этого. Проживем и мы.

– Зачем тебе все это?

– Зачем?! Ты так и не понял – зачем?! Я мусульманин, и я делаю это во имя устранения неверных. Вы, неверные, пришли сюда, чтобы воровать кровь нашей земли. Вы пришли сюда, чтобы делать шлюхами наших жен и дочерей. Вы пришли сюда, чтобы насаждать свою веру! Вы пришли для того, чтобы ограбить всех нас! Наши города полны харама, правоверные угнетаются только потому, что они правоверные! Наши жены не хотят рожать детей, вот к чему привело ваше ядовитое присутствие. Только когда все это сгорит, все то, что принесли вы на нашу землю, мы сможем стать прежними!


…В числе прочих на остров вместе с боевиками армии Махди проникли два человека. Оба они были такими же, как остальные правоверные, – спешно отращивали бороды, раздобыли где-то оружие, повязали на голову черные платки с шахадой. Оба они говорили на фарси и на арабском, хорошо знали сам Бендер-Аббас и его окрестности. Во время любой революции на поверхность всплывает немало самой разной мути, и поэтому им не составило никакого труда проникнуть на остров.

Целью их был завод.

Это была группа-ноль, которая не числилась в плане операции, полученном командирами специальных групп. Всего два человека, но от них зависело все, жизнь и смерть всех остальных групп (потому что в случае подрыва завода на острове никто бы не остался в живых) и возможное продолжение операции по захвату Бендер-Аббаса. Эти люди уже покинули остров, они, кстати, даже не имели воинских званий, а были агентами МВД, которых в критической ситуации удалось найти и активизировать.

После выполнения группами специального назначения «фазы-один» и занятию исходных для «фазы-два» на одном из судов крейсирующего в Аденском заливе оперативного соединения семнадцать, человек нажал кнопку, и по всему заводу хлопнули несколько приглушенных взрывов. Одни вывели из строя магистральную ЛЭП, питающую завод, – напряжение по ней уже не подавалось, но так, вывели из строя, на всякий случай. Вторые уничтожили все резервные генерационные мощности, расположенные на самом заводе, полностью обесточив его. А поскольку завод не мог управляться без помощи электричества, в тот же момент сработала аварийная защита всех систем завода, сделав подрыв его почти невозможным.


…Джавад был такфиром. Так назывались люди, которые в своей агрессивной ненависти дошли до самого края, до того, откуда нет возврата. Такфиры были современными асассинами, убийцами, которым ради достижения своих кровавых целей разрешалось переступать через самые запретные табу ислама. Мужчины-такфиры могли пить, курить, служить в муртадских силах безопасности, убивать правоверных. Женщины-такфиры – носить короткие юбки, спать с несколькими любовниками, делать аборты, пить спиртное. Они жили в большом и ярком мире, тяжело и страшно ненавидя его и мечтая о том моменте, когда их жизнь оборвется яркой вспышкой взрыва или под пулями сотрудников служб безопасности. Нормальному человеку, привыкшему к тому, что его окружают обычные, вменяемые, рациональные люди, сложно даже представить образ мыслей этих людей, их считали сумасшедшими, но на деле причиной всего было не сумасшествие, а ненависть.

Джаваду повезло, ему не пришлось пить водку и убивать правоверных. Он просто жил нормальной, обычной жизнью неверного, ходил на работу раз в четыре дня, потому что смена на объекте длилась двадцать четыре часа, купил себе дом и машину, по выходным он посещал кафе с супругой и двумя детьми, встречался там с другими неверными, пил пиво, а иногда и чего покрепче. Ему запретили даже приближаться к мечети и совершать намаз, делая это только сердцем, а не устами. Его история считалась историей «нового перса» – выходца из самых низов из захудалой деревеньки юго-востока, сумевшего поступить в русскую школу и благодаря этому выбиться в люди, добиться успеха. Только Аллах знал, как он их всех ненавидел…

Они – разодетые, накрашенные, холеные – господа мира, ни во что не верящие. Подчиняющиеся тагуту и платящие ему подати. А некоторые даже лицемерно говорящие «Ля Илляха Илля Ллаху». Помнят ли они хоть на минуту о том, что их сердца и их драгоценные жизни – между пальцев Аллаха, и стоит лишь шевельнуться…

Он жил только ради этого момента. Ради момента, когда он один, воин джихада, уничтожит то, что тысячи крестоносцев строили годами и с чем миллионы крестоносцев связали свой успех. Если каждый поступит, как он, – крестоносцев больше не будет.

В этот миг прямо под залом, где он находился в ожидании своего триумфа, что-то хлопнуло, и экран погас.

Не веря своим глазам, он посмотрел на экран, потом на пульт управления – сейчас должно было подключиться резервное питание, загореться красным панель индикаторов, сейчас должен заработать генератор, подать ток… ну же, ну…

Но генератор не заработал. Завод умер.

И тут немец захохотал. Он смеялся страшным, каркающим смехом, и на его губах пузырилась кровь.

– Ну, что… – спросил он, отхаркиваясь кровью, – помог тебе Аллах? Ля Илляха Илля Ллаху, Джавад!

– Замолчи!

Джавад подскочил к своему старому другу и с размаха полоснул лезвием по горлу, во все стороны брызнула кровь – на него, на пульт, на пол. Потом он стал нажимать на все клавиши подряд, моля Аллаха, чтобы тот оживил завод, ведь Аллах над всякой вещью мощен! Потом он начал кромсать ножом клавиши и пульт управления, разрезая вкровь свои пальцы, и нож сломался.

Потом он вонзил осколок ножа себе в живот и резко дернул, задохнувшись от боли. В таком мире он больше не хотел жить.

Так его и нашли ворвавшиеся в зал через полчаса русские спецназовцы.


Главный – всем группам! Приказ – общий, повторяю: приказ – общий!


Группа один
Остров Кешм
Город Кешм

Зрелище – как на ночной дискотеке. Это было бы даже забавно, если бы не столь опасно. Одна группа военно-морского спецназа решила атаковать и захватить целый город. И они всерьез собирались сделать это!

В окулярах приборов ночного видения лазерные целеуказатели, установленные на каждой единице вооружения группы, кроме снайперских винтовок, то упирались в небо, то перекрещивались, как шпаги фехтовальщиков. Небо в приборах было зеленым, город – темным…


Снайпер, имевший позывной Один-четыре, довольно удобно устроился на перекладине ЛЭП, вскарабкавшись туда, как обезьяна, и втащив за собой снайперскую винтовку. Снайпер, среди прочих талантов, должен уметь удобно устраиваться в любом месте – вот он и устроился, приладив винтовку со сложенными сошками перед собой так, что цевьем она лежала на еще одной стальной перекладине. Примерно прикинув возможность упасть, снайпер подстраховал себя, достал веревку и привязался ею к опоре ЛЭП. Повыше он привязал к опоре прибор наблюдения от прицельного комплекса – небольшая, примерно со школьный пенал пластиковая коробочка с отходящей в сторону гибкой антенной. Удивительно, но эта кроха могла определить температуру и влажность воздуха, давление, высоту над уровнем моря, направление ветра и все это внести в небольшой баллистический компьютер, чтобы рассчитать поправку. Североамериканцы дошли только до того, что прицепили к прицелу нечто, напоминающее наладонный компьютер, куда снайпер должен был вводить данные для стрельбы.

Пальцем.

Термооптический прибор на таком расстоянии уже не «брал картинку», а вот ночной прицел еще работал. Это тоже искусство снайпера – быть на грани, выбрать такую позицию, чтобы, с одной стороны, оказаться за пределами поражения основных огневых средств противника, а с другой стороны, видеть противника и иметь возможность работать. Никогда не стоит стремиться максимально сблизиться с противником для обеспечения гарантированного его поражения, как бы ты ни умел маскироваться. Тот, кто забывал об этом, уже был похоронен под залпы почетного караула.

– Один-четыре, доложи.

Снайпер машинально перевел прицел на окраину города, туда, где заняли позиции бойцы специального отряда.

– Один-четыре, готов.

– Один-четыре, вопрос – видишь противника перед нами?

Снайпер добросовестно осмотрел пространство перед штурмовой группой:

– Один-один, в поле зрения противника нет.

– Тебя понял, мы вызываем Птицу-восемь. Обозначь себя. Через три минуты начинай работать посты, если не поступит другого приказа. Дальше – свободная охота.

– Тебя понял, Один-один.

Три минуты…

Опытный командир никогда не требует от снайпера поразить противника немедленно, если к этому не вынуждают чрезвычайные обстоятельства. Любому снайперу нужно время, чтобы подготовиться к выстрелу.

Снайпер закрыл глаза, с силой выдохнул, начал медленно считать до пяти. Только когда досчитал, вдохнул воздух. Потом проделал это еще раз – лишний кислород в крови весьма отрицательно сказывался на точности выстрела.

Застывший, как лед, прозрачный, как вода… Застывший, как лед, прозрачный, как вода…

Снайпер был родом из Сибири, как большинство метких стрелков в армии и флоте. Он был русским, потомком первопроходцев. Тайга – это место, где не выжить без оружия. Если хочешь, чтобы шкурку подстреленного тобой соболя, а это, почитай, мягкое золото, приняли за максимальную цену, нужно бить прямо в глаз. Обычная винтовка сибирского охотника – двустволка, один ствол спортивный, пять и шесть, второй – гладкий, двадцатый или даже тридцать второй калибр. Гладкий ствол – для охоты и самообороны. Опытный сибирский охотник тридцать вторым может свалить гуся или утку на лету, пулей уложить медверя-шатуна.

Все с первого выстрела. Вот и скажите – каким профессионалом надо быть и как точно стрелять, чтобы уложить медведя из такого оружия?

В армии было другое оружие, сейчас снайпер пользовался полуавтоматической винтовкой, сделанной по схеме Драгунова, но под патрон от «Стрелы». С этой винтовкой он брал медведя в Сибири выстрелом с тысячи метров.

Река, текущая по каменным перекатам. Медведь запускает лапу в кипящий поток ледяных струй, и на воздух вылетает, бьется большая темно-красная рыбина.

Соболь, бегущий по ветвям, переливающийся под лучами скупого сибирского солнца мех и черно-белая лайка с загнутым крючком хвостом, азартно преследующая его.

Волк, пристально смотрящий тебе в душу своими желтыми, умными глазами.

Снайпер открыл глаза. Цель – люди на крыше одного из зданий – в перекрестье светящегося ярко-белым прицела…

Выстрелы услышали – с такого расстояния они кажутся щелчками кнута, причем установить, откуда стреляют, почти невозможно. Пуля летит быстрее скорости звука, и когда прилетает звук – дело уже сделано.

Серия – восемь, восемь выстрелов один за другим. Восемь выстрелов – и восемь попаданий.

– Один-четыре, цели поражены.

– Принято. Один-четыре, продолжай наблюдение.

– Группа-один, это Гром-восемь, мы вошли в квадрат. – Офицер управления огнем решил первым выйти на связь. – Кажется, вы нам работы не оставили.

– Гром-восемь, работа есть всегда. Прошу сделать круг над городом и сообщить, есть ли цели, заслуживающие вашего внимания.

– Группа-один, прошу уточнить по целям.

– Гром-восемь, нас интересуют крупные скопления агрессоров, особенно недалеко от нас или по фронту от нас, и бронетехника.

– Гром-восемь, вас понял.

В городе от выстрелов так никто и не проснулся. Ах да, Аллах велел ночью спать.

– Группа-один, видим активность у площади и у мечети. Наблюдаем пять мобильных единиц, предположительно враждебных.

– Гром-восемь, вопрос – вы можете их уничтожить?

– Группа-один, положительно, мы можем их уничтожить.

– Гром-восемь, мы пометили себя маяками, наш снайпер севернее нас примерно на клик, вопрос – вы видите его?

– Группа-один, положительно, мы видим вас и снайпера.

– Гром-восемь, все цели к югу от нас являются противниками. Прошу уничтожить всех агрессоров к югу от нас.

– Группа-один, положительно, начинаю работать.

Где-то в небе самолет изрыгнул огонь, идя по кругу над городом нефтяников и газовиков Кешмом, и возмездие обрушилось на землю.

– Один-четыре, что видишь?

– Наблюдаю большой переполох, в городе разрывы, в одном месте как будто боеприпасы рвутся.


Группа-три
Воинская часть

– Гром-семь, начинаю работать.

– Три – всем единицам группы! Залечь!

Сам «дважды третий» бухнулся на бетон, когда первые снаряды, выпущенные кружащимся над головой самолетом, достигли казармы и, пробив ее крышу, рванули внутри. Зрелище было жутким – большое темное здание вдруг как бы вспыхнуло огнем изнутри, огонь брызнул изо всех окон разом. Потом град снарядов обрушился на стоящие около здания казарм транспортные средства. Бьющие с неба красные молнии били то в один, то в другой грузовик, и каждый из них загорался, разлетались какие-то куски.

– Три-один всем, свободный огонь.

Где-то в стороне плюнула огнем зенитная установка – пропустили! – но тут же замолчала. За спиной один за другим взревели мощные дизельные двигатели выкаченных заранее из мехпарка бронетранспортеров.

На том месте, где только что работала зенитка, вспух ослепительно яркий ком артиллерийского разрыва – снаряд с белым фосфором, канонеры с артиллерийского самолета не захотели оставлять зенитку, пусть и приведенную к молчанию снайпером, на произвол судьбы.

Первый вовремя откатился с дороги бронетранспортера, вскочил на броню, стукнул прикладом:

– Водила, охренел? Давай, двигай!

С запада уже доносился нарастающий рокот – несколько вертолетов морской пехоты, заранее перелетевших с вертолетоносцев на наземные базы на другом берегу Персидского залива, уже приближались к острову.

Дорога от воинской части вела прямо на завод, они не видели еще один грузовик, стоящий у КП, но с воздуха его, конечно же, видели. Проломив с ходу шлагбаум КП, они проехали мимо горящего остова АМО и вырвались на дорогу. По ним никто не стрелял.

– Гони к заводу!

Завод был единственной проблемой – о применении тяжелых штурмовиков там не могло быть и речи, завод был одной большой бомбой. Завод следовало брать штурмом и зачищать «вручную», при том, что опасностей на этом заводе было более чем достаточно. Один неверный выстрел…


Группа-два
Побережье

Остров Кешм от материка отделяет тонкая полоска воды протяженностью в узких местах меньше километра. А сам Кешм является не одним островом, а группой, состоящей из двух островов на общем основании. Между большим и малым островом – малый меньше большого в десять раз – тонкая полоска застоялой воды, можно вброд перейти.

На остров ведут два моста. Большой, на две полосы движения в каждую сторону, он идет напрямую с материка на большой остров и считается основным, и малый. Там всего одна полоса движения в обе стороны, но он построен не для того, чтобы пропускать транспорт, а чтобы по нему на материк шли нефте-, газо– и продуктопроводы, дорога для машин здесь всего лишь вспомогательная.

Большой мост охраняла группа боевиков, у них даже имелся бронетранспортер, но они поставили его так, что пушка могла только простреливать мост и то, что на подъездах к нему, но не могла поражать цели, находящиеся на воде. Поэтому, когда две скоростные вооруженные лодки влетели в узкий пролив, направляясь к мосту, боевики ничего сделать не смогли.

На броне бронетранспортера дежурил Ахмад, он уже успел за сегодняшний день убить неверного во имя Аллаха, пострелять из своего автомата и принять дозу героина, которую эти правоверные почему-то харамом не считали. Сидя на броне, с автоматом на коленях, он увидел несущиеся по воде тени, стремительно приближающиеся к мосту, и подумал, что у него начались галлюцинации.

Но все-таки решил пострелять.

Он вскинул автомат и даже успел выпустить очередь в пустоту, прежде чем пули крупнокалиберного пулемета сбили его с бронетранспортера на землю. Потом специальные патроны – по типу танковых снарядов, с подкалиберной вольфрамовой оперенной стрелой, очень дорогие – пробили броню бронетранспортера и вывели его из строя.

– Аллах акбар!

Боевики поднялись от истошного крика, извещающего об опасности, но было поздно. Пулемет молчал, работал автоматический гранатомет, накрывая разрывами берег – это было похоже на хлопушки, которые любят взрывать на Рождество, вот только рвались они на самой земле…

Воистину акбар…

Лоцман – так называлась должность рулевого на малой скоростной лодке – ювелирно притер лодку к берегу, та запрыгала армированными резиновыми баллонами по скопившемуся у берега илу и грязи, начала тормозить. Спецназовцы флота на ходу прыгали с лодки, проваливаясь где по колено, а где и по пояс, держа оружие над головой, выбирались на берег, но ни один оружие в грязь не уронил. С одной из лодок бу́хал АГС, уже на прикрытие, сопротивления с берега не оказывалось, мертво стоял пушечный БТР, он не горел, но был капитально выведен из строя. Там, где прошелся АГС, было только что-то дурно пахнущее, изорванное осколками.

– Чисто!

– Чисто!

Двое с пулеметом перебежали дорогу и залегли с противоположной ее стороны, направив ствол в сторону завода, – оттуда быстрее всего могло подойти подкрепление.

– Проверь машину!

– Есть!

Один из спецов бросился к БТР – возможно, хоть тот и был обездвижен, но автоматическая пушка могла работать.

– Внимание группе-два, мобильная единица движется со стороны воинской части, возможно, враждебная. Поправка – две единицы, возможно, враждебные, северное направление.

Лодки немедленно дали задний ход, выгребаясь из болотистого затона, чтобы иметь возможность маневра и обстрела дороги из крупнокалиберных пулеметов. Спецназовцы залегли по обе стороны дороги, рассредоточившись так, чтобы не мешать друг другу. У каждого из них была одна одноразовая реактивная граната, этого достаточно, чтобы остановить целую колонну бронетехники, учитывая, что у спецназа в казарме установлен специальный лазерный тренажер и стрелять на нем из различных видов штатного оружия они учатся каждый день минимум по два часа. Это не считая натурных стрельб, для которых на автомат, к примеру, выделяется по тридцать патронов. В день…

– Господин майор, там флаг! – вдруг крикнул один из спецов, который вел наблюдение через прибор ночного видения.

– Какой?

– Наш флаг! Наш! – На русских флагах, используемых армией, имелась специальная отметка, различаемая только в прибор ночного видения. Такие вот высокотехнологичные флаги. Хорошо, что догадались взять с собой и развернуть.

– Отставить! Всем – отставить!

Господи, какие везде придурки…

Головной бронетранспортер тормознул, тяжко фырча двигателем, на броне сидели военные. Один из них подал знак, известный каждому спецу – рукой себя за горло, и тут же большой палец вверх, знак одобрения. Сигнал «я свой», условный жест, подаваемый, когда опознание каким-либо другим образом исключено. Дрогнула земля, из-под спешно накинутой на себя маскировочной сети поднялся один из спецов:

– Двойка?

– Да… а вы?

– Тройка.

– Блин, могли бы постреляться. Управление мышей не ловит.

– Могли бы.

– Мы к заводу выдвигаемся. На броне. Есть желающие?

Офицер, командовавший группой-два, повернулся к обездвиженному БТР:

– Что там, с броней?

– Пушка и пулемет исправны, АГС – тоже! Но сама машина выведена из строя, если только вручную башню крутить.

Наличие такого мощного огневого средства делало ненужным присутствие в этой точке сразу двух экипажей, при наличии пушки мог справиться и один.

– Один экипаж пойдет с вами. Мелентьев!

– Я!

– Бери всех своих – и на броню. Вливаешься в третью группу.

– Есть.

Офицеры посмотрели на видневшийся неподалеку завод. Темная громадина, емкости и трубы между ними, чем-то похоже на огромное, выброшенное на сушу животное.

– Удачи, браток…

– Хватает. Нам нужна победа…


Гром-восемь
Город

Еще пару десятилетий назад, в конце семидесятых, военные теоретики покрутили бы пальцем у виска, если бы им сказали, что можно силами небольшой группы флотского спецназа в два экипажа зачистить город, в котором не меньше тридцати тысяч жителей. Раньше активные действия любых родов войск вообще сопровождались почти неизбежными потерями, существовали даже нормы потерь на те или иные операции. Последней по-настоящему контактной операцией стал Бейрут, после чего была принята программа развития вооруженных сил Империи, которую некоторые называли «больше никогда». Впервые была поставлена задача – многие операции, особенно против слабовооруженных инсургентов, проводить без потерь вообще. Офицерам, которые считали ниже своей чести вызывать артиллерию и авиацию для поддержки против «всяких маргиналов», жестко объяснили, что невыполнение новых директив будет караться увольнением от должности и переводом в тыл, считать портянки. Кто-то согласился, кто-то ушел к казакам – те воевали по старинке, и возможностей поазардовать там было до черта.

«Громовержец», которых в ВВС Империи было уже сорок штук, ангелом ада парил над спящим городом, проводя разведку и выбирая цели. Это была одна из новых машин, только три года назад вступившая в строй. Ее отличием от машин прежнего поколения был полный отказ от калибра двенадцать и семь – только тридцатимиллиметровые пушки, одна из которых была двуствольной, а вторая – шестиствольной, от противотанкового штурмовика, и оборудование разведки – теперь оно было не только усовершенствованным, но и совместимым с терминалами разведки, которые были внизу, у пехоты. Соответственно, «Громовержец» мог не только наносить удары, но и вести разведку, обмениваясь информацией с пехотой. «Громовержцы» вообще были признаны самым ценным самолетом фронтовой авиации, и их, до конца седьмого финансового года, заказали еще десять единиц, частично заменяя ими более уязвимые боевые вертолеты как средство непосредственной поддержки пехоты. Боевые вертолеты оставались на вооружении, но переделывались исключительно под узкую роль – охотников за бронетехникой.

– Город вымер, что ли?.. – мрачно проронил оператор наведения, наблюдая за обстановкой внизу.

Работа оператора систем наведения теперь упрощалась – самолет благодаря новой системе управления огнем мог запоминать и сопровождать одновременно сто целей, классифицируя их по признаку опасности, причем их нахождение накладывалось не на карту, как раньше, а прямо на изображение местности под самолетом. Дружественные силы обозначались условными значками синего цвета, силы противника – красными. Оператор, орудуя джойстиком, подводил курсор к цели, нажимал на кнопку, командуя «запомнить», после чего система сама пыталась опознать тип цели, сравнивая имеющееся изображение с банком данных. Если это не удавалось сделать, оператор присваивал тип цели принудительно. Признак «свой-чужой» вводил только оператор вручную, самостоятельно определять принадлежность цели самолету не доверяли.

А город и в самом деле казался вымершим. Это был город нефтяников и газовиков, благодаря тому, что он находился на острове, здесь разрешался любой харам, из тех, которые запрещались на «большой земле», в том числе кабаре и, увы – дома терпимости. Здесь же были построены два отеля, но успехом они совершенно не пользовались, и немудрено. Рядом проходили танкеры, в Персидский залив сбрасывали балластную воду из нефтяных танков – конечно, с остатками нефти. Ну и какой может быть отдых на черном от нефти песке, который омывает вода, переливающаяся всеми цветами радуги.

– Три на пять. Вооруженный автомобиль, – сказал офицер, в задачу которого входила разведка целей и передача информации офицеру управления огнем и разведывательным группам. Для удобства экран был разделен, как шахматная доска, на квадраты, чтобы можно было быстро объяснить, где что находится. Потому переговоры на борту «Громовержца» сильно напоминали разговор шахматистов или шашистов над клетчатой доской.

– Есть. Статус – враг.

На ползущей по экрану панораме появился еще один условный красный значок.

– Куда все делись? – вдруг спросил офицер управления огнем.

– В смысле?

– Ну… лето же. Должны быть люди. Город словно вымер.

– Может, спят?

– Может… прошли полный круг.

– Все отметили?

– Что проявится – загасим по мере необходимости.

Офицер управления огнем щелкнул по микрофону, закрепленному на горле, чтобы были свободны руки, привлекая внимание.

– Управление огнем, первичную разведку провел, готов к работе.

– Кабина, санкции нет, повторяю – санкции нет. Уходим на второй круг, проведите повторную разведку.

– Управление огнем – принял.

Картинка вышла за пределы города, потянулась нищая, почти голая, необрабатываемая земля, линия вышек ЛЭП. На одной из вышек мигал синий квадрат, показывая местоположение снайпера дружественных войск.

– Вызовем?

Офицер разведки переключил связь на внешний закрытый канал:

– Снайпер группы-один, как принимаете?

– Принимаю отчетливо, назовитесь.

– Гром над вами. Вопрос – наблюдаете активность на цели?

– Один-четыре, положительно, три группы на крышах, наблюдение. Прошу оставить их мне.

– Гром, принято. Нас беспокоит обстановка, отсутствие активности на цели. Город как будто вымер. Вопрос – что-то наблюдаете подозрительное?

– Один-четыре, ответ отрицательный. Вам сверху виднее.

– Гром, понял, спасибо. Конец связи…

Офицеры разведки и управления огнем переглянулись.

– Возьми один квадрат и пропаши его на максимальном увеличении, – сказал офицер управления огнем. – Не нравится мне это.

Работа была прервана, так толком и не начавшись.

– Кабина, есть санкция на уничтожение всех разведанных целей, подтвердите.

– Управление огнем, санкцию подтверждаю. Прошу сместиться немного влево.

– Кабина, принял, вхожу в вираж.

Картинка на экране дрогнула, отошла в сторону.

– Пошла работа. – Офицер разведки смотрел на индикатор в верхней части экрана, там фиксировалось поражение целей. Цифра уменьшалась – кто-то уничтожал уже разведанные цели, система это отслеживала, чтобы не наносить повторного удара.

– Время и нам… Перезарядка, кабина, доложите готовность.

– Перезарядка, индикаторы на зеленом, питание на орудия подано.

– Кабина, отказов нет.

На этом самолете, только что сошедшем со стапелей, вместо полуавтоматической системы минометного калибра 120 миллиметров была установлена старая добрая 125-миллиметровая пушка с удлиненным стволом, она питалась новейшими, пока еще никуда, кроме «Громовержцев», не поступавшими снарядами со сгорающими гильзами. Это упрощало перезарядку пушки и снимало проблему с израсходованными гильзами. Система сама опознала наиболее опасную цель – ею был АМО с установленной в кузове спаркой калибра 37 миллиметров, единственная цель, которая теоретически могла нанести ущерб «Громовержцу». Бухнула пушка, самолет чуть дрогнул – и на том месте экрана, где только что зловеще мерцал треугольник значка «зенитная установка», стало расплываться белое бесформенное облако разрыва.

– Есть!

Заработали обе пушки, при разведанных целях канониру теперь уже не приходилось каждый раз наводить пушку на цель, система сама выбирала цель, канонир нажимал красную кнопку, и цель уничтожалась оружием, которое опять-таки выбирала автоматика, исходя из типа целей, остатка боезапаса на орудиях, нагрева стволов и множества других параметров.

Пулемет на автомобиле. Палец жмет красную кнопку, на экране на мгновение появляется светлая линия – трассеры, и автомобиль взрывается, разлетаясь на куски. Огонь на экране кажется белым пятном.

Костер, около костра люди, с оружием. Очередь – и все расплескивается, как будто балующийся мальчишка бросил камень в весеннюю лужу. Только белые искры в разные стороны разлетаются.

Подозрительная активность на крыше высотного здания – этот город вообще не похож ни на что другое, скопище современных зданий посреди голой, нищей земли. Некоторые из них даже можно причислить к небоскребам. Очередь – и то, что система опознала как крупнокалиберный пулемет, неосторожно выставленный на крыше, летит вниз вместе с кусками бетона и обслугой. А вот нечего пытаться охотиться на вертолеты!

– Внимание… Центральная и прилегающие! Три и четыре по вертикали!

Новые засветки – там уже люди. Много людей. Враждебных. Стреляют наугад, в темное небо – это не русская территория, у шахиншаха никогда не было таких самолетов, и они не знают, что «Громовержец» так не достать. Когда этот самолет над тобой, остается только бежать.

Вспышками засверкали «небоскребы» – два двадцатиэтажных здания, построенных у самой воды на общем основании. Так вот в чем дело! Они ожидали появления вертолетов и поставили на верхних этажах несколько пулеметов! Сейчас они лихорадочно пробивали выстрелами стеклянные панели повышенной прочности, которыми были облицованы эти здания, чтобы получить какой-то сектор обстрела – заранее панели не сняли, опасались выдать себя. Вот… один голос подал… а вспышка-то, вспышка! Не иначе 14,5 «ДШК»[38]… Или 15, кажется, в армии шахиншаха такой калибр и был. Серьезная штука…

Ночной прицел на таком расстоянии не брал, снайпер быстро снял его, «пробил» дистанцию для огневых точек дальномером – две триста! Почти на пределе для этого патрона. Примерно прикинув поправки в уме, он прицелился на пять человеческих ростов выше пульсирующего пламени…

Змея, зигзагами плывущая по темной, стоящей воде лесного озера… Орлан, парящий над водной гладью в поисках неосторожной добычи…

Пуля легла чуть ниже, искоркой сверкнула на темной поверхности стеклянной панели. Снайпер прицелился на шесть человеческих ростов выше, снова нажал спуск. Потом, только дождавшись, пока винтовка успокоится, еще раз.

Злобный огонек в темном прогале последнего этажа погас. Он прицелился еще раз, сделал три выстрела один за другим и погасил соседний огонек.

И тут что-то ударило его со свирепой силой атакующего кабана в грудь, так что он задохнулся от боли. Выпустил винтовку – та не упала вниз, а повисла. Рот стремительно наполнялся чем-то теплым, соленым…

Сокол, стремительно пикирующий на несущегося во весь опор по степи зайца… Увы – и соколы могут промахнуться. А промахиваются они только один раз.

Огненный столб разрыва осколочно-фугасного снаряда встал в самом начале главной улицы города, а потом тридцатимиллиметровые осколочно-фугасные снаряды перепахали всю улицу вместе с брошенными машинами, мечущимися, стреляющими во все стороны боевиками. Увы, но одна пуля, пущенная из пулемета наугад в темную, враждебную ночь, все же нашла свою цель, пролетев целый километр. Как воевать совсем без потерь, еще никто не придумал.

Офицер управления огнем смотрел на экран, на растерзанный по его воле город, на горящие во многих местах пожары, на перемешанные с асфальтом человеческие останки на главной улице, на воронки от «главного калибра». Не сказать, чтобы это ему нравилось, но еще меньше приятного видеть сгоревшую колонну, попавшую в засаду в горном дефиле. Он пришел в ВВС с земли и знал, как это все выглядит, раз посмотришь – и рыцарские предрассудки напрочь отмирают. Пусть лучше гибнут чужие солдаты, чем свои.

– Группа-один, можете продвигаться вперед. Город зачищен.

– Гром, принято, вопрос – вы прикроете нас?

– Группа-один, положительно, мы останемся и прикроем вас. Обозначите цель – и мы ее уничтожим.

– Гром, спасибо.

Проведя перекличку по связи, командир первой группы понял, что оставленный у них за спиной снайпер не отвечает. Попытались рассмотреть точку через прибор ночного видения, и то, что увидели, не понравилось. Отправив двоих проверить, жив ли еще Четвертый, и если жив, то оказать ему помощь, командир группы приказал остальным членам группы выдвигаться в город.

Город был страшен, особенно его главная и основная улица. Все здания остались целыми, в них могла затаиться опасность, а вот улица вся перепахана. В самом ее начале канониры с самолета положили осколочно-фугасный снаряд, оставивший на асфальте воронку и перекрывший путь из города тем, кто мог бы попытаться из него выбраться, а потом прошлись по всей длине улицы тридцатимиллиметровыми осколочно-фугасными. Разбито все – машины, асфальт, люди. Люди – те, кто выскочил на улицу в поисках опасности, были большей частью разорваны на куски. Все это – искореженные машины, разрытый асфальт, вонь, неровности под ногами, какие-то твердые, будто камни, какие-то пружинящие, на каких-то можно было поскользнуться – все это могло выбить из строя и очень хорошо подготовленного, много чего повидавшего человека.

Не выдержал командир – лица у всех были замотаны шемахами, арабскими платками, он достал носовой платок, щедро полил его спиртом из маленькой фляжки, какую выдавали на каждое задание, а по возвращении выливали, потому что пить выданное таким образом было дурной приметой, сунул себе под нос. Остальные поспешно последовали его примеру.

– Разбиться на пары. Проверить здания!

Хрустящее стекло под ногами… Отблески на стенах – пламя пожаров… Следы от пуль – с неба этого не видно, с неба город просто кажется вымершим, а вот вблизи все видно отлично. Следы от пуль и снаружи зданий, и внутри…

Но ни одного трупа.

Группы из двух человек каждая, прикрывая одна другую, осторожно поднимаются этаж за этажом вверх. Везде выбитые двери, где-то выломанные, где-то через двери стреляли, но ни одной целой. Во многих помещениях, а постоянно здесь никто не жил, здесь были только офисы, гостиницы и инфраструктура для туристов и дежурных смен на нефтеперерабатывающем заводе – следы от пуль и на стенах, и на мебели. И кровь – она во многих помещениях, следы крови не только на полу, но и на стенах.

Такое ощущение, что сам Сатана развлекался здесь, не меньше. Осколки выбитых взрывами стекол лежат на ступенях, на уже подсохшей крови, а когда-то ее было здесь много. Когда грохот взрывов уже утихает, становится слышен другой звук, неумолчный и надоедающий.

Мухи…

Один из офицеров решился доложить:

– Один-девять, наблюдаю многочисленные следы крови, кровь вся высохла. Ни одной живой души. По-моему, здесь уже нет никого живых.

– Один-главный, всем наружу! Продвигаемся по улицам!

У зданий-«близнецов» их обстреляли из нескольких стволов, сверху, с этажей здания, но они к чему-то подобному были готовы. Не могло все идти гладко до конца, и последние из защитников этой части острова, увидев перебегающие в темноте фигурки бойцов, решили пострелять. Но они не учли того, что у спецназа имелись прицелы-термовизоры, которые могли видеть даже сквозь стены, а вот у боевиков не было ничего, кроме старых автоматов. Залп из носовой тридцатимиллиметровой пушки «Громовержца» окончательно убедил боевиков, что они совершили глупость.

Двое из бойцов были ранены, один из них довольно тяжело – их затащили внутрь. Командир группы-один доложил о ситуации и получил приказ выдвигаться на крышу одного из зданий и дать оттуда сигнал, после чего их снимут прямо с крыши вертолетами. Задание посчитали выполненным, потому что для сплошной зачистки территории нужны части морской пехоты, спецназ для сплошных зачисток не приспособлен и делать этого не должен.

Света в здании не было, зато были растяжки, хорошо заметные в приборы ночного видения. Сняв две из них, они продвинулись к лифтам, надеясь там же найти и лестницы, которых в этом здании не могло не быть. Уже у самых лифтов один из спецназовцев отсигналил – опасность, и группа рассыпалась, ощетинившись стволами во все стороны.

Командир группы встал на колено рядом с целящимся куда-то бойцом:

– Что?

Вместо ответа боец передал винтовку, на которой был установлен тепловизор, показал пальцем, куда надо смотреть. Командир вскинул винтовку, ожидая увидеть светлый силуэт притаившегося за дверью или стеной противника, но вместо этого он увидел…

– Пресвятой Бог…

Даже у опытного, много повидавшего офицера волосы встали дыбом, а за шиворот будто сунули кусок льда. За дверью кто-то был, но он был не теплее, а чуть холоднее окружающей поверхности. И находился он в странной позе, чем-то это походило на знаменитый рисунок человека Леонардо да Винчи.

Это не двигалось, но понять, живо оно или нет, было невозможно.

На автомате помимо тепловизора был установлен подствольный модуль двенадцатого калибра, командир группы прицелился и трижды, раз за разом, нажал на спуск. На модуле имелась насадка – «утконос», формирующая широкую полосу с разлетом картечи по горизонтали, три выстрела один за другим едва не раскололи дверь, за которой было это, пополам. Затем офицер, не опуская автомата, приблизился, стволом толкнул дверь, готовый отскочить в сторону.

– Господи…

На обратной стороне двери был человек. Верней, то, что осталось от человека.

Его распяли.

Командир группы сглотнул слюну, вздохнул и пожалел об этом. Жуткая смесь остатков спирта с платка, которым он закрыл нос, и запаха разложения едва не вывернула его наизнанку. Это был первый труп гражданского, который они здесь нашли.

За тобой – отряд. Раскисать ты не имеешь права…

Со стороны вестибюля раздался шум. Обернувшись – нервы были на пределе, он дошел до того, что положил палец на спусковой крючок, не видя цели, и увидел тех, кого он посылал за Четвертым. Один нес Четвертого на плечах, второй прикрывал их, а за спиной у него была снайперская винтовка Четвертого.

Двухсотый… Этого только не хватало…

– Начинаем движение по лестнице! Три человека в авангард – вперед!

Второй раз их обстреляли на девятнадцатом – там еще затаились живые террористы, духи – они так и не поняли, что русские могут видеть сквозь тьму. Их было несколько человек, но проиграли и они…

Головной дозор, авангард, поднимался по лестнице, она была достаточно широкой, потому что таковы пожарные правила – пожарная лестница должна быть такой ширины, чтобы пропускала двух людей с носилками. Первым делом они увидели растяжку – тонкая, едва заметная нить, все же видимая в ночном прицеле. Снимать ее здесь не стали – некогда было, да и опасно, ловушка могла быть с сюрпризом. Поэтому один из бойцов авангарда достал небольшой баллончик и прямо там, где была растяжка, провел на стене длинную черту распылителем. Это была специальная краска – нарисованные ею знаки можно было видеть только в прибор ночного видения, и она входила в снаряжение каждого солдата. В русской армии существовал целый язык условных пометок, а то, что не входило в этот язык, можно было написать просто словами. И только идущий первым перешагнул растяжку, как откуда-то выкатилась граната, запрыгала по ступеням…

Первый спас всех, кто шел следом за ним, – он прыгнул, сбив всех с ног, и они покатились по ступенькам до следующей лестничной площадки. Проволока, которую они заметили, оказалась прикрепленной не к гранате, а к мине направленного действия с гранатным четырехсекундным запалом – тот, кто шел по лестнице, за эти четыре секунды успел бы подняться как раз под удар. И шедший за ним – тоже. Но они лежали, мина и граната взорвались одновременно, но осколки мины и большая часть осколков гранаты прошли выше, а оставшиеся принял первый. Тот, кто шел третьим, оказался внизу и упал так неудачно, что сломал руку, а вдобавок ко всему этому через стену, разнося внутреннюю, непрочную перегородку в хлам, ударил крупнокалиберный пулемет…

Второй, так и не поняв, почему первый вдруг повернулся и прыгнул на него, ведь он не видел гранату, – оказался единственным, кто не пострадал в этой ситуации. Но и действовать следовало незамедлительно – следом могла прилететь еще граната, а то и не одна.

Высвободившись, он с колена дал очередь вверх, только для того, чтобы не допустить прорыва скрывающихся на этаже боевиков на лестницу, где они добили бы всех троих и заняли выгодную позицию для дальнейшего отражения атаки. Снизу, громко топая, понимались несколько человек – подмога…

– Это я! – сказал второй по-русски, чтобы не словить пулю ненароком.

Пулемет наверху замолк, один было дернулся, второй остановил его – может быть, там, наверху, на это и рассчитывают.

Третий ушел вниз сам, там ему начали накладывать шину на руку – разбираться пока с этим было некогда. Санитар и еще один боец стащили первого в относительно безопасное место, санитар приложил руку к шее:

– Жив…

Один из бойцов достал гранату, затем еще одну, выдернул одну за другой чеки. И в этот самый момент пулеметная очередь ударила по двери на пожарную лестницу восемнадцатого этажа, сбивая с ног еще одного из спецназовцев.

Это было все, чего добились боевики – разъяренные спецы выбили дверь на восемнадцатый этаж, навстречу автоматному и пулеметному огню забросили гранату-вспышку, а потом рванули внутрь, зачищая восемнадцатый этаж. Это здание построили по каркасной технологии, все внутренние перегородки были легкими и термооптический прицел «брал» их на раз. Боевиков было трое, двоих, в том числе пулеметчика, истребили в коридоре, еще одного – в комнате, куда он забежал, пытаясь спастись. Нашли и лаз, которым пользовались террористы, – несколько этажей было пробито насквозь, и висел трос, чтобы перемещаться с этажа на этаж, минуя лестницы. Запас удачи у террористов кончился, они попытались бросить гранату, но та упала на этажи ниже, а при следующей попытке погиб метатель гранат. Зато несколько гранат спецназовцев, заброшенных, как в баскетбольное кольцо, оказались весьма кстати – это отвлекло террористов и позволило другой группе прорваться по лестнице вверх и атаковать. Атаковали без промедления, просто забросали гранатами. Потом прошли дальше…

Уже с тремя тяжелоранеными и одним двухсотым – ближний бой всего за один этаж здания удвоил потери – они поднялись на последний, двадцатый этаж, потом, разминировав лестницу, – на крышу. Уже светало, на горизонте занималась заря – с той стороны было нагорье, и горный хребет словно подсвечивался снизу, это выглядело, как будто у гор появилась корона или нимб. Совершенно потрясающе.

На севере, там, где находилась воинская часть, шумели вертолетные турбины, едва заметно мерцали огоньки – шло десантирование морской пехоты на ВПП воинской части, северо-восточнее, на территории нефтеперерабатывающего завода, шел бой, даже не бой, а перестрелка.

Потом гул вертолетных винтов стал приближаться к ним, и командир группы понял, что это за ними. Достав шашку с зеленым дымом, он огляделся.

– Убрать вон те антенны! Живо! – приказал он.

Конечно, вряд ли такие антенны доставят проблемы при посадке, но береженого Бог бережет…

«Сикорский-59», флотский транспортно-десантный вертолет, приблизился к ним, завис над самим зданием, еще один завис выше и правее, готовый прикрыть огнем. Места в вертолете было впритык, даже с небольшим перегрузом…

Первым делом на лебедке подняли раненых и тело убитого. Потом поднялись сами. Вопреки требованиям устава, десантный отсек был пустым, не было выпускающего, не было пулеметчиков. Видимо, при высадке на воинскую часть десантировали всех.

Командир группы нашел свисающее справа, у откидного сиденья пулеметчика переговорное устройство внутренней связи с наушниками, подключился:

– Как прошла высадка?!

– Нормально! Высадились, там сопротивления совсем не было! – ответил второй пилот. – Вас куда?

– Нас домой!

– Домой далеко!

– Тогда до «Колчака»!

– Добро! Готовы?

– Готовы!

– За пулемет встань на всякий случай!

– Пулемет принял!

Светало – был тот самый момент, когда солнце за горами уже вошло в силу, а здесь еще царила какая-то серая хмарь, покрывающая весь мир, – последние мгновения ночи. На земле росли, причудливо извиваясь, тени – явный признак нового дня.

Вертолетчик так и не стал поднимать машину выше, чем было, вместо этого они понеслись над самой землей на северо-запад, навстречу крейсирующей в заливе эскадре, словно убегая от солнца, от наступающего широким фронтом дня.

Командир группы так и сидел за пулеметом, двери закрыли, но у пулеметчика оставался обзор, потому-то он и увидел все это. Увидел и не поверил своим глазам.

– Стой! – заорал он словно извозчику, потому что уставные команды разом вылетели из его головы. – Подай назад!

– Что?!

– Назад, говорю!

Вертолет нырнул к земле, вернее, уже к воде.

– Опасность? Где?!

– Отрицательно! Просто развернись и пройди тем же маршрутом!

– Зачем?!

– Надо! Когда скажу – зависни!

Вертолет начал разворачиваться, на миг мелькнул идущий проливом супертанкер – они шли почти на уровне его рубки, потом они снова развернулись навстречу разгорающемуся дню.

– Ниже и медленнее! Давай!

– Ниже не могу, опасно!

– Тогда иди, как идешь!

Приближалась береговая черта, офицер до боли в глазах всматривался в берег, боясь увидеть то, что он заметил мельком, боясь осознать увиденное.

– Медленнее. Медленнее!

Все было на месте. У самого берега, в мутной нефтяной жиже, прибитые волнением от проходящих танкеров, на поверхности покачивались тела. Убитые люди – их сбросили в воду, но не рассчитали, что волнение здесь постоянное, к берегу, от проходящих танкеров, и большую часть сброшенных в воду волнами прибьет к берегу.

– Ё… – пилот тоже заметил происходящее.

Офицер, командир группы – он был майором, вот-вот должен был получить подполковника – до боли сжал рукоять пулемета. Он не был злым или жестоким человеком, он просто выполнял приказы и старался выполнять их как можно лучше. Он не творил зла, если этого не требовала обстановка, да и не являются злом действия, направленные на защиту своей страны. Если бы ему, к примеру, предложили поучаствовать в расстреле, он с негодованием отказался бы, несмотря на то что в боевой обстановке готов был стрелять в противника и убивать его. Но сейчас он хотел именно этого – расстрелов. Им сказали, что они должны обеспечить безопасность своей страны и освободить персидский народ от гнета агрессивной религиозной тирании, но он был неглупым человеком и понимал, что происходящее в Персии – массовые расправы, переполненные стадионы, где расстреливают из пулеметов, кровавый религиозный фанатизм – невозможно без благожелательного согласия большинства населения. Но сейчас он понял, что если уничтожить это большинство, уничтожить всех поголовно, за то, что они сделали или намереваются сделать, тоже будет справедливо. Потому что за то, что он видел, за сотни трупов, качающихся на воде, должны ответить все. И никому не может быть прощения…


Группа-два и часть группы-три
Завод

Серое дымное копье реактивной гранаты вытянулось от проходной завода к головному бронетранспортеру, но ушло много выше – возможно, потому, что за миг до этого сидевшие на броне стрелки обрушили на комплекс проходной шквал огня. Забухала тридцатимиллиметровая пушка – очень мощное и точное оружие, позволяющее с расстояния в пару километров попасть в отдельно стоящего человека. Здание проходной – довольно массивное, из солидных бетонных блоков, окуталось искрами, дымом, а потом что-то бухнуло, и из окон плеснуло пламенем.

Засвистели, защелкали пули – боевики были и в самом комплексе.

– Отставить! Стоп! Укрыться за броней! Снайперам начать работу!

Бронетранспортеры остановились один недалеко от другого, бойцы посыпались с брони, прикрываясь ею от пуль.

– Огонь только по видимым целям!

Пули били по броне, с одного из резервуаров работал пулемет.

Бабахнула короткой очередью автоматическая пушка, просверкнуло, вспыхнуло именно там, где только что зло мерцал огонек пулемета.

– Отставить! Угроза взрыва!

Территория нефтеперерабатывающего комплекса – здесь нельзя действовать «Громовержцу», здесь вообще нельзя применять тяжелое вооружение, и даже от легкого может вспыхнуть пожар. Определенную свободу действий имеют только снайперы.

Бухнула винтовка, потом еще раз.

– Их там человек десять, – оторвался от прицела снайпер, – как минимум. Пока не будет непосредственной опасности, они не высунутся.

– Гранатометы?

– А как без них…

Командир принял решение:

– Группа! Слушай мою команду! Снайперы поддерживают огнем отсюда! Остальные, под прикрытием брони, выдвигаются к комплексу и уничтожают противника в ближнем бою. Стрелять только по ясно видимой цели, трассирующие патроны не использовать.

Первыми под раздачу попадут бронетранспортеры. Это не тяжелые, обвешанные решетками монстры, способные выдержать моноблочную кумулятивную гранату, это гости из семидесятых. Тогда казалось, что не за горами большая война, и защищенность приносили в жертву мобильности, основной функцией бронетранспортера считалась доставка пехотных подразделений к полю боя. Какие фугасы, какие гранаты – разве успеет отступающий противник заминировать дороги фугасами? Да мы его…

А война пришла, но не такая, как предполагали. Страшная и грязная. А эти бронетранспортеры – у них лобовая броня едва выдерживает ДШК, а борт можно проткнуть даже современным бронебойным патроном снайперской винтовки.

Потом, как подожгут броню, хана придет и остальным. Это террористы могут бить шквальным огнем вовне комплекса, это террористы могут применять противотанковые гранатометы, а им следует выверять каждый выстрел.

И выхода иного тоже нет…

– Вперед!

Бронетранспортеры поползли вперед на малом, самом малом газу, прикрывая своим стальным телом бегущих спецназовцев, как обычную пехоту. По ним стреляли, но пока так… чтобы обозначить присутствие. Пока за них всерьез и не брались…

Первый бронетранспортер только начал разворачиваться на девяносто градусов, въезжая на ведущую прямиком к комплексу дорогу, как позади бухнула винтовка.

– Минус гранатометчик, – доложил один из снайперов.

В тот момент все поверили, что, может быть, и обойдется. Может быть, снайперы все же прикроют их, не дадут прицельно стрелять по броне, и они сумеют сблизиться с противником, ворвутся в периметр, а там уже инициатива перейдет к ним, потому что в ближнем бою равных им здесь нет.

За спиной снова бухнули с интервалом в долю секунды еще две снайперские винтовки, бронетранспортер стальным жуком упрямо пер вперед, они бежали за ним пригнувшись, их обдавало горчим солярным выхлопом, и они думали, что вот-вот – и все. Они прорвутся…

Не получилось.

Как только головной бронетранспортер поравнялся с разрушенным зданием КПП, оно моментально исчезло. Больше сотни килограммов тротила, моментально превратившись в облако раскаленных газов, двигающееся со скоростью, превышающей скорость звука, смели и опрокинули головной бронетранспортер и тех, кто за ним прятался. Второй бронетранспортер устоял, но живых почти не осталось и там, слишком сильно ударила взрывная волна.

Ошибка, когда, опасаясь взрыва емкостей с продуктами нефтепереработки и, самое опасное – с попутным газом, решили штурмовать завод только наземными силами, без авиационного компонента, используя специальные, хорошо подготовленные отряды глубинной разведки, как пехоту, обошлась предельно дорого – в семнадцать убитых. Но и боевикам торжествовать не пришлось – тем, кого не уничтожили снайперы, жить оставалось недолго. Два вооруженных вертолета, прикрывавших высадку десанта на летное поле, без команды пошли в сторону завода. Это были «Черные акулы», «В-80», почти несбиваемые «летающие танки», вооруженные тридцатимиллиметровыми пушками от боевой машины пехоты. Встреченные огнем и даже гранатометными выстрелами, они не уклонились, пошли в атаку и точным огнем пушек за несколько минут подавили все цели, какие там были, вызвав несколько очагов пожаров, два сильных, но взрыв так и не произошел. Задача была выполнена, остров – зачищен.

Вот только погибших уже не вернуть.


06 августа 2002 года
Бухарское ханство
Авторынок

Запад есть Запад, Восток есть Восток. Им никогда не соединиться.

Столетиями эта земля жила, поклоняясь Аллаху и не принимая никаких изменений. Точно так же сидели у чайханы старцы, точно так же возились в пыли быстрые, черноглазые бачата, точно так же тянули свое тягло дехкане. Сонный, древний, тягучий, как золотистая капля липового меда, Восток и не знал, что здесь, на его земле, стиснутой на картах меридианами и параллелями, год за годом, десятилетие за десятилетием ведется игра. Потом ее назовут «Великая шахматная партия», как дань мастерству и величию игроков, игравших в нее. Пальмерстон, Сазонов, король Англии Эдуард, Горчаков, Муравьев, Уинстон Черчилль, Александр Четвертый Великий, сэр Эдуард Грей. Все они не раз и не два склонялись над картами, мысленно перекраивая этот край, дикий и засушливый, не имеющий видимых богатств (под землю тогда не заглядывали). Этот край, хартлэнд, срединное царство, во многом определял положение сил на евроазиатском континенте. Контролируя хартлэнд, можно было направлять угрозы в любую сторону света.

Великую шахматную партию выиграла Россия. В то время как в русском Туркестане были только единичные террористические проявления, лишь одиночные террористические группы, правда, очень опасные, такие как Адолат, то на британских землях, в северной Индии и Афганистане регулярно происходили масштабные кровавые восстания, заканчивающиеся десятками, а то и сотнями тысяч убитых, масштабными зачистками, разоренными и сожженными дотла провинциями, потоком гробов в метрополию и взаимным ожесточением. России не только удалось избежать крупных восстаний в таком сложном регионе, как Туркестан, за все время, пока он был под русской короной, но и развить там серьезную инфраструктуру, от добычи газа и золота до ветроэнергетических и солнечных электростанций, от масштабной системы орошения до постройки таких технически сложных изделий, как самолеты. Удалось переманить на свою сторону, сделать цивилизованными людьми и значительную часть населения.

Успех России был обусловлен несколькими факторами, которые британцы высокомерно не желали понимать. Во-первых, Россия принципиально не делила свою территорию на метрополию и колонии, а подданных Государя – на подданных первого и второго сорта. Вся территория, бывшая под контролем России, считалась единой и неделимой, а все подданные Государя Императора – равными перед ним, за исключением дворянства, имевшего вполне понятные права и привилегии. Даже позорную страницу с чертой оседлости России удалось перевернуть, включив евреев в состав многонациональной семьи на равных правах. Во-вторых, элита стран, которые покорялись России силой меча и силой слова, изначально признавалась равной российской элите, чего чопорные британцы никак не могли допустить. Россия же признавала и права элиты, причем даже в таких спорных случаях, как ситуация с польской шляхтой, наглой и многочисленной, шляхетские грамоты которой подделывались бердичевскими евреями, и ими чуть ли не торговали на рынках. В-третьих, Россия признавала права правоверных на своей территории и даже контролировала этот процесс, с помощью духовного управления насаждая мирный и спокойный ислам, в котором призывают не убивать ближнего, а помочь ближнему. Даже на Востоке, после многолетней и страшной войны, поддерживаемой в основном британцами, многие жители Востока признавали, что русские вели себя намного достойнее турок-османов, пусть турки и были правоверными, такими же, как арабы. Британия же, в силу своего экспансионизма, желания отомстить и непроходящей, многовековой ненависти к России, сознательно культивировала наиболее агрессивные, человеконенавистнические формы ислама, создавая в восточной Индии и Афганистане рассадник бандитизма и терроризма. В-четвертых, Россия сознательно обустраивала приобретенные ею земли, считая их не землей второго сорта, откуда надо выкачать все во благо метрополии, а собственным домом, где предстоит жить, и жить долго. Потому-то и строились дороги, заводы и города. В-пятых, сам русский народ был намного терпимее и добродушнее британского, он не только не навязывал свою культуру, но и выражал желание изучать культуру других народов, включая какие-то ее элементы в состав русской культуры и не боясь, что русская культура в результате этого извратится. В-шестых, русские на новых землях часто не захватывали уже построенное, а строили и обживали новое. Так, восточным форпостом России в этом регионе считался Ташкент, почти европейский город, и вместе с тем рядом находились Самарканд и Бухара, древние, чисто восточные города, где русские бывали разве что в качестве туристов и военных. Военных – не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы охранять порядок.

Бухара, один из древнейших городов Азии, служила центром Бухарского ханства, попавшего в середине девятнадцатого века в вассальную зависимость от России. Несмотря на полное военное поражение от русских войск, Россия не аннексировала землю Бухары, а просто установила вассальный статус над ней, в Бухаре по-прежнему правил эмир. Династия эта правила уже больше сотни лет, эмира сменял эмир, но все оставалось, как прежде. Русские купцы – центром русского купечества, работающего на этот регион, был богатый Оренбург – торговали в Бухаре своими товарами, русские промышленники добывали газ, золото, уран, строили дороги и города. Да-да, целые города были построены там, где до этого были лишь безжизненные пустыни и солончаки, такие как Вега и Альтаир, бывшие космодромы, а теперь города, которые жили за счет вахтовиков, нефте-, газо– и соледобытчиков и военных.

Большой и старый крытый армейский внедорожник – лицензионный североамериканский «Интернэшнл Олл-Кэрри» свернул с дороги, ведущей из Ташкента в Бухару, и направился к виднеющемуся на горизонте столпотворению. По виду это больше напоминало цыганский табор, но на деле было рынком. Один из самых больших рынков в этом регионе, он был незаконный, но внимания на него особо не обращали. Такие рынки звались нахаловскими.

– Наши действия, господин майор? – спросил один из пассажиров этого старого и неудобного, прокаленного солнцем транспортного средства у водителя, низенького и лысого майора в грязной повседневной «рабочей» форме с тканевыми погонами бронекавалерии. Такую форму обычно используют, когда парковый день и надо ремонтировать технику.

– Не суйтесь никуда и держитесь меня, вот и все действия, – сказал майор. – И рот свой без дела не раскрывайте. Говорить буду я.

– Есть. Здесь… опасно?

– Опасно везде, если клювом щелкать, – резко ответил майор.

«Интер» припарковался в ряду таких же, прямо в голой степи. Машин стояло множество, в несколько рядов, в основном приезжали сюда из Бухары, там такого рынка нет, эмир не разрешает. Торговали или с машин, или из морских контейнеров, поставленных прямо на землю, кто-то развешивал свой товар и на подставках, напоминающих большие насесты в русских курятниках. Дальше шли ряды автомобилей, новых не было, только подержанные – это уже на продажу.

Майор и сопровождавшие его молодые люди в военной форме, но без знаков различия, протолкались через ряды, где торговали одеждой, а сделать это было не так-то просто, у каждого второго торговца был маленький бачонок-зазывала, который буквально вис на покупателях, заставляя зайти в лавку, – вышли к ровным рядам автомашин. Там, перед ними был устроен длинный ряд юрт, дымили самовары и шашлычные, в тандырах, местных дровяных печах, выкопанных прямо в земле, пекли лепешки, в закопченных казанах готовили плов. Увидев майора, один из торговцев, только что сидевший у достархана перед блюдом с пловом, вскочил, кинулся навстречу.

– Ассалам Алейкум, Вахид… – сказал ему майор.

– Ва алейкум ас салам, дорогой Николай, как я рад тебя видеть, – радостно ответил торговец. – Как супруга, как дети?

– Живы-здоровы, и слава Аллаху.

– Аллах велик! – закатил глаза торговец. – Пойдем, посидим, чаю выпьем, плов кушать будем, дыня кушать будем.

– Прости, Вахид, спешу. Дел – во!

Чтобы показать, насколько майор загружен делами, он провел ребром ладони не по горлу, как это обычно делают русские, а выше головы. Здесь провести ребром ладони по горлу означало угрозу в сторону собеседника, чтобы не попадать впросак, надо здесь служить долго и общаться с местными, чтобы знать их обычаи. А Николай здесь служил долго, последние годы зампотылом бригады, в этой роли много общался с местными и как себя вести знал.

– Дела, дела… Пошли, пошли… Детишкам подарков наберу…

В мгновение ока – неопытный человек даже не заметит, как это происходит – у Вахида оказался в руках пакет. В нем – две большие дыни, сахарные.

– Возьми дорогой, детишкам на радость.

– Рахмат, Вахид.

– Ай, не за что, дорогой, пусть кушают и растут большими! А это что за парваны с тобой?

Последним дураком был тот, кто воспринимал радушие и гостеприимство местных за чистую монету и терял бдительность. Восток – это вещь в себе. Здесь одной рукой пожимают руку путника, а в рукаве другой скрывается кинжал. Гостеприимство – это для нужных людей, а вот если, к примеру, гостем окажется девушка, молодая, красивая и одинокая… тут много чего может случиться.

А может и не случиться – как карта ляжет. Азия.

– Вахид, я и твоим сыновьям гостинец припас, – с этими словами майор, не отвечая на предыдущий вопрос, достал из кармана нечто, напоминающее армейский пистолет. Пневматический, для начального обучения, но достаточно мощный. Такие пистолеты поступали на снабжение армии вместе с настоящими, по весу, габаритам, усилию на спусковом крючке они ничуть не отличались от настоящих, но стреляли пульками от пневматики. Из таких тренировались стрелять почти каждый день.

Этот, конечно, списали.

– Ай, спасибо, дорогой. Они у меня такие душманы, всё с палками носятся.

– Смотри, как бы глаз себе не выбили. Он пневматический.

– Ай, спасибо, дорогой. За машинами пришел?

Майора знали на этом базаре давно, он был постоянным покупателем. Ему нужны были совсем старые и дешевые, «на слом», машины. Бронекавалеристам тоже надо во что-то стрелять.

– За машинами, дорогой. Вот курсанты у меня. Надо им по машине подобрать, но дело молодое… короче, денег у них немного. Сам понимаешь…

Торговец покачал головой:

– Ай, понимаю, Николай-джан, сам молодым был, когда Джамилю встретил, четыре года не ел, не пил, деньги на выкуп собирал. Сто баранов отдал за усладу своей души. Пойдем, дорогой, посмотрим, что подобрать твоим парванам.

Первую машину подобрали довольно быстро – старый аксайский «Додж»[39] с закрытым кузовом и бензиновым дефорсированным мотором, развивающим при почти пяти литрах объема чуть больше ста сил. Машина была побитой, но движок, как запустили, схватился с полоборота.

– Откуда, дорогой?

– А, это нефтяников. Хорошая машина.

Понятно, актировали после того, как самортизировалась полностью, но продали налево, заработав уже себе на карман. Тут так часто делали. Восток. Бакшиш на Востоке – не взятка, а выражение уважения.

– Сколько хочешь?

– Тысячу рублей прошу, – скромно произнес Вахид.

– Побойся Аллаха! Этой машине два десятка лет!

– Всего двенадцать, уважаемый! Но зато в нефтяных компаниях их очень хорошо обслуживают и ремонтируют! Она почти как новая!

– Какая новая, Вахид?! Ей цена двести в базарный день.

– Ай, Николай-джан, теперь ты меня ограбить хочешь!

Сошлись на четырехстах пятидесяти.

Следом шли несколько «Волков», один даже с легким бронированием, два в грузовой версии, один в версии для перевозки отделения солдат, но Николай даже смотреть их не стал, невзирая на эмоциональные уговоры Вахида. Машины и впрямь были хороши, в самый раз для армейского нижнего чина, тем более что и ремонтировать их можно было казенными запчастями и за казенный счет, но Николаю требовались машины именно гражданские, которые никогда не принимались на снабжение в армии.

Взяли два «Интера» – один почти такой же, на каком они сюда приехали, с закрытым кузовом, второй – пикап с удлиненной пятиместной кабиной. Взяли «Бенц», полноприводный, в африканской версии – его завезли сюда золотодобытчики из Священной Римской империи, за него пришлось здорово поторговаться, и все равно меньше, чем восемьсот, цену сделать не удалось. Потом нашли еще один «Додж», побольше размером, уже как грузовичок, на десять мест, да еще и с небольшим кузовом. Потом взяли еще один «Интер» и африканской версии длинный «Фиат».

Расплатился Николай наличными, из всех проданных машин только одна принадлежала Вахиду, но по правилам этого базара у любого торговца были свои постоянные клиенты, и он мог продать им любую машину из числа выставленных на продажу, а хозяевам он сам потом заплатит требуемое, за исключением комиссии за продажу. Потом заправились – к неудовольствию местных торговцев бензином, предлагающих свой товар из канистр и бочек за три цены, в машине у Николая нашлись и канистры, и воронка. Ближе к вечеру небольшой конвой свежекупленных машин пошел вместе с караванщиками на юго-восток.

…А в это же время в Южном учебном центре войск специального назначения полным ходом шла работа…

После того как в Персии и Афганистане сложилась чрезвычайная ситуация, всех курсантов центра, несмотря на их протесты, вывезли на базу под Мирный. Они-то рвались взять автомат и вместе со взрослыми воевать с душманами, но взрослые хорошо понимали, что перед ними, по сути, пацаны, по девятнадцать-двадцать лет. Пока ребята не прошли полный курс подготовки спецназа, включая обязательный выпускной, они – мясо. Да, им можно дать в руки автомат, и они пойдут в атаку, хоть на пулеметы, хоть куда, только скажи, но лишь только последний подонок воспользуется наивным мальчишеским патриотизмом и заставит их умирать за Родину там, где нужно просто сделать работу и вернуться назад. Работу грязную, кровавую, но необходимую. И обязательно вернуться. В Южный учебный центр, расположенный на плоскогорье, у подножия раскаленных солнцем гор, стекались люди. Кто-то прилетал попутным рейсом, кто-то приезжал на своей машине, кто-то на взятой напрокат, у кого-то был рюкзак, у кого-то большой жесткий оружейный чехол, у кого-то и то, и другое, а кто-то прибывал с голыми руками. Всех их роднило одно – возраст от тридцати до сорока пяти[40] лет, неприметная внешность, пропитанная солнцем кожа – загар, который так въелся в кожу, что уже не сходит никогда, и внимательные глаза. Не жесткие и тем более не жестокие, а внимательные, привычные к тому, что опасность может скрываться везде, и ни на секунду не прекращающие высматривать ее.

Их встречали, распределяли – офицерских модулей не хватало, и потому жили в палатках, точно так же, как все курсанты. Первый день – полный медицинский осмотр и адаптация, второй – сдача физического теста и зачет по стрельбе. Кто не сдал – предоставляется неделя на то, чтобы войти в форму, если и тогда не сдал – до свидания. Распределялись по подразделениям самостоятельно, в основном по тому, кто с кем служил, таким образом комплектовались группы. Сами, не дожидаясь приказов, бегали кроссы, проводили боевое слаживание. Многие ничуть не потеряли своих навыков – кто после дембеля в караванщики пошел, кто в охранники, кто в охотники, было тут немало казаков, а у казака винтовка – любимая подруга и жена.

Начали поступать автомобили – все как один неприметные, крепкие, полноприводные, гражданского типа. Их распределяли по группам, поднимали на стапелях, разбирали, проверяли. Начинали переделывать под себя – таранный бампер, незаметно вваренные в раму распорки, увеличивающие ее жесткость, куски брони в дверях, дополнительные листы в рессорах, дистанционно активируемые сигналы, пленка на стеклах, которая затемняет и не дает им рассыпаться, если в них попала пуля, тайники для оружия и взрывчатки. Все это делали сами и для себя, без особых напоминаний и приказов.

Общий сбор…

Последний раз общий сбор объявлялся на западном направлении, тогда «мировая общественность» в лице Англии и САСШ, при благожелательном нейтралитете остальных, решила попробовать на России свои новые наработки – вялотекущую партизанско-террористическую войну, с индивидуальным террором как способом ведения боевых действий. Как всегда, нашелся и полигон – Варшава, Висленский край, где население всегда за любой рокош, кроме голодовки. Два года шла ужасная, кровавая кампания со взрывами в городах и на дорогах, с бронетранспортерами на улицах. Ситуацию удалось переломить и окончательно добить озверевших боевиков только с объявлением общего сбора и вводом в зону конфликта двух дивизий спецназа, сформированных из отставников и действующего резерва. Опытные и много повидавшие профессионалы в кровавой уличной войне изничтожили основной костяк сил сопротивления, понесли потери и сами, но Россию отстояли. Да, Россию, потому что если бы прокатило в Польше – пошло бы и дальше, слишком много у России земли, слишком много завидущих глаз смотрит на нее, слишком много загребущих рук тянутся к ней. Правило геополитики атлантистов – все, что технически может быть реализовано, должно быть реализовано. Отстояв Висленский край, переломив хребет террористам, офицеры спецназа спасли именно Россию – и награждали их, гражданских уже людей, боевыми орденами и медалями. Кого-то – и посмертно.

Общий сбор – мало кто знает, что это дело добровольное, после того как ты демобилизовался из армии, ушел на пенсию, никто не может заставить тебя взять в руки автомат и снова идти на войну, рисковать жизнью. Выслугу ты уже выслужил, пенсия каждый месяц падает на карточку в Офицерском обществе взаимного кредита, что еще нужно? Хочешь – отказывайся. Только вправе ли ты потом будешь произнести «Честь имею!», слова, святые для любого русского офицера?

Сейчас сбор был по южному направлению, требовались те, кто умел совершать намаз, помнил Коран и нормы шариата, умел говорить по-арабски, а еще лучше – на фарси, специализировался на действиях в горной или горно-пустынной местности. Таких, конечно, не как в восемьдесят первом, но на усиленный полк уже набралось.

В этот день, ближе к закату, прилетели, совершив посадку прямо на неподготовленную площадку, две «Летучие мыши». Они прилетели с севера и сели рядом с базой, поднимая тучи пыли и мелких камней. «Летучие мыши» – новейшие самолеты для переброски сил спецназа с техникой. С виду – обычный средний транспортный самолет Юнкерса, по лицензии выпускаемый еще и Сикорским, с фирменным «юнкерсовским» раздвоенным хвостовым оперением, но от обычных транспортных самолетов он отличался так же, как немецкая овчарка, служащая на границе, отличается от домашнего тузика-брехуна. Вместо четырех двигателей – два, но «НК-93», гибрида реактивного и винтовентиляторного движка, единственно разработанного в России, на который Священная Римская империя выразила горячее желание приобрести лицензию. Система автопилотирования – гибрид от штурмовика и крылатой ракеты для длительных полетов в режиме огибания местности. Способность летать в кромешной тьме, ночные и тепловизорные приборы наблюдения, приемник системы «Легенда» от стратегического бомбардировщика. Система разведки и радиоэлектронной борьбы от самолетов-разведчиков. Дополнительное бронирование. На двух пилонах, освободившихся от двигателей, теперь подвески управляемых ракет, и еще артиллерийская установка малого калибра, дистанционно управляемая из кабины, смотрела назад. Усиленное шасси. Этот самолет мог пролететь полторы тысячи километров, ни разу не поднявшись выше десяти метров над уровнем поверхности, высадить группу спецназа с техникой – общий вес груза двадцать пять тонн – и точно так же вернуться назад. Применяя именно такие самолеты, хотя было известно, что система ПВО противника слаба, русское командование делало это по двум причинам. Первое – опасение за судьбу заложников, их могли убить по любому поводу, и если хоть одна высаживаемая группа будет обнаружена, погибнут и заложники и те, кто их станет освобождать. Боевики Махди уже показали, на что они способны. Второе – за регионом внимательно наблюдали британцы и североамериканцы, имелись серьезные основания полагать, что информация от них утекает к Махди, а у них есть и спутники, от которых не скроешься.

Самолеты откинули аппарели, в них начали загонять машины и крепить расчалками, чтобы не сорвались во время бешеного полета. Для личного состава, чтобы не подвергать его риску все-таки сорвавшейся с расчалок машины, подвесили вторую, легкую палубу, благо размеры грузового отсека это позволяли.

Личный состав тем временем собирался, в последний раз проверял свое снаряжение. Оружие – старые автоматы и пулеметы Калашникова, снайперские винтовки Драгунова – все то же самое, что могло быть в разгромленных складах и у персидской жандармерии. Второй комплект оружия – бесшумные пистолеты с магазинами, удлиненными до тридцати патронов, бесшумные автоматы с термовизорами, светошоковые гранаты. Туда же – штурмовую униформу, бронежилеты, а на себя – обычную персидскую одежду, армейский потертый камуфляж. На голову – черные косынки-повязки, на них белой арабской вязью «Ля Илляхи Илля Ллаху Мухаммед расуль Аллах». Шахада, теперь это слова смерти, гимн войны, объявленной фанатиками всему цивилизованному человечеству.

Те, кто играет со смертью, те, кто сеет смерть легко и бездумно, обычно не думают, что смерть может прийти и за ними.

Никаких собраний, прощальных речей никто затевать не стал – незачем было. Просто старший офицер в центре сказал «не прощаемся», не оборачиваясь, направился к модулям. Остальные повернулись и гуськом пошли в самолет, где уже включили в десантном отсеке зловещее красное освещение.

…Про полет на «Летучей мыши» опытные люди говорят – экспресс в ад.

Иллюминаторов нет, освещение только лампами с красными светофильтрами, чтобы не засвечивать приборы ночного видения. Самолет летит над землей со скоростью восемьсот километров в час, ревут двигатели, самолет швыряет во все стороны, да так резко, что если не пристегнешься, то будешь летать по всему десантному отсеку. Не хочется думать, что летишь на высоте десять-пятнадцать метров над землей и в любой момент от катастрофы тебя отделяет секунда, не больше. Не хочется думать и о том, что ждет тебя там, если обнаружат. Сцены массовых казней там передают по телевидению для тех, у кого оно еще работает, ради устрашения.

Меньше часа полета, и двигатели меняют тональность своей песни, самолет чуть уходит вверх, разворачивается, потом рывком притирается к земле, с шумом бежит по ней, отрабатывая усиленной подвеской все ее неровности.

Наконец, останавливается. Прибыли.

Первым всегда выходит старший группы. Это делать категорически запрещено, потому что старший группы является и секретоносителем, он никак не должен попасть в руки противника. Живым, но он живым и не попадет, в кармане граната «Ф-1», занемевший палец продет в кольцо. Недаром гранату «Ф-1» называют «русское харакири» – не только самураи не сдаются в плен живыми.

А мертвые сраму не имут.

Седой человек в камуфляже, чуть выше среднего роста, выходит из боковой дверцы «Летучей мыши», напряженно всматривается во тьму, одежду треплет поднимаемый винтами ветер. В правой руке «АК» с прикладом, прижатым локтем, левая в кармане. От того, кто сейчас подойдет к нему, зависит успех высадки, первой высадки из пяти запланированных.

– Господин подполковник! Учебная группа специального назначения в составе двух бойцов вышла в исходный район, район зачищен! – Доложил курсант Тимофеев!

Подполковник Тихонов вынимает левую руку из кармана, разминает затекший палец:

– Как в Афганистан сходил, Араб?

– Главное – вернулся, господин подполковник. Можете начинать выгрузку.


06 августа 2002 года
Аравийский полуостров
База Хасаб
Десантная группа

Иногда, когда все хорошо, но знаешь, что скоро будет плохо – совсем плохо, хочется, чтобы уж побыстрее рвануло… что душу-то мучить. Ожидание для большинства людей, тем более для военных, которым с начала службы вбивают в голову, что время – это жизни, а потеря времени – это потеря инициативы – смерти подобна.

Истошный крик «Подъем!» и колокол громкого боя в секунду вырвали поручика Татицкого, как и всех сослуживцев на соседних койках, из мутной пелены сна в злое, беспощадное утро. Беспощадное, потому что вчера фельдфебельский состав базы гонял их до потери сознания, заставляя проходить огненно-штурмовую полосу и до сбитых рук кувыркаться в окно, с переворотом на битых камнях и немедленным открытием огня. Операция, ради которой их здесь сосредоточили, почему-то откладывалась, а для фельдфебеля, равно как и для офицера, нет страшнее картины, чем ничем не занятый личный состав. В итоге – только из их роты выбыли двое, один с сильными ожогами, полученными на огненно-штурмовой полосе, второй – сломал запястье, неудачно приземляясь после кувырка. Все остальные отделались только синяками, ссадинами, жестокой усталостью от изнурительных марш-бросков под палящим солнцем и горячим желанием, чтобы уж поскорее началось и чтобы их бросили в бой, в самый настоящий бой, где тебя если и убьют, то убьют быстро.

Сегодня поручику, пока он, еще толком не проснувшись, пытался влезть в брюки, словно кто подсказал на ухо:

Началось…

Сегодня у командующего ими офицера – штабс-капитана Дубового, в руках нет секундомера, он просто стоит в проходе, высвеченный безжалостным, бьющим в спину солнцем, и смотрит на вылетающих на «палубу»[41] и становящихся в строй солдат. На построение отводится сорок пять секунд, норматив этот не имеет никакого значения, просто сорок пять секунд – и все, но армия держится традициями, и это – одна из них.

Наконец, в строй становится последний солдат, и штабс-капитан обычно начинает движение вдоль ротного строя. Каждый командир взвода должен сделать шаг вперед и громко доложить: «Господин штабс-капитан, отделение один построено, выбывших нет!» У Татицкого пока только отделение, до взвода не дорос.

Но на сей раз штабс-капитан не выполняет этот обязательный ритуал, он просто дожидается, пока последний солдат занимает свое место в строю, и орет:

– Нале-во! За мной, бегом – марш!

Открытая дверь быстровозводимого модуля, в котором они разместились, – как дверца печи, шагаешь в утреннее аравийское пекло, здесь, где рядом залив, оно еще заметнее, а к пеклу присоединяется еще и запах соли. Все бегут – молча топают, попирают обутыми в прыжковые ботинки ногами рассохшуюся от беспощадного солнца землю, стараясь попадать в такт и не сбить дыхание. Никаких песен – все просто бегут, и бегут быстро.

Ангар… Все понятно…

В ангаре – столы. За столами – контейнеры, уже вскрытые стандартные армейские контейнеры, и офицеры. У каждого офицера в руке дощечка с зажимом вверху, чтобы писать на весу, и толстая, очень толстая стопка листов.

Дубовой подводит колонну к столам, они успели первыми, потому что они первая рота и, значит, всегда и во всем должны быть первыми.

– Рота! В колонну по одному – становись! Дополнительное снаряжение – получить!

Каждый из них останавливается у стола, выкрикивает (зачем надо орать, непонятно, но это армия) свое имя и тип оружия, после чего ему либо выдают требуемое, либо отправляют восвояси. Все быстро и четко.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»![42]

– Есть…

Офицер ставит галочку на одном из листов, затем шумно выкладывает на стол блок запаянных в пластик пустых магазинов. Четыре штуки должны быть у каждого солдата, из них как минимум два – заполненных, и каждый день нужно из одного патроны вынуть, а в другой вставить. Это необходимо для тренировки и для того, чтобы не изнашивалась сильно пружина магазина. Но если предстоит боевая операция, то одного «БК», конечно же, мало.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

– Есть…

Галочка – и на стол увесисто плюхаются один за другим две большие, тоже запаянные в пластик коробки. В каждой из них – по пятьсот сорок патронов в коробочках по тридцать в каждой, то есть на один двухрядный магазин или полмагазина в четыре ряда. Одну из них следует вскрыть, забить остающиеся пока пустыми магазины, остальное разместить на разгрузочном жилете на лицевой его части – это боеприпасы «на первое время». Вторую коробку, не нарушая целостности упаковки, следует засунуть в боевой ранец, располагающийся на спине солдата, – это запас, на случай если боевые действия затянутся, а ты каким-то образом умудришься в них выжить. Обычно дают по одной коробке, и выдача второй – явный сигнал готовиться к худшему.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

– Проходим…

Здесь выдают патроны для пулеметчиков и снайперов. Все это видят, но все равно здесь надо пройти.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

– Есть…

На стол одна за другой увесисто плюхаются две коробки, тоже в пластик запаянные. В каждой – шесть выстрелов к подствольному гранатомету. Поскольку десант нуждается в повышенной огневой мощи, десантники часто работают без прикрытия броней и авиацией, и подствольники есть у каждого стрелка.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

Вместо положенного «есть» пожилой штабс-капитан молча выкладывает перед ним на стол мину «МОН-50» и четыре гранаты. Гранаты – на случай, если все сложится совсем хреново, это оружие ближнего боя.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

– Есть…

А вот это – уже совсем серьезно. Ночной монокуляр, его не выдают без необходимости, дабы беречь ресурс. Небольшой, размером примерно с… банку с лекарствами. Его цепляют в специальном кронштейне на шлеме или на автомат – в нем есть и режим прицела. Очень удобная штука.

– Татицкий, «АБ-96», «ГП-30»!

– Есть…

На стол шлепаются два дневных пищевых рациона – на день боев и резервный. Обычно солдаты таскали с собой еще и свой НЗ, у Татицкого это был арахис с сахаром, пропущенные через кофемолку в специальном пластиковом пенальчике из-под таблеток – день можно продержаться, если не слишком напрягаться.

Кажется, все.

Следом за ними идут уже другие роты, а они, отойдя в сторону, присев прямо на землю, потому что больше негде, сноровисто разрезают ножами, а кто-то и разрывает пальцами неподатливый пластик упаковки, вскрывает коробки с маленькими золотистыми ракетами, в каждой из которых, возможно, чья-то смерть. Пальцы делают свое дело, на автомате топя маленькие ракеты одну за другой в горловине магазина, а в душу потихоньку, исподволь вползает что-то знобкое… нехорошее, чего там быть не должно.

– Время платить по счетам!

Поручик поднял глаза на подсевшего к нему раздолбая – удивительно, но он командовал отделением таких же раздолбаев и чего-то от них добивался. Все дело в том, что эти ребята – равно как и их командир – плевали на все правила.

– Отвали…

Поручик Беляшов не обиделся, наоборот – залихватски подкрутил ус, это было еще одной его визитной карточкой, равно как неопрятная униформа. Отчего-то он вообразил себя гусаром старых времен, когда в армии лихость была нужней дисциплины.

– Мандражируешь? Дело на час – прилетаем и улетаем.

– Недаром по штуке патронов на рыло выдали…

– Там много целей…

Татицкий продолжать разговор не захотел, и Беляшов, очевидно, решив поиграть на нервах еще кому-нибудь, удалился.

А ведь на самом деле было страшно. Поручик в армии четвертый год, за это время он всего два раза был в боевой обстановке. Да и то – в условно боевой, патрулировал периметр местности, где «скрывались остаточные группы террористов», пока другие люди вели их поиск и уничтожение. Да, он участвовал в больших учениях в прошлом году с десантированием крупных сил, с боевой стрельбой, он занимался на тренажерах, стрелял, отрабатывал ежедневно до автоматизма тактику боевых действий, проигрывая те или иные боевые сценарии в специально изготовленной для армии компьютерной игре[43]. Но все равно – ему было страшно, потому что это уже не шутки, это настоящая война.

Вернулся штабс-капитан, бросил: «Командиры взводов – ко мне!» – и вместе с ними в сторонке принялся рассматривать какие-то фотографии и делать пометки на карте. Татицкого это не касалось, поэтому он начал перекладывать свои вещи в рюкзаке, стараясь добиться идеальной центровки. Сложить рюкзак – это тоже целая наука, это тебе не сидор через плечо.

Когда все были готовы, патроны и гранаты разложены, рюкзаки собраны – закончили свой совет в Филях и командиры. Их комвзвод[44], Белых, молча обрисовал левой рукой круг над головой – общий сбор. Белых был помешан на тишине, считал, что любой звук может выдать солдата, даже если вокруг громыхает артиллерия, и стать для него последним. Поэтому он заставлял учить ЖСС и пользоваться ею, когда надо и когда не надо. Возможно, это осталось от казачьего прошлого Белых – он был казаком, потомственным, из Междуреченского войска, происходил родом из небольшого селения рядом с Басрой. А там, рядом… болота аль-Фао были, пока не осушили, вот где ЖСС к самому месту.

На брошенный на землю рюкзак бухнулась колода спутниковых снимков, уже обработанных, с пометками.

– Наши задачи. Сектор ответственности обозначен как Ворон, наш общий позывной отныне также Ворон, дальше номер отделения и личный. Боевая задача номер раз – вот это здание. Здесь есть подвал, в этом подвале – склад оружия, и здесь еще заседает местный исламский комитет. Его нужно пленить, при невозможности – уничтожить.

Командир поднял глаза от снимков на подчиненных.

– Не рискуйте, – уточнил он задачу.

Понятно…

– Далее. Особое внимание при прорыве вниз, там может быть взрывчатка. Планов здания нет… по обстановке, в общем. Далее…

Второй снимок – их много – спутниковый снимок какой-то улицы и на нем проложена дорога между зданиями.

– Это дорога к зданию местного телерадиоцентра – оттуда ведется трансляция всякого дерьма. Его захват поручен другой группе, но если они не справятся – будет работа и для нас. Особое внимание сюда и сюда.

На снимках были скелеты зданий.

– Они недостроены. Самое то для организации сопротивления – стройки. Вот здесь есть башенный кран, он не в нашем секторе, но с него могут вести огонь и в нашу сторону. Сбор после зачистки ТРЦ – здесь. Он же станет нашим опорным пунктом, его надо будет подготовить к обороне. Вопросы?

– Пределы применения силы? – спросил Татицкий.

– Все, кто с оружием – противники. По ним – огонь на поражение. Берегите личный состав, не посылайте его туда, куда можно послать пулю. Все. Поддержка… вызываю я и Уринсон. На всякий случай – Барсук-один стандартная процедура. И еще… с бортов до зоны высадки не стрелять, даже если по вертолетам будет огневое воздействие. Это – задача канониров, они знают, где можно стрелять, а где – нет.

…В едином строю.

Раньше так атаковали рыцари – в сомкнутом строю, ощетинившись пиками, прикрывшись щитами. Кавалерийский строй – как единое целое, как стальной таран.

Самым безумным было то, что по Ормузскому проливу шли танкеры. Танкеры, твою мать, самые настоящие, они шли, как ни в чем не бывало, грузились в Басре и шли. Конечно, их было намного меньше, потому что ставки на страхование и фрахт были повышены, но они шли, грузились в порту Басра и отправлялись назад, потому что современная цивилизация не может жить без нефти. Почему-то Татицкому пришло в голову, что нефть – это все, и ни он не важен, ни его отделение не важно – важна только нефть, важен черный поток, идущий из этой раскаленной на адском огне сковородке. Все – из-за нефти.

Вертолеты наступали единым строем – это были средние транспортные вертолеты Гаккеля, и их было много, очень много – казалось, что все небо сдвинулось с места и наступает на портовый город. Их было не меньше сорока – и это только транспортники, не считались боевые машины, идущие авангардом и на флангах стального строя. Поручик сидел в хвосте вертолета, рядом с хвостовой пулеметной турелью, а сбоку у него был иллюминатор. И в этот иллюминатор было хорошо видно лицо такого же десантника, как и он сам, и было заметно, что тот так же нервничает перед боем, как и он сам, и всеми силами пытается это скрыть. Поручик подмигнул ему и рассмотрел, как незнакомый боец подмигнул ему в ответ…

Возьми себя в руки, парень…

А потом он увидел, как соседний вертолет отделяется, как расходится строй… и еще он увидел какую-то красную строчку в воздухе, она пронеслась в промежутке между вертолетами, никого не задев.

И тут он понял, что это стреляли в них.

Гул вертолетных турбин чуть изменился – по левому борту от их «М-18» проскочила лежащая на боку, пылающая туша большого корабля – исламисты взяли самый большой корабль, который только был в порту, перегородили им фарватер, но там было мелко, и он не затонул до конца. Тогда они устроили на нем передовую позицию ПВО, но идущие в авангарде боевые вертолеты засекли ее и накрыли ракетами…

Порт – горящие, прыскающие фейерверками искр краны, потому что на краны взобрались гранатометчики, вспышки разрывов на бетоне пирсов, горящая надстройка большого брошенного сухогруза… в этот момент заработали их стрелки, и бортовой по левому борту, и кормовой, а потом к ним подключился правый… и в десантном отсеке запахло пороховым дымом. Все небо было расчерчено этими проклятыми трассами, потому что у мусликов были трассирующие, и они били в них, и всех их было не подавить. А они мчались и мчались вперед, огрызаясь огнем на огонь и приближаясь к цели – зданию, которое они никогда до этого не видели и которое должны были захватить.

Белых – он летел в их вертолете, по команде выпускающего встал, сделал знак – готовность…

То, что было в воздухе, поручик не запомнил. Просто он ухватился перчатками за трос… на этом вертолете дверь только по одному борту, хвост занят под пулеметную турель, высадка медленная… он схватился за этот проклятый трос, оттолкнулся… и оказался на земле. Только там он понял, что свист, который он слышал, – это пули…

– «РПГ»!

Ударили три автомата, без команды, поручик огляделся и увидел, как пули выбивают серую пыль с карниза одного из жилых зданий дальше по улице. Неизвестно, был ли там гранатометчик или нет, но если и был, то выстрелить по зависшему вертолету из «РПГ» он не посмел.

Тут Татицкий вспомнил, что он – еще и командир, комод[45].

– Второе отделение – ко мне! – заорал он.

Перебежками – по улице стреляли, но непонятно, откуда, какой-то цвикающий звук рикошетом летящих пуль – собрались около одного из домов, на месте высадки – его отделение, одиннадцать человек и он сам[46].

– Продвигаемся вперед! Не останавливаться, держаться дальше от стен! Пошли!

Впереди, метрах в пятидесяти, на улицу выскочили двое, с оружием – сразу несколько автоматов ударили по ним – и они бросились назад, один пошатнулся, но успел скрыться в проулке. Над головой увесисто и гулко застучал пулемет…

– Побежал, побежал! Вперед!

В суматохе высадки управления особого не было, просто все делали то, на что их нацелили при подготовке операции – скорой и суматошной подготовке, надо признать. Они успели – последний скользнул в нужный проулок, и через секунду на улицу, с которой они ушли, выскочил пикап с установленным на нем крупнокалиберным пулеметом и дал очередь. Не дожидаясь возмездия с вертолетов, юркнул обратно, в бетонный лабиринт улиц…

– Вперед! Продвигаемся вперед!

Соседнюю улицу уже обстреливали, работали снайперы непонятно откуда. Проблема была в том, что канониры на вертолетах не могли установить точно позиции и подавить их огнем. Бабченко, идущий первым, высунулся – и тут же спрятался обратно, а рядом противно цвикнула рикошетом пуля. Пристрелялись.

– Дым плюс пять – и вперед!

Как ни странно, но поручик вдруг успокоился, хотя и обстреливали их самыми настоящими боевыми патронами. Видимо, правильно говорят – у каждого человека есть порог страха, его нужно просто преодолеть, а дальше – включатся инстинкты.

Один из бойцов его отделения бросил вперед МДШ – малую дымовую шашку, та плюхнулась в пыль, весело зашипела, исторгая из себя клубы белого плотного дыма, туманной мути, которая должна была защитить их от снайперов. Плюс пять – значит, нужно подождать пять секунд, не лезть напролом.

Выстрелил снайпер – раз, другой, третий, уже от бессилия, а вместо четвертого выстрела застучали пулеметы с вертолетов. Поймали!

– Вперед!

Еще одна проклятая легковушка – обычная приземистая машина со срезанным автогеном верхом выскочила из проулка, и басовито застучал пулемет. Дым лишал возможности точной стрельбы стрелка, но и наступающим он явно не помогал.

– Ложись! Сосредоточенный огонь!

Пулеметная пуля фонтаном взрыла асфальт совсем рядом с ним, больно хлестнуло по лицу асфальтовой крошкой, но тут по рискнувшему стрелку ударило сразу три или четыре автомата, плюс пулемет – на ощупь, через дым. Те, кто уже занял позиции на другой стороне улицы, могли вести прицельный огонь, потому как там не было дыма, и воспользовались этим сполна. У террористов убило водителя – и с этого момента они были обречены. Точку в деле поставил вертолет – один из канониров навел пулемет, и подвижную огневую точку террористов буквально разорвало на части градом пуль вместе со всеми, кто там находился.

Вскочив, Татицкий перебежал, прикрылся углом дома…

– Потери?! – крикнул он.

– Все целы, господин поручик.

Непостижимо уму – под пулемет попали. Не все так страшно, как малюют.

– Пошли!

– Пришли уже, господин поручик! Вон нужное здание! – Фельдфебель показал пальцем.

– Осторожнее! Двое вперед, остальные – прикрывают. Окна держать под прицелом!

Самое хреновое – это местные заборы. Из них не выломаешь доску, за ними не укроешься – они из сетки-рабицы и простреливаются насквозь.

Тем не менее двое из отделения, проделав в ограде дыру кусачками, которые делаются из штык-ножа и его ножен, прорвались вперед, залегли по обе стороны здания. Где-то постреливали, но вяло, только чтобы обозначить присутствие.

– Всем – вперед!

Дверь рванули зарядом ВВ, небольшим – тридцати граммов хватило, чтобы повредить замок. Фельдфебель врезал ногой по двери, и все рванулись внутрь. Две лестницы – вверх и вниз, в здании никого.

Разбились на три группы, по четыре человека – получается, что в здании не два этажа, как предполагалось, а три.

Поручик вместе с еще тремя бойцами рванулись вниз. Узкая лестница, полоснет кто – рикошетами половину положит.

Несмотря на запрет, поручик, остановившись перед распахнутой настежь дверью, достал, сорвал чеку и аккуратно закатил внутрь «РГД-5». Хлопнуло, пахнуло горячим дымом – и вперед, только вперед, пока не очухались, пока прячутся, пока глаза ослепило вспышкой от взрыва. Вперед – и только вперед.

Большое, очень большое помещение… Почти пустое, голые стены. Какие-то ящики, пустые… похоже на ящики от боеприпасов… много. Дальше… еще одно…

– Чисто!

– Больших, блокировать выход!

– Есть!

Еще одно – запертая дверь. Поручик кивнул, и один из бойцов саданул изо всех сил по двери, где-то в районе замка. Замок замком, но грубой силе в виде ботинка сорок шестого размера он уступил, не смог выдержать.

– Ё…

Несколько коробок, телевизор, запитанный и подключенный неизвестно куда, работает. По телевизору выступает какой-то бородач, его визгливый голос вызывает желание дать очередь… чтобы заглох. На столе – брошенная «беретта», еще одна… ящики.

– Похоже, смылись, господин поручик…

– Похоже…

Поручик на секунду отвернулся, и пистолетов вмиг не стало. Ни один солдат не откажется от трофейного пистолета… на всякий случай, и носить не тяжело, и обменять на что-нибудь – запросто.

– Вскрыть! – Поручик показал на коробки.

В коробках оказались выстрелы к «РПГ», осколочно-фугасные, самые ходовые, и патроны 7,92, германские.

Подавая пример, поручик взял гранату «РПГ», взгромоздил на снаряжение, потом еще одну. Больше – не потянуть, а так – лишним не будет. «РПГ» они точно найдут лишний, их тут – как грязи.

– Сваливаем. Гранаты не пользовать, пока одну не отстреляем.

Бывали случаи, когда специально оставляли заминированные, выстрелил – и костей не осталось. Но если нормально, то несколько лишних гранат будут в самый раз.

– Заминировать?

– Нет…

Вверху вспыхивает и тут же замолкает перестрелка…

– Кононенко, Бадри, доклад!

– Двое «двухсотых», господин поручик, с улицы заскочили, – отзывается рация густым басом фельдфебеля Кононенко.

– Все наверх! Собраться на первом этаже!

Как Бог хранит… Первая задача выполнена – ни одной царапины.

У лестницы один из бойцов протянул какую-то книжку в зеленом переплете:

– Там, господин поручик… по полу раскидано.

– Брось!

Вверху собрались все. Чуть в стороне – «АК-56» старой модели, с подствольником, не слишком точный, но надежный, безотказный и простой. У бойцов в руках – у одного неизвестно где «прихватизированный» карабин Драгунова, короткий, еще у одного – североамериканское помповое ружье двенадцатого калибра.

– Откуда?

– Наверху есть кое-что?

– Документы какие?

– Тут исламский комитет был. Глянете, господин поручик?

– На словах. Некогда.

– В одной комнате – флаг ихний на стене, столы, стулья – вроде как для собраний или суда. Другая, соседняя – там крови на полу запеклось… и все стены покоцаны.

Понятно, исламский трибунал.

– А документы?

– Кострище. Большое. Они только-только свалили отсюда.

Внезапно поручик понял, что на улице, чуть дальше, идет перестрелка, и сильная.

– Мохначев – связь!

Подбежал связист, у него была большая рация, за спиной торчала свернутая антенна, наподобие телевизионной. Поручик снял трубку, настройка шла автоматически на рабочую, заранее заданную волну. На остальные нужно настраивать уже вручную.

– Ворон-один, прошу Волка-главного или эстафету до Волка-главного, прием!

– Волк-главный на приеме, всем тишина на время сеанса. Ворон-один, слушаю тебя.

– Задача «фазы-один» выполнена, потерь нет, результат нулевой, как поняли?

– Принял, результат нулевой, доложите потери противника.

– Двое «двухсотых» точно, подбита мобильная огневая точка. Птички снялись с гнезда.

– Принято, новая задача для вас, Ворон-один. Второй и Третий пробиваются к телецентру, блокированы в районе трущоб. Приказываю пробиться к ним и оказать помощь. Общая задача вашей роты – захват телецентра. Действовать по обстановке, как поняли, прием?

– Принял, пробиваться ко второму и третьему отделениям, блокированным в трущобах, конечная цель – захват телецентра.

– Верно, отбой.

Только идиот мог придумать пробиваться через трущобы тремя отделениями. Впрочем, поддержка с воздуха никуда не делась…

– Отделение, слушай мою команду! Боевая задача – пробиться к блокированным второму и третьему отделениям, вместе с ними прорваться к телецентру и занять его. Карту!

Кто-то протянул карту – пересняли с туристической, нормальной карты этого города не было. Сделали спутниковую, но хватило их далеко не всем.

– Вот здесь! – решил поручик. – Пробиваемся двумя группами, прикрываем друг друга. Из вида друг друга не терять! Всё!

– Дым, и вперед! Опасаться растяжек!

На улицу летят сразу две шашки, одна за другой. Густой дым затягивает переулок…

– Пошел!

Пули летят в дыму – почему-то это еще страшнее. Но все равно бежишь, пока не врезаешься носом в стену, рядом – еще кто-то. Ни слова не говоря – выстраиваются две цепочки. Только идиот думает, что в настоящем бою можно командовать. Командовать можно или до боя, или после боя. Можно и в бою… но только полком или дивизией. В отделении каждый сам должен понимать, что нужно делать в каждый конкретный момент.

Шаг за шагом… хрустит под ногами кирпич, такое ощущение, что здесь уже были бои, и неслабые. Еще до них.

Трое – черные береты, вылетают на них, и прежде чем поручик успевает опомниться, двое своих, головной дозор, падают на колени и открывают огонь из автомата и пулемета, огненные струи ломают тела, бросают их на землю, вперед летит граната – если не кинешь ты, кинут тебе. Под прикрытием тех, кто лежит, отделение бросается вперед, двумя колоннами, стремясь выскочить из узкого, дышащего смертью переулка, где все пули в тебя, хоть на какой-то простор.

И тут-то в первый раз они столкнулись с настоящим, серьезным сопротивлением. Сразу несколько автоматов ударили по ним и спереди, и с левого фланга – там, где была баррикада из бетонного блока и машины. Они открыли огонь в ответ.

В этот момент поручик убил первого своего врага – до этого он стрелял по мишеням и один раз стрелял боевыми, но ни разу он не видел, как это бывает, когда убиваешь врага. А тут… тот высунулся из-за стоящей боком машины – поручик не видел, что в руке у него граната и он размахивается, чтобы бросить ее… он просто вдруг осознал, что целится из автомата в человека… во врага, палец прижал спуск, автомат трепыхнулся, и там, где только что была голова врага, брызнуло красным, как будто из краскопульта кто прыснул, а потом там, за машиной, кто-то вскочил в полный рост и громыхнул взрыв.

Кто-то хлопнул поручика по плечу – это потом ему рассказали, что он подстрелил духа с гранатой, которую тот едва не кинул в них, и из-за этого там погиб еще один дух, и фланговая позиция неприятеля была полностью обезврежена, считай, одним его выстрелом. Вместо этого он перебежал к противоположной стене, через простреливаемое пространство, и почувствовал, как что-то рвануло сильно рюкзак, но боли не было, а потом рядом к стене ткнулся еще кто-то, и он понял, что уже не один. Он бросил в проулок гранату, дождался, пока бухнуло, и пошел вперед, пригибаясь и держа автомат наготове, чтобы ответить выстрелом на выстрел. Но ответить не получилось – они вышли вперед, прошли пару десятков метров, прикрываясь забором из профнастила, пробиваемым любой пулей, но дающим скрытность перемещений, и получилось, что они зашли противнику во фланг вдвоем. Он видел баррикаду и видел черные тела рядом с ней… живые, они двигались и стреляли, прикрываясь положенными через улицу бетонными блоками. И тогда он открыл автоматный огонь, отсекая очередь за очередью, видя, как пули попадают в тела и высекают бетонную крошку, и тела дергаются и перестают стрелять, а кто-то стрелял в них, и бухало рядом трофейное ружье, посылая во врага снопы картечи, а они стреляли, пытались бежать и…

И умирали…


– Молоток! Молоток, мы бы тут…

Фельдфебель, скорчившись у стены, орал как оглашенный – признак контузии, на перемазанном лице его светилась неподдельная радость. Хоть по уставу отделением командует унтер-офицер, на самом деле командует фельдфебель, выходец из солдат, подписавший длительный контракт… унтер-офицер скорее организатор, в то время как фельдфебельский состав – это практики войны, да и получает жалованье главный фельдфебель[47], как полковник. Но все равно… тут поручик проявил себя как настоящий командир… с полностью сорванной башкой. Он только сейчас понял, что сделал – сначала перебежал через простреливаемое пространство, причем среди стрелков было два пулеметчика, потом зашел им в тыл, прошел вдвоем с одним только бойцом три десятка метров, прикрываясь забором, и вышел аккурат во фланг позиций, которые занимали боевики, точнее, это были даже не боевики, а гвардейцы, взбунтовавшиеся регулярные войска.

И сейчас десантники, заняв новые позиции, уже защищенные, пытались понять, что к чему и куда двигаться дальше. Пули били в бетон, но пробить не могли.

Раненых уже было четверо, двое – тяжелых… Надо бы эвакуировать… раненые просто не дадут группе двигаться дальше.

Над головой прогрохотал вертолет, все его пулеметы работали, поливая пространство свинцом. Кононенко достал зеленую дымовую шашку, бросил рядом с собой, чтобы не накрыли. Поблизости боец, закинув на спину штатное оружие, осваивался с трофейным – пулемет «РП-46» с брезентовым мешком под ленту. Устаревшее оружие, а все равно пулемет лучше автомата будет…

– Волк-главный, мне нужно эвакуировать раненых, повторяю – у меня двое «трехсотых», один очень тяжелый, нужно его срочно доставить в госпиталь.

– Первый, у вас слишком горячо, чтобы сажать «птичку». Вы можете вместе с вашими ранеными продвинуться до позиций второго и третьего отделений?

– Не могу, черт… не могу. Мы не может продвигаться, тут у нас осиное гнездо настоящее. Мы не сможем продвинуться с «трехсотыми».

– Первый, вопрос – наблюдатели с вертолетов докладывают – зеленый дым принадлежит вам?

– Положительно, это наша позиция.

– Вас понял. Займите любое здание и дайте сигнал, мы все же рискнем и вышлем медицинский вертолет, задачи прежние.

– Вас понял!

Поручик огляделся по сторонам – если это так можно было назвать. Высунулся на секунду и спрятался от бьющих в бетон пуль. Хорошо, что вертолеты и пулеметы не подпускают врага ближе – иначе бы нахватались.

– Кононенко! Ко мне!

Фельдфебель, тяжелый, как медведь, перебежал, увалился рядом.

– Надо любое здание занять. Вон там подойдет. Понял?

– Понял, чего ж не понять…

– Тогда идем. Даем зеленый дым – «вертушка» подберет раненых. Потом двигаемся дальше.

– Черт… броня-то вся где, что нас без брони-то сюда?..

– А хрен ее знает… Давай – остальным, и по моей отмашке.

– Понял, старшой.

Они вышибли дверь – это было не пойми что, то ли жилое помещение, то ли нежилое, здесь так часто строили – на первом этаже торговали, на втором – жили. И на втором этаже, в разгромленной и разграбленной комнате, они нашли людей. Просто людей, живых людей, которые не стреляют в тебя и не хотят тебя убить. В обезумевшем мире – и это было немало.

Едва не выстрелили… несколько женщин в черном, и дети – много детей, десятка два, как в детском саду. Жмутся друг к другу на полу и молча смотрят на тебя.

– Спокойно! Спокойно, не стрелять!

Одна из женщин что-то заголосила – как бритвой по нервам.

– Кто говорит по-русски? Кто говорит по-русски?!

За спиной топот, пыхтение…

– Я говорю, господин…

Самая молодая – понятно. По их понятиям, женщина не может разговаривать с незнакомым мужчиной, да и паранджа, раньше ее не было.

– Здесь бандиты есть? Муджахед аст?

– Нет, здесь только мы, господин.

В комнату протиснулся Мохначев, едва не сшибив дверь:

– Господин поручик, вертолет вылетел…

– Ищите выход на крышу. Обозначьтесь зеленым дымом.

– Есть!

Поручик огляделся – большая, бедно обставленная комната, все стекла выбиты, следы от пуль на стенах…

– Не выходите на улицу, – решил он, – сидите здесь, пока стрелять не прекратят. Мы из русской армии.

Говорили, что тут и женщины бывают фанатичками. А на самом деле какие из этих – фанатички? Просто испуганные за себя и за своих детей бабы…

Привлеченный зеленым дымом, к ним приближался, разрывая лопастями сплошное облако дыма над горящим городом, вертолет…

Отправив раненых – их осталось девять, один из легкораненых отказался эвакуироваться наотрез, они снова оказались на улице. Бой смещался куда-то вперед, сейчас по ним не стреляли, только если рикошетами долетало. Даже медицинский вертолет, по тросу поднявший одного за другим троих раненых, не обстреляли.

Странно.

Снова Мохначев – с рацией:

– Главный – вас.

Понятно, что не пряники давать.

– Первому, у этих сейчас молитва, намаз. Мы нашли для вас маршрут – пятьдесят метров вперед и в проулок, налево. Пройдете пустырем – и направо у недостроенного здания. Выйдете к позициям Второго и Третьего.

– Принято, пятьдесят метров – налево.

– Верно. Поторопитесь, пока время намаза.

– Принято…

Как-то странно – намаз… Какой намаз – на войне?

Их осталось только девять. Перемазанных, грязных, обвешанных своим и трофейным оружием – четыре пулемета на девятерых чего стоят. Килограммов шестьдесят на каждом, в жизни не каждый такое просто поднимет, а тут бегом, если надо…

– За мной – вперед. Соблюдать тишину!

Видимо, и впрямь был намаз – город как-то странно затих, только гул вертолетов над головой, и все. С вертолетами тоже не все так просто – ошибиться и влупить по своим они запросто могут. Помогут они ночью, когда будут заняты стационарные позиции, и их надо будет охранять.

По изрытому, расколотому асфальту они добежали до проулка, сунулись и чуть не подорвались. Проволока – параллельно земле, а к чему она идет, что на том конце – даже знать не хочется. Хорошо – шедший первым пулеметчик заметил, остановился на полном ходу. Перешагнули – каждый Господа помянул при этом.

Вышли на еще одну улицу, грязную, ничем не перекрытую, ни баррикад, ничего – удивительно, но это так. У стены – в рядок трое лежат, бортовой пулемет с вертолета их пополам распилил. Кто-то поднял искомое – гранатомет «РПГ-7», сейчас он с вооружения в России снят, а зря сняли. Новые, при всех их наворотах, и в сравнение не идут. Дальше по улице – горит бронетранспортер, явно заметили с вертолета и прижучили реактивным снарядом или пушкой. Может, поэтому наверху с бронетехникой медлят, чтобы свою с чужой не спутать? Сейчас броник лениво чадил из всех распахнутых взрывом настежь люков, язычки пламени – легкие, веселые – жадно лизали черную резину всех восьми колес.

Так они и шагали, десантники русской армии – вдевятером, пока пролом не заметили.

Пролом… Дыра в здании… и как нарочно, до самого низа. Интересно, что там такое…

Один из десантников заглянул и столкнулся лицом к лицу с потерявшим бдительность душком – тот как раз к выходу направлялся. И снова – как Господь помог, ведь еще пара секунд – и он бы вышел и увидел прижавшихся к стене десантников… его бы, конечно, грохнули, а дальше что?

– Привет! – сказал шедший первым рядовой русской армии Торгуев и нажал на спуск трофейного «РП-46», выплевывающего по восемьсот пуль в минуту. Сотня пуль – готовых, ждущих чьей-то смерти – находилась в брезентовом мешке.

Аллах акбар…

Огонь по ним открыли сразу – и с фронта, и с тыла, они только в этот пролом забраться и успели. Еще двоих зацепило, но ни одного серьезно.

Пролом – первый этаж между домами выломан, а второй цел, можно с улицы на улицу пройти и проехать. Внутри пикап стоит, целый, не покоцаный даже. Душки как раз с намазом закончили, когда их…

А на пикапе ДШК. Сейчас бы как выехал – да…

А что им мешает выехать? ДШК есть ДШК.

– Связь мне! Волк-главный, я захватил трофей – пикап с ДШК. Прошу разрешения использовать.

Интересно, эти слышат?

– Первому отрицательно, повторяю – отрицательно. Вас могут уничтожить по ошибке!

– Главному – я могу поставить маяк на кабину. Могу обозначиться дымом, с пикапом мы прорвемся.

Эфир несколько секунд молчал:

– Цвет дыма?

– Белый.

– Принято, белый дым. Но поддержки у вас не будет. Слишком опасно.

А вот и пойми – белый дым: то ли радиатор пробит, то ли что. А то, что они в таком виде на душков похожи – так это факт.

В кабине не было ни одного стекла, а двигатель, перед тем как схватиться, подозрительно зачихал, но все же схватился. У них был пикап марки «Датсун», был крупнокалиберный пулемет и была цель. К тому же плохо ехать всегда лучше, чем хорошо идти.

– Бросаем дым, – приказал поручик, – весь, что есть. Двигаемся назад, дальше – по обстановке.

Выехали назад, под визжащие в дыму пули, и тут же вперед, рывком – смотаться с улицы, пока не поняли, что происходит. Забасил ДШК, и редкая автоматная дробь разом заткнулась, но один, самый настырный, достал-таки их, по кузову – как молотком по железу.

– Назад! – заорал поручик. – Еще назад, жми!

Обалдевший от крика внештатный водила прижал газ, и они, проскочив под прикрытием дыма простреливаемую улицу, въехали в еще одну «внутридомовую арку», проскочили ее и выскочили на другую улицу, где про них знать не знали и ведать не ведали… и не стреляли соответственно. Увидев надвигающуюся с тыла стену, водила даванул на тормоз, но поздно. Пикап «на излете» грохнул бампером об стену, всех швырнуло назад. Опомнившись, десантники заколотили прикладами по кабине, суля водителю всяческие кары.

– Налево и вперед, – подсказал поручик, сверяясь с картой…

Они рванули по улице, прыгая на ухабах, ломясь вперед, как стадо разъяренных бизонов, где-то в городе были другие подразделения исламистов, но они, видимо, ошалев от прущего напролом вооруженного пулеметом пикапа, так и не стали стрелять по нему. Наобум они пронеслись через всю улицу, свернули налево и увидели, что впереди – баррикада, сделанная из подорванного, перегородившего улицу танка. По ушам проехался давящий гул вертолетных лопастей, а с вертолетом могло быть все что угодно, и не факт, что он знает тайну белого дыма, а потому, развернувшись буквально на месте (в нормальной обстановке ни один из них не сумел бы повторить такой разворот в теснине переулка), они понеслись обратно.

Поймали их на пустыре, на том самом, на который их ориентировали. Они выскочили прямиком на точно такой же пикап, только на нем было полно духов, они его буквально облепили – приварили по обе стороны кузова какие-то подножки и ехали, держась за борта, такое вот транспортное средство отделения, если не больше. И прежде чем кто-то что-то успел сообразить, поручик полоснул по ним из выставленного через разбитое окно сошками на капот «Печенега», а сзади гулко забасил ДШК, с близкого расстояния разрывая бородатых на части, отрывая куски от их тел, отправляя в небытие одного за другим. Впереди что-то горело, тяжелый, черный от соляры с покрышками дым… и там же, в дыму, суетились духи… но духи не ждали, что выскочившие на них соплеменники, не раздумывая, откроют по ним огонь… а может, и не соплеменники, Аллах их разберет…

Аллах акбар!

Дымным копьем просвистела граната и воткнулась совсем рядом с машиной, и кто-то заорал в кузове… заорал криком не ярости, но боли… а следующая граната воткнулась им в колесо, и вспучился изнутри адским пламенем капот… и то, что до сего момента происходило прекрасно, в одно мгновение превратилось в полное дерьмо…

– Из машины! – заорал поручик, но было уже поздно, кто мог, тот уже выскочил, а сидевший рядом с ним водила, рядовой Баграмян, всхлипывал на соседнем сиденье. Он потащил его за собой, потащил через коробку передач… и вытащил, зажал прыскающие кровью ноги, начал перевязывать до того, как третья граната воткнулась в кабину, лопнула огненным шаром, едва не перевернув на них машину…

Спас их вертолет. Небольшой, хищный, похожий чем-то на атакующую акулу, он вывернул откуда-то из-за здания и, особо не разбираясь, дал залп НУРСами[48]. Вздыбилась земля, машина спасла их от осколков, земля сыпалась с неба, кто-то кинул зеленую шашку, чтобы вертолет пощадил их – и вертолет не стал их трогать. Стальная птица в бурых пятнах камуфляжа зависла прямо над ними, давя утробным рокотом турбин, они перевязывали раненых… а потом заработала пушка… этот придурок вертолетчик, который их спас, открыл огонь по зданию, и пушечные гильзы стальным протоком повалились на них, горячие, как проклятый кипяток. Одна из них попала поручику прямо на руку, обожгла болью, но он даже не пошевелился, он вцепился в ногу раненого, пережимая брызгающую кровью вену и ожидая, пока у санитара будет время заняться им…

Через минуту с небольшим умер Терентьев. Это был хороший солдат, он, как и все они, пришел в армию сам и добивал второй год службы, и он всегда и для всех находил нужные слова, чтобы утешить или подбодрить – такой у него был дар. А сейчас осколок ударил его в шею сзади… так бывает, пуля или осколок находят именно незащищенное бронежилетом место на теле и вонзаются… чтобы смерть забрала то, что ей по праву причитается. Его стащили с кузова и даже попытались перевязать, но он все же умер на руках у своих товарищей, глядя куда-то вверх и даже не видя неба.

Это страшно – когда человек умирает и не может увидеть неба.

Они перетащили его и Баграмяна, с посеченными осколками ногами, но кости, слава богу, целы остались, под защиту канавы, здесь рыли канаву, видимо, чтобы проложить трубы… и трубы были, и канава была… и сейчас они заняли позицию и вызвали вертолет, потому что больше без подкрепления и без эвакуации раненых они воевать не могли.

А чуть в стороне дотлевал пикап, а рядом с ним был еще один – и кровь капала из его кузова тяжелыми багровыми каплями, которые впитывала ко всему привычная и видавшая еще и не такое персидская земля…

Потом появился и вертолет. Большой, грузный, палубного базирования «Сикорский» снижался медленно, словно принюхиваясь, а позади и выше покачивался в воздухе боевой вертолет, готовый оказать поддержку – перед посадкой он уже прочесал окрестности из пушки. Они и сами не поняли, что произошло, не заметили – снова то самое проклятое копье, оно летит в воздухе и оставляет дымный след… но вместо лезвия кумулятивный заряд, несколько сот граммов взрывчатки. Выстрел был точен, но смертник ошибся, а может, специально бил по двигателю, а не по хвостовому винту, опасаясь, что не попадет. Копье воткнулось в двигатель, полыхнула вспышка, и турбина взвыла на мгновение на высокой, жуткой ноте… а потом вертолет провалился вниз, тяжко плюхаясь с десятиметровой высоты на взрыхленную осколками землю.

А через секунду управляемый снаряд достиг здания, из которого смертник стрелял по вертолету, и сжег его в ослепительно яркой вспышке. Об этом никто не узнает, но обвалившийся этаж завалил еще троих – мать с двумя детьми, прятавшуюся на этаже от обстрела. Такова была эта война…


Поручик, первым выбравшись из ямы – к этому моменту он уже был легко ранен и контужен, – подбежал к вертолету, пригибаясь – лопасти еще не остановились до конца, вокруг свистели пули, стучала вертолетная пушка вертолета прикрытия. Рванул на себя рычаг, открывающий аварийный люк, сунулся в салон и наткнулся на смотрящий прямо в душу зрачок автоматного ствола.

– Свои, братва! – выкрикнул Татицкий и добавил по матушке, чтобы было понятно, что он и в самом деле свой – свои, десантники…

Падение вертолета закончилось на удивление малыми потерями – только двое тяжелораненых, среди них один из пилотов, и шестеро – с переломами. Это были моряки – морская пехота Флота Индийского океана, вторая волна десантирования, и их было ни много ни мало – полурота. К вертолету огневой поддержки присоединился еще один, им удалось наконец огнем пушек и ракетами отогнать стягивающихся к месту крушения боевиков. Заняли круговую оборону на пустыре, в ожидании эвакуационного вертолета…

– Тебя как звать-то, браток? – по-свойски обратился к поручику моряк.

– Поручик Татицкий, если изволите…

И оба заржали, как стоялые кони, – посреди свиста пуль и берущего за душу воя минометных осколков им это показалось как нельзя более смешным.

– Антон Данилович Шпрах, мичман Флота Его Величества, сороковая бригада, – представился наконец мореман…

Эвакуационный вертолет прибыл через несколько секунд, когда минометчики уже пристрелялись, и это стало по-настоящему опасным. В таком качестве использовали один из вертолетов, высадивших морских пехотинцев и теперь возвращавшихся на БДК. Зависнув над пустырем, он принял раненых, ненужных здесь летунов с разбившегося борта, и ушел на запад, сопровождаемый эскортом из боевых вертолетов…

Объединившись с моряками – теперь их отряд насчитывал более тридцати бойцов, – десантники снова двинулись вперед, уходя с пустыря. Город, еще месяц назад бывший одним из крупнейших портов региона, теперь превратился в груду развалин – и среди них, среди того, что когда-то было домами, по заваленным мусором улицам пробивались навстречу друг другу высаженные на город десантные группы…

Пробиваясь к своим, они уничтожили не меньше полутора десятка боевиков, больше трех десятков «перекрасившихся» жандармов, которые отличались штатным, единообразным вооружением и военной формой, два минометных расчета и БМП. Минометы здесь делились на кочующие, установленные в кузове пикапа или легкого грузовика, и стационарные. Со стационарными была проблема – они располагались на верхних этажах зданий и работали через пробитую в крыше дыру, корректируемые наводчиками, – с вертолета такую огневую точку засечь крайне сложно, но если ты рядом с таким вот домом стоишь, то услышать можно. Оба минометных расчета десантники загасили гранатометами. Еще на них из каких-то развалин выскочила уцелевшая БМП, но сделать ничего не успела – по ней врезали сразу из трех гранатометов, и она вспыхнула чадным, жадно горящим костром, разбрасывая рвущиеся от пожара боеприпасы. Досаждали снайперы – они тоже обожали бить не из окон, а из проделанных в стене дыр. У морских пехотинцев было что-то вроде небольшого, похожего на радиоуправляемую игрушку вертолета с примитивной видеокамерой – только так удалось избежать серьезных потерь при продвижении по кишащему боевиками и жандармами кварталу. За время прорыва они потеряли четверых – одного «двухсотым» и троих «трехсотыми». Легкораненых никто не считал…

На подходе к кварталу, который заняли группы второго и третьего отделений, по ним открыли пулеметный огонь. Опознались по старинке – криками и матом…

Дракон изрыгнул огонь, и поручик, шедший в головном отряде, едва успел убраться за угол, упасть на землю, спасаясь от гибельного потока свинца. В голове словно бухал колокол, его осыпало бетоном, самыми настоящими кусками бетона, отколотыми огромными пулями. Бетонная крошка набивалась в рот, в нос, лезла в глаза, дышать было совершенно нечем…

– Назад! Назад всем!

Двое подбежавших морпехов потащили его за ноги, полагая, что он ранен, но он брыкнулся ногой так, что один из них от неожиданности упал на задницу. Открылось окно, и тут же дохнуло пламенем, посыпались какие-то осколки – гранатометчик всадил во врага гранату.

С трудом – кружилась голова – поручик поднялся:

– Что там?

– Там… кажется, «ЗГУ-2», ничуть не меньше. Улица пристреляна.

«ЗГУ-2» – это серьезно, спарка пулеметов калибра 14,5, предназначена для ПВО в горных местностях, считается устаревшей, но в городе в самый раз. Морпехи уже подняли свою игрушку-вертолет для корректировки – решили закидать установку гранатами из подствольников, стреляя навесом, – как вдруг над полем боя появился один из вертолетов. Муслики решили обстрелять и его, благо сектор обстрела позволял, но это было ошибкой. Град пуль не причинил тяжелобронированному вертолету никакого вреда – он висел над ними, и они видели, как от брони сыплются искры. А потом вертолет ударил в плюющиеся огнем развалины тяжелыми НУРСами и смел и установку и расчет, обрушив все здание, откуда велся огонь…

В дыму, пробираясь сквозь развалины, они прошли эту улицу, скорее даже не улицу, а проулок. Можно было видеть, где находилась установка, – теперь два ее увенчанные раструбами пламегасителей ствола бессильно торчали из груды кирпича, как руки утопающего из воды. Вертолет еще раз отработал «РСами» где-то впереди и ушел дальше, а они рванулись вперед, закрепляя успех. И удача улыбнулась им – за поворотом они увидели здание телецентра – футуристическое строение, сверху похожее на замочную скважину: круг и прямоугольник, встроенный в него. Перед зданием телецентра – перепаханная снарядами и ракетами площадка, баррикады из автотранспорта, остов танка с сорванной башней.

Здание телецентра было построено так, что круг был целиком облицован стеклом, а прямоугольник – там не было ни единого окна, и стрелять оттуда по наступающим было невозможно…

– С прикрытием – вперед!

Два пулемета зачастили по обнаженным, с содранным стеклянным панцирем этажам телецентра, но никто не ответил огнем, пули, по-видимому, летели в пустоту. Еще одна группа – так получилось, что это были морпехи и первое отделение, они перебежками приблизились к бетонному прямоугольнику здания, к одной из двух дверей, видимо, технических.

Татицкий отстранил Шпраха от двери – ломиться с ходу внутрь вовсе не обязательно, показал на пальцах своим десантникам. Один из них зацепил остатки рукояти на тросик, второй – отбежал к остальным, метров на тридцать, и залег чуть сбоку, прикрываясь машиной и наставив на дверь трубу одноразового гранатомета «РШГ» – реактивной штурмовой гранаты…

– Давай!

Натянувшийся тросик рванул дверь, гулко бухнуло – растяжка! – и тут же второй десантник ювелирно послал реактивную гранату прямо в дохнувший огнем зев двери. Чуть в сторону – и граната разорвалась бы на стене, убив или ранив как минимум половину штурмовой группы. Но выстрел был точен – граната вошла в дверь, разорвавшись внутри.

Не дожидаясь команды, десантники и морские пехотинцы рванулись внутрь, растекаясь по зданию. Внутри что-то горело, ничего не было видно из-за дыма, а дым был удушливым, едким, должно быть, горели видеокассеты. Откуда-то из коридоров ударили выстрелы, и они открыли огонь в ответ, продвигаясь в глубь здания. В этом случае схема действий проста – группы из трех человек, по возможности – пулеметчик и два автоматчика. Тот, кто идет первым, непрерывно простреливает короткими очередями и одиночными все места, где может быть противник, не давая высунуться, как только у него заканчивается магазин – он отступает назад, в авангард группы выходит следующий и действует точно так же. Эта схема зачистки здания неприменима в полицейских операциях, где нельзя стрелять просто так, она ведет к повышенному расходу боеприпасов, но результат дает, и неплохой. Если так, а вот вы сами бы высунулись в непрерывно простреливаемый коридор?

…Поручику запомнился один эпизод. Их прижали в так называемом новостном зале – большой комнате с компьютерами, столами, где сидят новостные редакторы и сводят новости в единую картинку, – он даже не знал, что в захудалом персидском городе, не столице, есть такой новостной зал, обычно новостные блоки покупают у более крупных телекомпаний, это дешевле. Они оказались на одном конце зала, а жандармы, не меньше двух десятков, на другом, и между ними была целая комната со множеством возможных укрытий. А подствольники тут бесполезны – дистанция мала, граната просто не взорвется. Их спасли пулеметы – что они, что морпехи по пути подбирали все пулеметы, какие только можно было подобрать и пустить в дело, потому как штатных пулеметов для настоящего дела явно недостаточно. И они открыли огонь из шести или семи пулеметов разом, а пулеметная пуля пробивает бетонные стены, не то что несколько офисных столов, прижали противника к полу, а фланговая группа, обойдя их справа, просто закидала жандармов гранатами. Поручик был как раз во фланговой группе – у него оставались гранаты, ни одной не израсходовал. Вместе с несколькими морпехами он полз по заваленному всякой дрянью полу, полз на четвереньках, ожидая, что вот-вот рядом плюхнется чужая граната, и тогда выход один – или встать и бежать вперед, под пули, или бросаться на гранату, чтобы погибнуть самому и спасти других. Но пулеметы бесновались, изрыгая свинцовую метель, ничего не было слышно от непрерывной стрельбы… а потом он понял, что впереди стена и дальше не пройдешь… и тогда он привалился спиной к какому-то столу или шкафчику… достал все гранаты, какие у него были, и начал выдергивать кольца и бросать себе за спину, даже не видя, куда они летят… и другие стали делать то же самое. А потом отгремели взрывы, и все разом пулеметы прекратили огонь, и в большом новостном зале установилась оглушительная тишина. Чтобы понять, что такое оглушительная тишина, надо отработать две смены на молоте в кузнечном цеху или постоять пару часов на стрельбище без наушников, а потом пойти туда, где тихо. Вот это и будет – оглушительная тишина, когда тихо, а в голове салюты бабахают…

Он встал, держа наготове автомат, хотя и понимал, что в этом нет нужды. В том углу зала, где был противник, не осталось вообще ничего – все было покрошено в мелкую щепку, мебель просто снесена, в щепку покрошены и все декоративные панели, прикрывающие стены, и на самих стенах тоже не было живого места. А посреди всего этого – лежали тела…

Удивительно, но один был жив, когда они подошли. Он лежал на спине и не был жандармом – он был совсем еще пацаном, мальчишкой, примкнувшим к бойцам исламской революции. Ему дали черный берет с зеленой лентой на нем, большой нож, пистолет, несколько гранат – и он пошел воевать. Не за деньги, не за народ – за идею, которую он считал единственно верной. За идею всемирной исламской уммы, когда ВСЕ ЛЮДИ ВСЕЙ ЗЕМЛИ будут жить по нормам шариата, и везде, куда бы кто ни поехал, их бы встречал протяжный зов азанчи. Ради этого он примкнул к мятежникам, ради этого он наверняка убивал людей, и ради этого он, не колеблясь, шагнул под пулеметный огонь и погиб. Когда пулеметная очередь настигла его, опрокинула на спину – он бежал, и поэтому он лежал сейчас на спине, подвернув ноги под себя, а в руках его была граната. Он был жив, но у него не осталось сил выдернуть чеку, чтобы забрать на тот свет с собой хотя бы одного из ненавистных русских. И тогда он выплюнул кровь изо рта и сказал: «Аллах акбар» – тихо, но поручик это услышал. А потом он умер, потому что один из моряков заметил гранату и выстрелил в него, чтобы добить. Кто-то впереди крикнул: «Братва, свои, не стреляйте!» – но поручик этого не слышал. Он был типичным десантником, младшим чином десантной части, как и всем десантникам, ему была присуща бравада и ухарство: высаживаемся, побеждаем, улетаем. А вот сейчас ему почему-то стало очень скверно на душе, как нагадили, и появилось отчетливое понимание, что ни хрена еще не решено, и быстро не решится. И то, что ждет их впереди, много хуже, чем то, через что они уже прошли.

…Однако в восемнадцать ноль-пять по петербургскому на КП было доложено о том, что десантные части и части морской пехоты заняли радиотелецентр города Бендер-Аббас. Поставленные на первый день десантной операции задачи для этого района были выполнены примерно на девяносто процентов, и все ключевые точки города находились в наших руках.

Никто не знал, что это только начало.


Ночь на 07 августа 2002 года
Бывшая Персия, ныне Халифат
Порт Бендер-Аббас

Прямо на втором этаже, из того, что попалось под руку, разожгли костер. Бронетехника к ним так и не подошла, но позиции в здании РТЦ выглядели достаточно прочными и надежными, чтобы обосноваться здесь на ночь. Проведенный облет окрестностей легким беспилотным аппаратом показал, что в окрестностях РТЦ есть только мелкие, остаточные группы боевиков, ни бронетехники, ни тем более артиллерии у противника больше не было. Примерно в двадцать два часа, как только стемнело, по зданию был открыт одиночный снайперский огонь, группа открыла ответный огонь, но зафиксировать результат не удалось. Снайпер прекратил огонь, но был ли он уничтожен или ушел в другое место – никто не мог сказать. Просто он перестал стрелять, и выделенная группа охотников из двух снайперов и двух пулеметчиков тоже перестала стрелять.

Примерно в двадцать ноль-ноль с зависшего вертолета им сбросили три больших контейнера, которые они затащили внутрь здания и распотрошили. В контейнерах оказались патроны, гранаты, сухпай – пополнение для ведения боевых действий на следующий день. Этим же вертолетом они эвакуировали погибших и раненых, никакого подкрепления им не предоставили. На сегодняшний день в трех отделениях десанта и двух тактических группах морской пехоты боеспособными оставались семьдесят девять человек.

Сам поручик, затолкав в себя сухой паек и приняв на грудь пятьдесят граммов – больше душа не приняла, почувствовал, что еще немного – и стошнит, прилег в сторонке, выставив часы на два ровно – время, когда надо будет идти в дозор, дежурить на периметре. Ему было хреново, и не столько из-за контузии, сколько из-за того пацана, который едва не подорвал себя гранатой. Из-за слов, сказанных им, – Аллах акбар.

Когда они только готовились к десантированию, с ними не раз проводили беседы относительно обстановки в зоне высадки, они больше часа слушали некоего господина из Санкт-Петербурга, который поставил им часовую видеоподборку и доходчиво комментировал происходящее. Они также смотрели телевизор, сидели в Интернете в личное время – ни то, ни другое не было воспрещено. Когда петербуржец показывал им видеоподборку, Терентьева вырвало прямо там, под ноги, и потом над ним смеялись… пока он не погиб в бою. Да и остальные едва сдерживались… только на силе воли. Человек из Петербурга сказал им, что там, куда они идут, – одни бандиты и террористы, все вооруженные люди являются противниками и по ним можно вести огонь. Кадры – часть видеосъемки независимых операторов-стрингеров, часть – оперативная съемка, часть – обработанные кадры с высотных самолетов-разведчиков – действительно впечатляли. Там было все – и как девушку посадили на кол за то, что она осмелилась выйти на улицу без паранджи, и как расстреливали людей на стадионах, и как жгли школы. После этих кадров каждый из них готов был воевать, уничтожать всех этих… зверей даже, не людей, не испытывая никаких угрызений совести. Просто потому, что они не люди, люди не могут творить такое с другими людьми, их надо просто убить, чтобы их не было, и чтобы больше они не творили зло. А сейчас, увидев этого пацана, и то, как он принял смерть, поручик задумался. Это были опасные, совершенно неуместные здесь, в боевой обстановке, мысли, но они были. Русский человек устроен так, что он не может не думать о праведности своих поступков, у него никогда не спит совесть. Совесть – в некоторых языках даже прямого аналога этому понятию нет.

Почему вместе с ними нет ни одного перса? Почему здесь воюют только они, никто из персов не взял оружие и не воюет за них, никто не пытается сдаться и перейти на их сторону? Почему все приняли новую власть и не один не восстал против нее? Ну, хорошо, кто-то восстал, но это ведь были единичные люди, их и расстреляли, смогли расстрелять только потому, что за ними никого не было, никто не встал и не сказал слова в их защиту. Даже на арабских территориях, что в армии, что в полиции – много арабов, они служат потому, что верят в праведность власти. Почему здесь никто не восстал против злодеяний? Или эти люди, этот народ – да, да, именно народ, а не кучка озверевших от пролитой крови фанатиков, как выразился господин из Санкт-Петербурга, – не против того, что происходило? Может, этот народ желает, чтобы с теми, кого эти люди считают преступниками, расправлялись именно так – сажали на кол, расстреливали, вешали?

Тогда что же это за люди?

Почему этот пацан пошел на смерть? Почему ему дали оружие – и он взял его и пошел на смерть? Почему, даже зная, что он умирает, он все равно пытался выдернуть кольцо из гранаты, чтобы убить хоть кого-то? Неужели он их так ненавидел? Кто они на этой земле – спасатели или завоеватели?

Почему вообще все это стало возможным в Персии? Про Персию до войны говорили мало, он даже не мог толком припомнить, что именно. Небольшая, богатая нефтью вассальная страна, там наши войска, персы продают нам нефть и газ на переработку, а мы поставляем им всяческую технику и продовольствие, если у них его не хватает. Показывали… да, да… совсем недавно показывали – опреснительную установку, огромную опреснительную установку, которая питалась от атомной энергии и которую построили русские инженеры. Показывали и людей… Господи, это же были самые обыкновенные люди…

И как же они дошли до такого? И если даже оставить их в покое – что будет, ведь в таком обществе жить просто нельзя.

Так ничего и не придумав, поручик забылся тяжелым, не дающим отдохновения сном.

Проснулся он оттого, что кто-то чувствительно тряс его за плечо… и это отдавалось болью и ломотой во всем теле. Вставать не хотелось, тело мучительно сопротивлялось, но он усилием воли выкинул себя из паутины сна в реальность: в неудобный рюкзак под головой, в хрустящее под ногами стекло и непрекращающуюся вонь паленого мяса…

– Господин поручик… Господин поручик, вставайте!

Еще не проснувшись окончательно, поручик Татицкий, помогая себе руками, принял сидячее положение. Головная боль, только что унявшаяся, вцепилась в него опять, как хищный зверь, не желающий упускать свою добычу.

– Что там… Кононенко, ты?

– Так точно, господин поручик. Сполох там.

Кононенко, числившийся реестровым казаком, редко употреблял это слово – последний раз, когда в часть ночью прибыла внезапная проверка.

– Что там?

– По связи передали аврал – прорыв бронетехники.

– Какой бронетехники? – не понял поручик. – При чем тут бронетехника?

– В городе колонна бронетехники противника. Приказано выступать и занимать позиции по ходу ее движения, отразить и уничтожить технику противника.

Откуда она взялась?..

– Поднимай остальных.

– Так уже поднял, ваше благородие…

– Сейчас… приду.

Поручик передвинул себе на живот автомат – самое грозное оружие сейчас именно он, даже не он, а маленькая коробочка с кнопкой слева на цевье. Ее включаешь, и вперед бьет луч, он, вообще-то, невидим, но в приборе ночного видения виден отчетливо. И в голове наведения управляемой ракеты он тоже прекрасно виден.

На приборчике был тестер заряда батареи, он показывал четыре из пяти, батарейка почти не тронута. Значит, должно хватить на всю ночь. Вздохнув, поручик начал навьючивать на себя рюкзак – по ощущениям тот весил не меньше полутонны…

Оставив за спиной сорок человек в комплексе, выделив им две трети пулеметов и всё трофейное – на случай, если духи пойдут на приступ «цитадели», разбившись на две группы, выдвинулись к месту возможного прорыва, до него был километр с небольшим. Колонна запросто могла быть своей, заблудившейся – вот почему по ней не нанесли удар по обнаружении, а послали несколько групп проверить и обозначить цели. Беда была только в том, что сейчас, именно ради должной уверенности штаба в правильном опознании целей, им придется рискнуть своими жизнями…

Чтобы не рисковать понапрасну, они выбрались на автостраду – широкое, в три полосы в каждом направлении бетонное сооружение, которое проходило на уровне вторых-третьих этажей домов. У шахиншаха было достаточно энергии и достаточно мела для того, чтобы производить море бетона. Из бетона в этой стране строилось очень многое, из бетона были все дома новой постройки, водоводы системы ирригации, наконец, дороги. В Бендер-Аббасе, портовом городе, сразу несколько дорог были сквозными, проходящими через весь город и без единого светофора. Что бы ни говорили про шахиншаха – его преемники ничего подобного возвести не смогли, они пока только ломали.

И убивали.

На мосту было тихо, впереди, в паре сотен метров от эвакуационной лестницы, по которой они взобрались наверх, догорала мобильная зенитная установка. Обычный автомобиль с тентованным кузовом, и в кузове ЗУ, калибра 23 или 14,5. Они перемещаются, прикрытые брезентовым тентом, а заняв позицию, сбрасывают тент и открывают огонь. Для транспортных вертолетов – чертовски опасная штука, тем более что транспортники стараются прижиматься к земле. Но эту кто-то выследил и вовремя обезвредил: автомобиль лежал на боку, переломленный почти пополам управляемой ракетой. Еще дальше мертво стоял танк без башни – башня лежала в нескольких метрах от него, и ствол ее проломил ограждение дороги.

Все они спрятались за перевернутым грузовиком, заняли позиции фронтом на юг, залегли. Один из морских пехотинцев развернул мобильный терминал управления – новая штука, ее дают на роту, это что-то типа гибрида игровой приставки и мобильного компьютера – ноутбука. Терминал управления позволяет получать данные с самолета ДРЛО, с вертолета управления, с беспилотника, при наличии допуска даже со спутника, а также самому управлять беспилотником ротного звена и передавать данные вышестоящему командованию в виде обычной картинки и в виде карты с обозначенными целями. Прошли времена пристрелочных залпов, мата по рации, плохой связи – современная война предполагает, прежде всего, мгновенный свободный обмен достоверной информацией и принятие решений на основе информации, часто самостоятельно добытой, а не спущенной сверху…

Один из морпехов, севший за терминал, быстро проверил связь – антенну бросили на остов грузовика, чтобы повыше, запросил список доступных источников разведывательной информации по квадрату, в котором они находились. Таких источников было два – вертолет управления боем, висящий над районом и дающий не слишком-то информативную картинку – хотя бы потому, что без инфракрасного режима. Второй – беспилотный летательный аппарат, висящий на трех с небольшим тысячах метров и дающий такую картинку, как надо.

Картинка была и впрямь отменная. Обычно для того, чтобы сканировать конкретный район, нужно отправлять запрос, но тут либо запрос отправил кто-то до них, либо беспилотник ориентировался по наведению из штаба – картинка сразу была именно такой, какая им требовалась. С первого взгляда они поняли, почему штаб испытывает сомнения и отправил их уточнить обстановку. На каждой машине маяком вспыхивал инфракрасный маяк – сигнал «я свой», который используют и наши части. А по размерам колонна была немаленькой.

– Остаетесь здесь – ты, ты и ты. Управляете боем, даете информацию, – решил командир морпехов в звании капитана, имени которого поручик не знал. – Остальные – выходим на рубеж соприкосновения, занимаем позиции. Огонь – красная ракета или три одиночных. Или если они просто начнут в нас стрелять… Всем ясно?

– Так точно… – пронеслось многоголосо.

– Тогда вперед!

Пошли вперед – перебежками, двумя колоннами, залегая и прикрывая друг друга. Прошли метров триста, когда верхние окна домов разом, как по команде, ощерились колючими искрами вспышек.

– Вперед!

Группа, которая должна была залечь – залегать не стала, рванулась вперед, стремясь как можно быстрее войти в мертвую зону, стреляя на ходу. Кто-то упал и уже самостоятельно не встал, кто-то перекатился и залег, посылая в сверкающие искрами черные провалы окон короткие, злые очереди. Кто-то выстрелил из гранатомета – и один из оконных провалов вспух желтым облаком разрыва…

– Прорываемся! Группа-два – на левый фланг, приступить к зачистке!

– Всем переключиться на ночное видение!

Они прорвались как раз к стене дома, когда над головами с воем пронесся полыхающий кулак «Шмеля», ударил – и пламя рванулось сразу из нескольких окон. Кто-то шарахнул ногой по двери, просунул внутрь гранату…

– Пошел!

Поручик заскочил в комнату, перекрестил автоматной очередью – чисто! Кто-то на полу, но этот кто-то уже мертвый, выбитая дверь в коридор – и в эту дверь он отправил еще одну гранату, не дожидаясь, пока закинут в комнату из коридора. Следом заскочил еще кто-то, потом еще. Один из бойцов сунул в коридор зеркальце, сварганенное наскоро из палки и отломанного зеркальца с машины – самое то при городских боях.

– Чисто!

– Пошел!

Здоровенный бандит, обросший бородой, сунулся вниз, когда они подошли к лестнице, и попал под огонь сразу из нескольких стволов, повалился разом на лестницу, на ступени. Упал как раз к ногам Татицкого, он был еще жив, оскал рта булькал кровью – Татицкий выстрелил в него, подхватил его пулемет. Опять-таки опыт – если нашел пулемет, бери без вариантов, чем больше огневой мощи у группы, тем лучше. Это снова был старый «РП-46» с огромным мешком для ленты. Выстроившись штурмовым порядком – пулеметчик в центре и двое автоматчиков на флангах, они начали подниматься по лестнице.

На втором этаже – суета, грохот, визг рикошетов, крики «Аллах акбар!» – сразу несколько пулеметчиков лупят по улице, по нашим – они, похоже, даже не поняли, что штурмовая группа уже проникла в здание, отправили одного обеспечить фланг, и все. И вот по этой черной массе – Татицкий не воспринимал их как людей, полный мороз в голове, иначе потом жить не сможешь – он и ударил из пулемета длинной очередью. Пулемет задрожал в руках, посыпались звенья ленты и гильзы, свинцовая струя стеганула по затянутым в черное телам, валя их на усыпанный гильзами пол. Так втроем они двинулись вперед, защищаясь стеной огня от боевиков и переправляя муджахеддинов без очереди в рай. С улицы продолжали стрелять, они рисковали попасть под огонь своих, но стрелять не прекращали…

Огонь прекратился только тогда, когда была израсходована вся лента. Длинный коридор был затянут серым муаром порохового дыма, пахло кровью. Стукнул одиночный – кто-то добил раненого, скорее всего пытающегося подорваться боевика, Татицкий его не заметил.

– Отсигнальте им! Они по нам бьют!

Кто-то высунул в окно фонарик, начал отбивать азбукой Морзе…

– Второй этаж – чисто!

– Продвигаемся! Цель – севернее!

«РП», в котором закончилась лента, он бросил, поднял «РПКМ»[49], позаимствовав на сей раз две коробки с лентами. «РПКМ» стрелял такими же патронами, как и «АК», но был удобнее, это был настоящий пулемет с лентовым питанием, тяжелый и ухватистый. Его он позаимствовал у боевика, которому минутой назад пулей раскроил череп. Вообще, пулеметов у боевиков было полно, едва ли не у каждого третьего, и под огонь засады попасть – гиблое дело.

– Внимание всем, крупная группа противника к западу от нас!

– Главный – тишина в эфире! Общий приказ всем группам, действующим к северу от телецентра. По нашим данным, в районе присутствуют зенитные установки, не менее двух единиц, замаскированные! Приказываю обнаружить и обозначить установки, после чего по ним будет нанесен удар штурмовой авиацией. Конец связи!

Черт бы все побрал…

Едва наступившее затишье взорвалось стакатто из множества стволов, всплесками разрывов, криками в эфире:

– Прорыв противника на западе, до ста человек!

Не сговариваясь, они бросились туда, откуда пришли, там была лестница, ведущая вниз, к окнам первого этажа. Внизу была… столовая, и там царил сущий ад – боевики, видимо, не просто экстремисты, а какая-то воинская часть, перешедшая на сторону Махди, били по этой стороне здания как минимум из пятидесяти стволов, проникшие в здание и занявшие в этом секторе оборону десантники и морские пехотинцы отвечали в основном гранатами, прячась за массивным кухонным оборудованием, которое пули пробить не могли. Но можно было ставить деньги на то, что пока одни боевики бьют по окнам – другие подбираются ползком на бросок гранаты.

Передвигаться в комнате можно было, только согнувшись в три погибели – все кухонное оборудование было примерно по пояс, и по нему сейчас градом колотили влетающие в давно разбитые окна пули.

Татицкий толкнул в бок какого-то бойца, стреляющего из пулемета:

– Что?!

– Хреново, браток! – заорал он во всю глотку, как это обычно делают контуженные. – Связь обрубило! Там этих тварей, как грязи! Подберутся – и хана нам!

Как пропустили? Над городом же беспилотников – тьма.

– Прикрой!

Ничего не отвечая, боец стал снова долбить из пулемета.

– Прикройте меня! – заорал во всю глотку поручик, падая на кафельный пол.

Отталкиваясь от пола, от людей, от стен ногами, руками, таща за собой на ремне трофейный пулемет, Татицкий пополз вперед, к самым окнам. Там ничего не видно было от пыли – только вспышки, как в калейдоскопе, да сплошная пыль от избиваемой градом пуль стены. Десантники могли бы занять позиции и у самих стен, выдерживавших пули, но в любой момент можно было ожидать броска гранаты, а оттуда уже не уйдешь, в то время как оборудование в глубине кухни хоть как-то защитит от осколков. Ему же надо было доползти именно туда.

В стандартный комплект бойца имперской армии входили десять небольших маячков, работающих в инфракрасном диапазоне. Это был расходный, одноразовый материал – их нужно было включить и бросить. Любой танкист, летчик, вертолетчик знал: вспышки маяка – это цель, обозначенная для удара. На это Татицкий и рассчитывал – не может быть, чтобы над ними никого не было…

Дополз до стены, как раз между оконными проемами – можно подняться в полный рост, стена защитит, по крайней мере, нужно надеяться на то, что защитит. Теперь самое главное – бросить. Если упадет рядом с ними – будет…

Но как бросить, если через любое окно – настоящий поток свинца?

И все же он бросил. Со звериной, жестокой радостью упал на пол, потому что он был жив, ему не оторвало руку или кисть пулей – и он был жив.


Борт самолета «Громовержец»[50]
Пять тысяч восемьсот метров над городом

Охота началась на закате, днем поднимать «Громовержцы», базирующиеся на аэродром на Кешм, отбитый пару дней назад войсками спецназа, сочли рискованным. В городе однозначно были скорострельные зенитные орудия и ракетчики с ПЗРК. Местные проявили изрядное искусство в маскировке зенитных позиций – чаще всего это были последние этажи зданий, крыши срывали, вместо них ставили их имитацию из легких материалов, при необходимости такая вот «крыша» сбрасывалась, и зенитка открывала огонь. Несколько потерянных вертолетов и два штурмовика, в том числе один реактивный, яснее ясного показали, что взять город с наскока не получается, следует настраиваться на серьезное сопротивление. По результатам первого дня переброшенные в город десантные части твердо контролировали около десяти процентов территории города и пригородов и около тридцати процентов – условно, они считались зачищенными, но туда снова могли проникнуть боевики. Проблема была с личным составом – его не хватало. Задачи были поставлены масштабные, предстояло зачистить побережье немаленькой страны и продвинуться вглубь, а людей было немного, значительная часть сил была занята в Висленском крае, основную группировку сил на территориях хоть и привели в состояние повышенной боеготовности, но оставили на своих местах, чтобы мятеж не перекинулся на новые территории. Учитывая ограниченность сил, командование пошло на очень рискованный шаг – войска наступали почти без бронетехники, только с сильной авиационной поддержкой, и это при том, что у противника техника была, и ее было немало (опыт в ее использовании – другой разговор). Смех смехом, но захваченный на Кешм парк бронетехники едва ли не вдвое увеличил численность бронечастей группировки. Командование вынуждено было выбирать – либо перебрасывать на ТВД боевую машину с экипажем, горючим и боеприпасами, а это весит… тонн шестьдесят, если рассчитывать на дней десять плотной боевой работы, либо перебросить целую роту десантников со снаряжением, даже больше. С моря ТВД был блокирован, приходилось обходиться тем, что успели провести, и тем, что доставлялось транспортной авиацией. Опять же возникал вопрос с переброской этого через Персидский залив, аэродром на острове Кешм, способный принимать тяжелые транспортники, стал буквально манной небесной, его берегли, как зеницу ока. Последним, что туда доставили под вечер, были длинноствольные гаубицы калибра сто пятьдесят два – шесть дюймов, способные бить на сорок пять километров, пробивая ТВД насквозь, до самого плоскогорья, отделяющего Персидский залив от пустынь и даже дальше. На данный момент на острове Кешм базировались три «Громовержца», два из которых выводились на боевое дежурство.

Самолеты «Громовержец», несущие службу в боевых частях ВВС еще с тридцатых, тогда, во время войны на территориях, энтузиастами был собран первый прототип с тремя пулеметами в салоне, наводимыми на цель визуально – и постоянно модернизировались. По результатам кампании в Бейруте, в которой они сыграли одну из ключевых ролей, а один из самолетов даже был сбит, в конструкцию «Громовержца» были внесены изменения. Сам самолет покрыли только недавно разработанной специальной краской черного цвета – она частично поглощала радиоизлучение. На двигатели самолета – самое уязвимое место – поставили специальную аппаратуру, при угрозе поражения ракетой она впрыскивала в выхлопную струю состав, содержащий жидкий азот, и ракета в большинстве случаев теряла цель. Втрое увеличили количество отстреливаемых тепловых ловушек.

Работа самолета с высоты менее трех тысяч метров теперь была признана недопустимой, под новые высоты модернизировали и вооружение. Спаренная тридцатимиллиметровка с вертолета стала на этой модификации самолета теперь не средним калибром, а малым. Два четырехствольных пулемета калибра 12,7 с боезапасом демонтировали, а вместо них установили пятидесятисемимиллиметровую зенитную пушку с переделанной системой питания. На испытаниях бронебойный снаряд такого орудия поджег танк, и это было неудивительно – сверху находится самая незащищенная зона танка. Количество автоматически сопровождаемых целей увеличилось с десяти до ста.

Загруженный под завязку «Громовержец» взлетал с короткой полосы, длинная была постоянно занята. Этот самолет, один из трех, которые базировались здесь, был таким же, как все, – большим, черным, ощетинившимся стволами пушек с левого борта, но кое-какое отличие было. Слева, на фюзеляже, был изображен крест – один из уникальных случаев в армии, когда «Летным крестом» был награжден весь экипаж и машина.

Это и был тот самый «Громовержец-два», сбитый над Бейрутом и первым прошедший модернизацию, потому что ремонтировать все равно было нужно, а заодно его и модернизировали. Командором огневой группы остался Павел Бульба, теперь уже полковник, первым пилотом «Громовержца», или «Пса», как его называла команда, стал один из опытных асов тяжелой штурмовой эскадры подполковник Близнюк, который сумел в свое время, еще не будучи подполковником, посадить транспортный самолет со всеми остановившимися двигателями, на планировании. Тогда пулеметный огонь и жесткая посадка в бейрутском аэропорту сильно искорежили «Пса», и, может быть, было бы правильнее построить новый самолет. Но ВВС решили восстановить этот, чтобы он продолжал летать, и в этом была какая-то сермяжная правда.

Герои просто так не гибнут.

Старый «Пес» тяжело поднимался в воздух, оставляя за собой шлейф дыма от разгонных блоков, – без них, на одних двигателях, с короткой дорожки, разогнаться было невозможно. Под брюхом мелькнули циклопические сооружения нефтеперегонного завода, выкрашенные в серо-стальной цвет, потом самолет пошел влево, ввинчиваясь в небо с левым креном, и под брюхом его оказалась уже вода. Десантные корабли стояли на рейде, соблюдая затемнение, сам город горел, столбы дыма поднимались во многих местах к облакам, подпирая стремительно темнеющее небо.

На западе, там, где пока еще мир, догорал закат, с востока неумолимо надвигалась тьма.

Заложив последний вираж и дав самолету боевой курс сто сорок с креном влево, подполковник решил, что самое время выйти на связь и доложиться:

– Главный, я Гром-два, набор высоты закончил, вошел в зону огня, готов работать.

– Гром-два, принято, вам назначен северный сектор, по карте – до линии шесть. Ориентируйтесь на вышку телерадиостанции, по вышке не стрелять, там наши люди. Боевая задача – патрулирование и уничтожение целей, отмеченных наземными группами. Ниже три-два нуля не снижаться, в городе остались неподавленные зенитные установки. При обнаружении любых зенитных средств открывать огонь на поражение, это противник.

– Главный, вас понял, вопрос – считать ли противником перемещающуюся в городе бронетехнику?

– Гром-два, отрицательно. Часть техники захвачена и используется десантом. Всю технику, кроме средств ПВО, уничтожать только после визуального подтверждения от наземных групп, что техника принадлежит противнику, как понял, прием.

– Главный, вас понял, огонь после подтверждения.

– Верно, отбой!

Подполковник переключил связь на внутреннюю, громкую:

– Итак, господа, сейчас двадцать два семнадцать по местному времени, экипаж самолета Бейрут – Бендер-Аббас – Тегеран приветствует вас и надеется, что следующая посадка будет не в аду. Ну а сейчас, господа, начинаем концерт по заявкам…

…Патрулирование – одно из самых приятных мероприятий, какие ты можешь пережить на висящем над боевой зоной тяжелом штурмовом самолете. Двигатели выставляются на максимально экономичный режим полета – воздушный танкер подойдет к месту рандеву над заливом примерно в двадцать три тридцать, кто-нибудь из членов экипажа обязательно поставит какую-нибудь музыку, желательно легкую, не надрывную, позволяющую хоть немного почувствовать, что ты дома, – и полетели. Мерно гудят моторы, плывет картинка на большом, недавно установленном экране – черно-белая панорама перед глазами и яркие геометрические фигурки на ней – условное обозначение целей. Зеленый цвет – свои, красный – противник. Процентов шестьдесят желтый – не опознано. Оператор может вручную им присвоить красный или зеленый статус, но как распознать? Только если с земли поступит целеуказание.

Что же касается полковника Бульбы, он от такого полета готов был взвыть.

– Андрияш? – сказал он, сдвинув с головы наушники.

– Да, господин полковник? – отозвался молодой, недавно пришедший на борт лейтенант, математик с высшим образованием, из Екатеринбурга.

– Есть желание поиграть в угадайки?

– Э… так точно.

– Тогда смотри, – полковник ткнул пальцем прямо в экран, – видишь? Вот что этот грузовик тут стоит, на самой автостраде?

– Не могу знать, господин полковник.

– А надо бы. Ты можешь дать предупредительный выстрел рядом с ним? Не по нему, а рядом с ним?

– Так точно… господин полковник, он выглядит брошенным.

– Считай это проверкой вооружения.

– Так точно. – Лейтенант в темпе вальса пробежался по клавишам, и квадратик у стоящего на автостраде брошенного грузовика – «гражданское транспортное средство, не опознан» внезапно покраснел, превратившись в «транспортное средство противника». Еще нажатие клавиши – и на небольшом экранчике, используемом для наведения, появилось что-то вроде ракурсного прицела, заскакали, меняясь раз в секунду, цифры.

– Принял решение проверить оружие, дистанция четыре двести двадцать…

Молодой лейтенант пошевелил рукояткой управления огнем, чем-то напоминающей компьютерный джойстик, откинул предохранительный колпачок с красной клавиши:

– Наведение… средним – огонь!

Самолет почти не дрогнул, сказались амортизаторы и мощный дульный тормоз, установленный на пушке. В нескольких метрах от автомобиля вздыбился бетон, повисло небольшое облачко.

– Орудие два исправно, отклонений…

Лейтенант замер на полуслове – кто-то выскочил из кабины казавшегося брошенным грузовика, еще кто-то сбрасывал тент.

– Быстрее! Это замаскированная ЗУ! – зло закричал Бульба. – Цель опознана как зенитная установка…

Безобидный квадратик на экране сменился мигающим красным треугольником – цель первого приоритета. По связи самолета прошел сигнал тревоги – громкий, резкий, неприятный сигнал зуммера, словно колокол громкого боя на корабле.

– Сигнал выделен, цель на автосопровождении, дальность три восемьсот, огонь! – скороговоркой выговорил лейтенант.

Темный кузов грузовика окрасился пламенем от работы ЗУ, и почти сразу же зенитная установка исчезла в темном, клубящемся облаке разрывов.

– Цель поражена! Уничтожил ЗУ прямо по курсу, веду поиск целей.

– Гром-два, это Ворон-один, прижаты к земле агрессорами, просим помощи! У агрессоров имеется бронетехника, наши координаты…

Это и была та самая зенитная установка, которую обнаружили позже десантники на скоростном шоссе, – разбитая. Если бы самолет задержался в этом районе, возможно, он нашел бы и другие цели в стоящих неподалеку зданиях. Но «Громовержцу» поступил срочный вызов от терпящей бедствие команды спецназа, и он ушел из квадрата.


Спецназовцы оказались блокированными в каком-то торговом комплексе крупными силами противника, у которого было несколько скоростных, вооруженных пулеметами автомобилей и самые настоящие танки. Спецы засели на верхнем этаже и держали только его, комплекс был большой, и имеющимися силами они больше ничего не могли удержать. По ним били из крупнокалиберных пулеметов с перемещающихся автомобилей, а танки, стоящие неподалеку, выполняли роль баррикады и одновременно стреляли. Танк – не гаубица, они не могли достаточно высоко поднять ствол, чтобы поразить засевших на высоте людей, но они нашли другой способ. Любое здание держится на стенах или на колоннах, как любят строить в последнее время. Вот танкисты и выбивали методично колонну за колонной осколочно-фугасными снарядами, и часть здания уже осела вниз, а часть еще держалась. Но не приходилось сомневаться, что еще немного – и рухнет все здание, а кого не завалит – тех добьют исламисты.

– Ворон-один, ты еще там? Это Гром-два, мы вошли в квадрат.

– Ворон-один, мы всё еще здесь, но дела хреновые, все здание уже в трещинах. Они сейчас завалят нас.

– Вас понял, вопрос – вы можете обозначить цель?

– Мы можем обозначить себя, все, кто вокруг, агрессоры.

– Положительно, обозначь себя, Ворон.

Сразу несколько лазерных лучей врезаются в небо через проломы в крыше, выглядит как на дискотеке под открытым небом – только не до веселья.

– Вижу несколько лазерных лучей, вопрос – это вы?

– Положительно, это мы!

– Иду на заход, спрячьтесь и не стреляйте. Можем промахнуться.

Лейтенант уже обозначил цели, для верности – вручную. Местность буквально покраснела, квадраты, прямоугольники, треугольники, точки налезали одна на другую, сливались в яркое, кровавое пятно.

– Готовность?

– Есть готовность, все системы стабильны.

– Есть наведение, работаем в две руки, делай танки.

– Вас понял, делать танки.

Система вооружения позволяла теперь одновременно вести огонь из легкой и средней пушки, для этого установили амортизаторы и укрепили фюзеляж самолета. Танки можно было уничтожить ракетами «Вихрь», но самолет уже ложился на вираж, на широкую дугу, кренясь влево, и в таком случае единственным выбором оставалась длинноствольная пушка калибра 57 миллиметров.

Опытным путем установили, что для борьбы с танками наиболее подходящий режим огня – очередями по три. Андрияш решил отсекать по два, чтобы не рисковать отказом техники из-за экстремального режима работы. Левый борт самолета запульсировал пламенем от работы тридцатимиллиметровых скорострелок, на земле вдруг начался фейерверк, полетели в разные стороны брызги огня, и лейтенант сам нажал на кнопку огня, наводя прицел точно на МТО[51] танка.

Та-тах!

Пушка выплюнула два снаряда со стальными сердечниками, через пару секунд они достигли цели, врезались в тонкую броню и пронзили ее насквозь.

Та-тах!

Один из снарядов вбил обратно открытый люк вместе с танкистом.

Та-тах!

Стоящий рядом второй танк попытался сдвинуться с места и застыл, пораженный ювелирным ударом сверху в башню.

Та-тах!

На всякий случай – снова в башню, из-под которой уже показался дымок. На земле, там, где только что пульсировали белым маленькие, с муравья, фигурки людей, там, где работали несколько крупнокалиберных пулеметов, теперь было сплошное месиво.

– Ворон-один, прошу оценки эффективности.

– Гром-два, хорошо легло, основные огневые точки подавлены. Слева от нас есть снайперская позиция, какой-то дух несколько раз пытался пробить нас оттуда.

– Принято, посмотрим.

Бросив оружие, дух убегал по дороге.

– С одного выстрела, лейтенант? – спросил Бульба.

Вместо ответа Андрияш подвел перекрестье прицела и нажал на спуск, даже не меняя типа снаряда. Маленькая, белая, спасающаяся от смерти фигурка брызнула на экране, распадаясь на части…

– Молодец.

– Так точно.

– И наглец. Ворон-один, снайпера больше нет.

– Принято, спасибо. У нас была задача провести разведку северо-восточнее этой точки, агрессор пришел оттуда.

– Принято, Ворон-один, посмотрим.

– Спасибо за помощь, – совершенно по-граждански сказал находящийся где-то внизу, в кромешной тьме и в вот-вот готовом развалиться здании спецназовец. – Удачи вам, летуны. Мягкой посадки.

Каждый воюет по-своему. Кто-то – в кресле, не сказать чтобы мягком, но удобном. Кто-то – в кромешной тьме, в разорванном на части зонами соприкосновения городе, под градом пуль. Самое главное – не забывать, что достать могут и на высоте, и тогда придется воевать, как все. Экипаж «Пса» это знал и потому вместо лишнего термоса с кофе брал в самолет лишний автомат с подсумками. Проходили, знаем…

– Господин подполковник, земля просит провести разведку северо-восточнее от них.

– Район не зачищен, я сейчас поднимусь на предельную и пойду дугой. Опасаюсь, как бы не достали с гор, там нашими и не пахнет.

– Там штурмовики днем долбали.

– Но все ли раздолбали? Держите готовность.

– Принято.

Тональность рева двигателей изменилась, они зазвучали глуше и громче. Усиливая левый крен – этот самолет почти никогда не делал правых виражей, – «Громовержец» начал подниматься повыше в небо.

…Все побережье Персии со стороны залива выглядело так: береговая полоса, достаточно широкая, чтобы разместить там города, и горная гряда, невысокие горы, скорее плоскогорье, с пробитыми многочисленными дорогами, с брошенными по ущельям трубопроводами, а дальше гиблые места, пустынные и почти без воды. В горах можно было прекрасно разместиться и укрыться – поэтому-то и воспринял с таким опасением командир «Громовержца-2» предложение уйти северо-восточнее. Как раз там и можно было ожидать сюрпризов.

Самолет поднялся почти на предельную для него высоту, в машине стало ощутимо холодно, упало качество изображения на экране, двигатели жадно глотали разреженный воздух – и его все равно не хватало. Операторам пришлось бросить все силы на попытку получить более-менее приемлемое изображение.

– Надо сократить площадь сканирования, тогда мы сможем усилить сигнал, – сказал Андрияш, пытаясь разобраться в выдаваемой системой информации.

– Намного все равно не увеличим. Мы на пределе.

Из города продолжался исход. Мирняк, захваченный врасплох неожиданно начавшимся штурмом – самые умные давно уже убрались, и теперь убирались все остальные – с наступлением темноты начал выходить из города. Днем истребители-бомбардировщики базового и авианосного базирования наносили удары восточнее, пытаясь уничтожить дороги и воспрепятствовать тем самым возможному подходу подкреплений. На автомобилях из города выбраться было невозможно, и теперь в восточной части города они были просто брошены, где попало. Люди, взвалив на себя все, что только можно унести, часто – маленьких детей – покидали город.

– Я не могу понять, вооружены они или нет?

– Как бы то ни было – они уходят из города, а не идут в него. Опасности нет.

– Если это сматываются из города духи, все равно с ними придется разбираться.

– Если там и есть духи – там же полно беженцев, и удар ты не нанесешь… внимание!

Если одиночного человека система «сечь» уже не могла, то такую цель, как танк, засекала запросто. А то, что двигалось в город, сильно напоминало бронеколонну. И немаленькую… восемь машин.

– Внимание… Кажется, что-то есть. Техника… движется на… юго-запад. Движется не по основным дорогам… откуда здесь она?

Как потом стало известно, именно в горных массивах шахиншах приказывал прятать бронетехнику и снаряжение для возможной войны, все, что у него было. В горах есть пещеры, которые не засечешь с воздуха, есть тропы. Да много чего есть в горах. И об этом узнали экстремисты, немало жандармских офицеров, из тех, что делали эти закладки и готовились ими воспользоваться, теперь выступили «на стороне Аллаха».

– Гром-два Главному, наблюдаю колонну на окраинах города, восемь тяжелых единиц, возможно, враждебных. Из них – два танка, прошу разрешения уничтожить, прием.

– Гром-два, это Главный, вопрос – вы передаете картинку?

– Положительно, передача идет.

– Вопрос – колонна обозначена кем-либо как цель?

– Отрицательно, Главный, в этом районе нет наших сил, колонна на южной окраине города.

– Гром-два, вопрос – вы оцениваете колонну как враждебную?

– Положительно, Главный, мы считаем колонну враждебной, хотя она и не проявляет признаков враждебности.

– Гром-два, вас понял, продолжайте наблюдение, докладывайте обо всех действиях колонны. Мы пошлем группу проверить ее.

– Главный, вас понял.

Полковнику Бульбе все это казалось полным бредом – выяснять, что за бронетехника, с помощью наземных сил. Понятно же, раз сами они пришли с моря – значит, все, что идет со стороны континента, враждебно, и надо это уничтожать без разговоров. Нет же…

– Доложить, лейтенант.

– Веду цель, все системы стабильно.

– Не обозначил?

– Никак нет.

– Обозначь головной.

– Есть.

Лейтенант пробежался по клавишам – и головной прямоугольник сменил цвет с желтого на красный. Теперь, если поступит команда, они подобьют первую в колонне цель и остановят их.

– Лейт, ты можешь опознать головного?

– Никак нет, сейчас попробуем отфильтровать…

Лейтенант сделал скан-картинку в максимальном разрешении, вывел ее на вспомогательный экран и дал задание бортовому компьютеру очистить изображение. Электроника принялась за работу, офицеры внимательно наблюдали за ней.

– Похоже, бульдозерный нож… что-то типа гаубицы, но очень странная штука. Очень большая башня.

Бульба присвистнул. Он-то служил дольше и знал, что это такое:

– Хреновое дело. Это саперный штурмовой танк.

– Из семидесятых?

– Да, но это чертовски хреновая вещь. Видишь ствол?

– Короткий, господин полковник.

– Да, но калибр ни много ни мало – двести три миллиметра. Там тридцать зарядов, и каждым можно снести дом. И пулеметная башенка, видишь?

– Так точно.

– Там три пулемета. Один – четырнадцать и пять, совмещенный со стволом, и спарка «ДШК» – в бронированной поворотной башенке. Если эта штука не за нас и пройдет в город, она наделает таких дел…

– А почему теперь такие не делают?

– Почему, делают. Сейчас есть саперная самоходка, там такие же снаряды, их побольше – вот только башни поворотной у нее нет. А в городе – это не факт что хорошо, конечно, бронирование усилили, на самоходках этих, считай, сплошной бронекорпус, но вот повернуть башню так быстро, как делает это танк, они не могут. Город – это ближний бой, тут именно танки нужны. А они разве что в запасных остались. Они поворачивают…

– Так точно, идут к центру города.

Внизу колонна продиралась через наспех сложенные баррикады, саперный танк, опустив бульдозерный нож, с упорством носорога пер вперед, расталкивая в стороны сгрудившиеся на улице машины.

– Господин полковник, может, попытаемся их остановить?

– Нельзя.

– Павел, поступил приказ смещаться южнее и выходить на исходные, – предупредил Близнюк. – Там внизу будет группа.

Самолет ощутимо пошел вниз, чувство, как спускаешься на лифте. Изображение улучшалось, они неслись над городскими кварталами.

– Гром-два, это Главный, в районе поиска присутствуют зенитные установки. Гром-три попал под огонь и получил повреждения.

– Вас понял.

Лейтенант летал на «Громовержцах» больше двух лет, но впервые у него было настоящее дело. Нет, дела были, «Громовержцы» были самыми востребованными самолетами в «мирное» время в авиации, за два года он совершил примерно пятьдесят учебных и сорок один боевой вылет на охоту за террористами, из них двадцать девять результативных. Но впервые за все время боевой работы им реально грозила опасность.

– Господин полковник, а из чего соседей могли достать?

– Ты что, дрых на инструктаже? Здесь есть пушки калибра восемьдесят восемь и сто семь миллиметров, зенитные, с радарным наведением. Из сороковых, но все переделаны на барабанное питание и на колесном ходу. Если реактивный самолет они не достанут, то нас только так, а сто семь миллиметров – это прощай, Родина, с гарантией. Так что секи как следует, проспишь – три с половиной километра падать.

– Есть…

Вспотели руки – Андрияш по совету Бульбы сшил себе перчатки из тонкой кожи, чтобы чувствовать пальцами то, чего ты касаешься, и в то же время чтобы руки не потели. Вообще-то, не он сшил, а его… дама сердца… пока. И хотя вместо штурвала перед ним был всего лишь джойстик, клавиатура и панель с кнопками, он все равно чувствовал себя летчиком, и перчатки оказались сейчас как раз кстати, чтобы скрыть мгновенно и обильно проступивший пот.

Полковник незаметно глянул на своего молодого напарника, которого он учил, чтобы передать ему потом самолет, и чтобы он потом так же научил какого-нибудь желторотого птенца сеять огонь и смерть с неба. В тусклом зеленом свете отсека управления лейтенант напоминал вампира, по щеке его текла капля пота, но он не отвлекался от управления огнем, чтобы не проворонить цель. Страшно, до дрожи страшно, но вида не показывает, молодец. Полковник вспомнил, как он сам первый раз поднялся на борт «Громовержца» и как ему было страшно. Это была еще пятая модель, в экипаж которой входили целых десять человек, потому что оружие тогда перезаряжали обоймами. В первом учебном полете, когда самолет валился на борт, а командир огневой группы орал на всех последними словами, – он набил себе шишек, ударившись обо все, обо что только можно было удариться. У группы наведения, в которую тогда входило четыре человека, был свой закуток, но там все стенки специально обили мягким материалом, и падать было не больно. А в бывшем десантном отсеке, переделанном теперь в одну большую орудийную башню, горел жуткий красный свет, выступающие казенные части пушек, эжекторы, вентиляция, отводящая пороховые газы, холодина и рев четырех турбовентиляторных двигателей – наушники они не надевали, чтобы слышать команды. Его делом было следить, чтобы у «пятьдесят седьмой» – все новое – это хорошо забытое старое – всегда было что-то в обойме, потому что тогда она заряжалась обоймами по пять. Он был просто казак, который никогда не летал на самолетах, он занимался охраной аэродрома, где базировались «птички», потому что, не имея возможности ответить им в воздухе, многие не прочь были бы рассчитаться и с ними и с экипажами на земле. И вот получилось так, что в одном экипаже был некомплект заряжающего, а заряжающему особо ничего знать и не надо, знай себе заряжай. К нему, дураку, летуны и подошли… что ты в БАО[52] корячишься, иди к нам, у нас двойной оклад летный, надбавка за опасные условия работы, выслуга год за полтора даже в относительно мирное время, а когда у всех год за два идет – у нас считают год за три. И в летной столовой харчиться будешь, а тогда кормили не особо сытно на территориях, как следует мелиорацию еще не сделали, это сейчас сады кругом, а про летную столовую со сгущенным молоком и шоколадом на столах и про литр молока[53] в день все БАО слыхало и слюни пускало. Не в последнюю очередь он согласился из-за молока, по которому сильно скучал. Обоймы к пятьдесят седьмому лежали в специальных держателях, он схватил обойму, повернулся, и в этот момент самолет бросило вниз воздушным потоком, и он вмазался всем телом в казенник зенитки, руки были заняты, и он раскровенил себе все лицо. Тогда он начал сомневаться, что поступил правильно. А потом, на втором их боевом вылете – системы наведения тогда были хреновые, только радар, наподобие морского или артиллерийского – он уже пожалел. Они летали над горами, днем, как психи, потому что надежных приборов ночного видения не было, и так получилось, что они пропустили зенитку, и она врезала по ним со скального балкона. Он сначала зарядил пушку и только потом увидел совсем рядом со своей ногой рваную дыру в фюзеляже размером с кулак. Но рефлексировать было некогда, и он повернулся за новой обоймой, обеспечил работу орудия. Хреново стало только потом…

А сейчас… они сидят вдвоем на посту наведения настоящего воздушного крейсера, если и не линкора, то крейсера точно, и его напарник боится, но вида не показывает. Молодец – значит, толк будет. На борту «Громовержца» – не лучшее место для рефлексий.

Тряхнуло – на сей раз ощутимо, и ровная песня двигателей на мгновение прервалась, но потом они взвыли с новой силой, самолет заложил резкий маневр, отваливая влево.

– Что за черт?

– Что-то взорвалось. Запускай самоконтроль.

– Есть.

– Василий, что там у нас?

– Замаскированная зенитка, вы что там, заснули?!

– Уймись, работаем…

– Борт ноль-семьдесят один, все системы стабильны… – доложил речевой информатор приятным женским голосом.

Самолет отклонился еще влево, заходя на круг. Если по нему промахнулись, то второго шанса он уже не давал.

– Это ведь жилой дом… – сказал Андрияш, глядя на данные системы, которые она выдала на экран.

– Давай и не подходи близко, можешь получить еще.

– Понял, дальность пять сто, наведение… огонь!

С правого крыла сорвалась огненная стрела, ушла к земле полыхающей кометой и разо