Десантники Великой Отечественной (fb2)

Десантники Великой Отечественной [к 80-летию ВДВ]   (скачать) - Михаил Яковлевич Толкач

 Михаил Толкач
Десантники Великой Отечественной. К 80-летию ВДВ


Часть первая


Маневренная, комсомольская…

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

В. Лебедев-Кумач


В один из теплых сентябрьских дней 1941 года в поселке Зуевка – сто километров восточнее города Кирова – появилась группа военных. За плечами вещевые мешки-сидоры, а в руках – легкие чемоданчики.

К председателю райисполкома стремительно вошел крепыш-майор в кожаном реглане и летчицкой фуражке. Крупный планшет через плечо.

– Командир будущей воздушно-десантной бригады! – представился военный. – Вам, должно быть, сообщали о формировании здесь воинской части?

Председатель райисполкома, измотанный вконец хлебозаготовками, лесоповалом, мобилизацией автогужтранспорта, закладкой впрок топлива, сдержанно подтвердил:

– Докладывал военком. А чем помочь – ума не приложу…

– Выполнять приказ ГКО – все понимание! – жестко остановил его майор. Кожаное пальто его распахнулось, открыв на гимнастерке орден «Знак Почета» и значок парашютиста – на подвеске цифра 135.

– Под штаб и службы с политотделом годится здание райвоенкомата. Котловое довольствие можно организовать в столовой бумажной фабрики…

– Давайте-ка, товарищ Тарасов, перенесем разговор в райком партии. – Предрика поднялся. Вышли из кабинета вместе.

У майора Н.Е. Тарасова был немалый опыт службы в парашютно-десантных войсках.

Заслуженный мастер спорта, неоднократный рекордсмен и чемпион СССР и Европы по прыжкам с парашютом, Алексей Иванович Мухортов, проживающий ныне в городе Пятигорске, служил и дружил с Николаем Ефимовичем на Дальнем Востоке. Вместе с Тарасовым создавали и совершенствовали парашютные войска в Особой дальневосточной под руководством знаменитого В.К. Блюхера. Одновременно получили звание мастеров спорта СССР, одним указом были награждены орденами «Знак Почета» в 1936 году.

Из Харькова батальон особого назначения, где я служил, передислоцировался в город Спасск-Дальний. Вскоре к нам прибыл новый комбриг – капитан Николай Ефимович Тарасов. Среднего роста светлый шатен. Порывистый, горячий. Делал все быстро, с горячностью. Того же требовал от подчиненных.

Алексей Иванович описывает практические действия Тарасова. Особенно запомнилась ему «война» за пустовавший эллинг (ангар) дирижаблей. Новый комбат добился своего: оборудовал первый в Советском Союзе городок десантной подготовки.

В 1936 году 3-й особый был преобразован в 5-й авиадесантный полк, и командиром его назначили Тарасова. А еще через год полк стал 211-й воздушно-десантной бригадой. Николай Ефимович получил очередное воинское звание и вступил в командование новым соединением.

Об успехах авиадесантников Тарасова можно судить по материалам армейской газеты ОКДВА «Тревога». Известный журналист и писатель Евгений Рябчиков посвятил небесным бойцам не один материал, выделяя особо роль комбрига как умелого организатора, строгого воспитателя парашютистов, которые на маневрах показали высокую боевую выучку, заслужив похвалу Маршала Советского Союза В.К. Блюхера.

Командиры и политработники в Зуевке начинали с нуля. Местные партийные, советские органы, военный комиссариат делали все возможное, чтобы создать условия для боевой выучки и сносного быта людей. Помещения для личного состава, пищеблоки, аэродром, стрельбища и многое другое в конце концов нашлось в городке и его окрестностях. Жители охотно помогали военным. Руководство Кордяжской бумажной фабрики, основанной еще в 1812 году, выделило десантникам рабочую столовую, кухонный инвентарь, мебель, посуду. Потребовались укладчики парашютов, и командование бригады обратилось по радио к населению. Наутро следующего дня прибыли женщины-добровольцы. Даже больше, чем требовалось…

Комплектовалась бригада из молодых людей Кировской, Молотовской областей и Удмуртской АССР. Рядовой состав призывался из молодежи 1922 года рождения, не служившей в Красной Армии. Была часть добровольцев с 1923 года. Бригада была комсомольской – до 80 процентов членов ВЛКСМ. Только трое в бригаде одолели рубеж 35 лет – командир, его заместитель по тылу и начфин. Из запаса были призваны сержанты и старшины. Командный состав, как правило, обстрелянный.

Петр Максимович Черепов сообщает:

«В августе сорок первого мне стукнуло 18. Самостоятельно работал уже три года – машинистом компрессоров и насосов на Соликамском целлюлозно-бумажном комбинате. 22 июня 1941 года подал заявление: «Хочу на фронт». Направили меня в летное училище. А там – заминка. Не помню уже почему. Встречаю комбинатских ребят – едут в десантники. А мне ждать чего?.. Без меня всех фашистов перебьют!.. Так очутился на речке Чепце, в десятой роте лейтенанта Ивана Александровича Гречушникова. Душа командир – белофинскую прошел, в десанте под Хельсинки побывал. Имел орден Красного Знамени. Тогда это была редчайшая награда. Да и мой взводный, младший лейтенант Виктор Федорович Пархаев, из бывалых десантников-парашютистов, освобождал Бессарабию от румынских бояр, а потом Прибалтику.

Я был на седьмом небе от радости – пойду в бой десантником!.. Лишь небольшие тучки на моем радужном небе – долго, показалось, занимаемся учебой. Скорее на войну!»

«Добрый день! Разволновали Вы меня своим письмом очень. Вы спрашиваете: кто такой Александр Степанович Куликов?..

Родом он из кубанской станицы Павловской. Отец его был красным партизаном еще в гражданскую войну. Саша был пятым из шести детей в семье. Жили туговато. После школы он поступил в Пермский университет и окончил его в 1936 году по физическому отделению. Когда учился, очень, очень любил математику, решал самые трудные задачи, как говорится, с лета. Как-то быстро сходился с людьми, был ласков и приветлив душевно. Отдавал все, что у него ни попросят. Деньги, вещи, книги… Любил детей. Любил делать доброе людям. Немного пел, немного играл на гитаре. Был бесконечно нежен в семье».

«Сын! Как это здорово! Сколько радости и надежд стоит за словом. – Это из письма Саши. – Естественно, тебе будет нелегко с двоими, но ты русская женщина и способна преодолеть трудности. Мы рождены в тяжелые годы, личного счастья нам отведено мало. Так будем жить для будущего наших детей. А их будущее, далекое будущее, верно, будет светлым и радостным! В наших руках ключ их счастья, и мы вручим его нашему молодому поколению».

Это он писал, когда узнал о сыне. Уехал в армию, когда я была в положении. И ему было 30 лет.

Перед отъездом в часть мой отец сказал: «Поступил бы на оборонный завод, не отправили бы на фронт…» Саша ответил строго: «А кто тогда будет защищать Родину?»

Так вот был воспитан Саша. Все мечтал увезти меня с детьми на Кубань. Хотелось ему жить в Ейске, на берегу Азовского моря, и детей своих иметь «на каждую нотку – по куличонку»!.. На фронт ушел в звании младшего лейтенанта, командиром минометного взвода в десантной бригаде».

Процитировано письмо Валентины Николаевны Куликовой, жены десантного командира. А вот бланк-заготовка красноармейской газеты «Боевой натиск». Пожелтела от времени шершавая бумага. На ней карандашные строки:

«Пока жив и совершенно здоров, чего и вам желаю. Вот и все, что имею право сообщить. Существует мудрое правило: говори человеку только то, что ему необходимо знать – ни слова больше. Когда кончится война и я буду иметь счастье быть с вами, будем вспоминать о тяжелом времени, прожитом русским народом. А русский народ заслуживает, чтобы о нем писали, говорили, восхищались им, думали о нем. И я счастлив, что с тобою, Валенька, принадлежим к семье этого великого народа», – так писал десантник Куликов своей жене в Ижевск.

«В сентябре 1941 года я окончил военный факультет 2-го Московского мединститута, – вспоминает Николай Васильевич Попов. – Попал в распоряжение командира 1-й МВДБ. Вместе с сокурсниками прибыл в Зуевку. Нас принял комбриг Н.Е. Тарасов. Меня назначили в первый батальон, Альперовича – в четвертый… Мы гордились, что попали в десантную часть, комсомольскую по своему составу и боевому настрою».

И необстрелянные десантники вроде врачей, и ребята из дальних, глухих весей Руси – таких в бригаде было подавляющее большинство, – и командиры, понюхавшие пороху, – все в 1-й маневренной побаивались крутого нрава комбрига. Тарасов строго взыскивал за малейшую провинность, взрывался, замечая упущения по службе, небрежение в обмундировании или отношении к технике и оружию.

Самого комбрига Н.Е. Тарасова видели всегда подтянутым, сосредоточенным. На его округлом лице редко селилась улыбка. Он не курил и не пил. Отменно владел снарядами физподготовки: крутил «солнце» на турнике, играл двухпудовой гирей, как мячиком, на лестнице легко перебирал руками все ступеньки доверху. В ходьбе был неутомим – увлекался охотой. Правда, не отличался он разговорчивостью, словно оберегая свою душу от стороннего глаза.

Комбриг требовал больших физических нагрузок в батальонах и отдельных ротах. Пробежки с полной выкладкой, переходы по резко пересеченной местности, марш-броски на 10–15 километров в ночное время – это было нормой жизни в бригаде.

– Командир должен быть примером во всем! – Приказы Тарасова отличались непреклонностью и тоном непререкаемости. – Десантник – не барышня кисейная, а смелый, сильный, отважный и преданный Родине боец Красной Армии. Вот вам программа подготовки соединения к боевым действиям!

Командиры парашютно-десантных батальонов – И.И. Жук, А.Н. Струков, И.Ф. Булдыгин, А.Д. Вдовин, – имеющие весомый багаж службы в Красной Армии, были единомышленниками в обучении, воспитании новобранцев, будущих десантников.

«Здравствуйте, дорогие папа и мама!

Учеба моя кончилась. Не время учиться, когда наша Родина находится в смертельной опасности, когда злейший враг всего человечества – фашизм – пытается поработить нашу страну.

Я получил документы о досрочном окончании академии и сейчас ожидаю назначения на работу.

Думаю, что мне не надо успокаивать вас, ибо вы сами понимаете, что мы должны разбить фашистов. Очень возможно, что нам, всем четверым, придется быть на фронте, так вы должны гордиться тем, что ваши четыре сына будут защищать родную землю.

Мои друзья уже мобилизованы на фронт. Куда меня пошлют, я еще не знаю. Ожидание томительно. Скорее бы в бой! Увидимся тогда, когда разгромим фашистов.

Ваш сын Михаил Куклин».

* * *

Кадровик подал Мачихину папку – познакомиться с кандидатом. На крупной фотографии – парень в гимнастерке. Одна «шпала» в петлицах. Русское скуластое лицо, брови широкие, прихмуренные, будто обидой сдвинуты. Губы сжаты твердо, очерчены четко.

«Куклин Михаил Сергеевич. Родился 22 мая 1909 года в Самаре. В 1924 году вступил в комсомол. Из рабочих. Окончил школу ФЗУ. Работал слесарем в главных железнодорожных мастерских станции Самара… Принят в ряды ВКП(б) в 1929 году как рабочий от станка, а в 1932 году избирается секретарем Второго райкома ВЛКСМ города Самары.

Прохождение службы в Красной Армии. Военная специальность: парашютист-десантник. Совершил 12 учебных прыжков с самолетов. Во время срочной службы избирался отсекром партийного бюро части. После увольнения в запас был помощником начальника политотдела железной дороги имени В.В. Куйбышева по комсомолу. В 1937 году избирается секретарем Пролетарского райкома ВЛКСМ в родном городе на Волге…»

Старший батальонный комиссар отложил папку: не любил брать на веру бумажные сведения. Поглядишь разок мужику в глаза, за цигаркой перекинешься словами, в деле увидишь – иная цена человеку.

– Пойдет! – сказал он.

Кадровик строго остановил его:

– Изучили все документы, товарищ Мачихин?

– Комсомолу верю!

– Верить, безусловно, нужно, Александр Ильич. Сомнение высказывалось. Учтите, пожалуйста.

Мачихин перевернул личную карточку Куклина.

«В июле 1937 года исключен из рядов ВКП(б) как враг народа. Снят с должности секретаря Пролетарского райкома ВЛКСМ города Куйбышева…»

Задумаешься!.. Подбирается-то комиссар отдельного воздушно-десантного батальона.

* * *

«Здравствуй, Петя!

Очень обрадовался твоему письму. Вот уже 17 суток нахожусь в резерве Управления пропаганды Красной Армии – жду приказа о назначении. Почти половина ребят нашего курса уже назначена и разъехалась по воинским частям. Ждать страшно надоело. Тревожно как-то: забыли обо мне, что ль?

С приветом. Твой брат Михаил».

* * *

Откликнулся из Тольятти старый самарец, бывший работник горкома комсомола и Дзержинского райкома ВКП(б) Яков Георгиевич Мирсков, отдавший Советской Армии лучшие годы своей жизни:

«С Куклиным М.С. впервые встретились в 1933 году. На Барбашиной поляне участвовали в семинаре комсомольских работников. Михаил Сергеевич был подвижным, веселым парнем. Принципиальный. Не терпел лжи и фиглярства. В моем понимании то был настоящий комсомольский вожак и отличный человек.

Второй раз пути наши сошлись в доме Петра Антипова, пропагандиста и лектора горкома партии. Спорили о поэзии Ивана Булкина, работника Трубочного завода. Позднее вновь встретились у самого Вани Булкина. Михаил Сергеевич любил литературу, сам исполнял частушки-припевки, знал басни и стихи многих поэтов.

Помню, Иван Булкин читал нам наброски своей поэмы «Суоми». Куклин по праву близкого друга бросал реплики: «Вот тут хорошо!», «Недодержал, брат! Придется еще думать», «Ай да Ваня!» Когда Булкин закончил чтение, Михаил Сергеевич серьезно сказал: «Бестолочь попадается, Ваня, в твоих стихах. Вот сделай, чтоб один толк!»

Осенью 1939 года по партийной мобилизации мы оба попали в Красную Армию. Но встретиться не пришлось».

* * *

– Молодой парень из рабочей семьи и вдруг – враг народа! Чепуха какая-то! – Мачихин насупился, похлопал ладонью по папке.

– Окончательное слово за вами, товарищ старший батальонный комиссар. Ходил Куклин с волчьим билетом почти полгода. Кое-как устроился слесарем ликеро-водочного завода. Надо полагать, извелся парень донельзя…

Мачихин, военный комиссар вновь формируемой 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, за вами приговор: брать или не брать?.. Думает Александр Ильич. Сам он пришел в Красную Армию в 1930 году. По путевке Ленинградского комсомола. Почти одногодок Куклина.

Кадровик нарушил молчание:

– Документально утверждается: после решения февральского тысяча девятьсот тридцать восьмого года Пленума ЦК ВКП(б) товарищ Куклин Михаил Сергеевич восстановлен в рядах партии большевиков без замечания…

Это ведь опять только бумага!.. Не затаилась ли в душе обида на всех и вся?.. Сотни десантников должны верить своему комиссару. А им светит впереди крутая передряга – бригада в тыл фашистов нацелена.

Комиссар бригады Мачихин окончил Военно-политическую академию имени В.И. Ленина, ту же, что и Куклин.

Думай, комиссар парашютистов, не промахнись!

– Куйбышевский обком партии в тридцать девятом году направил Куклина на учебу в военную академию. Надо полагать, в Самаре знали Куклина! – заключил кадровик.

Мачихин прихлопнул папку.

– Комсомол не подведет! Разрешите отбыть в расположение части? – Старший батальонный комиссар лихо прищелкнул каблуками хромовых сапог.

– Дойти вам до победы, Александр Ильич! – Кадровик, явно довольный исходом разговора, проводил Мачихина до порога.

Комиссар парашютистов подмигнул ему:

– Будем стараться!

Это было в сентябре 1941 года.

* * *

«Передо мною большая папка документов – фотографии, письма, справки, мандаты, выписки из архивных дел, удостоверения – все о брате, Михаиле Сергеевиче Куклине. Собрано по крупицам за многие годы.

Пацаненком пришел Миша в паровозное депо Самары. Обтирщиком машин. Ему было двенадцать лет. В Поволжье – голод. То был 1921-й, смертный год на Волге…

Вот групповая фотография 1927 года – тридцать два ученика железнодорожного училища ФЗУ. И преподаватели с ними. А позади группы – большой макет паровоза, сработанный руками «фабзайцев». В центре – Минька Куклин. А вот снимок 1930 года – комитет ВЛКСМ паровозного депо Самары. В числе комитетчиков – коммунист Михаил Куклин. У парней взгляд твердый, сильный, мозолистые руки. Еще снимок. Смеются ребята. И Минька Куклин с двухрядкой. Это уже 1935-й. Красноармейцы. На обороте стихи-самоделки.


Под ветром, несущимся к смерти,

Над милой землею в цвету,

На жутком втором километре

Ты схватишь кольцо на лету.


Это товарищи по службе в Красной Армии написали при увольнении из парашютной части, когда Михаил проходил срочную службу в РККА…

П.С. Куклин, инженер дистанции связи. Гор. Куйбышев».

* * *

Вагиз Зиновьевич Гайнуллин прошел войну, как говорится, от звонка до звонка. Не просто прошел – два ордена Отечественной войны не за так дали!.. С теплотой вспоминает он своего первого комиссара.

– Построил нас командир батальона Андрей Дмитриевич Вдовин. Представляет: «Военный комиссар Куклин». Старший политрук запомнился мне. Среднего роста, чернявый, веселого характера. Первое, что сделал: перед строем рассказал свою биографию. Потом встречался на учениях. Он был хорошим парашютистом. Ко всем людям у него был свой подход. Умел отругать как следует и доброе слово сказать вовремя не скупился. Старательно все объяснял. Кто не понимал, сам показывал, как делать. Все бойцы его уважали, как наставника во всем… Большинство из нас было из деревень. На паровоз смотрели, как на чудо. Да и оторвались от дома первый раз в жизни. Сами представляете, как важно было видеть понимание командиров, даже просто ободряющий взгляд старшего. Как нам представлялось, комиссар наш заботился о нас, как о родных…

* * *

Отаборились роты на привале. Дымок сизый самокруток. Командир отделения Иван Пепеляев сидел на сваленной ветром осине. К нему – Куклин. Устало вытянул ноги, едва не соскользнув наземь. Пепеляев поддержал комиссара за плечи.

Батальон достиг намеченного рубежа – километров десять отмахали с полной боевой выкладкой. Ребята распарились в переходе по заболоченной впадине.

Ветер завихрял сухой лист, натужно посвистывал в голых ветках берез. Тяжелая туча наползала, казалось, зацепит верхушки высоченных елей. Падали редкие снежинки.

– О чем думаешь, товарищ Пепеляев? – спросил Куклин.

– Думаю, товарищ комиссар, про сына. В день отъезда народился, четвертого октября…

– Великан? В отца небось?

– Не видел… – Сержант вздохнул. – Какая доля выпадет ему… Неужто, как мне, воевать?.. А, товарищ комиссар?

– Не должно б…

– А жизнь так хорошо налаживалась… Сколько мы полос вдоль железной дороги насадили – загляденье!.. Уже зайчишки завелись. Придется ли с ружьишком сходить на охоту?..

– А чего ж, вернемся и сходим… Жить еще лучше станем. Разгрохаем фашистов. Другие враги притихнут, уверен…

– Отец погиб на гражданской… Хлебнули горького – целая рота осталась… мал мала меньше. А кормилица – мать одна…

Поземка заструилась белыми ручейками через прогалину, и еще тоскливее трубил ветер в безлистом лесу.

– И как же это мы его до самой Москвы пустили? Как по-вашему, товарищ комиссар?

Не знает что сказать военный комиссар. И внезапность нападения. И отмобилизованность дивизий фашистов. И резервы танков и самолетов… Обо всем этом сто раз говорено на политбеседах, на собраниях. А вот у солдата скребут кошки на сердце. Где же найти ему ответ?..

– Будем мы в Берлине. Пропасть мне на этом месте!

Вышло это по-мальчишески, и оба согласно улыбнулись, сержант и военный комиссар.

* * *

Мачихин, сильно отталкиваясь палками, уходил к речке Чепцу. Михаил Куклин умел бегать на лыжах, но тягаться с быстроногим комиссаром бригады – дудки!..

Александр Ильич взял за правило в Зуевке раз в неделю с комиссарами батальонов тренироваться в ходьбе на лыжах. В длительных пробежках проверял он выносливость подчиненных, исподволь готовил их к дальним переходам.

Куклин нагнал Мачихина лишь на взлобке. Александр Ильич опирался на палки и с улыбкой наблюдал, как Михаил Сергеевич взбирался по склону к вершине.

– Лесенкой, лесенкой, комиссар! – подбадривал он громко.

Михаил Сергеевич отдышался и напомнил Мачихину о своем рапорте насчет отправки на фронт.

– Опять двадцать пять! – Комиссар бригады с силой воткнул лыжные палки в снег.

Насупился Куклин.

– За грибами с курсантами наведывались в Сходню, а теперь там фашистские солдаты. Понимаете, Александр Ильич, фаши-исты?!

– Понимаю! Понимаю, Миша… Думаю, на всех горячих войны хватит. Не торопись. Учись и учи других! – Комиссар бригады дотянулся кольцом палки до ветки, пригнул ее. Рдяно сияли ягоды рябины. Мачихин отломил кисть, поднес к носу.

– Непередаваемо!

Михаил Сергеевич притулил палки к дереву, быстрым движением рванул комиссара бригады за локоть и толкнул плечом. Мачихин вмиг очутился в снегу. Лыжи сорвались с ног и, заскользив, укатились вниз. Куклин смеялся ребячливо:

– Слабость стойки, товарищ старший батальонный комиссар!

– Одержим! Все приемчики, понимаешь… А субординация?..

– Мы десантники! – Куклин подал руку, помогая Александру Ильичу подняться.

Возвращались в Зуевку под завывание холодного ветра. Белая муть застилала небо. Мачихин бил лыжню без перемены. Куклин упрямо старался обогнать его, и две дорожки пролегали в снегу рядом.

Вот и первые дома городка. У избы под номером 24 по улице Урицкого Мачихин задержал Куклина – тут квартировал комиссар 4-го отдельного парашютно-десантного батальона.

– Два дыха в избе – и крой к десантникам! Гармонь не забудь! Служба не кончается…

Михаилу Сергеевичу хотелось побыть одному, написать письмо брату на фронт. И утомился за день. Не первую неделю занимаются обучением бойцов. Мачихин догадывался, о чем жалеет Куклин.

– Ребята подбились не меньше нашего. Сколько посадок в ТБ-три?.. Потом – марш с полной выкладкой. И про Москву думают так же, как мы с тобой. Не сомневаюсь. А завтра… Что же завтра? Это и гложет их душу. А где же комиссар?.. А комиссар вот он, с гармошкой, улыбающийся, уверенный в себе, сильный духом. Был в лесу за городом. Только что. На лыжах ходил. Не верите?.. Вот гроздь рябины. Как пахнет! Нашей землей пахнет, советской!

Мачихин вынул из-за пазухи ветку лесной рябины, понюхал ее еще раз и передал Куклину.

* * *

«Здравствуй, Петя!

После многолетнего перерыва совершил свой 13-й прыжок. Здесь мои бойцы овладевают этой специальностью. А после прыжка всякий человек становится смелее и решительнее. Скоро со своими орлами начну истреблять вшивых фрицев. Вятские ребятишки сейчас совсем неузнаваемые, и думаю, что станут они гвардейцами.

Вот сейчас немного жалею, что я старый холостяк, что у меня нет сына, но жить хочется и хочется верить, что я побываю не в одной операции и увижу нашу полную победу над ненавистным врагом.

Твой брат Михаил Куклин».


Накануне

Кругом огни,

огни,

огни…

Оплечь – ружейные

ремни.

Александр Блок


Шли напряженнейшие недели битвы за Москву.

Гитлеровцы стучались в ворота Первопрестольной. Разведывательный танк фашистов был подбит прямой наводкой зенитчиками в районе Химок.

В полукольце врагов Тула.

Под Каширой советские бойцы сдерживали рвущихся к Рязани мотоциклистов и танкистов неприятеля.

Передовые отряды захватчиков переправлялись через канал возле городка Дмитрова, севернее столицы…

Москву нещадно бомбили враги. Попадание на Арбате в Театр имени Вахтангова, в пристрой Большого театра, в здание МГК на Ильинке, в памятник Тимирязеву на бульваре…

«Большие здания в городе Куйбышеве заняты правительством, наркоматами, московскими учреждениями, – писала в Зуевку Анна Федоровна Фокина, жена помощника начальника оперативного отделения штаба МВДБ-1 Ивана Феоктистовича Шебалкова. – Работаю на 4-м подшипниковом. За станками полно москвичей – эвакуировались с заводом вместе. Живу в Линдовском городке. Мерзнем в бараке – дров нет… Как же это, Ваня, Москву-то?.. Нет силы, что ли?.. Напиши, Ваня!»

«Что ответить жене?» – Иван Феоктистович и рад бы на фронт укатить… Бывая в поселках, где размещались батальоны и роты бригад, Шебалков видел смелых, сильных ребят – двинуть бы их защищать Москву!.. Но командование соединения жало на боевую физическую тренированность личного состава.

– Учить! Закалять! – требовал комбриг Н.Е. Тарасов.

– Воспитывать! Окружать заботой! – настаивал комиссар бригады А.И. Мачихин.

– Коммунисты и комсомольцы, быть в первых рядах атакующих! – наставлял начальник политотдела бригады Ф.П. Дранищев.

Напряжение советского народа передавалось десантникам – они упорно грызли науку войны. Шествие врага по родной земле ожесточало бойцов и командиров. И вызывало недоумение: «Почему сидим в тылу?» Научились владеть винтовкой, бросать гранаты – давай бой! На помощь истекающим кровью под Москвой братьям по оружию!..

– Война назначила нас на должности управлять людьми. Вести вперед, к победе. Вести, возможно, через смерть. – Комиссар бригады Мачихин строго оглядывал политруков, комиссаров, сотрудников политического отдела. – Война проверяет нас жестокостью и огнем. И тут за ценой не стоят! Только победить! Придет и наш звездный час, товарищи. Достойны ли мы назначения быть впереди сражающихся с фашистами?.. Вот вам весь текущий вопрос, товарищи мои боевые!..

И шли комиссары, политотдельцы в роты, взводы. В походе – рядом с бойцами. Несли на плечах боевой груз. Волокли минометы и пулеметы. Потели. Задыхались. Бежали изо всех сил. До последнего. Вместе с бойцами. Наравне с бойцами.

О жизни в Зуевке вспоминает Петр Максимович Черепов, бывший укладчик парашютов 4-го отдельного парашютно-десантного батальона, ныне работник Соликамского целлюлозно-бумажного комбината:

«Наша 10-я рота размещалась недалеко от железнодорожной станции, в двухэтажном доме.

Меня направили на курсы инструкторов укладки парашютов. Там я подружился с Кошафом Тезединовым из 12-й роты. Строгая была учеба. После прыжков парашюты нужно сушить. А где?.. Комбат придумал: в районном клубе! Командование бригады разрешило. Вот сперва идет кино или выступает наша самодеятельность, а к полночи зал занимали мы. Почти до утра возишься, а с рассветом – опять занятия. Комбат Вдовин и комиссар Куклин часто выводили роты в поле, в лес, учили ходить по азимуту, строить еловые чумы, разводить бездымные костры, владеть холодным оружием. И всегда рядом с нами командиры. Батальонный комиссар Куклин, наверное, успевал побывать в каждом взводе, побеседовать с бойцами, рассказать о фронтовых новостях. Помню, как после принятия присяги Михаил Сергеевич Куклин поздравлял нас, призывал дорожить честью советского воина, быть верными сынами своей Родины…

Через несколько дней после принятия присяги в Зуевку приехал генерал Герой Советского Союза знаменитый летчик А.В. Беляков. По поручению Верховного командования он проверял готовность бригады воевать. На смотре наш 4-й батальон был лучшим в бригаде, а 10-я рота – лучшая в батальоне. В завершение проверки нас подняли по тревоге. Полная выкладка за плечами. Тащили лодки-волокуши с минами, с минометами… Бригада разделилась на две группы. За двадцать километров от Зуевки должен был грянуть встречный «бой». Шли ночью по компасу. 10-я рота прокладывала путь батальонной колонне. Бить в снегу лыжню – куда как трудно!.. Выматывались до упаду. А рядом – комиссар Куклин. Заметив выбившегося из сил бойца, сам вставал во главе и прокладывал лыжню. И, верите, становилось как-то легче, будто и утомление исчезало. Да еще думали мы о боях под Москвой: там-то люди жизни отдают!.. А «бой» не грянул – в дороге по рации нас вернули на место базирования».

22 декабря 1941 года 1-я маневренная воздушно-десантная бригада начала отсчет километров на запад. Три эшелона спешно, по «зеленой улице», гнали железнодорожники к Москве.

Столица встретила десантников настороженно: баррикады, ежи, надолбы, здания раскрашены, стекла перечеркнуты накрест белыми полосами бумаги. Среди деревьев на бульварах – колбасы воздушного заграждения, позиции зенитных батарей.

Разместились в Московском авиационном институте.

– Погоним фрицев! – радовались бойцы.

– На какой участок попадем? – гадали командиры, ожидая возвращения Тарасова и Мачихина из штаба воздушно-десантных войск. Но через сутки… на восток!.. Правда, недалеко: Монино, Обухово, Купавна, Новопетровское, Колонтаево… И снова приказ: «Учиться!»

«Ребята занялись десантной подготовкой, а мне пришлось мотаться на автомашине по складам да базам, – вспоминает Яков Иванович Катаев, комбайнер из поселка Коса Кировской области. – Меня прикрепили к зам. комбрига по тылу Льву Николаевичу Попову. Ну и накручивали на скаты километры – Люберцы, Ногинск, Москва…

А по столице проехать в те дни было головоломным делом. Однажды нас послали за минами и минометами-лопатами. Погрузились благополучно. А вот как выбраться на шоссе Энтузиастов?.. То мешки с песком поперек улицы, то противотанковое заграждение, то бетонные глыбы на пути. Совались, совались и выискали щелку – некрутая лестница ступенек на десяток!.. Эх, была не была – мы же десантники!.. Запрыгали по ступенькам скаты – пронесло. А на шоссе – извольте бриться! Милиция и военный патруль – стоп, молодцы! «Как попали сюда?!» Сперва не поверили, а потом посмеялись от души: «Ну и ну! Всю жизнь прожил в Москве, десять лет в милиции, но чтобы автомобиль по лестнице…» – старший наряда все крутил головой с недоверием.

Потом дежурил на санитарной машине на площадке приземления парашютистов. И сам прыгал. Да не приземлился, а «прилесился» – попал на сосну. Грохнулся – будь здоров!.. А вернулся в часть – там ЧП: один растеряха на полигоне передержал в руках гранату… Взрывом оторвало кисть правой руки – вся война!..»

Якова Катаева дополняет врач Николай Васильевич Попов:

«Тренировочные прыжки совершали с самолетов «Дуглас». Вылетали из Монина, а приземлялись в Обухово или Новопокровское. Большинство ребят было из отдаленных деревень Приуралья. Диковинка автобус и трамвай, а про метро и говорить не приходится. А тут – самолет! Один паренек испугался до потери сознания. Его начали выталкивать. Он мертвой хваткой за командира взвода Эрдни Борисовича Уланова. Из самолета выпали вместе. Командир не растерялся и открыл свой парашют. У бойца парашют был с принудительным раскрытием. Обошлось! На земле парень пришел в себя и вместе с Улановым смеялся до упаду…

А в другом случае парашют не раскрылся!.. Десантник из 4-го батальона кричит в воздухе, ногами болтает, кувыркается. На земле все замерли. Шмякнулся – снег смерчем! Мы на машине – к нему. И глазам не верим: из сугроба встает парашютист! Отделался переломом ребра – шанцевая лопатка «помогла». А спас его откос со снегом».

Всякое было на тренировках. Были и трагедии. Но люди после воздушного «крещения» сразу взрослели, вырастали в собственных глазах на целую голову.

В конце января 1942 года 1-я маневренная воздушно-десантная бригада вошла в резерв штаба войск Северо-Западного фронта и перебазировалась в городок Выползово Калининской области.

* * *

И в Выползово шла напряженная подготовка бригады к боевым действиям. Личный состав ее испытал первые бомбежки и обстрел с воздуха. Были и первые потери…

Из города Кизела Пермской области написал бывший десантник 1-го отдельного парашютно-десантного батальона Леонид Иванович Морозов:

«В ночь на 23 февраля 1942 года из 1-й маневренной воздушно-десантной бригады выделилась группа из 21 бойца. Командиром назначили Андрея Петровича Булавчика. Уверенный в себе человек. Нам было и радостно – настал наш час, и боязно, и тревожно: как оно получится? Из новичков нас первых отряжали в тыл фашистов. И позывные дали «Двадцать первый».

«Летим в центр Демянского котла, – буднично говорил нам Андрей Петрович. Он был старше нас всех, лет двадцати двух. И боевой опыт имел – десантировался в июне 1940 года под Измаилом, когда освобождали Бессарабию от румынских бояр. Закончил парашютную школу. Решительный в действиях. Скор на руку. Уважали его как командира взвода, как симпатичного человека. Он, конечно, угадывал наши переживания. – Высадимся в лесу, а туда немцу путь заказан. Так что приземляйтесь без опасения…

Действительно, десантировались на болоте Невий Мох без приключений. И мне вспомнились слова комбата Жука, провожавшего нас на аэродроме Выползово: «Обойдется в лучшем виде!»

Готовя крупную десантную операцию, командование фронта заранее засылало в тыл противника разведчиков. Выбирались площадки для посадки самолетов, организовывались базы, определялся район дислокации бригады, батальона. К тому времени части Северо-Западного фронта уже окружили фашистов под Демянском.

Разведгруппа «Двадцать один» должна была встретиться с разведчиками из группы «Орел». Все вышло, как и намечалось в Валдае. Выполнив задание, пошли на прорыв к железнодорожной линии Лычково – Старая Русса. И тут десантники убедились, что врагу путь в лес не заказан. Стычка за стычкой. Немцы посылали в лес финнов – под пули партизан сами не лезли!..

Выход группы «Двадцать один» прикрывали парашютисты под командой старшего сержанта Алексея Федоровича Глазырина, помощника командира взвода, ребята один к одному!

Пробились к своим через боевые порядки противника в районе железнодорожной станции Полы. Пробились всего-навсего шесть человек. Горько думать об этом и через много лет.

Разведчиков доставили на аэродром под деревней Зайцево, а оттуда – на базу бригады, в Калининскую область. Встречали их только командир и комиссар батальона. Иван Иванович Жук, комбат-1, глазами считал и все не отводил взор от люка самолета, видно, ожидал остальных. Насчитал шестерых и голову опустил, стянул серую шапку с головы…

Войны без потерь не бывает. Но вот так вот вдруг. Тяжелая это должность – командир. Не за себя – за других отвечать…

«Я хорошо знал комиссара нашего батальона Михаила Куклина. О себе он как-то не думал – таким он запомнился мне, – вспоминает Михаил Павлович Пономарев из города Зуевки. В годы войны пулеметчик в 4-м десантном. – В период базирования под Валдаем был я посыльным в штабе бригады. Комиссар Куклин приказал: «Поедете со мной!» И еще одного десантника взял. У крыльца уже стояла наготове машина. Забрались в открытый кузов. Зима. Холод. Ну, думаю, прохватит ветерком!.. Появился Михаил Сергеевич в тулупе. И в руках тулуп. Его передал мне. А второму бойцу командует: «Марш в кабину!» Мы подивились, а комиссар уже влез в кузов. Улыбается по-свойски: «Люблю чистый воздух! Да и видно все вокруг». Сразу сказалась в человеке простота. Бойцы видели поступок комиссара. Не один из них подумал наверняка: «Вот это человек!»

Приехали в Валдай. Получили подарки. Тулуп тулупом, а закоченели изрядно в открытой машине. Михаил Сергеевич шутил, разговаривая с женщинами, которые фасовали продукты и вещи для посылок. Потом пили чай. Женщины угостили нас портвейном. Всю дорогу обратно пели песни. «Жаль, – говорит комиссар, – гармошки не имеется». У меня снова мысли: «С таким человеком не пропадем». Подпевал ему как мог. Был я деревенским парнем, первый раз оторвался от родного гнезда, не очень развитой. Назначили и выучили вторым номером ручного пулемета «дегтяря». Наш командир 3-го отделения Николай Мякишев был для меня самым большим авторитетом, а тут, в кузове, сам комиссар батальона! Да я готов был идти с ним в огонь и воду!..»

В штабе Северо-Западного фронта уже уточнялись детали лучшего использования десантников. В районе Валдая были сосредоточены 1-я маневренная, 204-я воздушно-десантная и 2-я маневренная. Как свидетельствует бывший начальник политотдела 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, генерал Федор Петрович Дранищев, ныне обитающий в Ленинграде, было два варианта использования бригад в интересах фронта.

В первом случае парашютисты действовали б как воздушный десант. «Мы к этому были готовы. Намечалось несколькими эшелонами десантировать нас в район Демянска с захватом аэродрома. Для овладения площадками готовился усиленный батальон парашютистов. Однажды ночью передовые отряды даже вывели на аэродром Выползова с полным боевым снаряжением. Ждали самолетов почти до рассвета».

Транспортной авиации в распоряжении командования Северо-Западным фронтом было весьма мало, и первый вариант отпал. Людей это, естественно, нервировало, приходилось вести много бесед с десантниками, объяснять обстановку.

Вступил в силу второй план: ввести в Демянский котел лыжную оперативную группу в составе двух десантных бригад.

Командующий войсками Северо-Западного фронта генерал Павел Алексеевич Курочкин после Отечественной войны писал:

«Окружение демянской группировки, имевшее большое морально-политическое значение, надолго сковывало главные силы 16-й немецко-фашистской армии, облегчало положение под Ленинградом, помогало активизации действий Волховского и Калининского фронтов. Противник вынужден был дополнительно направить под Старую Руссу и Демянск около 8 свежих дивизий и большое количество маршевого пополнения».

Наступать и удерживать в кольце неприятеля в то зимнее время 1942 года – задача была труднейшая. Как свидетельствует полковник запаса В. Желанов, «наступление Северо-Западного фронта проводилось при постоянном недостатке боеприпасов, горючего, фуража и продовольствия. Это приводило к тому, что войска несли большие потери от огня артиллерии и минометов противника, который, находясь в обороне, расходовал в 2–3 раза больше боеприпасов, чем наши наступающие части».

В статье-воспоминании генерал П.А. Курочкин признавался: «Мы переоценили наши тогдашние возможности. В частности, мы думали, что достаточно окружить врага и он, отрезанный от путей сообщения и снабжения, более или менее быстро капитулирует». На самом же деле, как отмечал В. Желанов, «несмотря на полное окружение, противник в районе Демянска не собирался сдаваться или прорываться на запад. Наоборот, он стремился упорной обороной сковать как можно больше советских войск, выиграть время, чтобы подтянуть резервы и организовать контрудар с целью деблокировать окруженные войска и продолжать удерживать занимаемый район как плацдарм для будущего наступления».

Надо полагать, Верховное командование Красной Армии разобралось в истинном положении вещей, и 9 марта 1942 года Ставка приказала расширить фронт наступления и уже не «сжимать кольцо окружения», а дробить силы противника на отдельных важных направлениях. Она предлагала расчленить окруженную группировку гитлеровцев на отдельные изолированные очаги с одновременным или последовательным пленением и уничтожением их гарнизонов.

Из этих указаний Ставки и определялся вариант использования десантников в интересах Северо-Западного фронта.

* * *

Комиссар Михаил Сергеевич Куклин читал сводку Совинформбюро. Услышав, что в Молотовской области семь тысяч девушек встали за станки, десантники оживились. Пермяков в бригаде было немало, и они радовались весточке из родных мест. Затем комиссар принялся повторять основные положения приказа И.В. Сталина, посвященного 24-й годовщине Красной Армии.

Бойцы казались повзрослевшими. Лица обветрены. Суровость не по годам. Позади у них прыжки с полуторакилометровой высоты, когда сердце холодеет от страха и весь сжимаешься в комок, пересиливая себя. А каждому – чуть больше восемнадцати!..

– Чего это нас, парашютистов, на лыжи? – спросил Саша Тарасов. – Самолетом ведь быстрее…

– Единственный вид передвижения, который никогда не выйдет из моды, наши собственные ноги! – шутливо ответил комиссар батальона. – Пешком люди прошли и заняли больше земель, чем верхом. Всадники открыли в мире куда больше, чем летчики! В данной ситуации для нас лыжи и ноги – жизнь!..

– Держись за землю, Сашка. Самое надежное дело! – сказал Иван Норицын, пермяк из поселка Висим, земляк писателя Мамина-Сибиряка.

– У меня есть приятель, самарский поэт Иван Булкин, – продолжил комиссар. – Он выдал такой стих: «Чтоб жизнь расцветала и не был нарушен покой границ, мы поднимаемся в небо и бомбой падаем вниз».

К биваку приближался на лыжах Мачихин.

– Смирно!

– Товарищ старший батальонный комиссар, четвертый батальон занимается лыжной подготовкой!

– Вольно! – Александр Ильич оглядел парней. Солдатский вид. Совсем недавно отмечали совершеннолетие Пети Черепова, а сегодня он боец по всем статьям. Правда, десантная куртка великовата и шапка сползает на лоб. А глаза смелые. Михаил Пономарев шепчет что-то первому номеру ручного пулемета Михаилу Ложкину, покусывает губы, сдерживая смех. Иван Норицын и Александр Тарасов подпирают спинами сосну, дружки не разлей вода…

Махорочный дым. Пар от разгоряченных лиц. Лыжи частоколом в снежных наметах. И шум соснового бора…

– О чем мысли, братья-славяне? – Мачихин упирал палки в снег. На щеках его темные пятна – не уберегся комиссар от мороза.

– На живого фрица пора глянуть, товарищ комиссар! – серьезно сказал Саша Тарасов. – Другие воюют, а мы – за спиной… Домой стыдно писать…

– Придет время, увидим немца. Товарищ Сталин приказал бить фашиста нещадно. Не за горами наш бой, товарищи!..

Военком бригады уже знал приказ командующего войсками Северо-Западного фронта о вводе десантников в тыл противника, в центр окруженной 16-й немецкой армии.

Забили в рельс зенитчики. Послышался гул вражеского самолета. Лыжники рассыпались, попадали в снег. Самолет низко промчался над леском. Зататакали скорострельные пушчонки. Невдалеке громыхнули взрывы – бомбили Ленинградское шоссе.

Десантники, смущенно переглядываясь, занимали место в строю.

Мачихин представил себе будущее этих ребят. В кольце диаметром около ста километров захлопнуто семь дивизий противника. Почти сто тысяч солдат и офицеров с танками, пушками, на автомашинах, с авиацией. И в это кольцо, кишащее врагами, через сутки должны войти на лыжах парашютисты с легким оружием…

– Товарищ Белоусов, баян с собой? Вот и отлично! – Комиссар Мачихин нашел взглядом рослого бойца. Лыжник будто бы ждал сигнала – нажал на кнопки.

В морозном воздухе затрепетали нежные звуки. Сосны шевелились под легким ветром.

Батальон тронулся в путь. Заскрипел снег под лыжами.

Александр Ильич, отбежав на пригорок, как на параде, пропускал колонну десантников мимо себя.

Каждый из парашютистов нес с собой свою мечту, свою надежду. Но общую их заботу, очевидно, выразил в своих письмах авиасигнальщик Валерий Кузнецов. Он писал домой:

«Поздравляю вас с наступающим Новым годом, в котором должна кончиться война и я должен вернуться домой. Победа будет за нами! Скоро настанет опять счастливая пора, радостная жизнь освобожденных народов от коричневой чумы…

Остаюсь любящий вас Валерий».

В последнем письме этого восемнадцатилетнего паренька звучит глубокая внутренняя уверенность в победе:

«В день 24-й годовщины РККА спешу порадовать вас письмецом. За отличную учебу получил премию 50 рублей. Сегодня раздавали подарки – домохозяйки Новосибирска прислали в часть. Не скучайте, Гитлера уничтожим, приедем домой все трое.

Целую. Валерий».

Все просто, житейски понятно. И слова привычные, обыкновенные. А сам комсомолец уже стоял на лыжах, готовый ринуться в жестокий бой с врагом.


Часть вторая На линию огня

…Не такое нынче время,

Чтобы нянчиться с тобой!

Потяжеле будет бремя

Нам, товарищ дорогой.

Александр Блок


Из Валдая командование бригады вернулось с боевым приказом штаба Северо-Западного фронта:

«…1. Командиру 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, майору т. Тарасову и комиссару, ст. батальонному комиссару т. Мачихину в составе четырех отдельных батальонов, артминдивизиона, отдельных разведывательно-самокатной, саперно-подрывной, связи, зенитно-пулеметной рот в ночь на 3 марта с. г. с исходного положения поселок Выползово выйти в тыл противника…

2. Линию фронта перейти между пунктами Кневицы – Беглово, после чего сосредоточить силы бригады в районе отметок 60 и 64 западнее и юго-западнее болота Невий Мох.

…4. Боевой задачей МВДБ поставить:

Первое. Не обнаруживая себя преждевременными боевыми действиями, напасть на штаб 2-го АК противника в Добросли, разбить его и гарнизон, захватить штабные документы… Атаковать и разгромить аэродром в районе Демянска…

Второе. Выполнив первую задачу, приступить к нарушению связи, коммуникаций противника, двигаясь в направлении Игожево, Меглино, Тарасово, Бель на соединение со своими частями, по пути громить гарнизоны, склады, уничтожать живую силу, технику врага.

…7. На время рейда в тыл противника запас продовольствия на 10 суток и боеприпасы взять с собой в вещевые мешки, на волокуши и лошадей…

8. Связь держать при помощи радиостанций по специальному расписанию…»

* * *

Тишина. Мелкий снежок. Сосны в белых нарядах. Ветер роняет наземь с веток шапки снега.

Бойцы и командиры выстроены четырехгранником. Посередине – руководство бригады.

Одинаковые куртки, шапки, ватные брюки. У командно-политического состава – планшетки через плечо.

– Товарищи, выдвигаемся к передовым позициям, чтобы войти в тыл немецко-фашистских войск, окруженных под Демянском. Дело, товарищи, горячее, трудное. Очень трудное!.. Порой оно будет казаться невозможным. Лишения предстоят отчаянные. Все нужно будет победить! – Комиссар Мачихин обвел медленным взглядом замерший строй. – Еще не поздно, товарищи, если кто сомневается в своих силах, если кто чувствует себя неважно или не готов к боям в тылу врага, тот может заявить сейчас. Никто не посчитает его трусом или дезертиром. Мы оставим таких товарищей на базе обеспечения или направим в другой род войск. В этом нет ничего зазорного. Воевать с фашистом можно в любом месте…

Ветерок срывал с неба снежинки, овевал лица десантников. Похрустывал наст под сотнями ног – переминались люди в ожидании. И строевые команды, как грохот в сумерках:

– Кто сомневается – два шага вперед!

Никого!

Мачихин и Тарасов прошлись вдоль колонн.

Комбриг задержался:

– Прямой вопрос к вам, товарищи девушки!

Звонкий голос переводчицы Наташи Довгаль:

– Идем, как все, в тыл!

Комиссар Мачихин ждал ответа других девушек. Александр Ильич знал, что Наташа сердечно связана с младшим лейтенантом Митей Олешко, командиром пулеметчиков 1-го батальона, так что она ответила сердцем, а не разумом. И он снова напомнил о трудностях:

– Нелегко будет мужчинам. Женщинам – во сто крат!

– В бригаду мы пришли добровольно! За что же вы нас, товарищи командиры? И вы, товарищ комиссар? – Тоненький, обидчивый голос у Любы Манькиной. Переводчице 4-го отдельного парашютно-десантного батальона шел всего двадцатый год. В Ставрополе-на-Волге окончила курсы осенью 1941 года.

Врачи уже сказали свое слово: на базу обеспечения были отправлены больные и слабые парашютисты, а также специалисты, острая нужда в которых была именно здесь, во вторых эшелонах, а не в тылу врага. Девушки-переводчицы прошли медотбор успешно.

– Молодцы, десантники! – громко сказал комбриг.

Строй, наверное, с минуту помолчал. И единым дыхом:

– Служу Советскому Союзу!

Волна над лесом – снежок заструился с веток. Колыхнулись колонны. Поротно к месту расквартирования. Нагрузиться и – в поход!

По истечении многих и многих лет десантникам 1-й маневренной вспоминаются грозные дни сорок второго с особой остротой: все было впервые! И орудий гром. Близкий. И самолеты врага над головой. И первое крупное окружение противника. И тревожное ожидание: «Какой он, тыл фашиста?»

«В начале марта 1942 года нас подвезли на автомашинах к небольшому лесу возле сгоревшей деревни, – пишет из Соликамска Петр Черепов. – Целый день подгоняли лыжи, проверяли оружие, а кто хотел, мог наполнять мешки продовольствием. Масло, колбаса, консервы, концентраты выдавались без нормы. Ребята предпочитали патроны и гранаты. К вечеру привезли маскхалаты. И ночь ушла на обмундировку. Пешим строем двинулись к линии фронта. Километров 15 протопали по дороге во вьюгу. Потом – на лыжи и по целине. В лес глубже. Ночь была морозная.

4-й отдельный батальон сперва не потревожил немцев – такой приказ был. И наши командиры строго следили за этим. Да разве же за каждым уследишь, если своего ума нет у человека?.. Учили ведь почти полгода, а сунулись в дело…»

Не сговариваясь, об этом же сообщает из Висима Иван Норицын:

«Прошли мы линию фронта, как говорится, без сучка, без задоринки. Разведчики наши крепко потрудились. И наказ был крутой: не курить, не жечь костры, не стрелять ни в коем случае. Все делалось, чтобы не открыться фрицам!

Отаборились в лесу на дневку. Ихние самолеты над нами так и снуют. Низко, черти, едва по макушкам елок не скребут днищами. Больше транспортники и корректировщики. Нас, чувствуется, не обнаруживают. И нашелся в батальоне нетерпеливец, я назвал бы его дураком, захотел сбить из винтовки самолет.

Бах! Бах! Бах!

А масло застыло, и затвор СВТ заело. Была такая скорострельная винтовка Токарева – одна беда.

Самолет, разумеется, и крылом не качнул. Ему хоть бы хны. А на заметку, видать, летчик взял. Не успели мы углубиться в чащу, как над нами ихний бомбардировщик. Извольте бриться, товарищи десантники! Круг сперва сделал. Нам видно было, как летчик головой вертел, высматривая нас. Потом, как горох, посыпались бомбы.

Бух! Бух! Бух! И без осечки, не то что СВТ. Держись, Иван, за землю. Полосовали нас, считай, до обеда. Один улетит – другой тут как тут!

Комбат, капитан Вдовин, метал гром и молнии. Уполномоченный особого отдела Сафонов тянулся к нагану – в расход! Говорили ребята, что виновника демаскировки едва не расстреляли. Заступничество комиссара Куклина спасло парня».

О настроении десантников в том переходе свидетельствует бывший шофер Яков Катаев:

«На автомашинах в половине дня миновали Крестцы. Небольшой снегопад. Ехали всю ночь. Под утро прибыли в деревню Веретейка. Ее только что освободили наши: дымились остатки изб, валялись на снегу трупы немецких вояк…

Пешим строем двинулись в лес. Попалась на пути испепеленная деревенька – одни печи да голые черные трубы. Жутко – ни души, ни дома, ни собаки. Смрад. И злость закипает в сердце. Вьюжило здорово. Слева чернел обвалившийся сарай. Нам сказали: «Там немецкий дот». Юлит буран белый. Белые маскхалаты. Глубокая ночь. Жутковато: мы на походной тропе, в строю, дистанция десять шагов друг от друга, а враг насидел место, выделил ориентиры. Ну-к, жахнет из пулемета! Идем вперед – куда ж деться?!»

* * *

Характерный для комиссара бригады эпизод передает в своем письме бывший начальник особого отдела из города Овруча Житомирской области Борис Иосифович Гриншпун:

«Перед вводом бригады в «котел» была включена наша разведка в работу. Из роты Павла Федуловича Малеева. Нужно было точно установить места прохода через боевые порядки 202-й стрелковой дивизии, разузнать систему вражеской обороны, связаться с армейскими разведчиками…

И тут ко мне прибегает связной от командира бригады. Глаза – по ложке: «Военком пропал, Мачихин!» А дело-то на пороге фронта. Мало ли… Диверсанты и лазутчики немцев шарили по ближним тылам советских частей – заволнуешься!..

Обыскали стоянки батальонов, Мачихин любил бывать среди рядовых. Осмотрели дома и сараи. Нет комиссара! Нет его ординарца. «Сообщать или не сообщать в штаб фронта?» – спрашивает комбриг Н.Е. Тарасов.

И еще одна новость: исчез и секретарь партийной комиссии бригады Иван Семенович Басалык! За голову хватается теперь начальник политотдела Ф.П. Дранищев.

Поиск длился до полуночи, безрезультатно. Решили утром назавтра поставить в известность штаб Северо-Западного фронта. И сон не шел. И тревога не утихала. Командир бригады бушевал: «Еще делом не занимались, а уже ЧП!..»

Проясняет эпизод бывший фронтовой разведчик Виктор Аркадьевич Храмцов, кандидат технических наук из Москвы:

«В начале января 1942 года меня, замполитрука разведывательного взвода 42-го стрелкового полка 180-й стрелковой дивизии, неожиданно вызвали в штаб. Там проводили в землянку полковника Ивана Ильича Миссана, командира дивизии. «Если отправим вас в тыл противника с радистом?» – спросил он. «Необходимо, то я готов!»

И я оказался в разведотделе штаба Северо-Западного фронта. Назначение принял я с двояким чувством: хотелось увидеть тыл немца, но жаль было расставаться с ребятами. Но война не признает желаний – приказ!..

Месяца полтора обучался приемам ведения разведки в тылу неприятеля. Со мною – Саша Щегольков, радист. Вместе попали как приданные от штаба фронта в 1-ю маневренную воздушно-десантную бригаду. От начальника разведки бригады Ф.И. Тоценко получили приказ войти в состав передового отряда. Разведчиками командовал, как помню, младший лейтенант Виктор Петрович Журавлев. Он прибыл в бригаду из 201-й ВДБ – опытный десантник, побывавший в боевой обстановке. Нам с Сашей было как-то спокойнее от сознания того, что командует группой не новичок на фронте. У человека 39 прыжков с парашютом! Прыжков на позиции врага!..

Шли по просеке плотной цепочкой. Примерно через час нас догнал посыльный от Журавлева. По санной дороге прошел небольшой отряд противника. Лыжню нашу обнаружили, но не свернули с нее. Что делать?.. Посыльного вернули с приказом вести наблюдение.

Через некоторое время меня позвали к старшему. Под густой елью несколько человек склонились над картой, освещая ее ручными фонариками. Капюшоны маскхалатов были опущены, и я увидел тускло поблескивающие «шпалы» старшего – комиссар бригады! Моему удивлению не было предела: военком Мачихин в передовом отряде! Здесь же оказался и И.С. Басалык из политотдела.

Александр Ильич приказал мне связаться по радио со штабом бригады. Переговорив, военком распорядился вернуться всему отряду. Путь бригаде был проложен. Вышли на линию огня…»

* * *

Сквозь призму времени видят теперь десантники свой поход, но и сегодня они с горечью думают и говорят о первых просчетах и огрехах.

Сильные морозы встретили их в тылу немцев. Сначала они превышали тридцать градусов. Затем температура резко менялась: днем – оттепель, ночью – крепкие морозы. В глубоком снегу, а он доходил до 80 – 100 сантиметров, обувь и одежда сильно намокали. Отдыхали люди под открытым небом или в скороспелых шалашиках, слепленных из елового лапника. Костерки скудные – в ход шел сухой спирт-паста. Бойцы были утомлены переходами, засыпали в любом положении, и нередко огонь добирался до них – тлело обмундирование, а человек не ощущал этого. В мокрых валенках нередко отмерзали ноги. Даже старший адъютант, нач. штаба 1-го отдельного парашютно-десантного батальона К.Т. Пшеничный, так обгорел у костра, что впоследствии его вынуждены были эвакуировать из тыла в Выползово.

Как эхо тех дней, письмо В.А. Храмцова: «В первые дни нахождения в тылу немцев не раз приходилось сталкиваться с военной безграмотностью десантников. Опыта не было: не знали, когда нагнуться, когда можно идти во весь рост под пулями, не ведали, как по звуку угадать, где упадет мина. Азбука давалась с трудом, и платили за ее освоение жизнями.

На памяти такой случай. Переходили какую-то речушку, каких в Демянском районе тьма-тьмущая. Ночь светлая. Трассирующие пули немцев цветными пунктирами чертят небо. Тут нужна быстрота. Необстрелянные десантники залегли в снег на середине русла – и ни с места. Я шел с радистом Сашей Щегольковым. Впереди разведчики В.П. Журавлева. Намереваемся перемахнуть на ту сторону речки. Окликает комиссар бригады А.И. Мачихин: «Помогите выводить дурней из-под обстрела!» Под густым огнем фашистов бегаем по льду, поднимаем оробевших парашютистов. «Бегом в мертвую зону!» – командовал Мачихин, размахивая пистолетом. Комиссар бригады уже на той стороне речки горько вздыхал: «Как учили! А тут наука… Черт бы ее побрал, такую науку!»

О первых экзаменах в тылу немцев написал и врач Н.В. Попов:

«Из деревни Веретейка наш Первый батальон на лыжах прорвался через линию фронта, и тут нас обнаружили два «мессера».

– Воздух!

Батальон залег. Самолеты фашистов с бреющего полета палили по лыжникам. Лежишь в снегу беззащитный. Рядом с тобой возникают в сугробах дырки в пять сантиметров. Хватит по ноге или руке – поминай как звали! И первые раненые. Первые жертвы. Закипала злость в душе. Суровели характеры парашютистов. Налет ненужной лихости, который замечался сначала, быстро исчезал – предметные уроки войны усваивались моментально. То, что в Зуевке считалось трудным, теперь могло показаться светлым воспоминанием. Понять опасность человеку – значит лично, собственным ухом услышать «чмок», когда пуля впивается в дерево, и синичье «цвеньк», когда пролетает мимо.

Пересекли зимник. Откуда-то бил пулемет. Пули посвистывали над головами. Били, может быть, и не в нас. Десантники озирались, пригибались, суетились… Выходит, там, в Зуевке, в Монино, в Выползово, море по колено. А тут, на огневой черте, особый счет!..

В перелеске обнаружили немецкие кабели связи. Комбат И.И. Жук приказал:

– Пережечь!

Бойцы из роты Ивана Мокеевича Охоты зажгли термитные шарики и попортили ими линии. Куски кабеля стаскивали в лес – связь выводилась из строя капитально. В деле и страх забывался.

По лесу двигались на лыжах очень медленно. Особенно трудно было тем, кто тащил груз: мины, взрывчатку, плиты, станковые пулеметы… Волокуши цеплялись за кустарник, деревья, ломались напрочь. Беспомощными становились парашютисты в случае поломки лыж…»

«Наш взвод под командой В.Ф. Пархаева был в боевом охранении. В это время батальон пересекал торную дорогу, – пишет П.М. Черепов. – Нам приходилось быть впереди колонны, и с нами все время находился комиссар М.С. Куклин. На лесной поляне в чащобе встретились оборванные красноармейцы. Их было 7 человек. Оружия у них не было, кроме одного топора.

Комиссар расспросил их, кто они и откуда. А они, как малые дети, плакали. Очень худые, почти босые. Четверо суток минуло, как они убежали с заготовок дров. Грызли сыромятные ремни, жевали почки березы и пробирались к своим, к линии фронта.

Под Демянском есть топкое Попово болото, у сенобазы начинается. Мох и лишайник – ничего больше не растет. Там 16 подземных бункеров. Без окон. Без дверей. В них – пленные красноармейцы и командиры. Сотни и тысячи. Умирают, мертвых штабеля… Стаскивают крючками в угол лагеря. Гоняют пленных до Чичилова со снарядными ящиками на плечах, с патронами. Кто падает, пристреливают.

– Поделитесь едой, товарищи, помогите теплыми вещами! – распорядился Михаил Сергеевич.

У нас было запасное белье, теплые подшлемники, даже рукавицы кое у кого. По-братски ссудили. На курево набросились – страсть!

К нам подошли комбат А.Д. Вдовий и начальник штаба батальона Н.А. Оборин. С ними трое в гражданском. Позднее мы узнали – партизаны. Они расспрашивали пленных о лагере, о немецких укреплениях, об аэродроме, что действовал в Глебовщине под Демянском…

– Сопроводите товарищей к месту перехода! – приказал Вдовин нашему командиру взвода».

* * *

Штаб бригады и сопутствующие ему подразделения временно расположились в двух километрах южнее деревни Норы. Командиры, комиссары, политработники осмысливали боевые стычки, поведение лыжников внутри котла, в особых условиях, ночные вылазки и результаты разведок, причины первых потерь.

Трудности, возникавшие на каждом шагу, были много острее и серьезнее, чем предусматривалось в плане использования парашютистов за линией фронта. Нарушен график движения колонн в заданный район, а значит, и начало главной боевой операции. Болота, топи, густой лес – шесть-семь километров в сутки!.. Не слышно было и 204-й ВДБ, которая должна была входить в тыл восточнее десантников 1-й маневренной.

Мачихин и Тарасов с болью читали шифровку из штаба Северо-Западного фронта: «Ускорьте движение заданный район!» И еще с большей горечью подписывали ответ: «Движение крайне затруднено. Снег, густой цепкий лес. Темп движения – 10 километров в сутки». А ведь это в два раза медленнее задуманного. Это потеря внезапности, на которую строили расчет в Валдае в штабе фронта. И эта маленькая натяжка насчет десяти километров, как утешение себе и некоторое успокоение для штаба.

И еще скрытность. Разведывательные данные из 34-й армии, которая охватывала котел с востока и юго-востока, сигнализировали опасность: «В течение 10 дней отмечается перелет линии фронта на низких высотах 400–600 самолетов врага ежедневно». А в лесах под деревней Норы собралось около двух тысяч десантников 1-й МВДБ – не иголка в стоге сена!

Начальник штаба бригады Иван Матвеевич Шишкин, строгий майор тридцати шести лет от роду, требовал от начальника разведывательного отделения Федора Ивановича Тоценко:

– Карту оживите! Обстановку – на карту!

Командование МВДБ должно было знать все об окружении заданного района – Малое и Большое Опуево, Пекахино, Малый Заход, Жирково, Чичилово, Иломля, Гороховицы, Мелеча, подходы к аэродрому Глебовщины и рабочий поселок Демянск, где предполагалось нахождение главного начальства гитлеровцев из окруженной 16-й немецкой армии.

Федор Тоценко в свою очередь нажимал на командира отдельной разведывательно-самокатной роты Павла Федуловича Малеева:

– Скорее нужно прозреть! Засветить противника во всех его тыловых уголках!

В двух-трех километрах юго-западнее болота Невий Мох лежала речка Полометь с крутыми берегами, вся в льдах и заносах. Как укрепил ее враг? Где лучше и безопаснее пересечь ее?..

Силы всех разведчиков, бригадных и батальонных, были подчинены поиску удобных маршрутов движения к району сосредоточения десантников МВДБ-1 и ВДБ-204.

А тут и другая беда настигла лыжников за линией фронта: перебои в питании. Расчет на местное население и овладение немецкими складами не оправдался. Немцы сами снабжались с помощью транспортной авиации и, конечно, до крошки отбирали продукты у населения.

Михаил Павлович Пономарев из бывшего 4-го отдельного батальона так представляет это обстоятельство:

«Перед уходом в тыл противника нам выдали десятидневный сухой паек. Да разве удержишься в норме? Хватило, быть может, на неделю. Недоедать начали, а там пришли и совсем голодные дни. Кроме снеговой воды и березовых почек, не было ничего. Раз, помню, натолкнулись на туши лошадей, убитых, вероятно, осенью 1941 года. Отрезали мелкие кусочки, надевали на шомпола и на костерках жарили шашлыки. Полусырое, несвежее мясо – сойдет! За время, сколько пришлось быть в тылу врага, ни разу не ночевали под крышей – все в лесу. Выроем яму в снегу до земли, накидаем сучьев с елки, сверху – плащ-палатку. Вот и ночлег на пустой желудок!..»

«В нашем взводе да, считай, и во всей роте во главе с командиром Иваном Александровичем Гречушниковым люди отличались выносливостью и дисциплиной, – доносит до наших дней, как отклик далекой войны, письмо Петра Черепова. – У нас было строго с расходом питания. В НЗ у каждого по две плитки шоколада. Даже дольку его можно было использовать только с разрешения командира.

Бывало, идешь на лыжах из последних сил. Командир остановит цепочку: «По кусочку шоколада!» И откуда только сила возьмется. А на биваке сухой спирт в ход идет: маленький бездымный костерок, чай заварим! Густой – душа отогреется. А чаю мы набрали без нормы – он легкий. Командир роты Иван Гречушников советовал настоятельно: «Польза от чая преогромная!» И окал по-волжски он заметно, а за финскую кампанию имел орден Красного Знамени – послушаться такого командира никому не зазорно.

В тяжелые моменты комиссар батальона Михаил Сергеевич Куклин часто приходил к нам, беседовал задушевно, подбадривал.

– Будет и связь, ребята, будет и питание! – говорил он по-простому, как будто бы с домашними своими. И мы верили ему, угощали чаем.

Помню такой случай. Возвращаемся в лагерь батальона. После затяжного боя измотаны донельзя. Под сосной сидит боец и грызет тол. Щеки и нос обморожены. Говорить уже не может, только мычит. Виктор Прохаев, наш комвзвода, силой пытался отобрать тол – не тут-то было! Позднее я узнал: тол сластит малость. Вот бедняга и не отдавал. Комиссар Куклин спросил:

– У кого остались сухари?

А мы в тот раз разгромили немецкий обоз – пополнили запас. Комиссар взял сухарь и дал его обессилевшему десантнику. Повели недотепу с собой. А возле боевого охранения нас немцы застукали. Мы могли бы уклониться от боя – их было раза в три больше, чем нас. А этот немощный?.. Едва ногами двигает… И у комиссара, надо полагать, чувства обострились.

– Атакуем, братцы! – кричит он. – Бей фашистов!

Открыли такой плотный огонь, что немцы дрогнули. Сыграло роль то, что наши ребята первыми заметили врага и сшибли передних двух гитлеровцев. Мы в злости гонялись за немцами по лесу до тех пор, пока хватило сил.

– Вот, товарищи, урок. В лесу имей глаза во все стороны. Приметил первым – победа за тобой! – Комиссар батальона был возбужден и двупалой рукавицей поглаживал автомат…»

Передо мною письма-воспоминания участников рейда парашютистов под Демянском в начале 1942 года. За каждой строкой – суровые будни войны, обнаженная правда. Дорогой ценой в единоборстве с фашистами добывалась победа…

«Вначале мы чувствовали себя бодро и воинственно. Правда, днем костры не разжигали, боялись обнаружить себя дымами. Вели разведку и двигались в заданный район, к речке Поломети. Сухой паек был невелик, а десантники отсутствием аппетита не страдали, и, признаться, в нашем 1-м батальоне не особенно следили за расходом продуктов, будто ожидали, как говорится, манны с неба. – Так пишет врач Н.В. Попов. – В три-четыре дня все съели. Перешли на подножный корм. Выкапывали из-под снега туши лошадей. Когда я видел бойца с таким вот мясом, то просил об одном: «Варите как можно дольше!» И чуть не молился: «Только бы лошади не были сибиреязвенными!»

Да и туши лошадей – приметы разгрома кавалерийской дивизии осенью 1941 года – отвоевывались ценой крови.

«В один из дней, когда у нас не было продуктов пятеро суток, дозорные доложили мне: «Немцы выходят из деревни группами по три-четыре человека, углубляются в лес, а затем возвращаются». Я выделил сперва отделение из взвода Козлова, – сообщает бывший командир 9-й роты Николай Андреевич Воробьев из Тернопольщины. – Слышу, перестрелка сильная. Загавкал немецкий крупнокалиберный пулемет. Вдогонку ребятам послал весь взвод. Немцев потеснили, часть убили. Были и наши потери. На месте встречного боя мы обнаружили замороженную тушу лошади. Немцы ополовинили ее. Раздали остатки бойцам. Мне достался кусок величиной с кулак. Насадил на прут и давай жарить над спиртовым пламенем. Кусок уменьшался на глазах, съеживался. Я скорее – в рот!.. Долго жевал…

В тот раз мы захватили у немцев пулемет, спаренный с минометом, – новинка на фронте! Комбат Булдыгин отрядил группу бойцов с трофеем в штаб бригады. Оттуда новинку переправили в штаб войск Северо-Западного фронта».

«Голод, говорят, не тетка. В тылу немцев мы это проверили на себе, – вспоминает бывший минометчик МВДБ-1 Иван Спиридонович Габов из Верещагинского района Пермской области. – Понимаете, первые три-четыре дня чувствуешь голод, а дальше желудок привыкает. Так было со мной. Силы начинают постепенно тебя покидать, ко всему безразличие. Правда, у меня такого не было – голова оставалась свежей. В тяжелую минуту поминал бога, но не как религиозник, а с другой стороны. И еще хотелось скорее сцепиться с фашистом и рассчитаться за все страдания людей. По вине немцев мерзли мы в болотах, лишались радости жизни…»

Так что же случилось со снабжением?.. Ответ на этот больной вопрос дает в своем письме бывший помощник начальника политотдела 1-й маневренной воздушно-десантной бригады по комсомолу, ныне живущий в Москве, Алексей Прокофьевич Александров. В парашютисты он попал из ЦК ВЛКСМ, где работал инструктором.

«Договоренность была еще в Валдае, в штабе войск Северо-Западного фронта. Договоренность о том, что связь с самолетами будет осуществляться с помощью ракет в определенном заранее квадрате. По условленному сочетанию ракет летчики будут сбрасывать на парашютах боеприпасы и питание.

Как оказалось на практике, то был опрометчивый, непродуманный до конца план. Ведь в окружении было до ста тысяч немцев. Гитлеровские гарнизоны, отдельные группы фашистов всю ночь пускали ракеты в самых разных точках котла, в самых причудливых сочетаниях, на всех участках своей обороны, во всех населенных пунктах. Небо было озарено россыпью огней. Летчики были в заблуждении. Вся наша сигнализация получилась никчемушной.

На базе в Выползово ребята во главе с инструктором Николаем Гагулиным круглые сутки паковали мешки с продуктами, грузили на самолеты, провожали в путь. А мы с неба не получали подмоги очень долго. Вели по радио холостую «перестрелку» со штабом фронта. Из-за просчета в обозначении места бивака бригады люди обрекались на голод, и боевая задача оказалась под угрозой срыва».

* * *

Казалось, всему научились в Зуевке, Монино, в Выползово: обращаться с оружием, прыгать с парашютом, двигаться по азимуту, не пропасть в лесу, перевязывать друг друга. А вот ненависти к захватчикам научиться без боя, наверное, просто невозможно. Со слов Ивана Александровича Кочурова, бывшего разведчика МВДБ-1, ныне работающего на кабельном заводе в городе Кирсе Кировской области, составлен рассказ о первых шагах по тылам немцев.

«Заместитель командира разведывательно-самокатной роты Ефим Васильевич Бабиков, испытавший себя в боях с фашистами в составе 201-й ВДБ за город Двинск летом 1941 года, приказал разведать лыжню и проходы к селу Малое Опуево. По сведениям разведотдела штаба Северо-Западного фронта, в этом населенном пункте дислоцировался штаб дивизии СС с крупным гарнизоном.

Десантники вышли на задание. Без сноровки в лесу на лыжах не разбежишься. А уже сумерки. Только снег не дает тьме сгуститься. Шли впятером. Первым – командир отделения Глеб Клепиков. Нужно было вернуться в лагерь к рассвету. А путь никем не мерян. Да лыжи, как назло, все тыкаются в переплеты кустов. Поту пролили – котелок полный! А от базы бригады прошли километров пять или шесть. Впереди должна быть речка Полометь…

Глядят разведчики – проселочная торная дорога. Зимник, надо полагать. Клепиков остановил группу:

– Понаблюдаем!

Залегли. Ждут удобной минуты, чтобы проскочить на ту сторону. Виднеются крутые бугры с кустами – берег Поломети. Тишина прямо-таки очаровательная. А пот ручьями заливает глаза.

– Слышите, машина! – Командир отделения насторожился.

Издали рокот мотора. Вкрадчивый, мягкий. На белом фоне увидели на изгибе проселка легковушку. Переваливается в наметах. Ждут, нет ли сопровождения?.. Нет! Одна машина. Видно, припоздала вернуться в село засветло.

– Давайте остановим! – предложил Кочуров.

– Не было такой команды! – отвечает Клепиков. А самому, заметно, хочется попробовать. Ведь это первая в жизни легковушка фашистов, увиденная ребятами в тылу.

Накоротке обменялись словами – согласны! Подползли к самой обочине. Машина вывернулась из-за поворота. Трое выскочили на дорогу. Винтовки поперек:

– Стой!

Десантники были все в белых балахонах – разберись, свои или не свои. Темнота довольно густая. Да и немцы чувствовали себя в этих малохоженых местах полными хозяевами, надеясь, что окружение случайное и придет выручка извне. А генералы Гитлера считали демянскую группировку пистолетом, нацеленным в сердце России. И эти, которые в легковушке, не ожидали, вероятно, встречи с советскими лыжниками.

Глеб Клепиков, член ротной комсомольской организации, сильный парень, рывком распахнул дверцу. Десантники нацелили автоматы и винтовку – пикни только!..

Сидит пожилой военный, кутается в воротник, спина горбится. Лицо едва различимо. Все еще не понимает случившегося. А шофер лепечет какие-то слова, держа руки над головой.

Иван Кочуров обыскивает пассажира. Другие отбирают «шмайссер» водителя. Пожилой сам сунул в руки Клепикова карманный пистолет, потом серебряный портсигар, зажигалку, часы золотые… И просительным голосом говорит что-то по-своему. Ребята поняли его: отпустите, мол, с миром!..

Командир отделения сорвал с пассажира погоны, постоял в раздумье – решение принимал. Нападать на немцев не входило в его задание. Поднимать стрельбу – не в интересах разведки. Да и проку-то – старикашка невзрачный!.. Вернул Глеб Клепиков портсигар, часы, зажигалку. Махнул рукой: валяйте, дескать, поскорее, пока мы добрые!.. Машина сорвалась с места – снегом обдало, как пылью.

Десантники хохотали от души: во дает стрекача! Потом рассматривали немецкий автомат. Он достался командиру.

– Зажигалка толковая! – с сожалением заметил Кочуров.

– Ты что! Немец подумал бы: купил жизнь! – Комсомолец Клепиков свирепо глянул на разведчика. – Десантники не продаются!

Ничего не скажешь: правильно! Каждый согласился с мнением Клепикова.

Разведали пути к лесной деревушке, русла Поломети и Чернорученки проследили. Запомнили ориентиры…»

«Возвращаемся веселые – удача оказалась нам по плечу, – вспоминает Иван Александрович. – У командира за плечом трофейный «шмайссер», в кармане – погоны. Думаю, ожидал он похвалы от самого Малеева, строгого капитана, нашего командира роты. Не очень-то он рассердится: оружие несем, погон не простой, а какой-то серебристый, свитый из проволочек.

Пошел Глеб докладывать результаты разведки, а мы – по своим шалашам. На сердце довольство от удачи.

Позднее Клепиков рассказал нам ход событий. Его выслушал младший лейтенант Бабиков и брови светлые прихмурил: «Покажите на карте, где остановили легковушку!» Сержант ткнул пальцем в зеленый квадрат с темной жилкой проселочной дороги. «Та-а-ак! Что ж, отнесем в особый отдел… капитану Гриншпуну. Там разберутся…»

Командир отделения смекнул: что-то не в масть!.. Шел без прежней прыти и довольства.

В особом отделе бригады слушали молча, забрали все немецкое, а витые погоны понесли командиру бригады Н.Е. Тарасову. «Обождите здесь!»

И у выхода из шалаша сел с автоматом порученец Я.И. Катаев. Приуныл наш командир отделения. Не улыбается и награды уже не ждет. Маракует, как выкрутиться. А его тем временем кличут к самому комбригу. Тот ходит, по своему обыкновению, темнее тучи, рыжеватую бороду мнет. «Генерала упустили, шляпы! Придется расстрелять вас!» И нашего Клепикова – под охрану до решения судьбы. А мы-то не знали оборот дела, гоголем ходим: легковушку поймали, немец молил смиренно о пощаде. Сосунки, одним словом. А тут в шалаш заглянул посыльный: «Пожалуйте, голуби, в особый отдел!»

Прямо скажу, не будь политработников, нашему сержанту не миновать бы вышки. И мы поняли свою оплошку и вредную милосердную слабость. «Немцы не пожалели б вас, попади им в руки». – Комиссар отдельной роты отчитывал нас напористо, как все делал.

– Иван Никанорович, да они, быть может, генерала из Добросли прохлопали! Самого главного немца в котле! – возмущался Малеев. – Может, сам командующий немецким корпусом!

– Учтите, комсомольцы, на войне жалость к добру не приводит. Это – азбука! – вновь продолжал комиссар роты Шеронов. – Здесь середки нет: или – или!.. Пока у противника в руках оружие, он враг!..

– Такая вот она, грамматика войны! – заключил Малеев.

Малеева как сейчас вижу. Роста выше среднего. Белявый. Голос грубый, строгий. Не любил, когда боец держал руки в карманах. «Зашью карманы!» – гремел он, бывало, на всю округу, отчитывая провинившегося. Во время формирования бригады в Зуевке он вел строевую подготовку: лейтенанты, капитаны, майоры – все ходили под его началом по струнке. Он чем-то был схож с комбригом, только чуток помягче. Воевал он, как говорится, дай бог каждому. Был смелый и хладнокровный и умел угадывать замыслы противника. На сложную разведку сам провожал. Если было очень морозно, подавал свою фляжку: «Один глоток для сугрева!» И это действительно согревало, душевность то есть…

И еще не любил он ворчливых и брезгливых. В любом коллективе найдутся занудистые людишки. Были они, разумеется, и среди парашютистов. На первых порах, случалось, увидит такой чистюля волосок в миске, спешит к Малееву: «Чем кормит старшина? Повара, как коты, обленились!»

Павел Федулович, бывало, выслушает со вниманием. Это привычка у него такая, никогда не перебивать человека, даже если тот не прав. Только набычится и обрежет праведника: «А падаль не пробовали есть?»

В тылу немцев туговато случалось с харчишками. Бывало, варим, допустим, конину на сухом спирту. Командир роты кричит: «Братья-славяне, первая ложка за мной!» Насчет славян он у нашего комиссара Мачихина перенял. Первым из котелка отхлебнет. Почмокает, живот погладит: «Кажется, есть можно!» И засмеется. А губы обветрены, приморожены, едва рот раздирает. А мы понимаем его по-своему: вроде пробу снимает, а сам думает о нас – отравления не вышло б!

С той проборки, с той ошибки в тылу глянули мы на себя более строгим глазом. Вроде на ступеньку шагнули выше…»

* * *

Военком Мачихин собрал политработников бригады поговорить о первых днях пребывания в тылу. Докладывали комиссары и политруки: потери, голодовки, обморожения, недоумение по поводу продовольствия… Тон разговора тревожный, озабоченный.

Поднялся военком отдельной зенитно-пулеметной роты Андрей Васильевич Калиничев. Его рассказ слушали с пониманием.

– Возвращаемся из разведки. Ребята изголодавшиеся, но бодро двигались, стараясь в сумерках пробиться к лагерю. Видим, омет соломы на всполье. Возле него немцы. Под Малым Заходом случилось. На возвышенности – мужчина и женщина. Под деревом. А на толстой ветке – веревки с петлями. Метрах в сорока дом с пристроем, как здешние жители говорят, «жихарь». «Нападем?» – спрашивает командир взвода Михаил Исаакович Бурдэ. Есть приказ: не шуметь!.. И все же решаю разбиться на две группы. Одну повел Бурдэ, а вторую – мы со старшиной Лушниковым.

Немцы готовились повесить мужчину и женщину. За ометом оказалась толпа мирных жителей под охраной. Мы так расположились, чтобы при стрельбе не зацепить деревенских. Немецкий офицер в черном лично накинул петли на шеи обреченных. И тогда по нему ударили из автоматов ребята младшего лейтенанта Бурдэ. Заработали винтовки СВТ. Истребили 20 фашистов. Старшина Лужников бегом на бугор, обрезал веревки, освободил жертвы оккупантов.

В это время к омету на большой скорости мчался автомобиль с немецкой пехотой. Наши ребята забросали врага гранатами. Машина врезалась в дерево. И вновь оружие десантников не знало осечки – восемь трупов осталось возле горевшей машины.

– Что это были за люди? Почему их вешали? – спросил Мачихин.

– В том-то и загвоздка, товарищ старший батальонный комиссар! Хватились: где люди? кого спасли?.. След простыл!

С тем и пришли в лагерь. Командир роты С.С. Серебряков доложил начальнику штаба бригады разведданные и упомянул о стычке у омета. Шишкин вызвал меня. «И вас, и вас, – тыкал он пальцем нас в грудь, – нужно расстрелять! Вы раскрываете бригаду!..»

– Как же можно было оставить советских людей в беде?! – возмутился комиссар 4-го батальона М.С. Куклин. – Он что, ненормальный, этот Шишкин?!

– Спокойно, комиссар! – остановил его Мачихин. – Конечно, прощать фашистам их зверства нельзя. И все же по возможности, товарищи политработники, поменьше шуму… А за Калиничевым славное дело – факт!.. Вы у меня орлы, все понимаете правильно!.. Ставьте упор на индивидуальную работу – массовые сборы теперь отпадают. Забота о еде – ваша забота. Строго охранять запасы. Используйте пример умелого рациона в Четвертом батальоне, особенно в роте Ивана Гречушникова. Забота о валенках, об исправных лыжах, о крепком безопасном сне каждого бойца – вот программа-минимум!.. Ведь мы лишь в начале пути. Не размениваться на мелкие стычки с малочисленными группами неприятеля. Преждевременно раскрыть немцам силы бригады – погубить замысел операции на корню! Враг с воздуха наверняка заметил росчерки лыжней, следы костров и стоянок рот и взводов. Строжайшая маскировка!..

Обо всем добытом практикой в тылу говорил А.И. Мачихин своим комиссарам. Напоминал он о проявлениях благодушия, не забыв случай с генералом. Учили всему десантников, а вот в деле открываются сбои. Нас послали помогать из тыла громить котел, а мы пурхаемся в отдалении от намеченного района, обидно!..

– В беседах широко используйте местный материал. Вот, скажем, письмо немецкого офицера, захваченного разведчиками Малеева:

«Мы ведем самую гнусную войну из войн. Ожесточились, стреляем в женщин и детей. В окружении много партизан и десантников, здесь враг находится всюду, он вокруг нас, из-за каждого укрытия выслеживают глаза местных жителей. Несколько выстрелов, и обыкновенно эти выстрелы точны. Лучше бы мне быть инвалидом, чем гибнуть в болотах России. Командиры и фюрер наш называют наше окружение пистолетом, приставленным к сердцу России. А у нашего сердца все время вьется русская пуля, наши потери неисчислимы…»

– Слышите, орлы мои, комиссары, как запели вояки Гитлера? Говорите об этом бойцам.

А вот что рассказала разведчикам Малеева Нина Петровна Бородина из деревни Лужно:

«Немцы забрали у населения все добро, запалили избы, а затем, когда вместо села остались одни развалины, фашисты приказали нам выехать в деревню Черный Ручей, где мы разместились в сараях, а они, немцы, в домах.

Каждое утро всем жителям надлежало являться в комендатуру. Оттуда под конвоем их водили на работу. Заставляли строить укрепления, ремонтировать дороги, расчищать снег, стирать белье, носить воду, мыть полы. Чуть кто провинился – порка. Не смог хорошо работать 70-летний Иван Зимин – выпороли, а потом застрелили. Тот, кто выходил из деревни самовольно, объявлялся партизаном и расстреливался на месте. Как рабы какие».

– В наши руки попало письмо некоего Хеккеля. Слал его он в Берлин. Хвалился женушке: «Мы становимся помещиками, приобретаем славянских рабов и делаем с ними все, что хотим! Скоро ты будешь иметь в услужении столько женщин, сколько пожелаешь…»

Ясно вам, орлы мои, комиссары?.. Вот с каким отребьем приходится воевать. Донесите это до каждого десантника. Пусть ненависть питает их сердца!.. Вот дождемся воздушной оказии и почитаем свежие газеты…

– Скорее бы! – вздохнул военком 4-го батальона Куклин. – Раненых таскаем на волокушах. Прежде на них были мины и взрывчатка… Отправить бы ребят в Валдай!..

– Заявка принята, товарищ Куклин! – Мачихин улыбнулся, и лицо его осветилось шуткой. – Представляю вам военкома-два Георгия Ивановича Навалихина. Новый товарищ, в случае чего помогите… Прежде был отсекром партийного бюро. Заменил погибшего товарища….

Отдаленно прозвучали взрывы мин. Мачихин посуровел, взял в руки автомат ППШ. Кликнул порученца:

– Узнайте, что там?

А по лагерю уже неслись крики:

– Фрицы! Тревога!..

Предоставим слово участнику той стычки, бывшему помощнику начальника оперативного отделения штаба МВДБ-1 Ивану Шебалкову, проживающему в городе Москве:

«Не помню какого числа марта 1942 года, часов в 11 утра немцы обнаружили стоянку штаба бригады, пустили в ход минометы. Показались вражеские лыжники. Очевидно, им удалось просочиться меж батальонов. Когда враг попытался атаковать штаб и политотдел, он напоролся на хорошо замаскированное боевое охранение и увяз в перестрелке. Это дало нам возможность собраться и занять оборону.

Мысль накрыть штаб одолевала немецких командиров: огонь минометов и пулеметов усиливался с каждой минутой. В огневой бой вступили штабисты, особисты, политотдельцы… На правом фланге ожесточенно дрались разведчики младшего лейтенанта Виктора Петровича Журавлева. Политотдел вел в огонь батальонный комиссар Федор Петрович Дранищев. На левый фланг выдвинулись сотрудники особого отдела во главе с Борисом Иосифовичем Гриншпуном. Тон там задавал Петр Максимович Пасько, заместитель начальника отдела.

Мне запомнились Сергеев и Сиделкин, товарищи из политотдела. Александр Иванович и Николай Павлович во время схватки с фашистами, перебегая от дерева к дереву, стреляли метко и уложили не одного ублюдка из подразделения СС. Как потом мы узнали, они базировались в Малом Опуеве, эти прыткие гитлеровцы, которых колошматили Сергеев и Сиделкин.

У десантников оказалось двое легко раненных и один убитый. У меня были изрешечены осколками и пулям куртка и голенище валенка.

Захваченный в плен ефрейтор СС показал: немцы вышли в наш район с целью добыть продукты. В окружении они голодали. А тут наткнулись на штаб и повели широкое наступление. Немцы под Демянском были не только голодны, но и плохо одеты. Платки, валенки, одеяла, стеганки можно было увидеть на гитлеровцах в зиму 1942 года. И все награблено у местных жителей…»

* * *

Батальоны лыжников МВДБ-1 постепенно сосредоточивались в густых лесах по-над Полометью.

Штаб бригады неутомимо собирал по крупицам сведения о противнике, взвешивал возможности малой кровью форсировать речку и выйти в обусловленный район. Была еще одна забота: никак не удавалось установить связь с 204-й ВДБ! Где она? Идет ли к заданному месту в тылу 16-й немецкой армии?..

В просторном шалаше под дубами собрались командиры и комиссары. Комбриг расхаживал посередине.

– Докладывайте, разведка! – коротко сказал начальник штаба МВДБ-1 майор Шишкин. Он сидел на пне и держал на коленях карту.

Старший лейтенант Федор Тоценко говорил о том, что почти все холмы, занимаемые противником, господствуют над местностью. Подступы к населенным пунктам хорошо просматриваются, немцы вырубили леса на околицах сел. Скрытый подход к ним в светлое время совершенно исключен. На просеках сторожевые вышки с пулеметами.

– Западную часть кольца обороняют 280-я и 30-я пехотные дивизии немцев, а также танковая дивизия СС. С севера, востока и юга защищаются части дивизии «Мертвая голова», 12-й и 32-й пехотных дивизий, на южной полудуге – полки 123-й пехотной дивизии. По населенным пунктам, как резерв, части и подразделения 290-й немецкой дивизии…

Местность вокруг – болота и топи с лесами. Много незамерзающих трясин. Як мени думается, открытые, ровные луга та сенокосные угодья, поляны до оборонительных полос противника десантники могут преодолеть только под прикрытием артиллерии и плотного минометного огня. – Тоценко говорил с сильным акцентом, перемешивая русские и украинские слова, изредка поглядывал на карту Шишкина.

Командир бригады Тарасов прервал старшего лейтенанта:

– Река Полометь укреплена?.. Подходы отысканы?.. Маршруты проложены всем батальонам и ротам?..

– По берегам Поломети – колюка, то есть колючка. Земляно-деревянные огневые точки. Минные поля густые. За береговыми укреплениями – блиндажи в шахматном порядке, бункера, укрытия из бревен. Противник занял все возвышенности, товарищ майор!..

– Прямо-таки Карфаген нарисовал! – Николай Тарасов гневно мял рыжеватую бороду. – Послушаешь, так падай в обморок!

Вмешался Павел Малеев. Его никогда не смущали крики нервного командира соединения.

– Есть участок, товарищ майор!.. Ребята только что доложили. Проползли, говорят, вместе с партизанами. С двух сторон если перекрыть засадами, перемахнем всей бригадой на ту сторону.

Командир отдельной разведывательно-самокатной роты показал на карте начальника штаба место, удобное для форсирования речки Поломети. Тарасов и Мачихин следили за его пальцем.

– Значит, южнее Весиков?.. Как, Шишкин, считаешь? – спросил комбриг, требовательно тыча пальцем в карту.

– По всем сведениям, подходящее место.

– Придется, товарищ Тоценко, идти в бой без прикрытия артиллерией! – Тарасов сердито глядел на начальника разведывательного отделения штаба. – Готовьте боевой приказ, товарищ Шишкин. Не возражаешь, комиссар?..

Мачихин согласно кивнул головой:

– Разведчики Малеева, сохранившие больше сил, должны будут прикрывать основные колонны десантников. В засады можно послать людей из роты Серебрякова и батальона Булдыгина.

– Не возражаю, комиссар!.. – Тарасов обратился к Шишкину: – Какие сведения о бригаде Гринева?

– Никаких, товарищ майор!.. Или не пошли в тыл, или отклонились от маршрута… Может, запросить штаб фронта?

– Запросим из заданного района. Итак, сверим часы, товарищи командиры! – Тарасов резко вскинул руку с часами к глазам. Потом вдруг ожег взглядом бригадного интенданта Льва Николаевича Попова: – Будет ли конец голоданию?

Майор вытянул руки по швам, заговорил об ошибках летчиков, об отсутствии продовольствия у населения. Он был самым старым в бригаде – шел сорок первый год, – в переходе на лыжах страдал одышкой. Но никогда не признавался в своей слабости и буквально умолил врачей разрешить ему десантироваться во вражеский тыл.

– Смотри, майор, вернемся, как бы не попасть в ревтрибунал! – Тарасов обратился к бригадному врачу: – Что будем делать с ранеными, товарищ Ковалев?..

Военврач 3-го ранга, выпускник Московского медицинского института 1941 года, доложил о том, что часть ранбольных переправлена через боевые порядки 202-й стрелковой дивизии в медсанбат, а многих нужно где-то оставить, пока не наладится воздушная связь с Валдаем…

– Ясно!.. Все свободны… Готовьтесь к переходу!


Часть третья


Без пощады

С врагом и смертью не играя в прятки,

Он шел сквозь эти хмурые леса.

Такие молча входят в пекло схватки

И молча совершают чудеса.

Алексей Сурков


Комбриг Тарасов требовал без скидок на трудности:

– Громите гарнизоны фашистов! Расширяйте фронт диверсий мелкими группами!

Ночами гремели гранаты, выстрелы, связанные с разведкой, с прокладкой маршрутов, захватом площадок, пригодных для приземления самолетов и приема груза с воздуха. Карта начальника штаба бригады Ивана Шишкина все гуще покрывалась значками и метками, высвечивая диспозицию противника.

Тарасов вел себя строго и бескомпромиссно в тылу врага, как и во время формирования соединения, не терпел возражений.

– Здесь служба, а не санаторий!

«Тарасов Н.Е., комбриг наш, выходил сам туда, где складывалось тяжелое положение у боевой группы или батальона, – пишет из Кирова Анатолий Михайлович Шаклеин, бывший порученец командира МВДБ-1. – При перестрелке вел себя осмотрительно, не отличался от рядовых красноармейцев. В пище был не разборчив, понимал, что у всех голодуха… Как мне помнится, думал о подчиненных. Слышал от него высказывание: «Не жалеть бойца, а беречь его надо!» Как-то связной ПДБ-1 Леня Морозов затерялся, так комбриг тотчас отрядил меня с поручением: «Найти Морозова, каким бы он ни был!» Нам повезло: ослабевший связной недалеко отошел от штаба. Но Тарасову показалось, что я долго был в поиске – отчитал!..»

Временами суровость Тарасова пугала Мачихина. Люди несли в тылу врага огромную психологическую нагрузку. Одолевало молодых красноармейцев физическое утомление. Угнетала необычность обстановки. Комбриг не считался со всем этим, жестко требовал полной самоотдачи.

Понимая и принимая ситуацию, Мачихин помогал укреплять авторитет комбрига в глазах подчиненных. Это отвечало конечным целям рейда по тылам 16-й немецкой армии. Рассуждая про себя, комиссар приходил к выводу, что ничего страшного пока не произошло. Было бы хуже, если бы бригада проложила себе путь через передовую линию фронта с боями и тем самым сделала дальнейший поход почти бессмысленным.

Затянулось начало рейда по тылам. Девять суток минуло, как бригада всеми силами вклинилась в тылы фашистов, а до выполнения главной задачи дело еще не дошло, это усиливало смутную тревогу комиссара бригады. Мачихин с комсомольских времен не привык и не умел покоряться обстоятельствам. Считал это уделом слабых. И прибегал к заключению, что сам виновен в первых просчетах и нелепицах в действиях десантников. Кто, как не комиссар, в первую голову ответствен за операцию соединения? Командир – по долгу, а комиссар – по партийной совести. Это, считай, посильнее первого!

Мачихин выбирал момент, когда можно будет поговорить с комбригом откровенно: не мог комиссар носить в душе сомнения, делая общее дело с Тарасовым.

Бригада стала на долгий привал в лесах за Полометью. Штаб, как обычно, очутился в центре многорядового круга: сперва редкие точки батальонных штабов, потом, подальше – цепочка ротных и взводных биваков и, наконец, линия боевого охранения. Все эти звенья сложного механизма соединения располагались достаточно далеко друг от друга, отделялись рощами, просеками, тщательно маскировались. Вскоре это многокольцевание ложилось на карту-схему, которую Иван Шишкин и Василий Рыбин наскоро набрасывали, как только десантники обосновывались на местности. В штаб по твердо заведенному Тарасовым порядку прибывали связные с донесениями, с уточнениями дислокации подразделений МВДБ-1.

Комбриг Тарасов колдовал с радистами и светлобородым шифровальщиком Алексеем Бархатовым, надеясь на связь с Валдаем.

Комиссар Мачихин прислонился к дубу и пережидал, когда угомонится люд, чтобы отправиться в батальоны, выслушать комиссаров и политруков рот о состоянии подразделений, о настроении десантников.

– Видал, опять со связью нелады! – ругнулся Тарасов, подходя к комиссару. – Батареи сели, черт бы их побрал!.. Сводки Совинформбюро длинные и частые… Придется сократиться до одного раза!

– Без вестей с фронтов как обойтись, Николай Ефимович! – удивился Мачихин. – Газет не получаем….

– А вот так! – Тарасов был все же доволен: бригада переборола леса и болота, расположилась в заданном районе, ждет продуктов, настроение личного состава нормальное. Продолжил умиротворяюще: – Помню, на Дальнем Востоке десантный полк десять суток рейдировал по Уссурийской тайге на ученье. Без газет. Без радио. Маршал Блюхер дал отличную оценку занятиям! Понял, комиссар?

Имя Блюхера тогда было не в ходу, а к разговору прислушивались радисты, порученцы, штабные командиры, и Мачихин поспешно предложил:

– Николай Ефимович, прогуляться не хочешь?

– Нагулялся за день! – Комбриг заметил требование во взгляде комиссара и понял смысл предложения. – И правда, побывать в расположении Жука не помешает…

Отошли от штабного бивака. Порученцы следовали за ними в отдалении. Мачихин, не глядя на комбрига, проговорил:

– Коль уж ты сам, Николай Ефимович, заговорил о Дальнем Востоке, то скажи, за что там тебя отстраняли от командования?..

– Будто бы не знаешь! – усмехнулся Тарасов. – Знаешь, поди…

– В общем – конечно, а конкретно – нет.

– История уже… Надо ли? – Тон голоса Тарасова, как у человека, которому собираются причинить необязательную боль.

– Раз уж начали… Давай начистоту, Николай Ефимович.

А теперь, наверное, самое время предоставить слово бывшим сослуживцам комбрига Н.Е. Тарасова по Дальнему Востоку.

Из Пятигорска Алексей Мухортов, старейший парашютист Советского Союза, до Отечественной войны служивший в ОКДВА вместе с Тарасовым, переслал автору письмо-воспоминание Т.Д. Праведникова, который прошел в десантных войсках путь от рядового до офицера, был секретарем комсомольской организации батальона, командиром взвода, роты, начальником вещевого довольствия в 5-м авиаполку и 211-й ВДБ. Он видел Тарасова во всех ракурсах его десантной деятельности.

«Тарасов Н.Е. был строгим армейцем. Внешний вид определял сразу, каким должен быть командир Красной Армии. Опрятен. Быстр в движениях. Не принимал разболтанности. Всемерно поощрял физическую закалку личного состава. Он многое делал для становления десантной службы в РККА.

И вдруг Тарасов Н.Е., комиссар 211-й ВДБ Абрам Яковлевич Гринберг и комиссар авиаотряда Бойко оказались арестованными. В нашем окружении было много толков по поводу арестов – время такое настало!.. Узнали, что Тарасов был женат на дочери таежного золотопромышленника – лыко в строку!..

Примерно через полгода Тарасов встретился мне на территории банно-прачечного комбината 211-й воздушно-десантной бригады. Обмундирование на нем было ужасно изорванным. Большая борода с рыжинкой. Обнялись. Он заплакал. Я отвел его в баню. Обмыли, переодели. Потом – в парикмахерскую. Только сел в кресло и увидел себя в зеркало, как снова заплакал…

Тарасову тогда предложили вновь принять командование над ВДБ-211, но он отказался и уехал в Москву. Вскоре прислал письмо: назначен, мол, заместителем начальника школы летчиков гидроавиации в Крыму по строевой части…»

… – Ты об этом и хотел узнать и поговорить, комиссар?

– И об этом, Николай Ефимович…

– Не стесняйся! Со мною уже столько разговаривали, что я привык.

– Жесток ты бываешь, товарищ Тарасов. Молодые души нам доверены. Условия службы необычны…

– Десантник – штука немягкая, комиссар! Его предназначение – бой без пощады! А условия не мы с тобой создаем – фашист!..

– А как ты оцениваешь положение бригады?

– Странный вопрос! Разве ты сам не в курсе?.. Хреновое снабжение. Много просчетов в командовании. Большие потери сразу… Да ты к чему это клонишь, комиссар?..

Мачихин остановился и поднял ограждающе руки:

– Только не о том, о чем ты сейчас подумал, Николай Ефимович. Нет и нет! Говорю честно: сердце болит. Угасает пыл, меняется к худшему настроение немалой части бойцов бригады. Появились обмороженные. Раненые без помощи… В данных условиях можно было бы и сердечнее…

– И это мне в зачет? Давай, комиссар, выкладывай!

– Фу ты, товарищ комбриг! Как еж колючий… Должны же мы быть едины в оценке…

– Единодушие бывает только на погосте!

Мачихин сделал усилие над собой, чтобы не разразиться упреками и не свести разговор к мелкой стычке раздраженных людей.

– Нужно что-то предпринять, чтобы накормить, поддержать личный состав, Николай Ефимович.

– Связные посланы же через линию фронта. Сам знаешь, – остывал Тарасов. – Смотришь, в Валдае раскачаются. – Болезненно скривилось его круглое лицо: – Черт возьми, как легко быть умным задним умом!..

– Разведка Малеева на Малое Опуево обнадеживает. Не попробовать ли? – Мачихин набивал трубку табаком.

– Запрет на бригадный бой не по главной цели не снят. – Тарасов нерешительно примолк, помял свою рыжеватую бороду. – Сутки погодим, а потом… В Опуево ведь штаб СС… – Не дождавшись ответных слов, командир бригады вернулся в штабной шалаш.

* * *

Приказ комбрига об усилении диверсионной деятельности исполнялся в батальонах неукоснительно. Как утверждает бывший фронтовой разведчик В.А. Храмцов, за время нахождения в заданном районе «десантники всякий раз, переходя дороги и зимники, разрушали мосты, трубы водоотводные, делали завалы на проселках, портили связь: кабели, проводные телефонно-телеграфные линии». Его данные как бы засвидетельствованы письмом из Перми от Ю.Д. Вечтомова:

«Вызвал нас командир роты Иван Иванович Булавченко. У него в шалаше находился командир взвода Уланов Эрдни Борисович. А со мною огнеметчик Александр Павлович Распопов. В тылу немцев он был переключен на разведку. Расторопный комсомолец, девятнадцати лет от роду, из Александровского завода Кизеловского района, что в тогдашней Молотовской области. Всего набралось семь человек, все комсомольцы, наиболее выносливые и сохранившие силы. Какой-то перебой был в питании, и многие едва волочили ноги.

Задача наша была сложной: разведать дорогу в районе Бобкова и взорвать мост на реке Явоне.

Захватили с собой волокушу с толом и, как говорится, отчалили. Немцам было важно иметь хорошую дорогу на Лычково и на Старую Руссу. Под Лычково бились окруженные фашисты с десантниками 2-й маневренной воздушно-десантной бригады (командир Г.Т. Василенко). На дороге мост через Явонь, можно считать, ключевой. Правда, была у них еще одна транспортная связь с Лычково, через Глебовщину, но ту дорогу часто повреждала советская авиация.

Мост через Явонь – это километров двадцать, если не больше, от базовой стоянки 1-го отдельного парашютно-десантного батальона (командир И.И. Жук). Всемеро́м сгрызли два сухаря и пососали кусочки шоколада – путь неближний. Сперва двигались по накатанной лыжне. А потом – целина. Полкилометра один бьет дорогу, затем смена. Вышли часов в девять вечера. Снежок пушистый, на полянках чистота. Встретилась копешка сена. Следов вокруг тьма: зайцы свадьбу справляли, не иначе. Но нам не до смотрин – скорее в лес. Саша Распопов легко шел, только раскачивался из стороны в сторону, как заведенный. Лыжные палки ловко выкидывал, помогая себе одолевать целину. Я тайком завидовал его легкости. И в жизни он был удачлив. Когда ему говорили об этом, он усмешливо отвечал: «Удачу ловят не арканом, а вот этим!» – и показывал свои широкие ладони.

К мосту подошли глубокой ночью. Движение на дороге замерло. С появлением десантников в тылу 16-й немецкой армии кончилась для фашистов спокойная жизнь. Ночью они старались не показываться на пустынных путях сообщения. Населенные пункты они обнесли снежными валами, и патрули круглосуточно бодрствовали, с темнотой все время пускали осветительные ракеты. Да и мы набрались кое-какого опыта: генерала бы теперь не отпустили!..

Эрдни Уланов в бинокль оглядел подходы к мосту. Немногое можно было увидеть. Но часового все же мы выглядели. В ближней деревне Бобково караульщики пуляли ракеты. На мосту лишь один часовой. «Где-то греется смена», – сказал Уланов. И мы ждали, пока придет новый постовой. Сменялись они каждый час. Холодно было лежать в снегу. «Вечтомов, прикрой нас!» – приказал командир группы. Эх, без движения околеешь к чертям!..

Ребята поползли к мосту. Это сказать просто – «поползли». Снегу-то было до пояса. Он мягкий, проваливается. Выбирать путь поспособнее некогда да и небезопасно. Немцы, как правило, минировали подходы к инженерным сооружениям. Потому-то группа наша взяла сначала напрямую, по следу Уланова, а затем по бровке дороги – к мосту. Когда мерзнешь одиноко в снегу, время тянется немилосердно. Как мне показалось, минул час, а сигнала нет. Сжимая ручной пулемет, подползаю ближе. Мне не видно десантников – белый снег, белые халаты. Заметил: часовые сменились…

Только поравнялся немец с краем моста – и как нырнул. Нет его. Отсчитываю в уме минуты. Думаю лихорадочно: не поехала бы по мосту шальная машина немцев!.. Не вздумал бы старший наряда проверить часового. Натерпишься в засаде больше, чем в боевом деле.

И вот крик совы. Наконец-то! Отхожу к лыжам, укрываюсь за деревьями, пулемет на руке! Еще группа не собралась вместе, не стала на лыжи, а над мостом засветило: «Бух!» Черные ошметки высоко подбросило. Гулкое эхо прокатилось по лесу. Ребята суетливо пристегивали лыжи. Дожидаться немцев – увольте! Покатили в гущину бора, взбираясь по крутому холму наверх. Опасно это – следы от лыж. В два счета найдут. Пришлось ждать, аж пот заливал глаза. Опомнились перед обширным лугом в пойме Чернорученки. Справа было Пекахино – немцы ракетами его обозначали. До лагеря километров пятнадцать. «Покурите, если у кого осталась махорка», – разрешил Уланов. Сам дышит, как взмыленная лошадь.

Представлен я был за тот случай к медали «За боевые заслуги», а получил ее только в 1943 году».

* * *

Начальник штаба майор Иван Матвеевич Шишкин, тридцатишестилетний десантник из кадровых военных, вместе с начальником оперативного отделения В.М. Рыбиным и его помощником И.Ф. Шебалковым разработали план разгрома аэродрома в Глебовщине. Потом их наметки утвердили комбриг и комиссар. Для осуществления задуманного выделялись 10-я рота из 4-го ПДБ, отдельная разведывательно-самокатная рота П.Ф. Малеева – всего до 200 бойцов и командиров. Общее руководство возлагалось на старшего лейтенанта Ивана Степановича Мосалова, который по штату числился заместителем комбата-3, а фактически занимался организацией и осуществлением диверсионных налетов на гарнизоны немцев как представитель штаба бригады.

Значение аэродрома под Демянском для немцев нельзя переоценить. Вот что свидетельствует Курт Типпельскирх, генерал в отставке, принадлежавший к числу кадровых немецких военных еще со времен Гинденбурга, верой и правдой служивший Гитлеру: «Около 100 тысяч человек (16-я немецкая армия. – М. Т.), минимальная суточная потребность которых в продовольствии, боеприпасах и горючем составляла примерно 200 тонн, теперь оказались в окружении, и их в течение нескольких месяцев пришлось снабжать только по воздуху».

«Главный аэродром немцев был под Демянском, – вспоминает бывший начальник особого отдела МВДБ-1 Борис Иосифович Гриншпун, участник многих боев в тылу немецкой группировки. – И одной из первых операций десантников нашей бригады за линией фронта был бой в Глебовщине, почти в пригороде Демянска. Сильная охрана аэродрома, болотистые подходы к нему, колючие ограждения – все было против нас. Да и силы парашютистов-лыжников были подорваны длительным голоданием, и мы несли большие потери».

Советские десантники вооружились в дополнение ко всему еще и ракетницами. По радио штаб МВДБ-1 условился с командованием военно-воздушных сил Северо-Западного фронта о времени налета наших бомбардировщиков.

Разведчики из роты П.Ф. Малеева и лыжники 10-й и 11-й рот 4-го отдельного парашютно-десантного батальона расположились в небольшом отдалении от взлетной полосы, затемно укрылись в сугробах.

Ветер с озера пронизывал до костей. Морозец донимал всерьез. Днем снег подтаивал, валенки промокли насквозь, ноги без движения коченели.

– У меня уши заложило! – тихо говорил командиру отделения старший сержант Петр Пимшин. Правая рука его была забинтована, ранило при форсировании Поломети. Рядом с ним, под ветками ели, зарылся в снег Василий Петрович Иванов, ефрейтор из удмуртского поселка Балезино.

– Ударит фриц, сразу отложит! – усмехнулся командир отделения.

Василий Петрович перед войной отслужил срочную и поступил в милицию на железнодорожной станции. Его жена Агния Андреевна была трактористкой в местном колхозе. Оба отличались скромностью и трудолюбием. До сих пор их помнят люди.

Таился за большим пнем и восемнадцатилетний доброволец из Соликамска Петя Черепов. С ненавистью глядел он на стоянку темных машин – нахохлились, как хищные птицы. Может быть, эти бомбовозы налетали на расположение 10-й роты и убили Чащина, Фалалеева, Гущина, ребят из Кировской области?.. Комсомольцы толком-то и немца не рассмотрели – остались в снегу за Полометью…

За бочками с бензином, прикрытыми хвойными ветками для маскировки, поскуливали собаки. И ребята переживали: не учуяли б псы людей. Не подняла бы тревогу охрана – вот как исправно вышагивает часовой, натянув на уши суконную пилотку, похлопывает руками себя по бокам.

И, словно угадав волнение молодого десантника, из белого марева показался Иван Степанович Мосалов, представитель штаба бригады. При встрече парашютисты смотрели на него с обожанием: в белофинскую кампанию он отличился как отменный лазутчик – орден Ленина заслужил!..

– Сигналы не забыл, друг? – прошептал он на ухо Черепову. Прижал парня к снегу. – Если что, бей гранатами!.. Запал вложи, пока не началось…

И слов-то всего ничего, а на сердце паренька покойнее стало. Лишь ноги немеют без движения и клонит ко сну.

Тяжелые бомбардировщики Северо-Западного фронта вышли к Демянску с запада, обманным маневром запутывая немецких зенитчиков. А зенитная оборона у гитлеровцев была налажена хорошо, и пушки мощные. На фронте передавались слова, будто бы сказанные фюрером: «Моих зенитчиков и ваших летчиков следует кормить рисом с маслом, а моих летчиков и ваших зенитчиков нужно держать на овсе и холодной воде!» Так это или не так, но советские летчики основательно опасались воздушной защиты немцев.

Вспыхнули прожекторы, кромсая небо белыми столбами яркого света. Небо враз раскрасилось трассирующими снарядами. Ударили зенитки, крупнокалиберные пулеметы.

– Огонь! – короткая команда по цепочке десантных ракетчиков.

Над взлетной полосой встали радуги ракет – вот цель. Советские летчики накрыли бомбами аэродром. Гром и молнии!

– Как уши? – задорно крикнул Иванов, придвинувшись вплотную к старшему сержанту Пимшину. Тот наводил винтовку на бочки с бензином.

– Отложило! – отозвался Пимшин.

Самые проворные гитлеровские пилоты попытались вырулить и поднять самолеты в воздух. Вновь вмешалась засада десантников. Из противотанковых ружей из 10-й и 11-й рот поджигали машины, бочки с горючим, сшибали немецких солдат, летчиков, мотористов. Гранаты довершали дело.

Не зевали и разведчики П.Ф. Малеева. Группа парашютистов под командой Е.В. Бабикова блокировала дорогу с аэродрома в поселок. Поднялась пальба, загрохотали взрывы, и в Демянск помчался крытый грузовик. Ближе всех к дороге оказался старший сержант Павел Григорьевич Шадрин, житель города Сарапула Удмуртской АССР. В первых стычках с фашистами он проявил сметку и смелость настоящего красного бойца. Его граната и на этот раз была ко времени. Попала на верх тента, взорвалась. Автомобиль радиатором впоролся в снежный вал. Строчили и строчили винтовки и автоматы советских лыжников. На летном поле рвались бомбы, бочки с бензином, баки самолетов…

Из письма В.А. Храмцова, бывшего фронтового разведчика:

«Бой за аэродром Глебовщины мне запомнился необычно четко. Группа ребят из разведывательно-самокатной роты П.Ф. Малеева разбила автомашину. В ней ехали немецкие офицеры. Они прилетели накануне памятного боя из отпусков и направлялись в штаб 2-го армейского корпуса гитлеровцев. Были взяты первые трофеи и первые важные документы вблизи штаба окруженной группировки под Демянском. Досталось несколько бутылок вина из Франции. Этот эпизод остался в памяти – разведчики угощали меня и других командиров трофейным сладким вином…»

Но вернемся к бою, что разыгрался под Демянском. Ракетчики Петр Памшин и Василий Иванов, меняя позиции и укрываясь за купами елок, указывали летчикам важные цели на аэродроме – не зря же накануне они с комиссаром батальона Куклиным, забравшись на высокие ели вблизи Глебовщины, мерзли и стыли на ветру, визуально «рисовали» план летного поля, служб аэродромного снабжения, складов ГСМ (горюче-смазочных материалов). Бомбы рвали в клочья немецкие машины, зенитные батареи, прожекторные установки. Бочки с бензином лопались, фонтаном выбухали языки пламени. Шмелями запели пули «шмайссеров». Пунктирные трассы пулемета склонялись к леску, где прятались ракетчики.

В вышину порхнули желтые ракеты:

– Отходи!

Укрываясь за изгородями, в кустарниках, за сугробами, покидали места засады. Командиры сверяли по компасу азимуты, вели к обусловленным пунктам десантников.

Рядом с Череповым бежал на лыжах Иван Мосалов. Они замыкали цепочку лыжников. Пытались ветками сосенок заметать за собой след и засыпали его нюхательным табаком.

– Как мы их! – азартно говорил Петя старшему командиру.

– Удача улыбается смелому! – в тон ему отвечал Иван Степанович. У него было приподнятое настроение. У офицеров с подбитого грузовика он обнаружил документы о наличии запаса бомб на аэродроме, указатели высотных эшелонов и маршрутов транспортных самолетов врага, схему путей сообщения между Демянском и Старой Руссой…

На этом не закончился поединок десантников с фашистами в Глебовщине. Чтобы сократить потери грузовых самолетов, гитлеровцы стали прилетать под Демянск вечером. Ночью разгружались и под утро улетали на запад. Так что днем почти не было перелетов в районе дислокации 1-й маневренной воздушно-десантной бригады.

Боевые ребята из роты П.Ф. Малеева и это разгадали. Сведения разведчиков были переданы в штаб ВВС Северо-Западного фронта. Последовал приказ:

– Усилить ночные налеты!

И не было жизни немцам в Глебовщине. Казалось, не сохранилось живого места на посадочных площадках и на взлетной полосе. Но над болотами Невий Мох и масловскими трясинами тянулись косяки транспортных машин по-прежнему в направлении Демянска.

– В чем дело?! – бушевал комбриг Тарасов. – Мне самому, что ли, идти на поиск?..

И вновь катили на лыжах разведчики МВДБ-1 к Демянску. Часами и сутками таились у Глебовского озера. На летном поле валялись искореженные бомбами вражеские самолеты, черными могилами виделись воронки от фугасок. Вроде бы и сесть машине некуда. Сам Павел Федулович Малеев ползал вокруг аэродрома. Иван Мосалов все глаза проглядел в бинокль. В лоскуты порвал свой маскхалат в чапыжнике Ефим Васильевич Бабиков. Донимали расспросами надежных людей из сел и округи Глебовщины.

– Слушай, Павел Федулович! А как это аккуратисты немецкие допускают на летном поле такой кавардак?.. Ни порядка, ни ладу, а?.. – Иван Мосалов хитровато посмеивался, найдя отмычку к вражескому замку.

– Понял, черт бы их побрал! – возликовал Малеев.

Вернувшись на стоянку бригады, они доложили Федору Ивановичу Тоценко:

– Для прикрытия они не убирают разбитые машины! Сверху – погром кажется. А сами возле леса, с восточной стороны, проложили узкую полоску для посадки. Как только самолет приземляется, так его быстренько загоняют меж поврежденными. С неба ни шута не различишь!

– Ото гарно! – потирал руки Тоценко.

Бригадные радисты отстукали телеграмму в штаб ВВС фронта.

Ночью поднялась такая пурга, что в двух шагах ничего не увидишь. Но ветер с востока принес десантникам звуки боя. Частые глубинные взрывы сотрясали болото, качали незастывшие «окна» промоин.

– В Глебовщине бой! Кто же это немчиков мордует? – Комбриг и комиссар Мачихин обменивались вопросительными взглядами. Разведка доложила: советские летчики бомбят аэродром!


Памятное Опуево

…А скорый поезд,

меняя на закат

рассвет,

Раскручивал все дальше

повесть

Непостижимых этих лет.

Лев Озеров


– Координа-аты… Сигна-алы!.. – Тарасов гневно посверкивал глазами, вертел в руках шифрограмму из Валдая. – Хватит! Майор Шишкин, готовьте бригадную операцию на Опуево! Данные разведки по данному району обобщили?

Майор кивнул головой:

– Сделано, товарищ комбриг. Не отвлечь ли противника ударом с востока на Полометь?..

– Что скажешь, комиссар? – Тарасов после разговора на долгом привале с откровенным удивлением поглядывал на Мачихина.

– Какими силами, Иван Матвеевич? – спросил комиссар.

– Предлагаю батальон Вдовина. Ослаб меньше других. Дислоцируется западнее бригады…

– Согласен!

Тарасов утвердительно махнул рукой:

– Начинать ему на два часа раньше наступления на Опуево. Дайте ему объект по зубам. – Тарасов развернул карту под шатром из парашютного полотна. – Вызывайте комбатов! Вдовину приказ по рации!..

– Понятно! – Шишкин покинул штабной шалаш.

* * *

4-й отдельный парашютно-десантный батальон отаборился в густом лесу на краю Белого озерка, что на юго-западе болот Невий Мох, возле отметки 60,4 крупномасштабной карты. Отдыхал.

В шалаш вполз командир взвода связи Лашук, комсомолец с Украины, младший лейтенант.

– Товарищ капитан, шифровка из штаба бригады. Велят по рации связаться.

Вдовин разомкнул веки, потянулся.

– И вздремнуть не позволяют! – Прочитал приказ о выходе на боевую операцию. Молча выбрался из шалаша. После переговоров с майором Шишкиным вернулся и с сожалением разбудил комиссара.

Куклин медленно расставался со сном. Ему причудилась родная Самара, берег Волги, и вроде теплая вода ласкала руки. Это тепло от костерка, что едва тлел в середине шалаша.

– В Дедно заночевала большая группа немцев. Спешат к фронту. Приказано разгромить. Ну и, как всегда, удерживать населенный пункт не велено. Трамтарарам устроить!

– Ясно! – Узнав новость, комиссар сунул руку под край плащ-палатки, загреб в пригоршню снегу и потер лицо. Поднялся и, разминая плечи, добавил сипловатым голосом со сна: – Подойдет! Ребята рвутся в бой… Молодец, Шишкин!

Подняли старшего адъютанта (начальника штаба) батальона Николая Антоновича Оборина. Втроем наметили маршрут перемещения до рубежа атаки и план операции в Дедно. Разведка батальона раньше побывала в том районе, и лыжня была знакома. Вдовин вновь появился у связистов – согласовал по радио с Шишкиным детали перехода и налета на фашистов.

– Соседи будут? – спросил в довершение Вдовин.

– Обходитесь своими силами! – ответил Шишкин.

И снова троица склонилась над картой. Комбат присвечивал ручным фонариком.

– Одиннадцатую роту Предосова положим в засаду на зимнике. Взвод Василькова – поближе к проселку на Шумилов Бор. – Комбат водил карандашом по карте. Оборин делал пометки на ней.

– Комиссар не против? – поднял голову Вдовин.

– Нет. У Сергея Михайловича ребята покрепче. Был у них после марша. Поздоровее ребята, чем в остальных ротах. Предосова в засаду. А роту Гречушникова – в атаку. Ярые хлопцы в ней подобрались! Расчет, думаю нужно строить на внезапность. Она мать нашей удачи. Коммунистов выставим в первые цепи пробивать лыжню, далее – комсомольцы Новикова…

– Не возражаю, комиссар. Васильков в засаде пусть наберется терпения. Бить в упор! – Вдовин застегнул куртку, глянул на ручные часы. – Давайте сюда ротных командиров…

Куклин решил сам вести авангард наступающих. Вдовин согласился с ним. Комиссар наказывал командирам рот:

– Искать продукты! Старшинам тотчас организовать поиск и охрану захваченного!.. И еще. Ослабевших десантников оставить здесь. Объявить им азимут для сбора после боя.

…Приглушенные голоса в лесу. Треск сухих веток. Ветер колышет верхушки деревьев. Шуршит в темноте хвоя, приглушая звуки движения десантников. О чем думали они, эти парни из вятско-пермских палестин, эти удмурты и пермяки, коми и русаки?..

«Когда нам было трудно, мы думали победить врага, – пишет совхозный бригадир из деревни Зоновы Кировской области, бывший парашютист 1-й маневренной воздушно-десантной бригады Николай Васильевич Казаков. – Иного пути к избавлению от тягот войны комсомольцы тогда не представляли. «За Родину! За Сталина!» – и вперед. Мы ведь были добровольцы, и комсомольские билеты хранились у наших сердец…» Из города Сланцы Ленинградской области мысль Николая Васильевича дополняет Александр Петрович Васильев, бывший автоматчик 11-й стрелково-парашютной роты 4-го отдельного парашютно-десантного батальона, ныне учитель средней школы, выпускник Ленинградского пединститута имени Герцена: «Трудно поверить тому, что нам пришлось пережить за короткий срок пребывания в тылу фашиста – холод, голод, изнурение… Испытание, которого хватило бы человеку на всю долгую жизнь, а на нас навалилось за считаные недели. Комсомольцы-добровольцы пронесли веру в победу через все тернии. Самое главное, на мой взгляд, в том состоянии десантников – боевое настроение, сильнейший боевой дух и непоколебимая верность правому делу изгнания захватчиков за пределы Родины».

…Два взвода залегли на перелеске, вблизи торной дороги, ведущей из Дедно к Поломети. Белые маскхалаты скрыли их в снегу. Мелкими группами перебегали лыжники мимо озерка, занесенного метелями до краев, сближаясь с первыми избами деревни.

Немецкий часовой с головой, обмотанной женским платком сверх натянутой до ушей пилотки, автомат повесил через плечо. Другой засел в заснеженном окопчике возле риги – пускал осветительные ракеты, скорее всего для собственного успокоения.

Настороженный лес – темной стеной за околицей. Черной громадиной надвигался в свете ракеты. Но, вероятно, немцев успокаивало, что в деревню скоро должно войти бронированное подразделение из группы войск «Арко». Командование фашистских войск считало, что русские десантники, обнаруженные летчиками и пешими разведчиками, блокированные отборным батальоном СС, мрут на болоте Невий Мох, пухнут с голодухи и уже не способны к активным действиям…

Призрачная тень метнулась из-за угла. Немецкий часовой вскинул автомат и тотчас рухнул в снег, увлекая за собой десантника Сашу Тарасова. Гитлеровец успел вырвать нож из чехла и зацепить им комсомольца. Спас подшлемник – нож лишь разрезал кожу на подбородке. Подоспели другие парашютисты, придавили коленями брыкавшегося караульного, затолкали немцу в рот рукавицу. Вражеского ракетчика оглушил командир отделения Василий Иванов.

Саше Тарасову быстро забинтовали голову, и он побежал в ряды атакующих.

Десантники полукольцом оцепили деревню с востока. Взорвалась первая граната. Пламя взметнулось в темноте, высветив избы с черными провалами окон. Голые деревья с переплетом темных ветвей.

Вспоминает участник этой атаки П.М. Черепов:

«Глубокой ночью приблизились к селению. Наша рота расположилась в лощине, а когда поднялись в атаку, на нашем пути засверкали трассирующие пули. На пригорке, возле болотца, темнела баня: оттуда пулемет немца. Комиссар Куклин кричит: «Миномет!» Быстро установили трубу, и после двух-трех выстрелов огневая точка врага замолчала, как подавившаяся. Комиссар лично поднял нас в атаку. Бежать было трудно – снег мешал. А он орлом – впереди!..»

«Я был в разведвзводе 11-й роты 4-го ПДБ, – пишет из санатория «Конып» Кирово-Чепецкого района Кировской области Иван Николаевич Тюлькин. – Мы прокладывали лыжню. Так выходило, что комсомольцы брали на себя дело потруднее. А лыжню бить по сырому снегу – будь здоров и не пыхти!.. Тогда нас заметил немец – и заплясали огоньки пулемета. А мы шуму наделали, чтобы отвлечь врага от главных сил. Прижал огнем фашист – головы не поднять!.. Тогда командир роты лейтенант Предосов командует: «Тюлькин, с донесением в штаб!» Пополз. Вжимаюсь в снег с головой – пашу глубже трактора!.. Мне та ночь запомнилась на всю жизнь: во-первых, выполнил важное задание самого командира роты, во-вторых, обморозил ноги, когда лежали без движения…»

Да, разведчики отвлекли фашистов, и главные силы 4-го отдельного парашютно-десантного батальона напористо шли на Дедно. Рядом с комиссаром Куклиным бежал в атаку Саша Тарасов, чуть позади – Иван Норицын, комсомолец из Висима, что на Каме. Били прицельно, на миг замирая на лыжах: по огонькам вражеских выстрелов, по фигурам на фоне белого снега…

Атака была столь стремительной и нежданной, что многие немцы выбегали из домов, не успев даже одеться, и попадали под пули десантников.

Бойцы роты лейтенанта Ивана Александровича Гречушникова залегли вдоль ломаной улицы. Фашисты успели-таки установить пулемет меж колесами бронетранспортера, сметали наземь зазевавшихся лыжников. Терялась внезапность. В нетерпении вперед выскочил из-за дома комбат-4 капитан А.Д. Вдовин. Поднял над головой автомат:

– Вперед! За Родину! За Сталина!

Подхватился лейтенант Гречушников. Не сгибаясь, размахивая наганом, вел своих товарищей навстречу огню. Ожесточение боя нарастало. Укрывшись за высоким крыльцом, комиссар Куклин кинул гранату в пулеметчика. Она подкатилась к самому бронетранспортеру. Клуб огня и дыма!.. Передние парашютисты уже схлестнулись с врагом в рукопашной…

Николай Казаков с группой товарищей находился в засаде на околице Дедно. Было холодно до озноба. Ног своих он не чувствовал – мокрые портянки не грели, валенки сырые. Таился он за сосенками. Подрагивал в напряжении: где же фрицы?! И боязно – вдруг промахнется?.. И стрелять в человека… На дороге показались две подводы, повозочные хлестали лошадей, оглядывались. Казаков взял упреждение, повел стволом СВТ… «Да не человек это – фашист!» – Казаков шептал про себя, беря на мушку скачущую лошадь. Его опередил кто-то из засады – передний солдат вывалился из саней. Казаков ударил по второму и вслух сказал:

– Это тебе за Василия!

Он явственно представил себе боевого друга Василия Казакова из соседней деревни. Сразила его вражеская «кукушка» в первые дни похода. Николай лично долбил мерзлую землю – хоронил земляка!..

Быть может, в те ночные минуты где-то шли мировые баталии на генеральных направлениях, на глазах тысяч и тысяч солдат крушились позиции врага, а что было, в сущности, здесь, в болотистой заросли, на неприметном зимнике под Демянском?.. Только облысевшая к весне дубравка да сырой мрак. И человек в десантной куртке, Николай Казаков, победивший себя, свое бессилие, которому судьбой определен удел освободителя Европы от фашистов. Они, эти деревенские комсомольцы России, как и Казаков, из племени дерзких людей, закладывали первые кирпичи фундамента нашей Победы! Тогда, зимой 42-го, в стылых болотах, густых лесах, мерзлых полях…

Засада взорвала повозки со снарядами. А лошадей угнали с собой – на шашлыки пошли!

А в Дедно с задов усадьбы по десантникам стреляли минами.

– Младший лейтенант Степанян, подавить! – скомандовал капитан Вдовин и упал, сраженный осколком мины.

Ваник Варданович Степанян, бывший сотрудник милиции, взял с собой старшего сержанта Николая Сошина, смелого и сильного сапера, до войны он был в Губахе, на пермской земле, хорошим шахтером. Бегом обогнули сарай. Грохнуло несколько выстрелов, слившись с трескотней автоматов. В довершение пошли в ход ручные гранаты. Вражеские минометчики разбежались.

– Унести командира с поля боя! – приказал Куклин.

Бойцы положили мертвого Вдовина на волокушу, на которой прежде таскали мины, и укрылись за избой, выжидая минутную передышку. Бой разбился на мелкие очаги. Стрельба шла по всей деревне.

Ночное нападение было внезапным, и фронтовая часть немцев, расположившаяся без опасения на ночлег, не сразу оправилась от растерянности. Ее командиры не знали сил нападавших. Запросили помощь. На звуки боя и призывные ракеты с запада подтягивались машины с новыми подразделениями противника. Со стороны Лычкова слышны были звуки движения моторной техники – спешила подмога! Организовались немцы и в самом Дедно.

– Забрали концентраты и три ящика консервов! – докладывал старшина Анатолий Михайлович Зубков. – Поймали три лошади.

– Еще и еще ищите! – кричал Гречушников.

Ввязываться в затяжные бои не входило в расчет командиров десантников. Удерживать населенные пункты не рекомендовалось. Громить гарнизоны. Не давать покоя!..

Комиссар Куклин, прорвавшийся к центру деревни, отстреливался последними патронами. Приказал командирам рот уносить трофеи в лес, угонять лошадей. Отослал двух связных с донесением в штаб бригады. В лихорадке боя он, казалось, не заметил гибели Вдовина. Все думали, почему молчат десантники Предосова?.. Неужели немцы проскочили из Дедно без огневого контакта? Как проморгала засада?!

Но вот в отдалении загрохотали взрывы. Волны перестрелки докатились до деревни. Куклин вытер пот со лба, пальнул из ракетницы. Зеленый свет полыхнул в вышине. Еще ракета!

– Отходи!

Лыжники сбивались в группы и покидали Дедно. Впереди на волокуше – убитый комбат Вдовин. Комиссар батальона с непокрытой головой рядом. Мелкий cнег белил его густые волосы.

Тот налет на лесное Дедно помнит и бывший пулеметчик 4-го отдельного парашютно-десантного батальона М.П. Пономарев.

«Было уже под утро. Второй взвод лежал в засаде возле накатанной дороги. Товарищи охватили деревню полукольцом. И ударили по захватчику, как настоящие солдаты-мстители! Фашисты привыкли чувствовать себя всюду хозяевами. А тут рванули, будто бы им на хвост соли насыпали. И все в нашу сторону. Мы с Михаилом Ложкиным выбрали удобную позицию. У меня даже во рту пересохло – как оно получится?..

А вот и мотоциклы. Фары как сверчки-светлячки, подмигивают. Сержант Н.А. Мякишев грозит нам издали: не сметь, мол, без моей команды! Меня пот прошибает, хотя лежали в снегу не меньше, наверное, двух часов. Да и слабость, должно быть, сказывалась – на пустой воде трое суток!

Сигнал!

Хлестанули бронебойными вперемешку с зажигательными. Передняя машина – набок. Михаил Ложкин вошел в азарт, кричит: «Ага-а! Попа-ались!» Строчит, как исправная швейная машинка. Ребята поддержали огнем. Образовалась пробка. А в деревне жмет наш батальон, и фрицам деваться некуда. Вот было крошево! Как говорится, уничтожено много живой силы и техники противника.

Совсем рассветало. Из Лычкова, Иломли, от Малого Захода спешили немчики на выручку своих. Откуда-то взялись два немецких самолета. Фашисты в Дедно приободрились. Теперь жарко стало нам. Команда взводного Василькова по цепи: «Отходить в лес!» Бегом на лыжи – и ходу. Самолеты над нами, как пчелы над медом, на бреющем, на бреющем, на бреющем! Конечно, понесли потери и мы. Рота наша укрылась в сосновой чаще. Страшновато, когда над самой головой проносится самолет и поливает тебя из пулемета. Но в душе ликование: «Всыпали мерзавцам!» Комиссар наш опечаленный – комбата не стало. Нам было жалко: хороший мужик был, командир справедливый…»

Делится впечатлениями и П.М. Черепов, непосредственный участник боя в Дедно:

«Мы отходили в лес, захватив с собой продукты и несколько лошадей. Со стороны немцев потери были большие: густо валялись убитые, стонали раненые. Понесли потери и мы – боевые друзья остались в снегу. Горевали искренне, сколько полегло уже в холодной распутице! И комбат наш, Андрей Дмитриевич Вдовин, в первой же крупной стычке в тылу фашистов…

В лесу поделили продукты, зарезали лошадей и разделили мясо по ротам и взводам. За продуктами строго следил комиссар Куклин. Над лесом шныряли немецкие самолеты, разыскивая нас. Дудки, не обнаружили!.. Правда, другим ротам досталось… Нам разрешили развести костры под густыми шатрами сосен и елей. Сварили мясо, хорошо поели и всю остальную часть рассвета и утра отдыхали. Ребята как-то присмирели, и все поминали товарищей, оставшихся навсегда под Дедно…»

Как далекое эхо, докатившееся до сегодня из тех свинцовых ночей войны, звучит еще одно, окутанное печалью письмо с Предуралья от Александра Ивановича Тарасова:

«На днях видел Ивана Норицына. Говорили о Михаиле Сергеевиче Куклине, нашем комиссаре батальона. Вспомнили мы все. Не удивляйтесь нашей сентиментальности, всплакнули. Ведь комиссар многому научил нас – быть непримиримым к врагу, не сдаваться в любых условиях, победить или умереть. Обычно он при этом усмехался: «Лучше победить и не умереть!» И все говорил бойцам: «Измолотим захватчиков, вымотаем их вконец! Сил у фашистов еще много, нам бы поменьше потерять, а ему учинить урон побольше. А победа нам светит!» Сейчас мы уже старики, я прошел всю войну, но никогда не забывал и не забуду того, что мы пережили зимой сорок второго в тылу 16-й немецкой армии, как не склонили головы перед силой фашистов, не сдались на милость врага, хотя много раз были в аховом, можно оказать, безвыходном положении».

* * *

Густые ветки вековых сосен прикрывали заснеженную поляну. Под деревьями темнели шалаши-времянки. Лыжи. Лодочки-волокуши. Возле большого пня два бойца развели небольшой костер, поддерживали на лыжных палках мокрые портянки – парили, высыхая…

С рассветом на поляну прибывали комсорги: политотдел вызвал. Ставили лыжи у сосен. Докладывали негромко.

Белые халаты с темными прорехами, в неровных подпалинах, оббитые снизу. Валенки с заметными потертостями, мокрые, расплющенные. Черные брюки посерели, поблекли меховые куртки…

Лица словно обуглились на ветре и морозе. Бороденки в три волоска. Реденькие усы. Щеки впалые. Глаза строгие, медлительные. И улыбки ни у кого! Да те ли это ребята, что всего-навсего полмесяца назад, в Выползово, сетовали: «Жаль, нет танцев!» Дурачились, хохотали до упаду – здоровяки один к одному! И вдруг – доходяги тощие?!

И Новиков из 4-го батальона, и Исаак Буяков – вожак ротного комсомола, и Саша Кокорин от комбата Жука, и Стариков из 3-го батальона… У каждого какой-никакой житейский опыт и навык, общественная нагрузка. Все осталось там, на «гражданке», на той стороне войны, а тут – враг вокруг! Решают стойкость и верность долгу: быть или не быть?.. Они хлебнули огневого ветра, а вот он, Алексей Александров, помощник начальника политотдела по комсомолу, еще не побывавший в серьезном бою, что скажет им, обстрелянным?.. Чувство какой-то вины владело им: недавний инструктор ЦК ВЛКСМ так же, как и комсорги, оставил там, за линией фронта, мирную жизнь, а в новую, боевую, пока не вошел…

– В десантные части Красной Армии ЦК ВЛКСМ направил тысячи и тысячи комсомольцев, – начал летучий сбор под соснами Алексей Александров. – Отобрали самых стойких и проверенных. Из аппарата ЦК в наши войска прибыл секретарь Григорий Громов. Он теперь член Военного совета ВДВ. Это доверие нужно оправдать! Мы из гвардии ленинской молодежи. Мы посланы на трудное дело. Родина нам доверяет громить фашиста изнутри его войск!..

Александров говорил о том, что впереди главный бой и место комсомольца в огневой схватке. За рабочее дело умирали молодые революционеры, умирают и сегодня. Кто не знает о геройстве Чекалина и Зои Космодемьянской, о беззаветной Лизе Чайкиной?.. Они отдали жизнь, чтобы Красное знамя реяло над страной, над миром!..

– Поднимите комсомол в первую атаку! Вот и весь текущий момент на сегодняшний день! – Александров обернулся к Буякову. – Что у тебя?..

– Собирались в роте накоротке. Постановили: выход из боя оправдан, если сражен наповал.

– Иначе – измена! – дополнил Буякова комсорг 3-го батальона Стариков. – У нас так считают комсомольцы!

– Зря! – не согласился Саша Кокорин. – Упоминание подлого слова – оскорбительно для комсомольца! Насчет биться до последнего вздоха – годится!

– Ребята идут на пулю без лишних слов! – с грустью вмешался комсорг 4-го батальона Новиков. – В снегах полегли Николай Катаев из Косино… Иван Новокшонов…

– Людей теряем при захвате продуктов, – продолжил Стариков. Круглое лицо в черных струпьях обморожения. Кисть правой руки забинтована. – Ветром шатает бойцов. Нет еды который день…

– Подтяните ремни! – сказал Кокорин.

– Захватим Опуево, добудем продовольствие! – сказал Александров. – Главное – биться нещадно! А о погибших помните. Потом напишем родным…

– Запомните, чтобы отомстить врагу! – поправил начальник политотдела бригады Федор Петрович Дранищев. Он незамеченным вошел в круг комсомольцев. – Учите товарищей на примерах наших героев. В роте Маркова пулеметчик Павел Токарев скосил до тридцати захватчиков!.. И другие десантники там не подкачали.

– Ребята страшились убитых, – с неловкостью в голосе признался Стариков. – От крови бледнели.

– А ты сам? – спросил Александров.

– И я не лучше, товарищ старший политрук… Замутило сперва…

– Гитлеровских молодчиков небось не мутит! – отрезал Кокорин.

– А мы – не фашисты! – всколыхнулся Стариков.

– Если кровный враг, какая жалость?! – пожал плечами Исаак Буяков. – Он нас не жалеет. Вон сколько зла вокруг натворил!..

– Поддерживаю Буякова, – сказал Дранищев. – Пока враг с оружием – бей наотмашь, сплеча! Скорее нужно преодолевать робость!

– Сражаться с фашистами так, как бились с белой контрой комсомольцы в гражданскую! – заключил Александров. – Воевать, как лучшие красноармейцы сегодня!.. Думаю, на том и закончим сбор.

– А газет свежих нет?.. – спросил Новиков. – Комиссар Куклин наказывал.

– Наладим связь с Валдаем – и газеты придут! – ответил Дранищев. Он сам понимал: бойцам нужны вести с фронтов. Скупые сведения по радио – совсем мало! Да и радио теперь с перебоями…

* * *

Отдельные батальоны и роты МВДБ-1 вели самостоятельные операции по разгрому вражеских гарнизонов, занимались диверсионными акциями на коммуникациях фашистов, связанными с разведывательными действиями, направленными на достижение подходов к Добросли, где дислоцировался штаб окруженной немецкой группировки.

Роты и взводы 2-го отдельного парашютно-десантного батальона капитана А.Н. Струкова располагались южнее других частей бригады. Получив приказ Тарасова и Мачихина на сосредоточение батальона по Чернорученке, Струков разослал связных в роты:

– Поход!

«Первое крупное столкновение нашего батальона с неприятелем, – пишет из Житомира бывший командир минометной роты 2-го отдельного парашютно-десантного батальона, ныне полковник в запасе Иван Сергеевич Зайцев, – произошло в первой половине марта 1942 года. Днем, как правило, мы не вели боевых действий, отдыхали, приводили в порядок оружие, лыжное снаряжение. Так было и в тот раз, когда получили приказ комбата на длительный переход. Люди, укрывшись под елками, курили, грелись у символических костров из сухого спирта. Почему символические? Потому, что синее без дыма пламя – никакого впечатления!..

И вдруг выстрелы в боевом охранении. Командир батальона капитан А.Н. Струков скомандовал:

– В ружье! К бою!

И отрядил группу бойцов узнать, в чем дело. Побежал и комиссар Н.М. Чечеткин. Должен заметить, что военком отличался решительностью и смелостью. Он уже бывал в огневых переделках и имел боевую награду. Вскоре от него прибежал посыльный:

– Лыжники врага! Похоже, финны. Наверное, не меньше роты. Видели и убитого немца.

Командир батальона и начальник штаба И.М. Тимошенко организовали оборону. Но тут появился Николай Михайлович Чечеткин со свежими данными. Он предложил оцепить и уничтожить фашистов.

– Сил у нас хватит. Нужно дать бойцам почувствовать свои возможности, попробовать себя в настоящем бою…

С ним согласились, и роты, перестроившись в боевые порядки, потекли в лес, на звуки участившейся перестрелки».

Запомнился тот бой с финнами не только И.С. Зайцеву. О нем пишут многие десантники.

«Рота финских лыжников, можно полагать, хотела прощупать нас: что, мол, там за Иваны появились в тылу и не дают житья?.. – сообщает из села Сепыч Пермской области бывший минометчик Иван Спиридонович Габов. – И напали на нас во время отдыха. А мы злые были, голодные…

Признаюсь, первый раз я испугался при бомбежке. Немец крестил нас еще до нашего входа в тыл где-то под Крестцами, в редком лесочке. Вот тут-то я бросился как очумелый в куст шиповника. Голова в кустах, а туловище снаружи!.. Лицо оцарапал колючками. Но это, как мне потом объяснил комиссар Чечеткин, был не испуг, а инстинкт самосохранения. Пусть так, а неловко было ходить с покарябанным лицом, вроде кошки побаловались…

В тот раз, с финнами, я отстал от цепочки – изжога давила, сил не было двигаться. Впереди, с боков, стрельба. Откровенно говорю, не боялся сперва. Пересилил приступ и тронулся по лыжне. И что-то кольнуло в затылок: оглянись!.. Вот они, три немчика… Я из винтовки: бах! бах! бах! Слышу, и по мне палят. Ветки, ссеченные пулями, падают, кора лопухами валится. Я – за дерево. «Рус швайн! Иван трус!» Это они заорали: свинья, значит, Иван. И тут меня тоска обволокла – один, а их, может, рота. Это на миг. А потом вскипел: да я же десантник!.. Знал, куда шел. Покажу вам! И давай стрелять по врагу. Умотали! А я – к своим…

Налетчиков-молодчиков наш 2-й батальон окружил, мало кто из них унес ноги».

Минометчика И.С. Габова поддерживает из поселка Мотоус Кировской области Михаил Емельянович Градобоев, бывший стрелок МВДБ:

«В первом бою, понятно, невесело было. Напали на нас днем финны и немцы. «Кукушки» сидели на соснах – это такие меткие стрелки. Командир нашей 4-й роты старший лейтенант Г.Ф. Приходько – строгий, резкий, как мне казалось, очень требовательный человек. И бесстрашный… Ни немцы, ни финны ему нипочем. У бойцов были винтовки, а у него – автомат. В бою он нам своим криком помогал. А как зачнет полосовать из автомата, так мне мерещилось, что его шума хватит на всю 16-ю немецкую армию! Воодушевлял бойцов, как умел. Энергии у него на двоих хватило б… У него на груди был орден Красного Знамени – за храбрость в боях с японскими самураями получил. Так нам пояснял комиссар Чечеткин. Из того боя не только я, но и товарищи вышли посмелевшими…»

«В тылу врага я был при штабе 2-го батальона МВДБ-1, в охране, – пишет из поселка Субботники Пермской области Митрофан Андреянович Главатских. – И вот начался бой днем. Сил у нас было не так уж много – ден семь или восемь не ели. А отбиваться надобно. Тут наши командиры придумали в обхват взять фашистов. Всех впереди был комиссар Чечеткин в одном краю. Комбат Алексей Струков был поспокойнее. К нам он попал из строевой части – вояка, одним словом, порядок соблюдал. А я с молодости был приучен к дисциплине. Сперва на железной дороге, а на срочной службе – в пограничниках. В зеленой фуражке побывал и на Дальнем Востоке, и на границе с Польшей, и в Прибалтике. После демобилизации – стрелочником. В мае сорок первого женился, а там – война!.. Так вот, с финнами… Струков вел бойцов с другого края. А лес приключился, как на грех, густой, мхи да болота, на лыжах не разбежишься. Финн, он, считай, с пеленок на лыжах приучен. Мы одеты во все теплое, неповоротливые, а он, зараза, как на физкультуру нарядился – верткий, легкий на ногу. А мы, так полагаю, брали силой и напористостью. Да и куда деваться?.. Пришли в тыл, чтобы драться с фашистом. Бились, может быть, часа два с гаком. Из окружения нашего не ушел, пожалуй, ни один финн, ни один немец… И мы приободрились, вроде насытились. Это, должно, нервы натянулись. В гневе изошлись…

Не уберегли в тот момент мы своего беспокойного комиссара Н.М. Чечеткина. Он все впереди да впереди, а тут эти злыдни «кукушки». Целкие, гадюки!.. И знали, в кого метить: у кого планшетка или летный шлем, тот и командир. В снегу остался наш комиссар навечно…»

«После боя сосредоточились в густом обширном лесу на северо-западе от болот Невий Мох, – рассказывает Иван Сергеевич Зайцев, дополняя картину гибели Н.М. Чечеткина. – Командир батальона А.Н. Струков подводил итоги негаданной схватки. Такая задержка могла повлиять на своевременный выход к Опуево. Но комбат вел речь прежде всего о потерях. Они были немалые. Главным образом от «кукушек». Для большинства десантников ошарашивающее дело!

– А что с комиссаром? – спросил комсорг батальона.

– Вырвавшись вперед с группой бойцов, Николай Михайлович нанес большой урон фашистам, – ответил Струков. Голос глухой. И мы скорбно молчали. Комбат положил на пень золотые часы, орден Красной Звезды, пластмассовый патрончик со сведениями о комиссаре.

– Нужно сохранить, вынести из тыла и передать его жене Марии. У него сын Сашка… – Голос капитана Струкова сорвался.

Молчали долго, с печалью. Нарушил тишину командир роты Приходько, опытный десантник:

– Как же это вышло, товарищ комбат?

– Сшибла его «кукушка». Он пополз в нашу сторону. Истекал кровью. А тут еще пять немцев наперерез, хотели взять в плен раненого комиссара. Поблизости был сержант Марков, кинулся защищать. А комиссар, видно, решил не подпустить к себе немцев, стрелял из пистолета и последний патрон – себе. Когда Марков и его бойцы выстрелами отогнали немцев и достигли комиссара, еще дымился пистолет. Чечеткин погиб как герой!.. «Жене скажите… Сашку растит…» – такие его последние слова.

Постояли с опущенными головами. Смерть комиссара пришибла нас сильно. Копилась ненависть к захватчикам. И хотелось снова в бой, отомстить за товарища.

– Готовьтесь к наступлению на Опуево! – вернул нас к будням голос Струкова. – В бою будем помнить комиссара!»

Бывший комиссар 2-го отдельного парашютно-десантного батальона, заменивший погибшего Чечеткина, Георгий Иванович Навалихин хорошо помнит первый бой с финнами в лесах под Демянском.

«У нас в каждом батальоне были минометные роты, – пишет Георгий Иванович. – Для облегчения движения перед походом в тыл 16-й немецко-фашистской армии батальонные 82-миллиметровые минометы были заменены ротными «малютками». Они выручали нас не один раз. В том бою с немецко-финской засадой удары минометчиков оказались решающими. Умело организовал огонь Михаил Павлович Бакулов, младший лейтенант. Он участвовал в боевых действиях Красной Армии против белофиннов. В 201-й воздушно-десантной бригаде, где прежде служил он, о нем было самое благоприятное мнение как о командире. Позднее Михаил Павлович был у нас начальником штаба батальона. А опыт стычек с «кукушками» нам пригодился позднее.

В том бою 14 марта 1942 года отличились сержант М.П. Марков, старший лейтенант И.М. Тимошенко. Военный комиссар 4-й роты Петр Яковлевич Копач был в гуще атакующих. Противник, нападая на отдыхавший батальон, рассчитывал, можно полагать, на внезапность и маневренность свою. Десантники опрокинули его расчет и вышли победителями. Сгодился опыт первых дней в тылу и навыки, привитые десантникам еще в Зуевке, Монино и Выползово».

* * *

Не получая помощи из-за линии фронта, как пишет И.Ф. Шебалков, «без ведома штаба войск Северо-Западного фронта командование бригады разработало план нападения на гарнизоны противника Малого и Большого Опуева. В планах наступления главную роль отвели двум батальонам – 1-му и 2-му. Цель: уничтожить гарнизоны, захватить продовольствие врага и отобрать захваченное им на площадках сброса в болоте».

Его сведения подтверждаются шифрограммой, отосланной из демянских лесов в Валдай:

«Отсутствие продуктов вынудило атаковать Большое и Мал. Опуево. Считаем, что брошенные вами продукты попали эти районы немцам. Атакуем 22–00. Поддержите авиацией.

Тарасов, Мачихин».

Была еще одна, весьма существенная причина, толкнувшая высших командиров МВДБ-1 атаковать Опуево, отвлекаясь от похода на главную цель – штаб окруженной группировки – деревню Добросли. Бригадная разведка, партизаны Полкмана и Овчинникова, сведения местного населения настораживали: «Командование окруженных в Демянском котле фашистских войск сосредоточило крупные силы СС в Чичилово, районе Малого Захода, Горшковиц, Большого Опуева». Создавалась явная угроза бригаде с севера. Лазутчикам из роты Малеева удалось взять и доставить на базу десантников разговорчивого и знающего «языка» – писаря из бронебатальона карателей СС. Фашистское командование намеревалось оттеснить красных лыжников в болота и уничтожить огнем артиллерии, бронетанковых подразделений и бомбежкой с воздуха на открытом месте…

И Тарасов, и Мачихин, и Шишкин – главная «троица» МВДБ-1 – решили действовать, как советовали древние мудрецы: «Лучшая защита – нападение!»

Иван Феоктистович Шебалков, принимавший непосредственное участие в разработке плана операции по Опуево, влился в ряды атакующих. Он лично видел ход боя.

«Приняв боевые порядки, подразделения 2-го отдельного воздушно-десантного батальона продвигались на лыжах вдоль опушки леса. Комбат Струков поторапливал десантников: стычка с финнами задержала сосредоточение взводов и рот на рубеже атаки».

В темноте вырисовывались первые избы. Лыжники затаились за Чернорученкой. Комбат дожидался донесений из отставших взводов. Густой кустарник. Валежник, обросший мхом и травой. Какая ходьба! И снег выше пояса. Оступился – барахтайся, неумеха!

– Доложите готовность! – требование командира бригады по радио.

Разведка и передовое охранение вышли к задам огородов. Оттуда сигнал комбату Струкову:

– Спокойно!

Изготовились к атаке. Обессиленные бойцы лежали в снегу, за кочками, в кустарнике. Злость и решимость наполняли их сердца: «Бороться! Побить гада!» Комсорг батальона перебегал на лыжах от взвода к взводу:

– Комсомольцы, в первую линию!

Комбат капитан Алексей Николаевич Струков передал команду по цепочке связных:

– Вправо по фашистам – огонь!

Вспыхнула желтая ракета, указывая направление атаки.

Сотня стволов ударила залпом. И тотчас без особой команды десантники бросились к деревне через луговину. В атаку шли и штабисты, и политотдельцы, и минометчики, и особисты…

Немцы, извещенные о бое лыжников Тарасова с финнами, угадав намерения десантников, окопались на краю деревни, замаскировались еловыми ветками. Пулеметчиков насторожили на чердаках. Особо берегли каменный дом в центре Малого Опуева, где располагались штабисты СС.

Атакующие перемахнули снежные заледенелые валы. Пошли в ход гранаты. По фашистским позициям стреляли минометчики из «малюток».

«Помкомвзвода Александр Пастухов броском вывел нас в лощинку перед речкой. Пули немцев посвистывали, мгновенными искрами летели нам навстречу, – вспоминает минометчик Петр Игнатьевич Соболев, ныне прокурор города Белая Холуница Кировской области. – Короткая передышка и новая команда Пастухова: «Ребята, за мной!» За ним нельзя было не побежать: крик звонкий, азартный. Согнувшись под трубами, плитами – вперед!.. Что-то ударило меня по ноге. Глядь – клочья ваты ниже бедра. Боли не чую – вперед! Пастухов выбрал позицию на краю лощины. Торопливо установил минометы. «Бей на огоньки фашистов!» Невдалеке, стоя на одном колене, комиссар П.Я. Копач приглядывался к темным избам. «Правее!» – закричал он, и мы исправили наводку. Стреляли до рассвета. Потом комиссар передал: «Приготовиться к атаке!» Сняв прицел 52-миллиметрового миномета, я приказал третьему номеру расчета завьючить трубу, а сам схватил его СВТ (скорострельная винтовка Токарева) и побежал за атакующими».

Лыжники уже достигли сараев и огородов от речки. С чердака бил вражеский пулеметчик. Сержант Максим Марков швырнул в него гранату. Удачно – крыша вспучилась и рухнула на пулемет. Взрывом разметало черепицу… Марков из автомата, добытого в бою у фрица, косил выскакивавших из изб немцев.

«Оказавшись в передних рядах атакующих и видя, как немцы удирают из окопов к лесу, – продолжает рассказ И.Ф. Шебалков, – я сбил группу бойцов и кинулся преследовать врага. Водку я не пил и не курил, хорошо натренировался бегать на лыжах, поэтому оторвался от медлительных десантников. Ворвался в темный лес – и лишь отблески боя в деревне. Не вижу немцев! Тут я опомнился. Холодок по спине прошел – никого вокруг. Развернулся – и к деревне! Метров через двести – фигура у сосны. Вскинул автомат, крадусь. Вспыхнула ракета, и я различил начальника строевого отделения бригады Новокрещенова. Потный. Дышит тяжело. Жмется к сосне. «Ранены, Владимир Климентьевич?» – спрашиваю его. «Ослаб, понимаешь… Вы, Иван Феоктистович, упустили немцев?» Ответил ему, что в одиночку как не упустишь. Указал на убитого офицера – витой погон высовывался из-под балахона: «Возьмите документы и передайте, пожалуйста, Тоценко. Может, новая часть противника появилась». Новокрещенов исполнил просьбу, и мы вместе покатили к сборному пункту. И я тоже почувствовал сильное утомление…»

«Запомнился мне серьезный бой за деревню Малое Опуево. Наблюдал я за ним из бригадного НП. В окопе, вырытом саперами еще ночью на краю леса перед Чернорученкой, находились штабники и командование МВДБ-1, – записал в своих воспоминаниях фронтовой разведчик В.А. Храмцов. – Деревня была освещена мерцающим красным светом. Горели дома. Беспрерывная стрельба. Мины рвались хлестко. Как протекал бой, не было видно. Командиры часто склонялись к карте, присвечивали фонариками, посматривали на часы, вероятно, беспокоились, что бой затягивается».

У разведчика Храмцова глаз наметан: его замечание о тревоге командования бригады было справедливо. Связные докладывали о движении на маршрутах, о потерях и задержках, об упорном сопротивлении фашистов. Заработали дзоты, ранее не обнаруженные разведкой. Утро вызревало, а конца боя не ощущалось. Особенно у комбата-1 И.И. Жука…

На правом берегу извилистой Чернорученки и по южному обводу болота Невий Мох сосредоточивались, искали в темноте рубежи атаки. Командиры определяли по азимуту пути к намеченным целям.

На Опуево Большое и Малое. Деревеньки в лесных дебрях. Затерянные средь первозданной природы. Державные пути-дороги обходили Опуево стороной. И вот свела война в этой глухомани непрошеных иноземцев и людей из далеких городов и весей России – тут противоборствовали добро и зло!

Мачихин покусывал кончик карандаша, прислушивался, отгибая капюшон белого маскхалата. Он разделял досаду комбрига Тарасова, вызванную стычкой батальона Струкова с финнами. А теперь вот первые цепи залегли под плотным огнем врага: пулемет из окраинной избы!.. Догадаться бы оглушить гранатой или из миномета. Александр Ильич готов был сам кинуться в центр атакующих…

– Добро и зло… – Мачихин в сердцах стянул с себя шапку. Когда люди вокруг падали, изнемогали, истощенные голодом, комиссар сострадал, но не унывал, своим поведением как бы говорил: «Человек все победит!»

Первые снаряды разорвались в рядах десантников – черные воронки на лугу. И тут же ударили тяжелые минометы из Горшковиц. Радисты доложили:

– Лыжники Жука застряли на берегах Чернорученки – скаты ледяные!

– Шишкин, уточните задачу Струкова! – Командир бригады говорил отрывисто, резким тоном. – Правым крылом атаки он ближе к Большому Опуево. Пусть поможет Жуку. Заминировать дорогу на Горшковицы и зимник на Козу. Двух взводов хватит. Жуку одной усиленной ротой навалиться на Малое Опуево. В мешок взять гарнизон! И пусть не толкутся кучно, как овцы на водопое!

«Предупредить бы о том, чтобы не задерживались в деревнях! – Подумал комиссар и остановил себя: – Знают комбаты, зачем лишний раз нервировать?» И все же крикнул:

– Забрать продукты и уходить в лес!

Комбриг Тарасов согласно кивнул головой и не задержал комиссара.

Получив уточненную задачу, роты правого фланга 2-го отдельного батальона повели решительное наступление на Большое Опуево, крайние избы которого были в пределах видимости из Малого Опуева.

По данным бригадной разведки, у немцев здесь были склады продовольствия и боевых запасов. Как полагали в Валдае, тут и штаб дивизии СС.

Капитан Струков знал, что гарнизоны противника отлично вооружены. Немцы успели занять и укрепить выгодные позиции, имеют в достатке припасов. Со стороны болота Невий Мох Большое Опуево обнесено деревянно-ледяным заграждением. Дорога, ведущая через Козу на Демянск и через Подсосенки на Добросли, пристреляна заранее. За Чернорученкой – минометная батарея фашистов. Огнем артиллерийских батарей Глебовщины можно накрыть все подходы к деревенькам. Капитан строил ряды атакующих. Но он также знал, что в разгар боя самые лучшие планы часто сминаются и все решает сметка рядового исполнителя. На своих десантников Алексей Николаевич надеялся, верил в них.

Лыжники, увязая в снегу и путаясь в валежнике, с рубежа атаки кинулись вперед изо всех сил. А сил-то было с гулькин нос: многие не добежали до изб!

В рассветной мгле десантники выбирали кратчайший путь к огневым точкам противника. Минометчики Ивана Зайцева из «малюток» били по густым вспышкам выстрелов. Вот уж смельчаки хлестали огнем в окопах фашистов, орудовали прикладами и финками. После удачного боя с вражеской засадой в ночь на 14 марта 1942 года каждому лыжнику МВДБ казалось, что он способен сделать невозможное. И не только казалось. Красные лыжники перешагнули грань возможного. Они имели на руках гранаты и стрелковое оружие: винтовки и кое у кого автоматы. Немцы же – артиллерию, бронемашины, крупнокалиберные пулеметы, минометы всех калибров, укрепления и отлично сработанную связь. И все же в ту рассветную пору враг растерялся, стал пятиться под напором десантников из западной части Большого Опуева в сторону Черного Ручья и Горшковиц. На большой скорости проскочили две легковые машины, надо полагать, удирали штабники СС.

Ожесточение предрассветной схватки нарастало. Бой шел в отдельных очагах, вокруг дзотов. К фашистам по зимнику – саперы не успели заминировать дорогу – подоспела подмога из Добросли. Враг отчаянно пытался вытеснить десантников из села на берег речки, на голое место, под разрывы мин и снарядов.

Осколками мины перебило ноги командиру батальона капитану А.Н. Струкову. В тяжелом состоянии он был перенесен в сарай над обрывом Чернорученки. Санитар перетянул ноги по бедрам жгутом, чтобы уменьшить кровотечение. Остаться раненым в строю искони в русской армии считалось геройством. Комбат-2 из МВДБ продолжал руководить боем. Связь со штабом бригады нарушилась: пулями и осколками повредило рацию. Донесения он посылал со связными. Из рот докладывали нарочные.

Саперы 2-го отдельного парашютно-десантного батальона проникли на неприятельский склад и заложили заряды. Так ахнуло – взрывной волной гнуло сосны, как в бурю. Вырвало рамы в ближних избах, повалило заборы…

На Большое Опуево градом повалились снаряды – зенитчики, охранявшие аэродром Демянска, вступили в бой. Чадные султаны взрывов вспыхивали на дороге, на улицах, по берегам речонки.

Немецкие командиры гнали подкрепление на машинах по зимнику в Большое Опуево. Десантники из засады подожгли бронетранспортер – закупорили узкий путь. С рассветом враг осмелел, и потери лыжников МВДБ возросли. Раненых парашютистов переносили в сарай, к комбату А.Н. Струкову.

Над лесом, огибая Большое Опуево, пролетела «рама» – оглядывала поле боя. Летчик сделал круг над селом. Самолет скрылся, а снаряды стали ложиться прицельно, очевидно, авиатор скорректировал огонь.

Оценив обстановку и выслушав разведчиков, искавших в селе склады с продовольствием, капитан Струков отослал связного в штаб бригады: «Гарнизон разгромлен. Несу большие потери. Продуктов тут не нашли». Не дожидаясь ответа, согласно приказу на опуевскую операцию, комбат-2 распорядился тщательно перевязать раненых, собрать документы убитых немцев и съестные припасы врага. Затем приказал батальону отходить в лес, в заранее условленный район диких урочищ Невьего Моха.

Алексей Николаевич оставил с собой санитара и сержанта Ивана Карасева, бывшего колхозника из вятской деревни. Сержант и еще несколько бойцов из его отделения заняли круговую оборону, взяв под защиту раненых товарищей и своего командира.

– Отвлекайте немцев на себя! – требовал капитан Струков.

Он подполз к распахнутым воротам и тоже палил из автомата, рядом лежал Иван Мелехин, успевая заряжать диски и попеременно подавая их комбату, менял автоматы.

Уже укрылись в сосновой гущине отходившие от Опуева роты и взводы. Немцы, казалось, успокоились. Затихла пальба. Умолкли зенитки в Глебовщине. Трещало пламя на месте склада боеприпасов…

Десантники, оставшиеся в сарае, посчитали гранаты, перебрали патроны в подсумках, поправили повязки. Разгоряченные боем, они не ощущали холода. Не замечали они и рассветной зари, что окрасила небо над лесом.

Из Малого Опуева доносились одиночные выстрелы. Струков прислушался к ним, стараясь выделить свои. Он надеялся, что напористая атака здесь помогла Жуку переломить ход схватки там, в Малом Опуеве. Убедившись, что перестрелка замирает, Алексей Николаевич прислонился к стенке, нашарил планшетку, вынул листок бумаги и лихорадочно царапал карандашом:

«Ирина, будь счастлива. Не моя вина, что не дожили, не долюбили. Целуй всех! Твой навеки Алеша».

Адрес писал, отогревая пальцы дыханием: «Орджоникидзевская железная дорога, станция Карамык, Степная улица, дом 64».

– Спрячь, Иван, подальше! – Алексей Николаевич сложил бумажку вчетверо и подал ее Карасеву. – Если что… съешь, чтобы немцам не досталась. Смотри, сержант!

– Да выручим мы вас, товарищ капитан! Вишь, притихли. Сейчас проберемся к речушке – укроет берегами. Уйдем к своим, вот увидите! – Иван Мелехин, отчаянный пермяк из Верещагинского района, щурил глаза, высматривая путь из сарая. В бою он прикладом укокошил здоровенного ефрейтора, отобрал его «шмайссер». А от осколка зенитного снаряда не уберегся – нога неподвижна.

Из леска, со стороны Малого Опуева, оглядываясь и пригибаясь, пятились одиночные солдаты в темных шинелях – ускользнули от огня десантников. Капитан видел в смутном мареве раннего утра, как по огородам ползла цепь гитлеровцев, окружая сарай. Ползла без выстрелов, тишком. Лишь борозды оставались снежные. Не стреляли и отступавшие враги из Малого Опуева, очевидно, обманутые тишиной в селе.

– К бою, товарищи! – просто сказал Струков, переводя автомат на стрельбу очередями.

Раненые и здоровые лыжники, рядовые и командиры, равные в этот смертный час перед Родиной своим долгом, заняли позиции, выцеливая врага по своему усмотрению. Забылось и про холод, и про голод, и про далекий дом – одно на уме: не подпустить близко немца!..

Из крутого русла речушки, укрываясь за кустарниками и проворно работая локтями, полз десантник в порванном балахоне. Лицо покраснело и алым пятном выделялось на снежном фоне. Уже рассвело, и оборонявшиеся хорошо опознали гонца: «Какую весть несет?»

– Вот так и уйдем, товарищ комбат! – не унимался Мелехин, азартно следя за ползущим лыжником.

Хватая ртом снег, прерывисто дыша, выпалил прибывший в сарай:

– Отходите… все-е… Приказ командира… бригады. Комиссар Мачихин, подтвердите приказ… Велено: живее!..

Цепь гитлеровцев близко. Уже в рост пошли на приступ – жерди ограды прикрывали их от пуль. И беглецы из Малого Опуева в сотне метров, вот-вот соединятся!

– По фашистам – огонь! – крикнул Струков и первым дал очередь по вражеской пехоте.

Позднее, в наши дни, поэт Николай Рубцов скажет:


О чем рыдают, о чем поют

Твои последние колокола?


Как это важно – о чем… Как ты ведешь себя в свой последний час, когда, освещенный мгновением, ты весь на виду перед самим собой, своей совестью и честью? Где сердце твое и душа?..

Тридцатидвухлетний коммунист Алексей Николаевич Струков мог еще уйти, послушав совета сержанта Мелехина, мог надеяться на спасение. И, наверное, никто не осудил бы его, тяжело раненного, по сути, беспомощного. Но он, человек военный, понимал: не задержи они тут, у сарая, фашистов, подкрепление врага со свежими силами ринется в погоню за лыжниками МВДБ, сомнет охранение, перебьет обессиленных товарищей.

И семеро бились до последнего. Немцы швыряли в сарай гранаты. Десантники ловили их за деревянные ручки и возвращали обратно. Грохот. Снежная метель. И свинцовая вьюга…

К комбату придвинулся Иван Мелехин, лицо закопчено пороховым дымом, на губах красная пена – вторая пуля ужалила пермяка в грудь, вырвав клок меховой куртки на спине.

– Пусть ребята уходят! – прокричал он.

Комбат Струков не сразу понял. Бахали винтовки. Рвались гранаты. Ветром в отдалении раздуло огонь, горела и трещала изба-жихарь.

– Нам не барахтаться долго… – сглатывая кровь, пояснил Мелехин. – Не выбраться… сами видите. А здоровым ребятам… еще воевать. Прикажите идти в батальон!..

Немцы окружили сарай плотным строем. Горластый агитатор заорал с наветренной стороны:

– Рус, капут! Капут? Плен?

– Ах, гады! – В цепь гитлеровцев полетели последние гранаты. Фонтаны взрывов разметали утреннюю синеву.

– Ну, паразиты, получайте! – Иван Карасев бил из СВТ. Дробно стучал «шмайссер» Мелехина.

Немецкие минометы, замолчавшие на некоторое время, вновь открыли обстрел. Вокруг сарая кустами встали черные султаны. Шальная пуля прошила руку Струкова. Автомат он держал в левой. Истекая кровью, комбат приказал сержанту Карасеву покинуть позицию.

– Ведите бойцов на прорыв!

– Мы с вами, товарищ капитан! Комсомольцы дали клятву биться до конца…

Иван Мелехин, прижавшись спиной к стенке сарая, отирал ладонью кровь на щеке Струкова.

– Иди, Иван! Вам победу завоевывать. Мы вас прикроем, – сказал он, страдальчески скривив губы.

Алексей Николаевич Струков смотрел на бойцов опечаленным, горячечным взглядом. Израненные, бинты в свежей крови. Валенки в дырах. Халаты замызганы. А в глазах отчаянная решимость. Комбат верил, что эти комсомольцы не отступят до последнего. И это утешало его, давало силу встретить свою судьбу. Он едва держался. От боли, от потери крови в глазах плыли желтые круги. Чтобы не потерять сознание, он взял горячую руку Карасева, разжал обкусанные губы.

– Не затеряй… письмо. Пробирайтесь в лес…

Так или не так видел обстановку капитан Струков, теперь установить невозможно. Канули в вечность те часы. Сержант Карасев именно таким запомнил своего командира. Попытался тогда ослушаться. Струков поднял автомат в левой руке:

– Приказы…ваю!

Пятеро десантников бросились врукопашную. Пошли в ход ножи, приклады, кулаки. Немцы не устояли, разомкнули кольцо.

Струков и Мелехин били расчетливо, короткими, но меткими очередями.

Вражеская мина влепилась в сарай, и крыша затрещала, подломились стропила. Немцы торжествующе закричали и поднялись во весь рост. Шаг. Другой. Смелости прибавилось. Ощетинился сарай, огненная полоса пуль прошила снег, прижала к земле пехотинцев. Выиграна еще минута….

Иван Карасев с лыжами на плечах, укрываясь за крутыми берегами Чернорученки, поторапливал товарищей, уводя их из зоны боя. Потом из леса они увидели разрывы мин вокруг сарая. В утренней тишине звонко частили автоматы на краю Большого Опуева…

А еще чуть позже Иван Карасев увидел, как развалился сарай после прямого попадания тяжелой мины.

– Эх! – стянули шапки. Помолчали…

Осторожничая, немцы приблизились к развалинам. Что-то там зашевелилось. Из гари и пыли показалась рука с гранатой – последний взрыв…

В том бою, как позднее узнали разведчики МВДБ-1, противник потерял шестьдесят три убитыми и до сотни ранеными. Советские лыжники повредили в Большом Опуеве два легких танка, три бронетранспортера и семь автомашин, подорвали два склада боеприпасов, сожгли одну передвижную радиостанцию.

* * *

Как фрагменты боев у Опуева, высвечивающие настроение советских лыжников, звучат сегодня воспоминания рядовых участников тех событий.

«Нам, бойцам, дана была команда: выбить из лесной деревни немцев, забрать из складов продукты и отправиться опять в лес, – пишет бывший десантник 2-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1 М.Е. Градобоев из Кировской области. – У нас в роте имелось три вида стрелкового оружия: ручные пулеметы системы Дегтярева, автоматы ППШ – пулемет-пистолет Шорина (только у командиров), а у бойцов – самозарядная винтовка Токарева (СВТ). Капризная, черт ее подери: чуть густоватая смазка или же попал снег – затвор останавливается на полпути или же дойдет до места, а щелчка не получается. Что и произошло у меня в первом бою. Тут-то я пометал икру… Едва жизни не лишился. Спасибо, ребята не оставили в беде – полоснули по фрицам очередью из пулемета. После Опуева мы стали как одна семья, десантники то есть, кровью умылись…»

«К Малому Опуеву, прекрасно помню, приблизились в 2 часа ночи. Так нам было приказано. На опушке леса ждали возвращения разведчиков. Затем двинулись на лыжах лощиной. Огонь с обеих сторон был плотный. Немцы прятались за снежными валами по берегам речушки. Выбивали их с остервенением – откуда и сила явилась!.. Доходило до рукопашной – одолели. Начало светать. В стороне Большого Опуева все еще палили. Наши бухали из винтовок, а немцы из автоматов, будто лаяла комнатная собачка…

Гляжу, бегут друзья. Спрашиваю: «Куда?» Молчком чешут. У некоторых вещевые мешки уже раздулись. Снял лыжи, прислонил к ограде – и следом. Толкучка у деревенской избы – свет не видывал. Меня телами затащило внутрь. Достались мне галеты, полмешка набил. Кое-кто со злостью выбрасывал в простреленное окно круглые баночки из-под сапожного крема. Более разумные, вернее, городские ребята учуяли: это же шоколад немецкий!..

В утренних сумерках покидали Опуево. В той лощине, откуда начинали атаку, обнаружили десантника. Лежит в обнимку с радиорацией. Так и застыл сердешный… Такое оно, Опуево!..»

А вот бывшему десантнику, ныне прокурору Белохолуницкого района Кировской области, Петру Игнатьевичу Соболеву Малое Опуево запомнилось таким эпизодом:

«Разгромив гарнизон немцев, мы захватили продуктовый склад. Нагрузились до предела: как кто умел! Изголодавшиеся, мы, еще не дойдя до места сбора, группировались в лесу по 5–7 человек, разводили бездымные костерки, таяли в котелках снег. Закусывали. Подходили и те, кому ничего не досталось. Делились с ними, чем могли. И вдруг слышу знакомый голос: «Ребята, нет ли галет?» У меня еще кое-что было в мешке. Зову: «Иди сюда!» Под маскхалатом был мой земляк. Он первым узнал меня: «Петя Соболев?! Здорово!» – «Миша!» То был Пономарев из 4-го батальона. Учились когда-то в одной школе в деревне Малый Кунгур, а жил он в деревне Лимоново в четырех километрах от меня. Лет десять не встречались – и на тебе: в тылу врага оба!.. Много лет вспоминали потом ту нашу встречу, когда разломили сухарь на две половинки, когда едва брели с обмороженными ногами…»

И еще одно письмо, характеризующее неписаное правило, бытовавшее в среде десантников МВДБ-1 в период пребывания их в тылу 16-й немецко-фашистской армии в марте – апреле 1942 года под Демянском. Письмо из Кирова, от бывшего парашютиста Игната Ивановича Рублева.

«При наступлении на Малое Опуево меня ранило в левое плечо зажигательной пулей. Перевязку сделать некому – товарищи вели бой в темноте. Пока лежал, обморозил обе ноги. Потом верные друзья отыскали меня в снегу и на волокуше утащили в лес. А крови я потерял предостаточно, свет черным казался. Я просил ребят пристрелить меня и похоронить в сугробе. Наверное, в бреду был. А меня доставили на базу бригады. Позднее отправили на Большую землю самолетом…

Одна мысль меня точила: «Плен!» Боялся пуще смерти. И не только я – любого десантника спросите. При перелете к своим попали под обстрел. Ночью трассирующие пули, как фейерверк. И мотор заглох. Как заморозило сердце – каюк! Стук колес о землю, вернее, лыж. На миг потерял сознание, бахнуло в мозгу: «Плен!» Ни жив ни мертв. Слышу, русская речь – живем! Аэродромная палатка из брезента. Носилки. Теплые руки сестрицы. Горячий чай, ломоть хлеба. А душа все еще не разморозилась, все еще там, в тылу фашиста… Госпиталь невдалеке от Валдая. Утром в палатку зашла медсестра: «Где тут ночные старики?» Вот так номер! Нас к тому времени побрили, остригли, умыли… Не признала! Мне было 20, а в старцы попал… Кое-кто лишь не потерял в весе, а большинство по 20 кило сбросило!..»

Нашли. Подобрали. Довезли. Позаботились о жизни… И Рублев, и любой другой десантник, спасенный в ту суровую годину, убежден: «Так и должно быть!»

В мае 1985 года брат военного комиссара М.С. Куклина со своим сыном Михаилом побывали на местах боев десантников. В деревне Корнево Петр Сергеевич и Михаил встретили Зинаиду Михайловну Брянову. Старая женщина рассказала о том далеком и страшном времени оккупации.

Письмо И.И. Рублева, рассказы П.С. Куклина вернули меня к разговору с В.А. Храмцовым. Речь тогда шла о фронтовом братстве, неповторимом, вероятно, и в какой иной жизненной ситуации.

– На войне в воздушно-десантных войсках командир и боец в равной степени рискуют жизнью, особенно в тылу противника, – говорил Виктор Аркадьевич убежденно, с нажимом, как человек, вынесший свое убеждение из пекла жизни. – Такая общность судеб сближает, сплачивает офицеров и солдат в одну дружную боевую семью. Конечно, ступени служебной иерархии сохраняются: есть старшие и младшие, но возникает внутренняя спайка, единое братство десантников, не зависящее от званий и рангов. Похожая монолитность бывает в коллективах моряков. И честь тут превыше всего!.. Они – лучшие представители своего народа. Его защищают. Его чтят, не дают в обиду.

Я хорошо помню, как осенью 1942 года, когда бригада уже воевала на Кавказе, к нам, «нелегальным», своим ходом добирались ребята, вылечившиеся в Подмосковье после ранений на Северо-Западном фронте. Все они хотели воевать только в своей родной части, которую готовы были разыскать даже на краю света.

«Как я уже писал, в тылу фашистов мне пришлось быть при штабе 2-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1, – продолжал воспоминания бывший парашютист М.А. Главатских. – Вообще-то нас с Вениамином Бывальцевым определили поварами. Я и в пограничниках был в такой должности. Повара – смех один. Если нечего варить, какие повара?.. Винтовку наперевес – и в атаку. Самый тяжелый бой запомнился мне за Малое Опуево. Накрошили оккупантов порядком. И меня ранило в руку и предплечье с переломом кости. Ну, думаю, Митрофан, отжил свое, оттопал по земле. А всего-то двадцать годиков с небольшим хвостиком. Эх, едят тя капуста!.. В кругу десантников уговор был: не бросать товарища. Вот и таскали меня на лотке друзья. Ни много ни мало – четверо суток!.. И моего дружка закадычного, Вениамина Бывальцева из Удмуртии. А передвигались батальоны потому, что после Опуева немец озверел вовсе, снует в небе, высматривает и хлещет чем попадя – пулей, бомбой, огнем орудий, пехоту наводит на нас…»

«В тылу неприятеля, – продолжил рассказ В.А. Храмцов, – прямо скажу, в тяжелейших условиях, сразу была видна цена каждому – кто чего стоит на самом деле… Мы, рядовые участники лыжного рейда по тылам фашиста, не были бездумными исполнителями воли своих начальников. И расторопность, и инициатива, и смекалка, и критика в допустимых пределах – все было у нас в ходу. О командирах мы имели свое мнение, оно зависело от того, каким был в бою человек, в общении с бойцами.

В моей памяти, скажем, Александр Ильич Мачихин запечатлелся как бесстрашный офицер-политработник, за которым смело и спокойно можно было идти в огонь и воду. Он, как мог, а мог он многое, помогал десантникам обрастать опытом. Тогда, в марте – апреле 1942 года, заметно сказывалось отсутствие навыков поведения в окружении врага. Даже в мелочах. В боевых условиях, как известно, цена мелочи – это нередко цена жизни. Как-то, возвращаясь из разведки в бригадный лагерь, я неожиданно стал натыкаться на тела убитых. Меня поразило, что все они были в летных шлемах, не прикрытых капюшонами маскировочных костюмов. Очевидно, десантников караулил вражеский снайпер. Убивал выборочно. Целил только тех, кто был в шлеме, заведомо в командиров. И мне стала понятна ярость комиссара А.И. Мачихина, с которой он обрушивался на «франтов», не желавших менять летный шлем на обычную шапку-ушанку. Ведь сперва нам показалось, что комиссар бригады сухой служака, соблюдавший букву инструкции. И кто остался жив – помнит его. А кто остался при своем мнении, поплатился собственной жизнью…»


Часть четвертая


Гарнизон Фомичева

По сломанным рыжим от крови

штыкам

Солнце сошло на нас.

Николай Тихонов


К полуночи все роты капитана Ивана Жука вышли на боевые рубежи, затаились в темном лесу в ожидании назначенного часа.

Настала полная тишина. Кто-то налаживал порвавшееся крепление лыж, шепотом поругивался. Темнели избы и гумна за речкой. Изредка взлетали ракеты, и мертвенный свет их пробегал по маковкам сосен, выхватывал из ночи кусты, жердяные заплоты, колодезный журавель, дворы…

Стоял за деревом и связной комбата И.И. Жука комсомолец Леонид Иванович Морозов. Далеко занесла его военная судьба от родной Губахи, где он работал машинистом шахтного электровоза. Добровольцем попал в МВДБ-1. И теперь волновался, как и другие парни. Что впереди?..

Лыжники потихоньку обменивались адресами, понимали: штурм будет нелегким. Командиры перед походом рассказывали бойцам, что в Опуеве ждут танки фашистов, штабисты СС, орудия и минометы, пулеметы под бронеколпаками. В общем, на легкую победу не надеяться.

– Вперед! – Команда передавалась тихо от десантника к десантнику по цепочке.

С трех сторон заскользили лыжники к селу. Пулеметы взвода Дмитрия Олешко выдвигались к окраинной улочке на изгибе Чернорученки. Связисты Николая Сократова разворачивали рацию под сосной на пригорке. Там были комбат Жук и начальник штаба батальона Пшеничный. Бронебойщики заранее облюбовали позицию – разведчики указали им подходящее место…

Не застали врасплох вражеский гарнизон: стая ракет взмыла в черное небо. Глухую немоту ночи распороли автоматные очереди. Гавкнули басом минометы противника. С чердака каменного дома остервенело забарабанил крупнокалиберный пулемет: красные вспышки мигали строчкой.

Плотный огонь противника смел наземь первые цепи десантников. Упал сраженный осколком мины сержант Алексей Андреевич Гордеев, молодой уральский рабочий. Мина угодила в боевой расчет бронебойного ружья – сник замертво командир расчета Е.К. Вотинов.

Атака в лоб не удалась. Кручинился Жук, пытался оценить обстановку.

– Кузьма Тимофеевич, остаешься за меня! – сказал комбат своему начальнику штаба. Сам он увел резервную роту в обход деревни, чтобы ударить врага с фланга. Но и тут лыжники напоролись на кинжальный огонь…

В лощине перед огородами замешкался второй взвод роты Ивана Мокеевича Охоты, бойцы попадали в снег. На белом фоне четкая цепочка их темных лиц.

– Ребята, вперед! – кричал Жук, перебегая ближе к выгону.

Десантники подхватились. Увязая в снегу, догоняли своего комбата. Раненый лейтенант Рахманкул Дадабаев свалился в сугроб возле плетня. Его бойцы уже добежали до избы, ближней к лесу, сцепились врукопашную с засадой немцев.

Из приземистой баньки, что, как большой гриб под снеговой шапкой, нависала над Чернорученкой, бешено лаял пулемет, кося наступающих. Казалось, что стреляют кусты, избы, ограды, сараи, колодезный журавель – все небо в цветных пунктирах, оставляемых трассирующими пулями.

И снова десантники приостановились, вжавшись в снег.

Вперед выметнулся на лыжах комсорг роты Исаак Карпович Буяков, ребята звали его по-свойски – Сережа. Он мчался без палок, согнувшись, стараясь быстрее достичь мертвой зоны. Вражеский пулеметчик заметил смельчака – трассы пуль склонились. В воздухе повисла осветительная ракета. Буяков прибавил шагу, а позади лыжники, прижатые к земле. Комсомолец бежал изо всех сил: «Выручить!» Пули подняли бурю вокруг него, но остановить комсорга уже не могли. На ходу он швырнул гранату – сорвало снежный гриб с баньки. Захлебнулся пулемет…

Убедившись, что взвод наступает, комбат Жук вернулся на НП. И тут связной доставил новый приказ штаба бригады: искать обходной маневр!.. Капитан Жук и начальник штаба батальона К.Т. Пшеничный укрылись плащ-палаткой, осветили карту ручными фонариками. Леонид Морозов слетал на лыжах за командирами рот. Вносились коррективы в боевой приказ.

По уточненному плану операции первыми на восточную улицу села должны были ворваться с юга десантники 3-й роты старшего лейтенанта Булавченкова. Комбат наблюдал за ходом действий в бинокль, уже серел рассвет. И не видел лыжников у изб, на огородах. Слышна была лишь суматошная стрельба. Иван Иванович Жук, военный из кадров РККА, понимал, что промедление на руку врагу, что немцы подтянут свежие силы, нужен крепче нажим!

– Морозов, одна нога – здесь, другая – в роте! Передай приказ: вперед без промедления! Попадут под взрывы снарядов! Минами накроют фашисты!

– И я с ним! – вызвался комсомольский организатор 1-го отдельного парашютно-десантного батальона младший политрук – два «кубаря» в петлицах – Александр Ларионович Кокорин.

Комбат Жук одобрительно махнул рукой:

– Расшевели их, Саша!

Уважал его Иван Иванович за веселый нрав и бесхитростность поведения. Александр Ларионович родился в деревне Греково Тужинского района Кировской области. Работал в колхозе. Женился после службы в Красной Армии. Вернулся в район и возглавил организацию Осоавиахима, готовил «ворошиловских стрелков», значкистов ГСО – «Готов к санитарной обороне»… В селе Туже, на улице Орджоникидзе, в небольшом домике № 6 осталась жена Ульяна Григорьевна, попросту Уля. Сынишке скоро в школу…

«Кокорин был щупленьким, подвижным человеком, – вспоминает бывший врач десантников, ныне кандидат медицинских наук, Николай Васильевич Попов. – Со всеми находил общий язык. Саша постоянно вращался среди бойцов. То у одного шалаша, то у другого. Где смех, там ищи Кокорина. Любил рассказывать различные истории и анекдоты. С ним было приятно отвести душу. Он никогда не унывал. Товарища поддержит, ободрит, выручит, если что. Его любили, вероятно, за простоту и непосредственность».

И вот Саша с Морозовым бегут на лыжах в роту Булавченкова. Из лощины в гору, к берегу заснеженной Чернорученки. Их прикрывают ели и густой ольшаник.

Командир роты Иван Иванович Булавченков извелся в ожидании: первый взвод залег, хотя и находился, казалось, в считаных шагах от деревни. Послал связного – накрыло миной!.. Увидя Морозова, хриплым, простуженным голосом распорядился:

– Узнайте, в чем дело!

Комсомольцы Морозов и Кокорин заспешили дальше, к передовой цепи роты, виляя на лыжах меж воронками, огибая мертвых десантников. Оказалось, миной врага срезало командира штурмового взвода. Старший сержант Сергей Яковлевич Фомичев, ярославский парень двадцати лет, взял на себя команду. Саша Кокорин встал во весь рост, поднял автомат над головой:

– Комсомольцы, за мной! За Родину! Вперед, ребята!

Фомичев поднялся первым, и лыжники рванулись за ним к избам, обегая завалы, бросая гранаты в немецких автоматчиков.

С другой стороны деревни, от излучины Чернорученки, за дальними сараями, пробрались в улицу бойцы Андрея Петровича Булавчика, двадцатитрехлетнего комсомольца, отличного парашютиста, умелого командира взвода. Завязался бой в селении. Каждый дом брали приступом. Комсомольцы и коммунисты были головными в цепи штурмовавших десантников. Летели гранаты на чердаки, где прятались немецкие наблюдатели и пулеметчики…

В ночь наступления на Опуево во все батальоны пришли представители политотдела бригады. Помощнику начальника политотдела по работе среди комсомольцев и молодежи Алексею Прокофьевичу Александрову достался 1-й отдельный парашютно-десантный батальон. Двигался он в группе командиров, а у самого не выходило из головы: «Не посрамиться бы в бою!» Он видел, как без суеты подразделения занимали исходные позиции в пологом овраге и русле Чернорученки, за ольшаниками, как по сигналу, не выдавая себя врагу, лыжники покатили к деревне. Он порывался вперед, но Жук останавливал:

– Не горячитесь, товарищ старший политрук!

И тут случилась заминка. Жук побежал к атакующим. Александров – за ним! Сперва проползли метров двести по снегу. А потом – во весь рост. В суматохе Александров потерял комбата, еще темнота окутывала деревню. Вожак бригадной комсомолии припустил по улице, стрелял из автомата. Десантники вылавливали последних немцев. У склада с продовольствием командовал старшина – маскхалат в темных пятнах, шапка порвана осколком.

Минутное затишье разорвали выстрелы. Плясали огоньки в окне соседнего от склада дома. Ойкнул бронебойщик В.С. Лекомцев, подхватывая руку. Пулеметчик врага целил в толпившихся парашютистов.

Комбат И.И. Жук и старший политрук А.П. Александров пресекли начавшуюся сумятицу среди парашютистов. Рассредоточились и повели наступление на двухэтажное здание в самом центре Опуева. Там квартировали офицеры гарнизона и штабисты СС. Капитан Жук выдвинул вперед бронебойщиков. Их повел раненый Лекомцев. Выбрав удобную позицию, они ударили прицельно по амбразурам и замурованным кирпичом окнам штаба. Усилили огонь пулеметчики Олешко, не давая фашистам поднять головы. Минометчик Василий Грязев точными выстрелами разбил автомашину на краю деревни, потом перенес огонь на огрызавшихся фашистов в центре Опуева.

Ожил и соседний дом со штабом. На его выстрелы бросились Леонид Морозов и Николай Кузнецов, инструктор парашютной укладки в 1-й роте, имевший на счету сорок пять прыжков с самолета, спортсмен-разрядник, хладнокровный парень. Распахнув двери сеней, он столкнулся с немецким офицером в нижнем белье, тот пытался улизнуть в чулан!.. Увидев десантников, метнул финский нож, целя в Морозова. Но на долю секунды его опередил Николай Васильевич Кузнецов, бросивший в офицера полено, и нож только пропорол куртку Морозова.

– Испортил вещь! – ругался Кузнецов.

Из горницы выскочила простоволосая женщина, вцепилась в офицера, кричала по-русски на Кузнецова:

– Не смейте! Он мой!

Комбат Жук, заставший ребят в сенях, брезгливо повел пистолетом:

– Убрать потаскуху!

Пленного увели к начальнику разведотделения штаба бригады Ф.И. Тоценко. Женщину, голосившую во все горло, заперли в избе. Но случайный осколок прикончил ее.

Тем временем минометчики во главе с Василием Грязевым подавили огонь гитлеровцев в двухэтажном здании, стрелки приступом овладели штабом гарнизона. Гасли последние очаги сопротивления.

В бывшем зерновом складе местного колхоза немцы хранили снаряды, ожидая прибытия в Опуево артиллерийской батареи для обстрела лесов по кромке болота Невий Мох, где находились стоянки батальонов МВДБ-1. Саперы подняли склад на воздух. Огромное пламя раскромсало серый рассветный воздух. Грохот потряс лесную округу.

В избах, приютившихся у изгиба дороги на Демянск, еще отбивались вражеские солдаты. В небо взмывали ракеты бедствия – фашисты вызывали подмогу!..

– Прикажите закрыть наглухо дороги на Демянск и Большое Опуево, – сказал комбриг начальнику штаба Шишкину.

Майор Шишкин читал свежие донесения из рот и батальонов, отозвался сухо:

– Второй батальон своими силами не перекроет зимники. Потери там велики.

– А где маленькие?! – Комбриг Тарасов нервно прошелся, шлепая валенками по рыхлому снегу. – На второстепенные цели тратим силы! Так и не нашли склады с продуктами?!

– Текущие запасы немцев, не больше того! Они сами получают питание самолетами, откуда быть резервам?..

– У Хуторного нет ничего нового из Валдая? – Тарасов поглядывал на наручные часы, прислушивался к отдаленной перестрелке. Он и сам понимал, что, получи что-то важное по радио, командир отдельной роты связи вместе с шифровальщиком Бархатовым примчались бы в Опуево без задержки. И спрашивал с хиленькой надеждой: авось! Но майор Шишкин отрицательно мотнул головой.

– Исполнять обязанности комбата вместо Струкова назначим старшего лейтенанта Тимошенко, – добавил Тарасов. – Согласуйте с комиссаром. А на усиление второго батальона бросьте разведчиков Малеева. Проследите, чтобы собрали годное оружие фрицев. Чего доброго, придется воевать трофейным! Эх, Валдай, Валдай!.. Напомните им!

Далеко не все, совсем мало было известно о положении на фронте командованию МВДБ-1. И это естественно. В штабе Северо-Западного фронта и то многому удивлялись. Лишь в 1964 году широкий круг читателей увидел статью В. Желанова «Из опыта первой операции на окружение». В ней указано:

«Задача по разгрому демянской группировки немцев для обоих фронтов (Калининского и Северо-Западного), по оценке Ставки, была задачей частной, второстепенной… Ставка по-прежнему недооценивала способности к сопротивлению демянской группировки…»

«Передав группу генерала Ксенофонтова (южный обвод окружения демянской группировки немцев. – М. Т.) в Северо-Западный фронт, ответственность за ее материальное обеспечение, – пишет военный историк в указанной статье, – Ставка оставила за командованием Калининского фронта. Последнее же перестало ею интересоваться и прекратило ее снабжение».

После гибели капитана А.Н. Струкова, еще не зная о приказе командования бригады, старший лейтенант Иван Михайлович Тимошенко, старший адъютант 2-го батальона (начальник штаба) принял на себя должность комбата-2. В горячке боя он предусмотрительно заложил фугасы на зимнике. Немецкий бронетранспортер с солдатами, спешившими на выручку к осажденным в Малом Опуеве, налетел на минированное место, взрывом перевернуло его, и дорога оказалась закупоренной напрочь. Объехать место катастрофы – дудки!

Военком бригады А.И. Мачихин собрал взводных и ротных, пригласил политруков и комсоргов. Он говорил с подъемом, часто улыбался, шутил. Даже беглые итоги радовали: гарнизоны уничтожены! Первая прикидка Шишкина показала, что убито свыше 150 солдат и офицеров неприятеля, захвачено много пулеметов, мин, гранат, автоматического оружия. Правда, провианта добыто немного – один небольшой лабаз с продовольствием и две лошади.

– Это начало, товарищи! – с воодушевлением говорил комиссар бригады. – Немцы убедились, что десантников не так-то просто завлечь в ловушку и ликвидировать. Шалишь, фашист!.. Но впереди бои, бои, товарищи!..

Исход боя за Малое Опуево решили отважные действия взвода Андрея Петровича Булавчика и точный огонь минометчиков Степана Шиха и Григория Медведева. Вовремя накрыл минами пулеметную точку врага Василий Грязев. Велика заслуга и Сергея Фомичева, взявшего команду над взводом…

Уединившись с Иваном Ивановичем Жуком, военный комиссар бригады высказал мучившую его мысль о том, что немцы несомненно примут меры к уничтожению МВДБ-1. Разгром гарнизонов в Опуево, когда командование немецко-фашистских войск под Старой Руссой пытается разорвать кольцо окружения, чувствительный урон для противника. Отвлечь бы вражескую силу к Малому Опуеву хоть на время… А там будут получены в достатке продукты, восстановятся физически десантники, и бригады решат задачу по Добросли…

– Батальон готов выполнить приказ! – ответил комбат Жук.

– Нет! Вы, Иван Иванович, не имеете права задерживаться здесь. Небольшую группу б… Отвлекающий маневр…

– Вас понял, товарищ старший батальонный комиссар! – Жук приложил руку к шапке. – Разрешите согласовать с комбригом?..

– Конечно, конечно, Иван Иванович.

– Перекусим, Александр Ильич? – Комбат указал на большой костер за огородом.

– Не откажусь!

Командирам завтрак наладили возле гумна, на скате к Чернорученке, под ометом соломы. Погода туманная, небо низкое, облачное, авиация фашистов была на аэродромах.

Секретарь партбюро 1-го отдельного парашютно-десантного батальона Константин Васильевич Базаев, утвержденный вместо Г.И. Навалихина, назначенного комиссаром 2-го батальона, собрал коммунистов в закутке гумна. Перед штурмом Малого Опуева три десантника подали заявления: «Иду в бой. Прошу считать меня коммунистом». К счастью, все трое остались в строю, и Базаев оживленно читал их просьбу. Проголосовали единодушно: кто в рейде по тылам фашистов хочет связать свою жизнь с Коммунистической партией, тот не подведет!..

Отдал свой голос и Константин Базаев. До войны он учился в школе Военно-Воздушного флота СССР на штурмана. Напросился, чтобы его направили в десантные войска. И теперь не жалел об этом, с какими смельчаками свела его судьба!

«Я знал его с первых дней службы в 1-й маневренной воздушно-десантной бригаде, – отзывается о Базаеве бывший парашютист из МВДБ-1 Л.И. Морозов. – Спокойный человек, действительно был душой бойцов, даже когда нас настигал голод. Рост у него был 182 сантиметра, вес, пожалуй, перевалил за сотню килограммов – могучий детина! При таком телосложении еду только подавай. Другой бы от голода скис, а Константин Васильевич крепился, был всегда там, где жарко, где особенно трудно – настоящий большевик!..»

К привалу командиров 1-го отдельного батальона приближался комбриг Н.Е. Тарасов.

– Смирно! – Комбат Жук доложил о взятии Малого Опуева.

Командир бригады поблагодарил командиров, комиссаров, весь личный состав за успешные боевые действия. По тону речи, по словам можно было судить о том, что комбриг доволен: овладели первым населенным пунктом на пути к основной цели!.. Его угостили хлебом и консервированной колбасой из трофеев.

Начальник разведывательного отделения штаба бригады Федор Тоценко отжал через носовой платок сухой спирт в кружку.

– Що воно за жизнь?.. Русские командиры вместо коньяка должны глотать какую-то дрянь!

– Почему должны? – Тарасов пожал плечами и от спирта отказался.

– С победой! – Тоценко выпил, чокнувшись с комиссаром бригады.

Торопливо пережевывая еду, комбриг Тарасов сетовал:

– В других батальонах и ротах совсем нет продовольствия. Хоть помирай!..

– И второй батальон потянул пустышку? – спросил Жук.

– Его спросите! – Тарасов кивнул в сторону Тоценко. – Раз-ведка!.. Просто наваждение какое-то! Чтобы накормить бригаду, нужно взять склад, а не один мешок с корзиной…

Комиссар и командир бригады о чем-то тихо переговорили, отдали последние указания Жуку. Присоединился адъютант. Втроем они пошли на лыжах к лесу. Мачихин обернулся:

– Не задерживайтесь! Подумайте насчет группы заслона.

– Понятно! – Жук помнил совет военкома бригады об оставлении в Малом Опуеве десантников для отвлекающего маневра. Он позвал Булавченкова, и они вдвоем направились в деревню.

Курились избы. Вкусно пахло свежим хлебом и вареной картошкой. Горелым несло от пепелищ – дымились головешки.

В домах сушились портянки и валенки. Несмотря на категорический запрет разуваться, десантники впервые, пожалуй, за полмесяца прохаживались босиком по деревянному полу, умывались колодезной водой. Кто находчивее и порешительнее, обмывались до пояса. Остро наточенными финскими ножами скоблили бороды. Старшины приводили в порядок списки личного состава, проверяли боеприпасы и нагружали вещевые мешки лыжников-парашютистов банками с консервированной капустой, пачками галет.

Не было передышки лишь разведчикам да боевому охранению. От них поступило сообщение: немцы смяли последние заслоны 2-го отдельного батальона. Рыскают по дороге у Большого Опуева. Накапливаются со стороны Добросли.

Комбат-1 Жук дал команду:

– В поход!

Когда десантники построились, Иван Иванович вызвал вперед Фомичева.

– Старший сержант! За доблестное ведение боя благодарю от лица службы! – Капитан Жук обнял ярославца. – Спасибо, герой!

Сергей Фомичев в порванном маскхалате, небритый, с красными от недосыпания глазами, запоздало ответил:

– Служу Советскому Союзу!

– Назначаем вас, старший сержант, комендантом Малого Опуева. Организуйте круговую оборону. Всех бойцов обогреть, накормить, высушить обувь и одежду. На еду сразу не наваливайтесь. На ваше попечение оставляем раненых. Подправятся чуток в тепле! Немца в село не пускать!

– Есть! – Фомичев обвел взглядом своих бойцов. – Разрешите приступить?

– Действуйте, старший сержант!

Сергей Фомичев повел своих ребят к большому дому на главной улице Малого Опуева. С ним ушел и Жук, давая последние наставления сержанту.

Утром 15 марта 1942 года белыми колоннами покидали лыжники Малое Опуево. С сожалением поглядывали на избы. У ворот, на улице стояли женщины, бегали ребятишки. Прощально махали руками.

Тысячетонными глыбами темнели облака, брюхами цеплялись за верхушки высоких елей, снежная крупа секла лица парашютистов. Вот уже замыкающая группа утонула в белизне лугов за Чернорученкой. Торная лыжня смазывалась свежим снегом.

Старший сержант Сергей Яковлевич Фомичев с грустью, озабоченно провожал товарищей. Вот и лыжню притрусило словно меловым слоем.

– За дело, ребята! – Сержант встряхнулся и пошел собирать вражеские автоматы и патроны к ним.

В разбитой машине под тополями обнаружили ящики с гранатами и запалами, годится. Тотчас же распределили между лыжниками.

Здоровые парашютисты подчищали брошенные немцами снежные окопы, подлаживали порушенные во время боя ходы сообщения – здесь воевать!.. Нашелся спец по оружию, привел в годность крупнокалиберный пулемет. Его приспособили в засаде на дороге, ведущей в Большое Опуево, возле мостка через Чернорученку.

– Товарищ сержант, тут мин до черта! – окликнул Фомичева невысокий десантник Семен Хлебников, бывший колхозник из Кировской области. Теперь он живет в деревне Барановщина.

За плетнем у Чернорученки был штабель противотанковых мин. Их установили на проходах, где вероятнее всего можно было ожидать врага.

В Зуевке, Монино, Выползово – всюду парашютистов учили владеть трофейной военной техникой. Потому гарнизон Фомичева быстро разобрался с брошенным немецким оружием и снаряжением.

Готовились к обороне и раненые, оставленные в избах Опуева. Они видели и понимали: в деревне осталось лишь восемь боеспособных товарищей, без помощи, если полезет фашист, им не обойтись одним. В том, что фашист, опомнившись, нападет на гарнизон, никто из десантников не сомневался.

* * *

Авиационный полк формировался на Урале, машины взяли из аэроклубов. Фанерно-деревянная техника – У-2 и Р-5. На фронте и это пригодилось.

Вспоминает монтажник Нижнетуринской ГРЭС Михаил Андреевич Киреев:

«Я учился в летной школе в городе Серове. Летом 1941 года многие, в том числе и я, подали заявления об отправке на фронт. Было общее построение школы. Выступал перед нами начальник учебно-летного отдела, наш земляк из Новой Ляли, Василий Осипович Янчевский. Похвалил за патриотизм, но потом так отчитал, что называется, разложил по косточкам. Чувствовали себя пристыженными. «Каждому овощу – свое время!» – заключил он. А в январе 1942 года в составе авиационного полка многие инструкторы школы и с ними В.О. Янчевский улетели на фронт…»

А вот рассказ самого В.О. Янчевского, проживавшего после войны в городе Нижняя Тура, по улице Яблочкова в доме 22:

«В первой половине марта 1942 года на аэродроме «подскок», что располагался близ станции Лычково, километрах в десяти от линии фронта, меня вызвали в командную землянку. Гадаю, чем провинился и когда? В полутьме я увидел сплошь генералов: представителя Верховного главнокомандования Н.А. Булганина, командующего военно-воздушными силами Северо-Западного фронта генерала Т.Ф. Куцевалова, командующего фронтом генерала П.А. Курочкина. Думаю себе: такое начальство зря не позовет. Доложил о прибытии, как положено службой.

– Товарищ лейтенант, вам поручается найти десантников комбрига Николая Ефимовича Тарасова и установить с ними живую связь. Они рейдируют в демянских лесах в тылу окруженной Шестнадцатой армии немцев.

Я поднял планшет с картой. Генерал Куцевалов указал пальцем на зеленое пятно:

– Примерно здесь.

А под пальцем – километры. Зеленое пятно – ладонью не прикроешь. Демянские леса большие, болота непролазные, местоположение бригады лишь предполагается: «Условный район – отметка 60,4». Десантники-парашютисты на лыжах. С воздуха, да еще ночью, заметить – легче иголку найти в стоге сена. И спутать легко: белым-бело внизу. А темно-зеленый лес всюду одинаков. Угадай, кто немцы, а кто десантники Тарасова?..

Заметив мое замешательство, командующий фронтом добавил с жесткой ноткой в голосе:

– Связь ненадежная. Рации, очевидно, вышли из строя. Вы увезете в бригаду радиостанции, питание к ним.

И вся ясность – генерал! Приказ есть приказ.

В Демянском котле было несколько десятков тысяч немецких солдат и офицеров. Были там и финны. Крепко вооружены и злые до невозможности. Туда надо было лезть, искать лыжников наших. Я как представил себе участь наших ребят… Среди обозленных врагов кучка парашютистов. И воюют. И живут. Захотелось выполнить поручение скорее. Доложил в свой полк о поручении майору Семену Ивановичу Манторову. Оказалось, тот уже знал о задании. Сам назвал экипаж. Майор передал трубку замполиту части майору Седову.

– Товарищ Янчевский, постарайтесь, – сказал Михаил Алексеевич не по-уставному. – Очень надеемся на вас, Василий Иосифович. Кто с вами летит?.. Сержант Якунин?.. Надежный штурман. Желаем вам удачи, товарищ Янчевский…

Знаете, если с человеком по-хорошему, он в лепешку разобьется – это уж точно!

Поиск был трудным и ночь неуютная – по тебе стреляют со всех концов. Дал самый малый газ и кричу Якунину:

– Митя, не видишь?

Дмитрий Иванович мотает головой. А сам, как Дед Мороз, изморозью покрылся.

В одном месте, на опушке густого леса, заметили огни, и полегчало на душе: есть цель! Кружимся со снижением. Да уж больно суматошно вели себя те внизу. И мы отвернули. Тут-то сразу и пальнули изо всего, что только могло стрелять. Едва унесли ноги. Потом узнали: финны устроили ловушку.

В первый вылет я не нашел лыжников. Вернулись на площадку «подскок», заправились горючим и вновь полетели. Я и сейчас не могу точно понять, представить себе хорошенько, как это мы высмотрели десантников. По каким-то малоприметным признакам, а скорее – по интуиции, но нашли и сели на болото напротив Малого Опуева. На болоте небольшое озерко в сугробах. Заболоченная поляна, и все вокруг называлось Невий Мох.

– Карауль, Митя! – сказал я Якунину, вынул пистолет и пошел искать встречи с лыжниками Тарасова.

На опушке леса встретился с командиром бригады. Правда, сначала меня облапили разведчики лейтенанта Журавлева. Они и протоптали к нему дорожку в глубоком снегу. Комбриг оказался летчиком, и мы, как коллеги, быстро все обговорили и условились обо всем. За рацию комбриг особенно благодарил, жал руку. К нам посадили командира и еще раненого лыжника. С большим трудом удалось поднять самолет. С точки зрения академических наставлений – невероятно: тяжелый самолет с перегрузкой, темная ночь, кочковатая площадка без освещения, в окружении леса и в тылу неприятеля. И сейчас, как вспомнишь, становится не по себе.

Уже рассветало. Одного побаивались – не столкнуться бы с немецкими истребителями. Нас сильно обстреляли над линией фронта, но до площадки «подскок» дотянули благополучно.

В нашем 699-м транспортном авиационном полку эти полеты назывались «Опуевская операция». Базировались мы тогда на Валдайском озере, жили в монастыре, на острове.

На следующий день опять к десантникам. Им пришлось организовывать прием самолетов на болоте: выровняли площадку, устроили сигнализацию. С посадкой прилетали У-2 и несколько самолетов Р-5. Тяжелые ТБ-3 сбрасывали сапоги, табак, спирт, патроны на парашютах. Все это принимали разведчики знакомого мне лейтенанта Виктора Журавлева.

Как нам было известно, с десантниками по нашим следам работали также ребята из Прибалтийской авиагруппы ГВФ.

К нам в Валдай из Выползова доставлялись продукты в упаковке, медикаменты в картонных мешках, боезапасы в тюках – все это в леса к Тарасову. А от него – раненых и обмороженных.

В Опуевской операции были задействованы пилоты Иван Степанович Васильковский, Василий Яковлевич Федоров, Яков Титович Агеенко, Николай Тихонович Глазунов, Петр Филиппович Дурнев, Николай Михайлович Романов, другие летчики и штурманы из нашего полка.

Состояние лыжников-парашютистов было плохим: люди голодные, боеприпаса мало, десятки, если не сотни, обмороженных и раненых. Истощенные десантники едва передвигались, но настроение было боевым. Появлялся на площадке сброса комиссар Мачихин, всегда с шуткой-прибауткой, с улыбкой привета – уважал он летчиков! Мы не уставали удивляться: сколько мужества у людей! Прилетали с посадкой на болото около двадцати раз. Действительно, образовался воздушный мост.

18 марта 1942 года на исходе ночи нас атаковал ночной истребитель фашистов. Самолет мой сгорел, а меня ранило. Часа в два ночи 19 марта меня и штурмана вывез из болот старший сержант Константин Александрович Сысков, свердловский парень. Это было последнее свидание с десантниками Тарасова. Обнялись с Журавлевым, он постоянно дежурил у продуктов. Мы взлетели под сплошным огнем фашистов. Они окружили место посадки, простреливали из минометов каждый метр. Так что практически наш аэродром прекратил существование. Но десантники еще не раз восстанавливали его и получали помощь по воздуху. Опуевская операция летчиков и десантников МВДБ-1 была смелой и дерзкой – аэродром действовал минимум неделю в самом центре окруженных немецких войск.

Когда нам с Якуниным удалось разыскать бригаду, генерал Т.Ф. Куцевалов наградил нас водкой и колбасой. Других наград в тот раз не получили, как говорится, по горячим следам. Ходили слухи, правда, что хотят наградить, но вскоре все забылось – военные тревоги, что лавина в непогодь, затерли, затмили.

После излечения я вновь летал. Помню, весной 1942 года мне приходилось садиться в районе Молвотицы. Там мне попалась фашистская листовка, занесенная, вероятно, зимним ветром. Крупными буквами напечатано: «Тарасов, сдавайся!» Видно, насолили десантники немцам».

* * *

«Меня вызвали к начальнику штаба батальона Кузьме Тимофеевичу Пшеничному, – пишет из Кизела Пермской области активный участник штурма Малого Опуева Леонид Иванович Морозов. – Сидит в каске, будто в атаку собрался. «Необходимо установить связь с Малым Опуевом, – сказал начштаба. – Держится ли наш гарнизон? Были ли в деревне десантники других батальонов? Или десантники 204-й ВДБ?.. Нападали ли немцы? Что с ранеными?»

Присутствовавший при разговоре комбат-1 Иван Иванович Жук предупредил: «Учти, Морозов, последняя связь с Малым Опуевом была пять суток назад. Берегись «кукушек». Немцы научились у финнов прятать снайперов на деревьях».

Обеспечить переход поручили нескольким десантникам из пулеметного взвода Дмитрия Олешко. Все документы и бумажки я оставил в роте. «Ребята Малеева говорят, что в Опуеве немцы. У них ходил туда Клепиков, разведчик опытный. Будь начеку!» – наказывал командир роты Иван Мокеевич Охота.

«Не испугаешься?» – спросил на прощанье комбат Жук. Как мне ответить? Сказать, что боюсь? Или не боюсь?.. Сказать, что не боюсь, бахвальством отдало б. Признаться, что замирает сердце, тоже не годится. Я ведь комсомолец! «Два раза не умирают, товарищ капитан», – сказал я. «Засучи левый рукав маскхалата – примета для своих», – напомнил Пшеничный.

Присели на сваленное дерево. Помолчали. Старшим наряда от пулеметчиков оказался Костя Возяков, мой друг детства. Нас из Губахи в бригаде десантников было около семидесяти добровольцев. Не всех я знал. А вот Николая Сошина, Петю Коровина, Ивана Мишина, Петю Горбунова, Костю Возякова знал отлично по шахтерскому поселку. До войны работал на шахте имени М.И. Калинина. И почувствовал я тогда себя увереннее, увидя старинного друга.

По знакомому лесу вышли мы к огородам Малого Опуева. В густом ольшанике ребята Кости Возякова укрылись и остались в засаде. Мы с Костей обнялись. Что ждет меня в тех темных избах, чернеющих за белым выгоном?.. «Ждем до рассвета, Леня. Если напорешься на немцев, возвращайся. Прикроем огнем».

Малое Опуево. Лесное сельцо на краешке болота. От железной дороги отделено с севера топями и трясинами Невьего Моха. Снегом занесено до крыш. Летом сюда, наверное, можно только пешком: гиблое место!.. Куда забросила меня война?..

Село будто спит. Лишь со стороны Подсосенок доносятся редкие одиночные выстрелы – немцы пуляют от страха. Над темным небом мигает зарево, подсвечивая вышину багрецом.

Проверил, все ли прикрыто белым маскхалатом, засучен ли левый рукав. Насторожил автомат, которым меня снабдили в роте. Потопал. Верил, что ребята из засады следят за каждым движением в деревне, опередят врага. И теплилась надежда, что в Малом Опуеве свои, что Фомичев еще жив и держит оборону.

Удачно перебежал открытое поле, укрылся в кустах над речкой Чернорученкой. Съехал по откосу вниз. В затишье отдышался и выглянул на деревенскую сторону. Полуразбитое гумно. От многих изб пепелища! И затукало сердце учащенно: бой был!.. Проверить все же надо. До первой избы шагов с полсотни. Пополз, роя в снегу канаву.

– Стой! – Не успел я опомниться, как лежал с кляпом во рту. Подняли. Обыскали.

– Шаг в сторону – пуля в затылок! – предупредили по-русски. По улице вели без утайки. Кто они? Партизаны? Переодетые немцы? Изменники из местной полиции? В белых балахонах, валенках – угадай-ка!.. Втолкнули в подвал разрушенного деревянного дома. Пахнуло лекарствами и мокрыми портянками.

– Вот, крался в деревню из леса. – Человек в белом маскхалате отступил, и я очутился в свете немецкой плошки. Из темноты шагнул Фомичев, узнал меня. Торопливо вынул из моего рта грязную тряпку. Я сплюнул и выругался:

– На своих кидаетесь! Рукав зачем засучивал?..

– Мало ли.

– Не сердись, Леня, служба! – Фомичев обрадовался моему приходу. Угостил вареной картошкой и кислой капустой.

Немцы не раз пытались отбить Малое Опуево. Наши ребята умело применяли трофейное оружие: минометы, крупнокалиберный пулемет и гранаты на длинных ручках. После очередной стычки Фомичев и его товарищи ползали по снегу, иногда под носом у фашистов, собирали автоматы и патроны, добывали еду в ранцах убитых немцев. Захватчиков колошматили их же оружием.

Автомашины подрывались на трофейных минах. Лазутчики врага – на пехотных «сюрпризах». Наткнувшись на плотную стену огня, оккупанты откатывались ни с чем. Деревню бомбили. Обстреливали из пушек. Десантники же – словно вкопанные. Ранило десантника Семена Хлебникова с повреждением двух ребер – остался в строю. В гарнизоне нестроевых не было, даже тяжелораненые, приходя в сознание, набивали патронами рожки немецких автоматов, проверяли пулеметные ленты. Сердобольные женщины выхаживали больных и легкораненых. Умерших относили на берег Чернорученки и засыпали снегом. Копать могилу не было ни времени, ни силы.

С другого конца деревни, что ближе к Большому Опуеву, приходили десантники 2-го отдельного батальона. Фомичевцы делились с ними продуктами. Капитана Струкова с погибшими ребятами похоронили на обрыве оврага, в воронке от тяжелой бомбы.

Фомичев рассказывал обо всем обстоятельно, с подробностями, и нотки гордости звучали в его хриплом голосе: «Комсомольцы всюду первыми, так и передай Саше Кокорину!»

Понять ее, эту гордость, можно: горстка парашютистов-лыжников – на две трети раненые и обмороженные – удерживала село в центре стотысячной гитлеровской армии! Почти десять дней и на порог деревни не пускала врага.

Поднялось солнце. Выходить из деревни стало рискованно: летали самолеты в поисках лыжников, осмелели патрульные на просеках и дорогах. Фомичев усилил охранение и повел меня в импровизированный лазарет. У входа в полуобвалившуюся избу с винтовкой СВТ стоял парень. Одежда гражданская. Выправка не строевая. Фомичев использовал добровольных помощников из местных жителей…

Вокруг развалины. Черные огарыши и голые печные трубы на пепелищах. Женщины разбирали головешки, искали сохранившийся скарб. Послышался гул самолета, и все убежали в укрытие. С ревом и грохотом пронесся над селом черный самолет…

К вечеру из батальона пришел гонец: гарнизону приказано покинуть Малое Опуево. Фомичев договорился с женщинами насчет тяжелораненых, неходячих. Кто мог самостоятельно двигаться – в строй!..

– Тебе, Семен Владимирович, вести их к отметке 64,1, – сказал Фомичев раненому Хлебникову. – Вот азимут… Двигайте помаленьку.

Скорбный ряд двинулся по улице за реку. Головы в бинтах. Руки на перевязи. Опираются на палки с трудом. Но с оружием.

Оставшиеся до темноты уничтожали в Малом Опуеве трофейную технику, приводили в негодность вражеское оружие – все, что не в силах захватить с собой. Минировали подходы к деревне.

Крестьянки наготовили ребятам картофельных лепешек, напекли хлеба, перестирали белье и портянки.

О тех далеких неделях вспоминает бывший десантник М.А. Главатских, что увезен был тогда с колонной Семена Хлебникова:

«Нашли лагерь бригады. Нас погрузили на самолет. Темнота кромешная. Нужно признать, летчики были лучшими нашими выручальщиками. На своих труженицах машинах У-2 прямо-таки чудеса выделывали – пятачок среди леса, а они изловчались садиться. Часто под огнем фашиста тянет над маковками сосен, глядишь, и сердце мрет – на волосок от смерти. В тот раз чувствую, как затряслось крыло: нас подвешивали в спальных мешках. Покатили. Ну, думаю, теперь у своих оклемаюсь. Только пожалел, что мало повоевал.

Хрясь! И все покатилось кувырком. Опамятовался – в крови, башка, как чугунная. Да кто-то, видать, сильно молился за меня – только ранило в голову. А кому молиться?.. Маманя! А вот Вениамин Бывальцев… Смяло мужика вчистую. Напоролся самолет на сухостоину. А чего удивительного?.. Не аэродром, а поляна среди топкого болота. Вторым самолетом вывезли меня в деревню Рубли, а потом направили в Кострому. Вылечили, тело-то молодое.

Еще вспомнил, извиняйте растерю. Когда шел бой за Опуево, дело было ночью. Нажимали десантники на немца сильно. Бегут это фрицы, а сами кричат как оглашенные: «Русы трусы!» А сами, извиняйте, в одном белье, как спали.

В лагере раненых старшина приносил из деревни хлеб, печенный наполовину с травой. Сказывали, женщины для нас тайком переправляли. Показался тот хлеб очень вкусным – четверо суток во рту ничего не было, пока добирались с Хлебниковым. Потом старшина угощал галетами и шоколадом германским – не тот вкус!.. Деревенский хлеб с травой – важнецкий. Приносили в лагерь еду и партизаны местные. Людская забота исцеляет живительно… Вспомнишь, бывало, как фашист издевается над людьми, скорее в строй бы да посчитаться с гадиной! Не довелось. Рука после ранения онемела, думалось, навеки. И давай приучать ее к делу: мял и парил, напрягал и гладил – заставил-таки! Сперва в путевых обходчиках на железной дороге. Флажки – в карман, молоток да ключ – через плечо и шагаешь по шпалам. Признаюсь, упорству научили меня командиры да комиссары в десантном войске…»

…Через одиннадцать лет после опуевских событий Морозов приехал в Губаху, на родную шахту. И вновь встретил Константина Михайловича Возякова. Он рассказал, что тогда, в лесу под Опуевом, они посчитали, что, мол, Морозова схватили немцы. Тем более что под утро на засаду десантников наткнулись лазутчики фашистов, и в перестрелке Костю Возякова ранило тяжело. Его доставили пулеметчики на лесной аэродром и позднее отправили на самолете из немецкого тыла.

В вечерних сумерках лыжники под командой Сергея Фомичева походной колонной выступили из Малого Опуева. Миновав развалины баньки на берегу Чернорученки, охранение перемахнуло русло и веером рассыпалось по лугу, оберегая раненых, что с трудом взбирались по снежному крутому берегу речушки.

«Фомичев Сергей Яковлевич, рождения 1922 года, из села Измайлово Баркинского сельсовета Ермаковского района Ярославской области, член ВЛКСМ.

Девять суток держал деревню Малое Опуево, отражая все атаки немцев. Лично водил в атаку бойцов. Ими истреблено свыше 150 фашистов из дивизии «Мертвая голова», уничтожено 4 автомашины с боеприпасами, 13 мотоциклов, 3 велосипеда, одна радиостанция противника.

Когда деревня была окончательно разрушена огнем врага, Фомичев вывел группу бойцов, в том числе 31 раненого и обмороженного, к своей части. При этом принесено: 4 немецких пулемета, один миномет, 5 автоматов и другое вооружение».

Из боевой характеристики:

«Струков Алексей Николаевич, капитан, комбат 1-й МВДБ, 1909 года рождения, русский, член ВКП(б), из села Круглое Леско Орджоникидзевского края.

При следовании на Малое Опуево боевое охранение возглавил лично тов. Струков и окружил немецкую засаду, уничтожив ее. Истреблено 40 немцев из 2-го пехотного полка, 13-й роты отряда СС. При этом захвачено: 4 ручных пулемета, 10 винтовок, 8 автоматов, около 2000 патронов и другое снаряжение врага.

Тов. Струков А.Н. первым ворвался в Опуево. Будучи тяжело раненным, он оставался в строю и командовал группой бойцов и раненых десантников. В том населенном пункте был убит».

За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество капитан Струков А.Н. и старший сержант Фомичев С.Я. награждены орденом Красного Знамени.

…В 1979 году по следам былых боев МВДБ-1 прошли красные следопыты Демянской средней школы во главе с военруком Львом Михайловичем Сысоевым. Они увидели на берегах Чернорученки заросшие травой воронки снарядов, мин, бомб, оплывшие ямы блиндажей, окопов, помятые каски, ржавые трубы минометов, озеленевшие гильзы…

Слушали печальные рассказы Евдокии Федотьевны и жительницы Большого Опуева Зинаиды Петровны о давних временах войны.

– Безусые мальчишки воевали. А какие смелые – видеть надо! Голодные, обмороженные, пораненные… Немец кричит: «Рус, капут!» А наши молча отбивались. Совсем озверели фашисты. Эвон, за огородами, схватили неходячих. – Зинаида Петровна указала за Чернорученку. – Штыками да ножами кололи. Облили бензином, живых подожгли. Которые факелами прыгали в воду, побили из ружей… Полегло их тут, в болотах, им-м-м… Вспомнить страшно…

Зинаида Петровна посоветовала школьникам найти в деревне Черный Ручей некоего Петра Иванова:

– Говорят, он знает место на Осиновом острове, где лежат останки пяти незахороненных десантников.

И еще она передала следопытам письмо из Туапсе от летчика Василия Макаровича Пономарева:

– Помогал десантникам с неба. Продукты, оружие, лекарства… Книгу об этом пишет, о кровавых днях на Невьем Мохе. Бывал у нас в мирные дни, ходил да всхлипывал от горя…

Уроки мужества продолжались: нашли юные следопыты Осиновый остров!

Из газеты «Авангард» Демянского района Новгородской области за 18 декабря 1979 года:

«…Зал музея Боевой славы средней школы. На столах, покрытых кумачом, урны в траурных лентах. Покоятся останки пяти неизвестных героев-десантников. Приспущены изготовленные ребятами знамена воинских частей и соединений, освобождавших от фашистов Демянск и Демянский район в годы Великой Отечественной войны. Звучит скорбная музыка. Замер почетный караул. Его несут красные следопыты. Через зал проходят жители Демянска, отдавая последние почести патриотам, погибшим в борьбе за счастье людей. Серьезные лица. Уважительное молчание.


Эти люди, что славы

такой удостоены,

Рядом с нами сегодня,

мы помним о них…


Траурная процессия движется от школы к братской могиле возле гражданского кладбища поселка. Митинг. Искренние слова. Память ранит сердца. Человек не умер, если о нем помнят…

Позднее по следам героев-десантников в Демянском районе Новгородской области дважды прошли ученики Кирово-Чепецкой средней школы № 2. Они посетили Любно, Дубецкий Бор, Голиково, Глебовщину, Старое Тарасово, Анино, Демянск, Невий Мох, беседовали со старожилами, собрали на местах боев каски, винтовки, гильзы, штыки, патроны… Теперь в школе музей парашютистов 1-й МВДБ. Организаторами, душой патриотических поступков школьников являются учителя Ирина Ариановна Симонова и Нина Николаевна Глызина. Деятельность здешнего клуба «Поиск» подчинена девизу «Никто не забыт, ничто не забыто». По инициативе этих женщин в школе проводятся встречи с ветеранами воздушно-десантных частей, участниками похода по тылам немецкой 16-й армии в марте – апреле 1942 года.


Лыжня ведет на юг

Он в бой пошел, как мы с тобою,

В тот первый, что мы проиграли,

И ранен был на поле боя,

И мы его не подобрали.

Теперь отыщутся, пожалуй,

Такие, что поправить рады:

Мол, на войне так не бывало…

Нет, так бывало, лгать не надо!

Константин Симонов


В немецкие штабы, расположенные в марте 1942 года в Пеньково и Новотарасово, Песках и Доброслях, шли донесения от командиров частей: «Парашютисты русских разгромили обоз», «На охрану аэродрома напали русские диверсанты», «Русские лыжники подорвали мост через Черный Ручей», «Десантники захватили офицера связи», «Убиты радиоспециалисты, пеленгаторная установка сожжена неизвестными лицами»…

Все светлые часы мартовских дней в небе кружили «хейнкели», бросали бомбы, вызывали артогонь на малейшие дымки внизу, выискивали красных лыжников. Бойцы и командиры тем временем, затерявшись в густых лесах, непроходимых болотах, дневали, приводили в порядок себя и оружие.

«Воевали мы не очень хорошо, на мой взгляд, могли сделать гораздо больше, – пишет самокритично из Москвы бывший старший инструктор политотдела МВДБ-1, позднее сотрудник отдела контрразведки «СМЕРШ» того же соединения, Николай Павлович Сиделкин. – Эти мысли приходят обычно после драки. А тогда, в начале сорок второго, у нас не было опыта – ведь десантные войска только еще создавались, крепли. Теперь понимаю: в тех условиях парашютисты-лыжники вызывали огонь на себя, ослабляя оборону, подрывая моральный дух окруженных в Демянском котле немецко-фашистских войск. Платили за это жизнями».

Эта оценка разделяется всеми участниками лыжного рейда по тылам врага в марте – апреле 1942 года юго-восточнее озера Ильмень. В ней скромность десантника, воевавшего до последнего патрона, думавшего сперва о Родине, а потом о себе. Воевавшего в составе молодежной комсомольской бригады парашютистов.

Немцы тогда ожесточенно отбивались в окружении от советских воинов и одновременно копили силы на юго-западе от Старой Руссы, на внешнем обводе кольца, с явными намерениями прорваться к осажденным под Демянском. При недостатке резервов для восполнения потерь на главном, западном направлении под Москвой немецкое командование вынуждено было перебросить из Западной Европы на укрепление группы армий «Север» шесть дивизий и одну бригаду. В середине марта 1942 года неприятель предпринял яростное наступление из района сосредоточения на восток. Авиация завладела небом.

На пути фашистского «кулака» стали советские армии, зарылись в снега, грудью встретили гитлеровцев. 2-я гвардейская, 62-я и 84-я бригады моряков два месяца перемалывали резервы немцев, обороняя единственное шоссе Старая Русса – Демянск.

Кровопролитные изнуряющие бои вели части 254-й стрелковой дивизии полковника П.Ф. Батицкого, впоследствии Маршала Советского Союза. Стояли крепостью на пути фашистов солдаты и командиры 180-й стрелковой дивизии полковника И.И. Миссана.

В тылу наносили ощутимый урон врагу десантники и партизаны. Командование войсками Северо-Западного фронта отводило большое место диверсионным действиям парашютистов МВДБ-1 и ВДБ-204.

В марте 1942 года фашисты здесь не прошли. Но только не прошли… Сил у фронта было мало, чтобы докончить немцев в котле под Демянском.

«Но дело заключалось не только в ограниченных возможностях фронта, – пишет член-корреспондент Академии наук СССР генерал-лейтенант П.А. Жилин в предисловии к сборнику «На Северо-Западном фронте». – К числу других важнейших причин затяжки ликвидации демянской группировки противника относилась также шаблонность в действиях войск фронта. Противник к этому настолько привык, что всегда оказывался готовым к отражению наших ударов».

Удачи и упущения составляют ткань нашего опыта. Опыт же войны – особый. Как правило, добывается он страданиями и кровью.

* * *

У десантников МВДБ-1 после нападения на Опуево образовалась вынужденная пауза. Парашютисты в своем большинстве недоумевали: «Почему не идем к главной цели рейда?» Все чаще поглядывали на майора Тарасова: «Чего ждем?» Более горячие головы из политработников определеннее строили догадки: «Командование бригады растерялось!» Еще жестче судили о передышке в особом отделе: «Промедление и голодовки граничат…»

Комбриг Н.Е. Тарасов, комиссар А.И. Мачихин, начштаба И.М. Шишкин получили в Валдае четкий приказ: «Действовать совместно с 204-й ВДБ (воздушно-десантной бригадой), собравшись в заданном районе».

Батальоны и роты 1-й маневренной воздушно-десантной бригады к 10 марта 1942 года форсировали сильно укрепленную по восточным берегам речку Полометь. Лишь отдельные группы, отбившиеся в темноте, в чащобах, не смогли переправиться в тыл фашистов и вернулись на базу в Выползово. К условленной в Валдае отметке в районе болот Невий Мох вышло около двух тысяч бойцов и командиров МВДБ-1.

Тогда же, несколько севернее, как докладывал штабу войск 34-й армии комбриг подполковник Г.З. Гринев, «…к полосе обороны немцев вышла и 204-я воздушно-десантная бригада. Сосредоточившись в районе населенного пункта Пожалеево, предприняла попытку перейти линию фронта на участке Соловьево – Весики. Протолкавшись трое суток, так и не одолели укрепрайон противника на Поломети. Начальник политотдела Тадеуш вывел батальоны из боя. Как отмечено в оперативной сводке по 34-й армии, «батальоны 204-й ВДБ сосредоточились на Заостровье – Барышево – Бычково. Штаб дислоцировался в Бычково. Всего вышли 1705 человек. Из них 100 человек раненых и 540 обмороженных. Данных о третьем парашютно-десантном батальоне нет. Не вышли из тыла командир и комиссар бригады. Прорвались на исходную позицию через боевые порядки 370 сд севернее железной дороги Лычково – Старая Русса основные силы 204-й ВДБ, вернувшиеся от Поломети…»

Лишь 3-й ПДБ из этой бригады и часть роты связи, проявив мужество и упорство, пробились за Полометь и двигались в заданный район. С этой частью десантников находились комбриг и комиссар.

Ничего этого, естественно, не знали ни Тарасов, ни Мачихин, ни Шишкин. Тем более остальные командиры и рядовые бойцы. Осложнилось все и тем, что 204-я потеряла в боях средства связи. Отсюда сложились многие обстоятельства дальнейшей судьбы МВДБ-1 и 3-го батальона из бригады Гринева.

Вестей из 204-й ВДБ комбриг Тарасов не получал. Предпринять поход на Добросли без нее не отважился.

У командиров батальонов и отдельных рот появились возможности подвести приблизительные итоги минувших стычек, перестрелок и боевых вылазок. Готовили оружие, считали и пополняли боезапас, временное жилье налаживали. На болота Невий Мох на парашютах опускались сухари, шоколад, сгущенное молоко, сало, водка, концентраты – ребята на базе в Выползово во главе c комиссаром Николаем Гагулиным, переживая, что сами не попали в тыл фашиста, старались вовсю!..

Малыми группами десантники нападали на обозы немцев, на их маршевые команды, зенитные батареи, комендантские патрули в селах, опорные пункты на коммуникациях.

Немцы, казалось, не осмеливались трогать лыжников, опасаясь, как представлялось командованию МВДБ-1 тогда, повторения опуевского урока.

Позднее стало известно, что в те внешне затишливые дни для парашютистов МВДБ-1 фашистские окруженные части пытались прорубить коридор на Ромушево и остановить на юге котла войска генерала А.С. Ксенофонтова, в частности 130-ю стрелковую дивизию, которая упорно вгрызалась в оборону гитлеровцев под деревней Черной. Немцам было не до десантников…

Именно в тот момент командование Северо-Западного фронта и ожидало удара МВДБ-1 и 204-й ВДБ по штабу 2-го армейского корпуса фашистов в Добросли.

Но из-за неудачи на Поломети и панических действий начальника политотдела 204-й ВДБ рейд замедлился. Десантники комбрига Тарасова подвергались воздействию фашистской авиации. «Костыль» вертелся над лесами, бросал на биваки лыжников обыкновенные мины и нередко «попрыгунчики», рвавшиеся над самой землей и наносившие большой урон бригаде.

Разведчики парашютистов расширяли район поиска и наблюдения врага, выходя далеко на юг от болот Невий Мох на маршрут предполагаемого движения бригады. В штабе МВДБ-1 сводили воедино список личного состава, потерь временных и безвозвратных, осмысливали разведданные, получаемые ежесуточно от Павла Федуловича Малеева и Федора Ивановича Тоценко, из батальонов и отдельных рот.

Саперы соорудили под соснами на фронтовой базе МВДБ-1, отметка 60,1, просторный шалаш для штаба. Под потолком его парашютный шелк, натянутый на стропы. «Мозговой центр» трудился, наверное, больше других участников лыжного рейда.

Как рассказывает В.М. Рыбин, «перед штабом бригады с первых дней в тылу врага встало много проблем. Вокруг фронт, порой мы терялись в обстановке постоянных тревог и ожидания боя. Закончилась стычка огневая или вернулись из утомительного марша (прямое участие в них принимали штабисты), десантники отдыхают, а нас переполняют заботы. Собрать данные о потерях, организовать охранение, разведку, спланировать действия бригады на следующий этап, проверить наличие припасов всех категорий… Были случаи, работники штаба валились с ног и засыпали где придется. Ищешь, ищешь да и сам уснешь в снегу…»

…Иван Матвеевич Шишкин побывал в командирском шалаше. К себе, в «шелковый шатер», вернулся озабоченным. Комбриг против обычного был резок и суров: он был человеком действий, а тут – опасная волынка!.. Тарасов, конечно, понимал, что Шишкин не виноват в сложившейся ситуации, но обошелся с ним круто. Иван Матвеевич упорно носил армейскую каску. «Запомнилось это, надо думать, потому, что было исключением. Когда я и другие обстрелянные фронтовики видели Ивана Матвеевича в каске, то невольно ухмылялись, рот до ушей, – пишет В.А. Храмцов из Москвы. – Начальник штаба напоминал нам новобранца, прибывшего из запасного полка. В каске, с противогазом через плечо. На фронте обычно после первого боя вся эта амуниция куда-то сама собой бесследно исчезала, несмотря на все старания и угрозы старшины. Так было и в МВДБ. Но эти улыбки по поводу каски нисколько не уменьшали нашего уважения к толковому начальнику штаба бригады…»

Иван Матвеевич по своему обыкновению потоптался у входа, пошаркал валенками по веткам, снял каску и машинально бросил ее в угол, едва не попав в старшего лейтенанта Ивана Мосалова. Тот клевал носом, ожидая начальство.

Шишкину было не до него: командирский разнос расстроил его. Одолевали мысли: что делать в первую очередь, во вторую, в третью… Разведка принесла весть о выдвижении резервов немцев к укреплениям по Полоти: что сие значит?..

Комиссар и комбриг, не получая данных о 204-й ВДБ, ставили задачу движения на юг котла: промедление вело к большим потерям от неприятельской авиации и снайперов-«кукушек» врага, обморожения ослабляли боеспособность людей. Нужно срочно наряжать разведку в Игожево и Старое Тарасово. Да, срочно!.. Начальник штаба отправил связного в роту:

– Малеева ко мне!

Пожурить бы начальника связи Громова и помощника Рыбина, младшего лейтенанта Алексея Бархатова – радисты и шифровальщики не всегда четко работают. Некоторые шифрограммы из бригады в Валдае не могут раскодировать – влетело от комбрига! И вновь связной – вперед!

Иван Матвеевич был расторопным не только в штабе. Так случилось, что ему и комиссару А.И. Мачихину пришлось вести в тыл почти половину МВДБ-1. Шишкин хорошо проявил себя в новом качестве командира.

На западной оконечности болот Невий Мох, в заданном районе, обе части комсомольско-молодежной бригады соединились, и Шишкин вновь приступил к исполнению нелегких обязанностей начальника штаба.

В углу чума по-прежнему посвистывал во сне Мосалов. Он побывал в разведке под Доброслями, в считаных километрах от Демянска. Поиск прошел удачно, но Иван Степанович намаялся с фотографом Ильей Фердом. Он запечатлял боевые стычки. И в тот раз увязался за Мосаловым. Сперва Иван Степанович не брал его, но вмешался начальник политотдела Ф.П. Дранишев:

– Пусть! Для истории…

Ферд ходил на лыжах, что называется, в два притопа, три прихлопа – измучил разведчиков в доску. Да еще умолял: «На свет выдвиньтесь, пожалуйста. Без света выйдет дрек, а не кадра!» Выдвинуться, значит, подставить голову под пулю врага. И сам фотограф не прятался…

– Разведка, хватит дрыхнуть! – окликнул начальник штаба.

Иван Мосалов потянулся до хруста в суставах. Куртка распахнулась, и в свете коптилки тускло блеснуло золото ордена Ленина. Иван Степанович получил его за бои с белофиннами: разведкой занимался!

– Люди заметили в Игожеве немецкого генерала. Живет, понимаешь, там. Как думает разведка, чего ему надо в лесном сельце?..

– А что Тоценко? Не мог узнать? – Иван Степанович потряс головой, потер глаза, прогоняя сон.

– У тебя лучше получается. Не штаб ли осел в Игожево?.. А?..

– Когда нужно?

– Завтра.

– Не гони лошадей, ямщик!.. Игожево… хм-м, туда же полсуток ходу… Людей-то брать у Малеева?..

– Можешь взять у Гитлера, если тебя устроит! – Шишкин считал разговор оконченным. Облапил за плечи Ивана Шебалкова, оперативника штабного, склонившегося над картой.

– Нужно, Иван Феоктистович, побывать в батальонах и еще раз проинструктировать насчет ночлега. Указание комиссара Мачихина. Спать только группами под присмотром дневальных. Сорок минут – и дневальный должен будить десантников. Промялись пять минут – и вновь сон. Подстилка из хвои. Сверху – плащ-накидка. Обморожения продолжаются. Потери больше, чем в боях! Учим-учим, на ветер слова!..

– Мосалова послать бы в четвертый батальон. Потери увеличиваются. Батальон без командира, – напомнил из своего закутка начальник оперативного отделения Василий Рыбин.

Шишкин потирал подбородок, вспоминая поручения комбрига и комиссара.

– С Малеевым идет Мосалов – разведка вне очереди! Та-ак… Активность противника уменьшилась, если верить сводкам из батальонов. В охранение можно посылать днем одиночных автоматчиков, Иван Феоктистович. Так и передайте комбатам! – Иван Матвеевич поморгал в раздумье. – Еще раз проверьте, товарищи, какие дрова применяют в кострах. По сводкам, опять потери валенок, горелые куртки, подпаленные маскхалаты. Бедлам какой-то! Елку исключить напрочь из топлива!.. От ее искр беды – неужели трудно догадаться?!

Иван Феоктистович чувствовал боль в ногах и пояснице – результат дальней боевой вылазки, но виду не подал. Он догадывался о разносе в шалаше комбрига и бодро чеканил:

– Есть! Понятно! Принято!

Иван Матвеевич оборотился к Рыбину:

– В Четвертом батальоне, Василий Мокеевич, есть командир. И неплохой командир! Комиссар Куклин, как вы знаете.

Напоминание о 4-м батальоне приводило к мысли о Вдовине Андрее Дмитриевиче. Удачно вошел в тыл. До этого сто прыжков с парашютом, ни царапины. Воевал с 1940 года. Уходил от костлявой. А тут – осколок… Нелепо, горько…

За десять дней потеряли двух командиров батальонов!.. Шебалков понимал: на войне не без потерь. А как не переживать, если смерть отобрала боевого товарища?!

День был ясным. Небо синело по-весеннему. Пахло перегноем. Прошлогодний лист парил на солнцепеке возле корней деревьев с южной стороны. Вдали трещали сороки, гневаясь на людей.

Навстречу Шебалкову шел начальник связи бригады капитан Алексей Громов. Лицо просветленное, взгляд размягченный. Он нюхал голую веточку, в пальцах растирал березовую почку. Шапка на макушке.

– Здравствуй, Иван Феоктистович!

– Привет, Алексей Алексеевич! Настроение явно не боевое. В чем дело, если не секрет?

– Какой секрет! Смотрите – кочки из-под снега показываются. Весной пахнет. И гад ползает, фашист. Почему? А?.. Почему, Иван Феоктистович? По какому праву ползает? – Алексей Громов близоруко щурился. Отбросил ветку. Требовательно ждал ответа.

Шебалков был занят своими думками и не сразу ответил связисту.

– На то и мы тут, чтобы меньше ползал фашист!

Алексей Алексеевич Громов прибыл в МВДБ-1 из Сталинграда, в училище преподавал. А до этого окончил Академию связи РККА. Когда был в местах формирования бригады, каждый день отправлял письма домой.

– Что-то мы не торопимся… Иван Феоктистович, а почта сюда приходит?..

– Ну-у, товарищ капитан!.. – Шебалков только махнул рукой. Громов и сам понял несуразность вопроса, виновато усмехнулся.

– Как настроен Шишкин?

– По-боевому, Алексей Алексеевич! От комбрига вернулся. Радистов упоминал. Каска на месте!

Громов понимающе улыбнулся, бросил почку, вытер пальцы полой маскхалата и погасил улыбку. Что услышит от начштаба? Строевым шагом двинулся к «шелковому шатру».

«По характеру моей работы в тылу противника приходилось дело иметь с начальником разведывательного отделения штаба МВДБ-1 старшим лейтенантом Ф.И. Тоценко, – сообщает Виктор Аркадьевич Храмцов из Москвы. – Он всегда высоко отзывался о Шишкине: «Оцэ голова!» Я хорошо помню неутомимого, смелого командира отдельной разведывательно-самокатной роты Павла Федуловича Малеева и его комиссара, старшего политрука Ивана Никаноровича Шеронова, командиров взводов Ефима Васильевича Бабикова и Виктора Петровича Журавлева. Все они много и полезно работали в интересах разведотдела Северо-Западного фронта. Нередко брал я обобщенные данные у Шишкина. Одно могу сказать: командиры честные, верные присяге!..

Продукты в бригаду доставлялись воздухом. Сбрасывали с самолетов ТБ-3 без парашютов, в больших спаренных мешках. Лопался при ударе о землю почему-то только внутренний мешок. К таким посылкам с неба привязывали длинные ленты яркого оранжевого цвета – тотчас обнаруживалось место падения груза. При том недостатке питания, который испытывали десантники продолжительное время, находились пройдохи, готовые попользоваться даровщиной. Комиссар бригады А.И. Мачихин не спускал глаз с площадок сброса. И отряжали туда, как говорится, самых-самых…

Именно таким был Виктор Петрович Журавлев. Пришел он в молодежную бригаду из 201-й ВДБ, имел 19 прыжков с самолета, бывал в огневых стычках. Бойцы Журавлева не только аккуратно собирали грузы, но и зорко охраняли их от любителей потрошить мешки. Дежурил на болотном аэродроме и Федор Тоценко. Спокойный и добродушный был у него характер, но к расхитителям он был беспощаден – под горячую руку мог лично расстрелять! Он удивлялся, как хватало у меня терпения бриться в зимнем походе. Когда давал мне рекомендацию в партию, так и в ней упомянул он об этом бритье. Такой он был, Федор Иванович, офицер десантных войск!»

* * *

В шалаш командира бригады вошел Алексей Михайлович Бархатов. Небольшого роста, с всклокоченной копной рыжеватых волос. Планшет, где хранились бланки, в руке.

– Разрешите?

– Что у вас, младший лейтенант? – Тарасов массировал ладонями свою короткую шею. – Новости из Валдая?..

– Есть кое-что, – неопределенно ответил главный шифровальщик бригады, подавая комбригу телеграмму из штаба Северо-Западного фронта. Отступил ко входу.

– Вид у вас, товарищ Бархатов, кислый какой-то! – заметил комбриг, приняв бумагу.

Он не знал, что младший лейтенант побывал у Шишкина и получил «все свои сто двадцать» за ошибки подчиненных. Не знал пока Тарасов и содержания депеши. Настроен был благодушно. Гладил ладонью только что побритые щеки.

– Чем радуют нас отцы-благодетели? – Он спокойно пробежал глазами заголовок шифрограммы. Прочитав радиограмму, он резко вскинул голову:

– Ничего не напутали?

– Приняли точно, товарищ комбриг!

– Позовите комиссара! – приказал Тарасов. Лицо его побледнело от волнения. Покусывал губы. Вновь бросил взгляд на шифрограмму.

Порученец и Бархатов покинули шалаш комбрига.

«Тарасову, Гриневу.

В связи приходом Гринева месторасположения Тарасова приказываю:

Операцию овладению Демянском, Доброслями, Глебовщиной провести одновременно общими силами 1-й и 204-й ВДБ под общим командованием Гринева. Для чего:

1. 1-ю МВДБ подчиняю в оперативном отношении Гриневу.

2. Тов. Гриневу рассчитать так, чтобы к утру 18.03.42 овладеть Демянском, Доброслями, Глебовщиной. Уничтожить гарнизоны противника, его штабы, склады, имея в виду в дальнейшем наступление Тарасово – Старое Тарасово – Бель – Шишково – Ватолино.

16.03.42. 1-00.

Курочкин, Пронин, Ватутин».

– Командующий фронтом. Член военного совета. Начальник штаба фронта, – машинально перечислял Тарасов вслух, сжимая бумагу в кулаке.

Мачихин был ошеломлен приказанием не меньше, чем Тарасов.

– Вы что-нибудь понимаете, Николай Ефимович?

– Или мы остолопы, или в Валдае верят остолопам! Все понимание, товарищ комиссар! – Тарасов выругался.

– Военный совет фронта решил, надо полагать…

– Французы говорят: «Чтобы иметь рагу, нужно располагать хотя бы кошкой!» У нас и кошки нет.

Ни разведчики Малеева, ни партизаны Полкмана и Овчинникова, ни местные жители – никто не встречал на восточных берегах Поломети лыжников 204-й воздушно-десантной бригады. Были отрывочные сведения о том, что какая-то советская часть бьется на участке Весики – Соловьево. Откуда же такая уверенность в Валдае?

Тарасов и Мачихин верили командиру роты разведчиков П.Ф. Малееву. Не дремал Ф.И. Тоценко. И батальонные разведчики – ребята не промах. Неужели они не заметили по соседству целую бригаду?..

– Шишкина ко мне! – потребовал комбриг.

Тот прибежал, на ходу поправляя каску.

– Есть сведения о двести четвертой? – встретил его Тарасов.

– Около батальона у отметки 64,5. Приводят себя в порядок после огневого контакта на Поломети.

– И все?.. Читайте! – Тарасов передал начштаба мятую шифрограмму. Иван Матвеевич обескураженно пожал плечами.

Выходит, нужно ждать. Ждать командира Гринева. Ждать, когда авиация неприятеля уже обнаружила лыжников МВДБ-1. Ждать, когда морозы ночами до 30 градусов, а днями – оттепель. Идет сплошное обморожение десантников. Не лучше ли, чем ждать, идти на помощь 204-й бригаде, если она застряла на Поломети?.. А входит ли подобное в боевые планы штаба фронта?..

Всю троицу захлестнула обида, горькое ощущение несправедливости. Как же так? Маневренная, молодежная бригада, голодная, страдая от холода, теряя людей, пробилась в тыл врага. Нанесены первые удары по фашистам. И вдруг ждать. Почему?..

– Почему не ценят в Валдае фактор времени? – Комбриг Тарасов самолюбиво спрашивал комиссара, будто бы тот знает замыслы руководства фронта. – Почему вдруг Гринев?.. Где он?..

Но Тарасов, Мачихин, Шишкин – люди строгой дисциплины. Они помнили приказ о совместных боевых действиях с 204-й ВДБ. И в Валдай летит радиограмма:

«Приказ получен. Гринева основными частями не обнаружили. Где находится, не знаем. Нашем районе есть его один батальон. Необходимо эвакуировать 250 человек.

Тарасов, Мачихин».

Червь сомнения не давал покоя. Человек должен понять целесообразность решения, уловить его разумность, ему претит слепое подчинение. Комбриг ходил темнее тучи. Комиссар носил камень на сердце. У Шишкина опустились руки: без Гринева нельзя планировать боевые действия!..

У Тарасова и Мачихина не хватало боевого опыта. Это верно. Но разве мало его у начальника политотдела Ф.П. Дранищева, вышедшего победителем в Осовце в схватке с фашистами?.. В маневренной комсомольской были командиры, обстрелянные на Халхин-Голе, в снегах Финляндии, на полях Бессарабии и Западной Украины, на Даугаве, – Шебалков и Тоценко, Мосалов и Приходько, Гречушников и Журавлев, много других. Почему же и на них легла тень недоверия?..

Надо отдать должное: судя по документам архивов, ни Мачихин, ни Шишкин, ни Тарасов при его крутом нраве свои умонастроения, сумятицу душ своих не выдали подчиненным. К главной цели рейда не вели, но диверсионные вылазки поощряли.

Но и недолгая оторопелость командования не проходит даром. Любой, даже малейший промах на войне – это жизни! Именно сознание беды, нависшей над десантниками, захлестывало в эти дни комиссара бригады Мачихина, который, наверное, острее других понимал судьбу соединения, волею партии был обязан заботиться о жизни молодых воинов, всех десантников МВДБ-1.

Горше других переживал переподчинение майор Н.Е. Тарасов. Для него, человека максималистского нрава, указание фронта было равносильно пощечине. Как замечает в своем письме Степан Иванович Козлов, бывший старший инструктор политотдела 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, в ту пору «командир бригады Н.Е. Тарасов – кадровый командир, мастер парашютного спорта, много кричал, нередко был груб. Как мне показалось, в обстановке он был дезориентирован, как-то сник…»

…Под соснами, окольцованными бойцами охраны, совещались комиссары рот и батальонов. Мачихин хотел знать настроение десантников, посмотреть в глаза своим помощникам в критические часы. Он понимал, что бригада тронется в поход после выяснения судьбы 204-й и ее руководства. Он надеялся: не сегодня-завтра это случится. Он слушал короткие доклады, реплики военных комиссаров и убеждался: подразделения другого не ждут – только приказа о наступлении. Так оценивали обстановку военкомы. Так думал и Мачихин. Его редко видели в эти дни в штабном шалаше – с порученцем на лыжах посещал он роты, взводы саперов и разведчиков, минометчиков и связистов…

– Валенки прохудились – пальцы видны. – В голосе комиссара-3 Лукина недовольство и упрек. – Обогреться невозможно…

Комиссар бригады остановил Лукина:

– Георгий Исаевич, не обходите главное. Боеготовность батальона интересует. Настроение бойцов.

– Если не тянуть резину… Ждать да догонять – морока! Десантники здраво оценивают момент. Пусть мы хоть полмиллиона пуль фашиста примем на себя, но отвлечем немца от Москвы и Ленинграда. Умереть за это…

И вновь Мачихин досадливо повел плечами:

– Мы сюда не на заклание посланы!.. Малой кровью достичь цели.

– Так и поступаем, товарищ старший батальонный комиссар!

– Докладывали мне, грубите с подчиненными! Давайте начистоту!

Комиссар-3 заговорил горячо: оправдания сыпались мелким горохом! Но Мачихин достоверно знал: заносчив Лукин. Его мнение, как свидетельствуют участники лыжного рейда, не ошибка.

«Был привал. Мы с командиром взвода Семеновым расположились поблизости от комбата и комиссара, – пишет из Белой Холуницы Афанасий Лукьянович Беляев, бывший парашютист 3-го батальона МВДБ-1. – Голодные были, израненные. И не было курева. А без махорки – труба!.. Командир взвода толкует: «Уши вспухли – курнуть бы! Сходи до комиссара, разживись…» Большой смелости и терпения был наш старший сержант. В трех местах перебита была левая рука – ходил с нами наравне!.. До призыва работал на Уралмашзаводе. И в финскую пахал брюхом снега – порох нюхал… В тяжелые минуты словом, взглядом ободрит – славный парень. Но вот пошел я к комиссару. Чтобы обратиться по всей форме, а я на тебе: «Товарищ комиссар, командир взвода просил табачку на закурку!» Вспрыгнул Лукин, как ужаленный, глаза по плошке: «Во-первых, мы не курим! А если бы и курили, не дали бы. Не умеешь обращаться! Так и передай своему взводному!» О себе-то комиссар – «мы», а мне – «ты». Да еще гаркнул картаво: «Кругом марш!» Конечно, мне нет оправдания: служба есть служба. Но комиссар-то умнее, по-моему, должен быть. Да что там – война!»

Но вернемся к совещанию комиссаров. Поднял тогда Мачихин и Николая Бессонова, военкома 1-го отдельного батальона. Коммунисты замечали, что комиссар не рвется во взводы и роты, больше в шалаше….

– Николай Владимирович, прошу быть поближе к бойцам. Она, эта близость, сегодня важнее важного. Он, боец, наша боль, наша радость, наша гордость. Прошу всех запомнить это!

– Командиры и политработники Четвертого батальона учат бойцов упреждению, товарищ старший батальонный комиссар. – Военком Михаил Куклин сурово смотрел на Мачихина. Глаза ввалились, как после болезни. Голос сухой, с сердитой нотой. Батальон, кроме командира Вдовина, уже потерял убитыми, ранеными, обмороженными десятки и десятки парашютистов. – Мы учим быть в лесу по-звериному чуткими, по-совиному зоркими в темноте. Опережать врага во всем. Первым вскинуть винтовку. Первым метнуть нож в горло фашиста. Только первым! Хочешь победить – будь первым!

– А песни мурлычете? – Мачихин увидел, как озадаченно вскинули головы военкомы, как запнулся Куклин. Пояснил: – Песня говорит о любви к жизни. Без этой любви, братья-славяне, нет нам ходу к победе.

– Песня с первым светом. Ноет и ноет «костыль», нехай ему все лыхо! – отозвался Петр Яковлевич Копач. – С едой плоховато, товарищ комиссар.

– Слышали жалобы, товарищ политрук?

– Молчком переносят голод…

– Да, условия отличаются от тех, каких ожидали. Да, бригада открыта с воздуха. Оттепели назревают, а мы в валенках. Все это так и есть, орлы мои боевые…

Мачихин подумал: как все-таки важно, чтобы бойцы верили командирам. Ведь все они едва вступили в жизнь, комсомольцы-добровольцы. Юные души должны подсознательно чувствовать: мы мудрее, хитрее, отважнее врага! Большую тревогу вызывало поведение Тарасова: грубость, жесткая требовательность, резкость по всякому поводу. Вон уже и комиссар Бессонов взял за удачу окрик. Комиссар!.. Не погасить бы огонек отваги в сердцах молодых бойцов. Нельзя допустить, чтобы наступило разочарование…

– Мои поучения вам, возможно, покажутся скучными, товарищи комиссары. Вот, мол, нашелся самый умный – глаголит, как пророк с трибуны! – Мачихин расхаживал в кругу собравшихся. – Не самый умный. Не самый опытный. Не больше других хлебнул ветра войны. Но прошу вас, орлы мои, не терять лица. Лица коммуниста! Авторитет завоевывайте в первых рядах атакующих. Если наступать – впереди. Если отходить – цепь замыкает комиссар. Где сечет пуля быстрее, где ближе к врагу – вот место комиссара, политработника. Очень это важно теперь, когда трудно. Есть такое присловье: лучше зажечь одну свечу, чем всю жизнь проклинать темноту. Против нас сегодня, как сообщает разведка, солдаты и офицеры из частей СС, из дивизии «Мертвая голова» и Двести восемьдесят первой дивизии охранных войск. Мы говорим: головорезы. Правильно говорим! Но нужно и предупреждать бойцов и командиров: ловкие, тренированные, наторевшие в боях головорезы. Таких голыми пальцами не пощупаешь!.. Отсюда – боевая учеба. Молодцы в Четвертом батальоне!

– Слухи имеют место. Не доверяют, мол, нам. Дескать, фронт первой посылает в атаку Двести четвертую. Так, товарищ комиссар?

Политрук роты Копач встал по стойке «смирно».

Мачихин возмутился в душе: приказание штаба Северо-Западного фронта никто, кроме комбрига и начштаба, не должен знать! Опыт же армейской службы остановил Александра Ильича: солдатский телеграф!..

– День-другой – и пойдем вперед. Готовьте бойцов и командиров к переходу. – Военком бригады со всей решительностью добавил: – Слухи же пресекать! И побольше душевности, орлы мои боевые.

* * *

А Гринева все не было. Ни самого. Ни его бригады.

Разведчики выбивались из сил в поисках 204-й. Приносили нерадующие вести: бой идет на Поломети!

Все больше нервничал комбриг Н.Е. Тарасов. Мотался по батальонным стоянкам военком А.И. Мачихин. Политработники во главе с начальником политотдела Ф.П. Дранищевым, как могли, поддерживали боевой дух десантников. Начполит откомандировал в батальоны и отдельные роты своих помощников А.И. Сергеева, А.П. Александрова, Т.В. Козлова, Н.П. Сиделкина, С.И. Козлова…

Но ни командиры, ни комиссары, ни политработники МВДБ-1 не знали, что последует теперь из штаба фронта. И трезво надеялись: должны же там наконец сообразовать действия с фактическим положением!..

Комиссар 4-го отдельного парашютно-десантного батальона Михаил Куклин делал, наверное, десятки километров в сутки. Сновал на лыжах от взвода к взводу, из роты в роту. Его видели в те дни во всех отделениях. Он, как командир и комиссар в одном лице, напутствовал бойцов перед каждой вылазкой.

Куклин, беседуя с политработниками, делился впечатлениями от встреч с лыжниками. Не самое важное было у них на языке. Самое важное было в их молчании. О чем они думают?.. Комиссар только догадывался. Внимательно выслушивал комсорга батальона Ивана Новикова, энергичного парня с веснушчатыми щеками. Парашютисты спали в снегу под плащ-накидками. Пили отвар из березовых почек. Грелись у костерков, отгородившись от опасного неба брезентом или шелком парашютов. Какие уж тут речи, какое многословие – надо беречь силы для боя.

Ему хотелось слушать пересвист дроздов, клики иволги в лесу, читать стихи и спорить о постановке «Дней Турбиных», на которую он, секретарь райкома ВЛКСМ, из Куйбышева специально ездил перед войной в Москву. Он испытывал потребность быть обычным человеком. Однажды в минуту откровенности, лежа в шалаше, он говорил комсоргу батальона: «В Самаре есть у меня друг, твой тезка, Ваня Булкин. Он – поэт от рождения! Чувствует движение души:


То ли ветер поет над крышей,

То ли сон, то ли это явь —

Будто голос ласковый слышу

И тебя будто вижу я…


Воюет теперь Ваня. Может, с нами рядом? Может, где-либо под Москвой!..


…Ты забудешь, забуду и я…

То ли ветер поет над крышей,

То ли сон, то ли это явь?..»


Не пересвист дроздов. Не клики иволги. Не звуки стихов друга. Иной удел сегодня у военного комиссара Михаила Куклина. Свист пуль. Грохот взрывов. Крики раненых. Ощущение горечи во рту от пережеванных почек березы… Личным желаниям не было места. Шла жизнь солдата, подчиненная державному долгу. Шла полоса Времени, когда человек должен отдаваться Отечеству полностью, без оговорок и уверток, если он человек.

И Михаил Куклин, вожак самарского комсомола, подчинял себя в тылу врага этому велению Времени, отрешась от всего желанного, личного. Выполнить задание фронта! Он внушал это себе, парашютистам батальона. Нужно вытерпеть все, но из тыла немцев выйти с победой. И лыжники понимали его. Ибо его мысли были созвучны настрою их сердец. Они шли в тыл 16-й немецко-фашистской армии, чтобы победить или умереть. А в молчании их было одно: «Только бы не попасть в плен!»

Комиссар бригады, как и все политработники и командиры, объезжая на лыжах роты и взводы, видел изможденных недельным голодом десантников. Черные, помороженные лица. У многих – бороды первородные. Горько было ему, что молодым ребятам выпала такая участь. И он все внимание тыловых служб приковал к добыванию продуктов, обмундирования, запаса лыж, оружия, боеприпасов. От штаба фронта требовал по радио газет и листовок со сводками Совинформбюро.

Десантник в тылу врага – особый боец. В солдатском ранце у него кухня и продсклад. На себе – спальня и арсенал. Крыша для него – небо. Постель – земля. Он сам разведчик и атакующий. Является, как тень, чтобы сразить врага и тотчас скрыться. Действует он почти без сна и отдыха. Тревоги у него без отбоя. Он сама отвага и беззаветность.

С такими словами ходили комиссар А.И. Мачихин и начальник политотдела Ф.П. Дранищев среди парашютистов. А те в будничных хлопотах глушили свою тревогу. Проверяли лыжные крепления. Сыромятные ремни днем раскисали, растягивались, рвались. Остаться без лыж в глубоком снегу – гибель. Латали дыры в маскхалатах – не быть в черных одеждах на белом просторе. Осматривали гранаты и запалы к ним, протирали патроны, набивая обоймы. И редко-редко роняли слова.

Чувство неудовлетворения терзало десантников. Почему не бьемся с фашистами главными силами? Почему мотаемся вокруг болота, словно приговоренные на бездвижение? Почему немцы столь быстро узнают стоянки батальонов?.. Вопросы… Вопросы… Вопросы… Они заедали лыжников. Многие косились с подозрением на командира бригады Н.Е. Тарасова. Недоверчиво слушали и политработников.

А война с извивами, неожиданностями, случайностями подливала масла в огонь. Вот как описывает ситуацию тех дней бывший радист МВДБ-1, проживающий в городе Кирово-Чепецке, Василий Михайлович Исупов.

«Корректировщики фашистов безошибочно находили нас. Лес большой, но немец по пустому месту не стрелял, а точно по батальонам… Если же наши бросали с самолетов продукты, то попадали они опять же к немцам. Неужели все случайно?.. Немецкие транспортные самолеты чуть не задевали крыльями макушки деревьев. Стрелять по ним нам не разрешали. Выходило так: вы нас бейте, а мы вас не тронем. Кое-кто попробовал пальнуть, так едва сам уцелел от кары. Все запреты исходили от командования бригады. Бойцы видели: что-то не так. Всякое шло на ум».

Итак, страшное слово «измена» еще не было произнесено, но уже витало в воздухе.

Наука войны говорит: если солдат не знает истинной причины неудачи или промедления (это весьма редко известно рядовому!), он ее придумывает. И можно подивиться твердости и зрелости командиров, комиссаров, политработников бывшей 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, сумевших провести бойцов по фашистским тылам с непоколебленным убеждением в правоте своего дела, без особых срывов.

Обладай комбриг 204-й Г.З. Гринев элементарным тактом, он должен был срочно прибыть в МВДБ-1. Он потерял все средства связи со штабом фронта. От Тарасова должен был радировать в Валдай: «Не смог пробиться! Со мною в тылу немцев лишь один батальон, а 1700 человек из бригады – за чертой фронта, у своих, застряли за рекой Полометью. Вместе с начальником политотдела главные силы не вышли в рейд». Такой радиограммы Гринев не послал, непонятно, на что надеясь, и это имело тяжкие последствия.

Ждали 16 марта. Не было контакта с 204-й и 17 марта. Лишь 18 марта к вечеру подполковник Г.З. Гринев и полковой комиссар Д.П. Никитин встретились с командованием МВДБ-1. Их нашли и сопровождали к штабному шалашу разведчики Малеева.

Наконец 19.03. 1942 года руководство 1-й маневренной воздушно-десантной бригады получило новый приказ штаба войск Северо-Западного фронта, учитывающий реально сложившуюся обстановку восточнее реки Поломети.

«Тарасову.

В связи с тем, что часть бригады Гринева не может пробиться через реку Полометь, приказываю:

1. Подчинить себе все подразделения бригады Гринева, перешедшие через реку Полометь, и приступить к выполнению задачи.

2. Уничтожить штаб и гарнизон в Доброслях. При благоприятных условиях уничтожить гарнизон Демянска.

В дальнейшем наступать в направлении Игожево, Меглино, Бель-первая и Бель-вторая на присоединение к своим частям. По пути разгромите все гарнизоны противника и содействуйте нашим частям в уничтожении противника в районе Бели и овладении этим районом.

К выполнению задачи приступить 19.03.42.

Курочкин, Ватутин».

Майор Н.Е. Тарасов выругался трехэтажным матом и погнал вновь разведчиков к Гриневу.

Штаб бригады засел за ускоренную разработку операции по взятию Доброслей.

Командиры и комиссары по-прежнему негодовали: упущено трое суток!.. Немцы, конечно же, точно «высветили» десантников в лесах. Обладая огромным преимуществом в авиации, они неустанно, с утренней зари до вечерних сумерек, следили за МВДБ-1 с воздуха. Закопченные, порванные маскхалаты уже не сливались со снежным фоном. Лыжни изрисовали поляны и лесные прогалы. Так было утеряно главное преимущество парашютистов: внезапность и стремительность.

Трудно узнать теперь, какие средства использовал для связи старший лейтенант П.Ф. Малеев, но к вечеру того же дня из демянских лесов в Валдай было отправлено донесение:

«17–00.

До батальона Гринева вышло район нашей бригады. Остальные части ведут бой за рекой Полометью участке Весики – Соловьево… Тарасов, Мачихин, Шишкин».

В тот же день Н.Е. Тарасов подчинил себе бойцов и командиров 204-й ВДБ, оказавшихся в его районе действия. Штаб вносил поправки в план разгрома противника в Доброслях. При этом учитывал и силы вновь прибывших от Гринева, отводил им боевые участки.

Но теперь недоволен был уже штаб фронта:

«Выполнение задачи вы недопустимо затянули. Будете отвечать лично, Тарасов и Мачихин.

19.03.42.

Курочкин».

Вот так вот, ни больше ни меньше – лично Тарасов и Мачихин!

И на болото Невий Мох опустились с неба на парашютах три командира из штаба Северо-Западного фронта: два майора – Решетняк и Степанчиков, а также подполковник Латыпов. Разведчик, авиатор и оперативник. Для связи, очевидно. Для координации действий, поскольку в ход вступили два соединения десантников. Для контроля и лучшего использования бригад в целях разведки и диверсий. Для форсирования событий в тылу 16-й немецко-фашистской армии, окруженной в районе Демянска.

Командирам МВДБ-1 было ясно, что ход рейдовой операции парашютистов-лыжников не во всем пока оправдал надежды штаба Северо-Западного фронта и Ставки.

Комиссар Мачихин лишь усмехнулся, прочитав это «отвечать лично». Будто бы до этого он, военком, не отвечал персонально за успехи и неуспехи МВДБ-1. Его занимало одно: как скорее и удачнее выполнить боевую задачу и уберечь бригаду от лишней крови.

Комбриг Тарасов воспринял предупреждение весьма болезненно, бурно выражал свое недовольство:

– Мы по своей прихоти сидели сиднем в чертовых болотах! Так, что ль, комиссар?..

– Не горело, не горело, да вдруг и осветило! – Мачихин по-деловому развернул карту. – Давай-ка, Николай Ефимович, звать Шишкина да займемся уточнением. Выйдем из тыла с победой – вот и личная ответственность.

– Ума нет – считай калека! – непримиримо отозвался комбриг, призывая порученца отправиться за начальником штаба.

* * *

В штабном шалаше МВДБ-1 находились представители командования Северо-Западного фронта Латыпов и Степанчиков. Прибыли командир и комиссар 204-й ВДБ – Гринев Г.З. и Никитин Д.П. Вместе с руководством МВДБ договорились о границах, силах и времени наступления на Добросли. Командиры бригад обозначили на картах маршруты и свои боевые участки. Разведчики доложили последние данные о противнике.

– Обмороженных и раненых оставим у отметки 64,1. – Комбриг Тарасов был сторонником стремительности в действиях десантников: ничто не должно замедлять атаку!

– Эвакуация их поручена Шестьсот девяносто девятому полку и группе Рассказова, – сообщил майор Степанчиков.

– Всем все ясно, товарищи командиры? – спросил в заключение подполковник Латыпов, считая себя старшим в данном кругу.

– Сверим часы, товарищи командиры! – Тарасов окинул строгим взглядом собравшихся.

Батальоны встали на лыжи. Зашевелились связисты, подрывники, медики, снабженцы. Поднялись политотдел и штабисты. За ними – особый отдел во главе с Гриншпуном и Пасько.

Лишь небольшая часть десантников цепочкой потянулась на северо-восток: раненые и обмороженные. Их путь – полевой лазарет на болоте. Километрах в трех от него была посадочная площадка. Охрану взяли на себя сами раненые, могущие самостоятельно передвигаться и владеть оружием. Два санитара и фельдшер были оставлены для оказания медицинской помощи и сопровождения в самолете. Уходили немощные десантники с горечью: рано выбыли из строя! Не придется поучаствовать в решительной схватке…

Мачихина неотвязно точила мысль: не насторожились ли немцы? Удалось ли сохранить в тайне намерение десантников?.. Не заметила ли разведка врага, что МВДБ покинула базу у Невьего Моха?..

После Опуева прошла почти неделя, и противник понял, конечно, что в его тылу действует крупная войсковая часть – разведка боем на Поломети, разгром аэродрома, нападение на Дедно и Малый Заход, уничтожение засады финнов, взрыв моста на Явони, порча связи – такое дело не по плечу местным партизанам или диверсионно-разведывательной группе.

Правда, и Малеев, и Тоценко, и из батальонов доносили: в стане фашистов не замечено особых приготовлений против десантников. Это подтвердил и представитель разведотдела штаба войск Северо-Западного фронта майор Решетняк.

Пожалуй, один лишь комбриг Тарасов был раздражен: «Упущено время!» И разговор его с Гриневым вышел чересчур прямой: «Вам, подполковник, больше подходит играть в городки, чем воевать с немцами! Где ваша бригада? Почему опоздали?!» – «Перед вами, майор, не намерен отчитываться!» – взбрыкнул Гринев. Подполковнику Латыпову стоило немалых усилий, чтобы унять бушевавших комбригов. Расстались они без сожаления.

Тревога Тарасова за исход операции передалась и комиссару Мачихину. Ощущение чего-то непредвиденного владело им прочно.

Меж тем лыжная группа стекалась в леса под Добросли – до двух тысяч десантников!.. Роты и взводы МВДБ-1 и ВДБ-204 длинными цепочками, едва заметными на заснеженных полянах, шли в намеченные урочища. Пробивали лыжню более сильные парашютисты. «Комсомольцы впереди!» – отмечал Мачихин. Ему было приятно сознавать, что, несмотря на трудности, ребята сохранили веру в свою силу и упорно двигались к цели. «Только бы обошлось малой кровью!» – думал военный комиссар, обгоняя штабных работников.

Колонны и цепочки десантников разделились согласно маршрутам. С запада и юго-запада деревню должны были атаковать 1-й и 2-й батальоны. С востока – остальные подразделения МВДБ. А с ними и лыжники 204-й ВДБ. Прикрывать операцию со стороны Демянска было поручено 4-му отдельному батальону.

Мачихина заботило и то, что в воздухе не слышно и не видно советских самолетов. Комиссар знал о телеграммах Латыпова и Степанчикова в адрес генерала Куцевалова. Правда, облачность была низкой, возможно, она служила препятствием для авиации. Но транспортники немцев летали по-над самым лесом…

– Товарищ старший батальонный комиссар, слышите?!

Голос ординарца вернул Мачихина к действительности. Впереди, в вечерних сумерках, густо стреляли. «Вот оно!» – вздохнул комиссар и глянул на наручные часы. Но до цели еще пять-шесть километров! В чем дело?.. Никаких стычек с противником – таков приказ по бригаде. Кто нарушил его? Почему? Ведь это же провал!.. Почему-то вспомнилась размолвка комбригов: не 204-я ли начала бой раньше намеченного срока?.. И вдруг военком подумал об утреннем докладе начальника штаба И.М. Шишкина. Вернувшись из разведки на аэродром Глебовщины, заместитель командира комендантского взвода М.И. Селиванов сообщил о том, что была короткая схватка с лыжниками врага вблизи от базы. Селиванов успел даже сосчитать нападавших – 22. Спускались в низину, в редком лесочке перед болотом. Неожиданно: «Хальт! Стой!» Разведчики Селиванова упали в снег, открыли огонь, отсекая нападающих от лыжни. Сам Селиванов выпустил три диска из ППШ, и враг не выдержал. Потом десантники подобрали на месте стычки два карабина и лыжи. По ним определили – была группа финнов!..

Запоздало корил себя военный комиссар: не придал значения сообщению М.И. Селиванова!.. В сумятице, как обычно, сопровождавшей большой поход, показалась весть незначительной. И дотошный комбриг упустил: неувязки с 204-й заметелили его!..

Могла быть и случайная патрульная группа противника. Немцы старались перекрыть просеки и проселочные дороги засадами… Теперь же Мачихин по-иному оценил появление финнов вблизи стоянки бригады. Возможно, они выследили движение батальонов – отсюда негаданный бой!.. А может, то был авангард какой-то новой части, переброшенной немцами против десантников?..

По сведениям штаба фронта, по информации подполковника Латыпова и майора Решетняка, немцы в эти дни ведут сильные бои за выход из котла в районе Борисовки. Одновременно они атакуют со стороны Старой Руссы, пытаясь выручить окруженные части под Демянском… Потому, как мнилось Мачихину, никакой новой части тут не могло быть!..

В темном лесу тем временем разгорелся настоящий бой, стремительно перемещавшийся с флангов батальонов в глубину колонны. Стреляли трассирующими, и черные деревья, как в новогоднюю ночь, были перекрещены мигающими разноцветными огнями.

Комиссар Мачихин мчался на лыжах, продирался сквозь заросли в гущину непредвиденной стычки. А навстречу – Сергеев, замнач политотдела, батальонный комиссар.

– Александр Иванович, что случилось? – Мачихин притормозил, схватившись за кусты.

Сергеев лишь пожал плечами.

– По «кукушкам» бейте! По огонькам! – кричал вдали комбат-2 Иван Тимошенко.

За соснами в блеклом свете ракеты мелькнул комиссар Г.И. Навалихин. Он с группой лыжников углублялся в бор, стремясь окружить снайперов врага.

Мачихин, ориентируясь по компасу, побежал по заранее обусловленному азимуту, спеша к комбригу: «Каково положение в других батальонах?» Тарасова он застал в рядах отдельной самокатно-разведывательной роты Малеева.

– Положение?! – Комбриг сердито стукнул кулаком по сосне и с шипением добавил: – Это ж надо! Стервец Гринев опять ползет где-то, как черепаха!.. Проворонил резервы немца! Из Опуева пришли на помощь гарнизону Добросли… Да и наш Жук увяз на Явони!

Из более спокойного рассказа подполковника Латыпова Мачихин понял, что неприятель стережет свой штаб крупными силами. Десантники натолкнулись на шквальный огонь замаскированных танков. Не смогли пересечь дорогу возле Добросли. На дальних подходах к деревне засады и охранные посты, «кукушки» в лесу.

В 3 часа 30 минут 22 марта 1942 года в Валдае приняли из тыла противника шифровку:

«Курочкину, Куцевалову.

Прошу прикрыть истребителями течение 22.03.42 Добросли, Ользи и квадрат Добросли 2 км лес. Бой затягивается на день.

Латыпов».

Общего напора десантников на гарнизон Добросли, как планировали штабники, чего ждали в Валдае, не получилось. Встречный бой распался на мелкие очажки по всей окольности деревни, по берегам Чернорученки, Явони и Демянки…

О беззаветной отваге десантников под Доброслями свидетельствует и письмо бывшего командира взвода, ныне проживающего в Люблине Московской области, Дмитрия Степановича Тарасенко.

«С младшим лейтенантом Гринько нас связывало многое, – пишет бывший десантник. – Алексей Филиппович, будучи еще комсомольцем, в 1939 году уже командовал взводом. Сам он закончил парашютную школу. Поближе узнал его, когда мы в составе 201-й ВДБ освобождали Бессарабию. Смелый и дисциплинированный был человек. Война застала нас в Двинске. По роду службы мы остались в тылу вражеских войск. Он показал себя в тяжелейших условиях очень выдержанным и мужественным воином. Когда ты окружен врагами, то суть твоя проявится в два счета: трус ты или боец… Мы шли с Алешей рука об руку. По исполнении задания нас направили в Кировскую область. Нам присвоили звание младших лейтенантов. Сами понимаете, просто так на военной службе до срока не повышают.

В МВДБ-1 А.Ф. Гринько был назначен командиром пулеметного взвода, но в тылу фашистов он командовал в батальоне взводом разведчиков. Он был хорошим лыжником – выносливый мужик! Многократно сам ходил в разведку – пригодилась лыжная сноровка. Командование батальона высоко ценило Алешу. Сведения, добытые им у врага, всегда были важными, а главное – попадали в часть, как говорится, новыми и горяченькими.

Алексей Гринько разведал силы противника, схему его охраны под Демянском, и наши подразделения ночью налетели на лесную деревню Жирково. Немцы в одних подштанниках бежали, кто сумел. А потом было еще одно наступление. Не очень удачное для нас. В пылу огневой стычки Гринько повел свой взвод в лоб на засаду, чтобы уберечь остальной батальон от беды. На просеке в лесу вражеская «кукушка» срезала отважного разведчика. Снайпера тотчас сшибли, но младшего лейтенанта Гринько не стало…»

Если судить по письму Виктора Андреяновича Колесникова из Перми, то ошибся бывший взводный Д.С. Тарасенко: не погиб Гринько! В тот раз не погиб.


Скорей умрем, чем станем на колени,

Но победим скорее, чем умрем!


Именно так воевали десантники в тылу 16-й немецкой армии. Тогда, под Доброслями, младший лейтенант Гринько был тяжело ранен автоматной очередью.

– Возьмите еще троих ребят и доставьте комвзвода в госпиталь, товарищ Колесников! – приказал старший лейтенант Тимошенко.

В горячке боя Колесников не успел спросить: в какой госпиталь?.. И повезли на волокуше раненого через линию фронта!.. Прошли они, как говорится, через огни и воды, миновали тысячи опасностей, а приказ комбата-2 выполнили. Едва теплилась жизнь в молодом теле Гринько, когда передавали его в руки медиков в Выползово.

Тот памятный бой под Доброслями был для лыжников-парашютистов как гром среди ясного неба. Главный бой, решительный, как полагали в Валдае да и сами десантники в рейде по тылам 16-й немецкой армии. До сего дня волнует он бывших десантников МВДБ-1. О нем пишут А.И. Сергеев из Брянска, И.И. Рублев из Кирова, Ю.Д. Вечтомов из Перми, К.В. Базаев из Арзамаса, В.А. Храмцов из Москвы…

Финских солдат не смутило, что перевес был на стороне десантников. Они маневрировали, прикрываясь огнем «кукушек», появлялись с тыла, с флангов, били в лоб, выводили из строя командиров и политработников, освещали ракетами место схватки, по рации, очевидно, держали связь с зенитчиками.

В низинке, среди негустого сосняка, вражеские снайперы взяли под перекрестный огонь группу лейтенанта Д.С. Тарасенко. Круг суживался – били со всех сторон! Не укрыться!.. Тогда командир минометного расчета Федор Кикирев, комсомолец из Кировской области, заслонил собой Тарасенко. Финские пули буквально изрешетили мужественного лыжника, но жизнь командира была спасена.

Встречный бой, что завязался под Доброслями, застал политотдельцев в ротах 2-го отдельного батальона. Они помогали комбату И.М. Тимошенко истреблять вражеских «кукушек». Начальник политотдела Ф.П. Дранищев и его помощники бесстрашно очищали лес от вражеских патрулей и засад.

«Удивительный солдат, этот финн: привяжется к дереву и выцеливает командиров. Форма у нас у всех была одинаковая, но «кукушки» отличали старших по планшеткам и летным шлемам. Щелкали, как куропаток! – сообщает И.И. Рублев. – И я не уберегся: в плечо, зажигательной. Потому финнов запомнил на всю жизнь…»

Ему вторит Ю.Д. Вечтомов из Перми: «Мастера лесных боев, эти финны! Человек десять налетели, а я был в засаде. Метров за пятьдесят заметил. Открыл стрельбу из ручного пулемета. Два диска выпустил. Они убежали. Прочесали лес – никого. Следы от лыж – вот и все! А ведь видел, как будто бы попадал. Все убрались, все унесли с собой. Ловкий народ!»

Рассказывает бывший вожак комсомола МВДБ-1 Алексей Прокофьевич Александров:

«Батальоны, огрызаясь огнем, удрученные неудачей, откатывались на север от Доброслей. Комсомольцы сами не свои: так горели желанием победить!.. Начальник политотдела подозвал меня: «Алеша, возьми ребят да посмотри: не отстал ли кто? Не нуждается ли кто в срочной помощи?»

Темнота после ракет и светящихся трасс вроде сгустилась. Пошел снег. Я на лыжах бежал по белой целине. Рядом еще двое. Скольжение было плохое, и вскоре я весь вспотел. На опушке и в редколесье – трупы, трупы, трупы. И наши, и чужие. Нашлись отставшие. Были раненые, едва переставлявшие ноги. Кто-то оказался без лыж. Набралось человек пятнадцать. Снег все усиливался, запорашивал следы. До самого утра брели мы, пока напали на лыжню основной колонны. Было обидно до слез: сколько потерь напрасных, как близка была цель – и не вышло!..»

На другой опушке, недалеко от восточного изгиба Демянки под Доброслями, горевал военком Мачихин. Выстрелы в округе утихали. Он не хотел встречаться ни с Тарасовым, ни с Латыповым, ни с Дранищевым – ни с кем!.. Он слышал негромкие голоса командиров: проверяли личный состав. Кто-то подбирал раненых. Санитары перевязывали, отправляли на волокушах в лагерь, громко наказывали:

– Не сбейтесь с азимута!

Мачихин отирал пот со лба. В свете вспышек ракет он видел одиночных солдат врага, убегавших под защиту изб и окопов. Хотя немногие из финнов и немцев ушли невредимыми под крыши деревни, комиссар бригады был подавлен случившимся: операция сорвана!.. Нужная фронту операция. Нужная частям, сжимавшим кольцо окружения, отбивавшим яростные наскоки фашистов. Нужная самим десантникам, жаждавшим победы в бою…

И тут связной с донесением: капитан Жук продолжает бой в пойме реки Явони, стремясь пробиться на окраину Доброслей, как было предусмотрено планом операции. Переживает за свой правый фланг. Где 204-я ВДБ?..

Комиссар бригады встал на лыжи и пошел навстречу выстрелам: пусть Иван Жук не тратит порох и жизни напрасно. Гарнизоны Доброслей, Демянска, Жиркова, Ользи, вздыбленные грохотом сражения в лесу, теперь начеку!..

И еще одно свидетельство участника операции в районе Доброслей:

«Мой батальон получил задачу: наступать на Добросли и Демянск. Уничтожить аэродром фашистов, истребить штаб и склады. Пошли мы к цели сперва с северо-запада, обогнули речку на излучине и сосредоточились юго-западнее рубежей атаки всеми тремя ротами и приданными взводами. С правого фланга должны были действовать подразделения 204-й ВДБ. Думаю, что сил и огневых средств хватило б для исполнения задуманного. Разведка – бригадная и нашего батальона – хорошо узнала удобные подходы к Доброслям и Демянску. Заранее проложили лыжни. Настроение личного состава было приподнятым: мы получили по воздуху солидную порцию патронов, гранат и даже мелких мин. Накормили бойцов по-настоящему, дали выспаться.

Дислоцировался батальон далеко от цели, потому выступили в полночь. Кстати, все наши боевые вылазки, как правило, осуществлялись в темное время. Батальон поднялся из района болот Невий Мох, вытянулся в походную колонну поротно, повзводно, с боевым охранением, как положено. Идти на лыжах, как мне теперь помнится, нужно было километров десять-двенадцать. Мы уже приобрели кое-какой опыт. Скрытно, как нам представлялось, вышли на исходные позиции. После Малого Опуева темп движения лыжников штабом задавался реальный, с учетом цепкого леса и темноты. На закраинке прибрежного леса остановились. Нужно было осмотреться перед выдвижением на рубеж атаки. Дождаться условленного часа.

Бойцов и командиров набралось около полутысячи, естественно, соблюсти тишину и маскировку не удалось. Стук. Гомон. Случайный огонек. И не только это причина тревоги – мы не замечали соседа справа и обнаружили усиленную охрану врага на главной дороге из Демянска на Старую Руссу. Раздались незапланированные выстрелы раньше срока.

Казалось, предусмотрено было все, но фашист оказался хитрее нас: из района Мызы, Жирково, Аркадово, Игожево выставил в лесу на удобных для лыжников прогалах дозоры и усиленные патрульные группы, главным образом, из финских лыжников и снайперов, перекрыл лыжни, проторенные нашей разведкой.

В начале суток 22 марта 1942 года, примерно в один час тридцать минут, со стороны Демянска донеслась стрельба.

– Началось! – сказал я и дал команду на выдвижение.

Десантники были еще на марше, когда враг открыл по ним сильный ружейный и пулеметный огонь. Разорвались первые мины и снаряды. Небо осветилось ракетами. Походные колонны смешались. Передовые подразделения завязли в перестрелке. Правый фланг батальона оказался незащищенным, – так описывает тот бой Иван Иванович Жук, бывший комбат-1 МВДБ-1. – Основные силы части залегли в снег, когда до деревни было метров шестьсот. Рота, нацеленная на аэродром, сразу откатилась, ошеломленная огнем из танка, врытого в землю на бугре. Я вызвал командиров рот и отдельных взводов для уточнения плана наступления и уяснения обстановки. Кинжальный огонь фашистов не прекращался. Гремел бой на участке левого соседа – 2-го отдельного батальона старшего лейтенанта Тимошенко. Неистовствовали «кукушки» и засады финнов – патронов не жалели. Наши десантники дрались отчаянно, со злостью. Из штаба МВДБ-1 вестей не поступало, значит, задача батальона оставалась прежняя. И лыжники, кропя снег кровью, подбирались к Доброслям.

С нами должны были наступать подразделения 204-й воздушно-десантной бригады подполковника Г.З. Гринева. Я загонял связного, а потом и группу разведчиков Андрея Булавчика, удалого комсомольца, в поисках соседей, ведь фланг части так и оставался неприкрытым. Вблизи – никого!.. Ребята напоролись на подвижную группу противника и отошли к Явони.

Согласно информации представителей штаба войск Северо-Западного фронта, нас должна была поддерживать авиация – бить с воздуха по Ользам, по Мызам, по Аркадово. Где же она?.. Ни одного взрыва бомбы.

Запросили по рации штаб МВДБ-1, но оттуда не ответили. А тем временем немцы открыли по месту нахождения батальона артиллерийский огонь.

Внезапность – коту под хвост! Все наше преимущество пошло насмарку. Во всей округе неприятель был поднят на ноги. И все же лыжники не отступали.

А тут от Мачихина посыльный: «Отходите с боем!» Даю команду на отход, а у самого на сердце – камень. Потрепали нас фашисты. В душе злость накопилась. А спроси: на кого? Сразу и не ответишь. Было больше вопросов, чем ответов. Десантники угрюмо скользили на лыжах…»

Из доклада начальника штаба 34-й армии Северо-Западного фронта от 6.04.42 года:

«…МВДБ-1 пошла в наступление с целью разгромить гарнизон и штаб 2АК неприятеля в Добросли, но была отброшена массированным огнем врага. 204-я бригада следовала между Бобково – Аркадово, но попала под огонь танков, зарытых в землю, и не оказала помощь МВДБ Тарасова…»

Позднее, через 32 года после описываемых событий, Александр Ильич Мачихин рассказывал:

«Какими бы ни были ошибки в наших действиях, но я хорошо помню одно: по ночам немцы переставали ездить по прифронтовым дорогам, как было до наших рейдов. Днем их колонны шли с большим охранением, нередко под прикрытием танков и бронетранспортеров. Учтите, окружена была не какая-нибудь там «тотальная», времен сорок четвертого, гитлеровская армия, а кадровая, с огромным военным опытом за плечами. Армия, готовая обрушиться с юга на Ленинград или ударить на северо-восток и наглухо закупорить все проходы к городу на Неве.

Демянский котел тогда был очень важным фактором: Красная Армия впервые во Второй мировой войне окружила такую крупную группировку противника. Хваленая немецкая армия терпела поражение под Москвой и Тулой. Впервые Гитлер дал приказ на отступление. Впервые!..

И мы, бойцы и командиры, политработники и комиссары 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, хорошо понимали предназначение нашего рейда по тылам окруженного врага. С горечью и скорбью сознавали: так рождается военный опыт, в муках, неудачах и маленьких победах…»

* * *

Из демянских лесов штабу войск Северо-Западного фронта:

«22.03.42.

Атаковал 22–00 Добросли. Успеха не имел. Отошел 2,5 километра севернее Доброслей. Гринев приказа не выполнил. Ушел другой район. Гарнизоны Добросли, Жирково, Аркадово до роты каждом. ПВО до 6 орудий противника. Интенсивно работает противник транспортными самолетами аэродрома Глебовщина на запад. Продолжаю выполнять последующие задачи. Одновременно попытаюсь атаковать Демянск юго-запада.

Тарасов, Мачихин, Латыпов».


Часть пятая


Над речкой Явонью

Болота, болота, болота,

за каждую кочку бои,

И молча в отчаянных ротах

друзья умирают мои…

Сергей Орлов


Откатившись под утро в леса севернее Доброслей, 1-я маневренная воздушно-десантная бригада в воскресенье и часть понедельника считала потери, отправляла на Невий Мох раненых и обмороженных. Пополнялись запасы продовольствия, доставляемого на временный бивак с посадочной площадки. Приемкой груза c воздуха там занимался специально отряженный взвод младшего лейтенанта Виктора Журавлева. Он отчитывался лично перед комиссаром бригады А.И. Мачихиным.

– Найдите этого генерала без армии! – требовал Тарасов, имея в виду комбрига Гринева, подавляющее большинство личного состава которого не пробилось в заданный район. Руководство МВДБ-1 и представители штаба Северо-Западного фронта не имели сведений о том, чем были заняты подразделения 204-й ВДБ, когда шел бой под Доброcлями.

– Есть найти комбрига-204! – козырнул Малеев. Его разведчики вели активный поиск на юг – Игожево, Бобково, Демянск, Адкадово, Мызы, Ользи… Помощник командира роты Ефим Бабиков с группой десантников ушел на северо-запад от бивака МВДБ-1: что там замышляет фашист?

Именно по берегам реки Явони разведчики обнаружили роты и взводы 204-й ВДБ и установили с ними связь.

В штабе МВДБ-1 оперативники В.М. Рыбин и И.Ф. Шебалков, используя данные фронтовой разведки и роты П.Ф. Малеева, а также поступающие из батальонов, намечали маршруты движения на юг Демянского котла, как и предусматривалось указаниями командования Северо-Западного фронта.

На пути бригад десантников лежали речки Чернорученка и Явонь. Укрепил ли их немец?.. Небольшая река Явонь берет начало у подножия верхней точки Валдайской возвышенности. Через цепочку озерков, вбирая попутно в себя речушки – слева Кунянку, справа Демянку и Чернорученку, – она впадает в Полу. Речка рассекала окруженную немецкую группировку по диаметру и была серьезным препятствием для лыжников. Крутые ее берега поросли густым кустарником и деревьями.

Вдоль Явони немцы проложили главную свою дорогу на запад и содержали ее в образцовом состоянии, охраняли с особым тщанием. Это установил точно Иван Мосалов, ведя разведку на Игожево.

«В тылу немцев мне не раз приходилось быть в разведке вместе с начальником штаба бригады И.М. Шишкиным. Он стремился своими глазами увидеть поле будущих действий. Были мы с ним и под деревней Жирково. Это совсем рядом с Доброслями, на берегу Чернорученки. Деревня находилась в полосе нашего маршрута, намечаемого для движения на юг, – сообщает из Москвы кандидат технических наук, бывший десантник В.А. Храмцов. – Вышли ранним утром. Иван Матвеевич взял с собой отделение комендантского взвода. С новой стоянки бригады лесом вышли по азимуту на опушку, почти к огородам Жирково. Оставив засаду у нашей лыжни, Шишкин забрался на дерево и позвал меня. В бинокль хорошо было видно вокруг. Наверное, не меньше двух часов сидели мы в укрытии из густых веток. Вели наблюдение. Мороз ночью был, вероятно, не выше 25 градусов, а утром щипал щеки и нос – успевай оттирать! Но мы обнаружили огневые точки врага, землянки, снежные окопы».

Намереваясь выйти всей бригадой на юг Демянского котла, командование соединения включило в разведку и личный состав отдельной зенитно-пулеметной роты во главе со старшим лейтенантом, коммунистом Сергеем Стефановичем Серебряковым и комиссаром Андреем Васильевичем Калиничевым. Десантники этой части прокладывали лыжни через Явонь, в лесах под Аркадово и Бобково. На лесных перекрестках они встретились с разведкой 204-й ВДБ. Соседей вел комсомолец Петр Горшков. Особенно обрадовался Калиничев: командир взвода разведки 204-й оказался тоже из Куйбышева. До войны проживал на Самарской улице в доме 269.

– Ну, Петя, правда: мир тесен! – хлопал по плечу земляка Андрей Васильевич. – Где встретились!..

Обменялись данными. Покурили. И – дальше, по своим азимутам. Тепло встречи согревало сердца десантников в трудном походе по незнакомым урочищам и заболоченным лесам.

…Иван Мосалов вернулся из глубокой разведки на юг котла. Докладывал в штабном чуме обстоятельно, с подробностями, а Шишкин и Рыбин помечали на карте новые укрепузлы врага, зимники, окопы…

– А генерал есть в Игожево! – Иван Степанович озорно блеснул глазами. – Старикан из тыловых служб. При себе держит до батальона солдат. Каждый день обтирается снегом: спортсмен! Бежит, а позади песок сыплется!..

Доклад прервал посыльный от комбрига: «Явиться к Тарасову начштаба!» Шишкин напялил каску, собрал карту и заспешил к начальству, зная крутой нрав комбрига, не терпящего промедления.

Возле временного укрытия курили порученцы, связные. Лыжи – частоколом. Раннее солнце едва пробивалось сквозь густые ветки сосен. В просторном шалаше уже находились А.И. Мачихин, Ф.П. Дранищев, Б.И. Гриншпун, Г.З. Гринев, Д.П. Никитин…

Комбриг Н.Е. Тарасов был донельзя раздражен неудачей под Доброслями, кипел от гнева, припоминая Гринева: преступное самовольство!.. Его настроение разделил и комиссар Мачихин: амбиция в момент боя!

С этого и началось совещание, созванное подполковником Латыповым. Перепалка между комбригами вызвала отпор комиссара 204-й ВДБ Дмитрия Пантелеевича Никитина. Сорокалетний полковой комиссар, служивший в Красной Армии с 1918 года, коммунист ленинского призыва, был ранен под Киевом, где 204-я обороняла столицу Украины. Суровое лицо его выражало откровенное осуждение:

– Командиры, ведете себя недостойно! – В свете редких лучей солнца, пробивавшихся сквозь щели, на его гимнастерке поблескивали ордена Красного Знамени и Красной Звезды, медаль «XX лет РККА». Он оборотился к Гриневу: – Георгий Захарович, доложите же, что наши подразделения попали под губительный огонь танков врага, вкопанных на буграх, кинжальный огонь крупнокалиберных пулеметов… Положить головы десантников – увольте!..

– Не доклады докладывать, а приказы выполнять! – взорвался Тарасов. – Вы, полковой комиссар, видели войну бескровную?!

– Довольно! – Латыпов пресек перебранку. – Бригада подполковника Гринева не из трусливых. Послужной список ее красноречив: взятие Болграда, Кагула, Рени, бои с белофиннами в составе Пятнадцатой армии, выход из окружения… Так что, майор Тарасов, давайте без наскоков! Вернемся из тыла фашистов и разберемся в мере ответственности каждого. Товарищ Шишкин, доложите обстановку!

Иван Матвеевич развернул карту, изложил основные сведения о противнике, отметил полезную разведку Ивана Мосалова.

– Южный берег Явони сильно укреплен: дзоты, танки вкопаны в землю, окопы полного профиля. Дорога из Демянска на Старую Руссу патрулируется бронетранспортерами, в лесистых участках перекрыта заслонами в пять-семь солдат. На ее расчистку собрано население Доброслей, Жиркова, Ользи, Мызов… В Игожево Мосалов обнаружил тылового генерала. По сведениям пленного ефрейтора, взятого группой Мосалова, в Старом Тарасове дислоцирован штаб Восемьдесят девятого полка и Семьсот седьмого карательного батальона. В поселке Демянск сосредоточено свыше двух батальонов, не считая охранных и карательных подразделений СС. Шесть батарей прикрывают аэродром. Целесообразно ли атаковать поселок? – вопросом заключил доклад Шишкин.

– А ваше мнение, Иван Матвеевич? – спросил Мачихин.

– Реальнее идти на Игожево. Там противник не пуган. Направление движения совпадает с маршрутом, указанным Валдаем.

«Удача в Игожево сулит прощение Гриневу, сгладит его вину за самовольство, – думал комиссар Мачихин. – А где больше урон врагу: в Игожево или Демянске? Способна ли группа десантников разгромить гарнизон в поселке?..» И должен был признать, что настроение парашютистов-лыжников не в пользу атаки на Демянск. Нужна была хоть маленькая победа. При истощении от голодания, от обморожения и долгих переходов на лыжах нужен успех, как глоток свежего воздуха задыхающемуся.

– Только без самодеятельности! – Комбриг Тарасов сухо кивнул Гриневу. – Как вы, подполковник Латыпов, считаете, согласится штаб с изменением плана?..

– Обстановка подсказывает: на Игожево! – заключил Латыпов.

– Командиры, приготовьте карты! – властно проговорил Тарасов, снова кивнул Гриневу: – И вы, подполковник, тоже… Шишкин, давайте маршруты!.. С командирами батальонов и рот уточните боевые участки. Со стороны Аркадова дорогу нужно перекрыть, пока группа будет пересекать магистраль. Блокировать огневые точки врага. Это поручим роте Серебрякова.

Комиссар Мачихин припомнил, что это подразделение еще в начале рейда показало себя образцово на Поломети. Сказал коротко:

– Согласен!

А мысли о зенитчиках и пулеметчиках не покидали комиссара. Отважным бойцом проявил себя в тылу врага комиссар роты Андрей Васильевич Калиничев. Он возглавил разведку при выборе посадочной площадки на болоте Невий Мох. Десантников было с ним всего одиннадцать. Среди них и замполитрука Рашид Абдрахманович. Коммунист Юнусов был артистом театра Красной Армии. С трудом добился зачисления в десантники, а в тылу фашистов Рашид Абдрахманович явил себя умелым воином. На площадке немецкая засада караулила лыжников. Калиничев и Юнусов рванулись первыми на огонь автоматов. Смяли, задавили противника. На поле боя враг оставил 17 трупов!..

– Александр Ильич, укоротите руки Бессонова! – Голос Шишкина оборвал мысли Мачихина. – Сам видел, как он груб и несправедлив с бойцами!.. Ребята жилы рвут последние, а он с матерками!..

Кровь прилила к лицу Мачихина: опять Бессонов!.. Разум осаждал сердце: смел Шишкин! Почему же молчит Жук, если комиссар батальона чванлив и хамоват? Толковый комбат, а вот…

– Разберусь, Иван Матвеевич! – пообещал Мачихин и виновато глянул на комиссара Никитина. Тот ободряюще подмигнул, как сообщник.

– Батальону Жука дать задачу на отвлечение немцев, – продолжал комбриг Тарасов. – Он завязывает бой за Пенно, Старое Сахново и Пасеки. Основные силы бригады и роты Двести четвертой ждут на исходной позиции. Когда противник увязнет в бою с Жуком, тогда мимо Бобково под прикрытием Серебрякова – вперед, на юг!..

– В батальон Жука от штаба пошлю капитана Шебалкова. Не возражаете, товарищ комбриг?

– Действуйте! – сказал Тарасов. – Батальон комиссара Куклина будет прикрывать нас со стороны болота Невий Мох. Не ударили бы фашисты с тыла!.. Кстати, Куклин докладывал о результате нападения на лагерь офицеров противника?.. Проверьте, Шишкин! Вопросы имеются?..

Из тени выступил комбриг Гринев.

– Мне доложили, что в лагерь больных и обмороженных, в район отметки 64,1 прибыл мой заместитель Вениамин Анатольевич Губин. С ним бригадный врач Юрий Казимирович Кржечковский и старший военфельдшер Николай Иванович Стародумов.

– Хоть одно полезное дело! – кольнул Тарасов комбрига-204.

Военный комиссар Никитин покачал седоватой головой:

– Стыдитесь, Тарасов!

Сообщение Гринева вызвало вздохи облегчения: душа будет спокойна за выбывших из строя товарищей.

– К слову сказать, не такие уж они и беспомощные, – заметил Мачихин. – Мне доложили, что своими силами отразили налет немцев. Отбились десантники!

В голосе военного комиссара звучала гордость: вот какие орлы у нас!..

Спустя 35 лет бывший врач батальона, ныне кандидат медицинских наук, Н.В. Попов помог восстановить в общих чертах эпизод боя израненных парашютистов с гитлеровскими молодчиками.

«В лагере находились крайне слабые люди с обморожениями 2-й и 3-й степени, у некоторых пострадали даже предплечья, не говоря уже о лицах. Ходить не могли почти все, передвигались ползком по снегу. И раненые тоже. Но у всех сохранилось стрелковое оружие, гранаты и в достаточном количестве боевые припасы. Немцы, конечно, пронюхали – лагерь без охраны! И решили напасть. Они учли, как им казалось, все: и то, что десантники едва передвигаются, и то, что у них легкое оружие, и то, что сосредоточены они на краю болота и что боевое охранение неполноценно…

Первые же выстрелы охранения всполошили лагерь. Из шалашей выскакивали парашютисты, выползали из снежных укрытий, занимали заранее облюбованные позиции – за деревьями, среди пней, в ложбинах и на взлобках, в сугробах. Подпустили фашистов на верный выстрел, на бросок гранаты. Образовалась круговая оборона, где каждый понимал одно: биться придется насмерть!

Сколько ни подымались немцы в атаку, ни разу не смогли сделать больше трех-четырех шагов. Лыжники били прицельно, хладнокровно. Гранаты рвались в самой гущине нападавших. Раненые в руку стреляли навскидку, как однорукие охотники, а те, что в ноги, отстреливались, привалившись к соснам. И немцы не взяли лазарет!..

Однако возвратимся в тот день, когда Шишкин вернулся в штабной шалаш. Первым делом к Рыбину: «Что у Куклина?»

Действительно, разведка 4-го отдельного батальона обнаружила временную стоянку пехотной вражеской части. У лесной деревушки Пекахино. Были поставлены палатки, настроены шалаши и землянки, с передовой, очевидно, отвели часть на отдых. Чуть восточнее, ближе к Подсосенкам, над речушкой Волочья, ребята засекли несколько офицерских палаток. Укрепленных, обложенных у основания снегом и соломой, с печками – дымились трубы. Ночами там был замечен плохо замаскированный электрический свет, слышались пьяные песни и музыка.

Военком-4 М.С. Куклин доложил об этом в штаб МВДБ-1. Оттуда Тарасов приказал: разгромить!

Командир роты Иван Александрович Гречушников, которому поручено было осуществить акцию, посчитал необходимым, чтобы до операции была уничтожена связь стоянки врага с гарнизонами Пекахино и Доброслей.

– Отрезать от внешнего мира!.. А ракетами… Пока-то они дозовутся помощи.

– Поручите моему взводу! – попросил коммунист Ваник Варданович Степанян. До службы в Красной Армии он работал в органах милиции. Десантником принимал участие в боях с белофиннами. Позднее проходил службу в Ленинграде, откуда и был направлен в МВДБ-1. В тылу немцев он отличался выдержкой, терпением и настойчивостью. Если Степанян в разведке, данные будут точными: такое мнение было о нем у командования 4-го отдельного батальона.

– Действуй, лейтенант! – разрешил Куклин.

На вылазку по подрыву средств связи неприятельского бивака Степанян отрядил Сашу Тарасова и сержанта Ивана Пепеляева. Диверсию обеспечивали шесть лыжников во главе с помощником командира взвода старшим сержантом Г.И. Сорокиным. Он был пермяк, родом из Березников.

Ребята быстро вышли на торную лыжню и по ней пересекли дорогу, проложенную немцами через лесок от деревни Пекахино к лагерю-времянке. Присвечивая изредка ручными фонариками, десантники обнаружили кабели и провода на шестах. И еще один толстый бронированный кабель. Лыжники разделились и залегли с двух сторон от места, где орудовали Пепеляев и Тарасов. Размотали бикфордов шнур, отползли на безопасное расстояние.

– Готово! – сказал Тарасов.

И тут из лагеря немцев вывернул мотоцикл. Полоса света металась по деревьям – водитель гнал как сумасшедший! Очень хотелось Ивану Пепеляеву сшибить лихача. Но сдержал себя.

– Развлекаются, паразиты! – проворчал он.

Утих рокот мотора. Тишина. В Пекахино тявкнула собака. Ветерок донес немецкую речь – переговаривались патрульные. Вдруг пойдут в сторону десантников?.. И Пепеляев тронул Тарасова:

– Пора!

Саша поджег шнур. Подхватились, на лыжи – ходу! Взрыв был резким, как хлопушка. Пепеляев даже крякнул от удовольствия, когда увидел голубое пламя над кабелями. По толстому, оказывается, немцы подавали на бивак электричество из Доброслей: офицеров ублажали!..

Взметнувшееся над дорогой пламя послужило сигналом атаки для остального батальона, который к тому времени был уже на исходных рубежах.

Налет советских парашютистов был дерзким и неожиданным. Горели брезентовые палатки. Вспучивались от взрывов гранат землянки. Под пулями падали полусонные гитлеровцы. Минеры взорвали пять автомашин и запасы боевого снаряжения. Разведчики во главе с младшим лейтенантом Сунгатом Касимовым обнаружили замаскированную радиостанцию на машине, истребили вражеских связистов и разбили аппаратуру, захватив с собой батареи питания для рации взвода связи Ивана Лашука…

Рвались патроны, и трассирующие пули рисовали разноцветные дуги на темном небе, чертили пунктиры в черном лесу. Десантники торопливо набивали вещмешки продуктами из офицерских запасов. Командир роты Гречушников и комиссар Куклин принимали найденные документы солдат и офицеров, карты и бумаги – все для Тоценко и начальника особого отдела Б.И. Гриншпуна.

Но вот ракета озарила небосвод:

– Отход!

Лыжники группами стремительно исчезали в лесу. Впереди бежали самые выносливые: пробивали лыжню по целине. И с ними – комсорг Иван Новиков.

Перед лыжниками Явонь с крутыми берегами. Ложбину русла пересечь в темноте, в густом кустарнике, да еще снег по пояс – уметь надо!.. Перед самой лежневкой, дорогой из бревен, в болотистой низине, на излуке, в леске, укрепился фашистский пулеметчик, косит напропалую. В эту полосу и выскочили Пасько с Катаевым. Укрылись за бугорком. В первой цепочке парашютистов на берегу комиссар Куклин. «Этот долго не залежится», – подумал Катаев. И впрямь комиссар уже на ногах взмахнул автоматом:

– Вперед!

Ребята в белых балахонах, на лыжах, кричат «ура», грудью прут на гитлеровский заслон.

От Катаева с капитаном Пасько вражеский пулеметчик был метрах в семи. Трассирующие пули отсекали путь и указывали немецким автоматчикам и «кукушкам» цель.

– Катаев, не отставать! – Пасько длинноногий, каждый шаг на лыжах сажень!

Яков Катаев впопыхах хлестнул из автомата по немцу. Стреляет, гад ползучий! Гибнут десантники. Показалось связному, что комиссара Куклина перевязывают под кривой ольхой. И вот из-за дерева на гитлеровского пулеметчика прыгнул кто-то из бойцов, замолк пулемет!

«Когда закричали «ура», откуда только и сила взялась, – продолжает Я.И. Катаев. – Смяли заслон. Мокрые от пота, возбужденные, пересекли зимник. А ведь голодали уже суток пять. Как ушли с базы на болоте Невий Мох, так самолеты и потеряли с нами связь. На той стороне зимника, в лесу, у меня молоты в голове забухали. Я забылся и спрашиваю Петра Максимовича, который очутился рядом со мной, что тут делают. Он удивился: «Людей в порядок приводят после боя». А мне так захотелось есть, что просто хоть помирай! В вещевом мешке у меня была толовая шашка, похожая цветом и размером на гороховый концентрат. В беспамятстве обрадовался. Откусил уголок – сладковатая горечь! Плевался всю дорогу…

После того что мне и моим товарищам пришлось пережить в тылу немцев, я решил еще в 1942 году: если останусь жив, пойду в хлеборобы. Так после войны и поступил. Двадцать два года отработал на комбайне и в почете ходил: избирался членом парткома совхоза и членом Зуевского райкома партии. Не бросил бы комбайн и досель, да сердце дает знак. Мне иногда становится горько и обидно до слез, что некоторые люди скоро забыли цену хлеба. А цена эта дорога!»

«…Передовой отряд бригады при выдвижении на юг Демянского котла составили лыжники 1-го отдельного парашютно-десантного батальона, – вспоминает Иван Шебалков, бывший оперативник МВДБ-1. – От штаба в нем был я, а от политотдела – инструктор Николай Павлович Сиделкин. Со стоянки севернее Доброслей вышли примерно в 21 час, а остальные батальоны и роты встали на лыжи позднее, как предусматривалось планом командования.

Скрытно приблизились к опушке леса, отгораживавшего село Пенно от болот. Оно осело на берегу речки Полы. Предстояло одолеть русло, занесенное снегом. Затем – дорогу. Но пока перед отрядом истомленных лыжников – полоса снежных траншей и окопов, огибающая околицу со стороны леса. Из уст разведки мы знали, что в них дежурят немцы. Да и ракеты, изредка вспархивающие из снежного марева, говорили нам: враг не дремлет!..

Сосредоточились на рубеже атаки. К сожалению, рубеж этот был отдаленным – метров 400 по чистому полю до укреплений. И все же цепочка десантников, развернутая по фронту, сумела добежать до гривки березняка без выстрелов: школа боев в тылу фашиста кое-чему уже научила ребят! Но вот противник враз осветил поле серией ракет и ударил по березняку разрывными пулями. По трассе пуль засекли шесть огневых, активных точек врага.

– Подавить! – приказал комбат И.И. Жук, вызвав к себе командира роты Алексея Дмитриевича Дмитриева, комсомольца, участника боев с белофиннами. Тот в свою очередь передал команду во взвод Степана Прокопьевича Шаха: «Забросайте гранатами!» Самые отважные десантники во главе с комсоргом Сашей Кокориным поползли по снегу из березняка…

– Ударьте минами! – дал приказ комбат-1 младшему лейтенанту Георгию Андреевичу Орлову.

Нужно признать, решающую роль в преодолении первой огненной черты сыграли именно ротные минометы. Точно поражали вражеские гнезда! Под минным прикрытием парашютисты двигались к дороге. Пулеметные точки врага располагались на крутом берегу речки Полы, и мы вскоре доползли, добежали до мертвой зоны, вздохнули. Разгоряченные боем, парашютисты попытались с ходу добраться до гитлеровцев, но перед ними возник отвесный обледенелый скат. На лыжах ни туда ни сюда. Бросали гранаты. Они рвались в глубоком снегу, не причиняя противнику вреда.

Комбат Иван Жук шугнул разведку искать пологие спуски.

– Не удалось Кокорину подавить точки! – досадовал он, в бинокль высматривая путь безопаснее. Посыльный от Дмитриева: западнее деревни Пасеки обнаружен разрушенный мост через Явонь. Группа бойцов кинулась на овладение – крупнокалиберный пулемет ударил в упор!..

Бой длился больше двух часов. Ночь пошла на убыль. Белое марево полыхало в ракетах, расцвечивалось трассирующими пулями. На стороне врага обнаружились танки, врытые в землю. Их блокировать никак не удавалось. В огневую схватку вклинился гарнизон немцев из деревни Старое Сахново. Десантники же никак не могли достичь главной дороги.

Нам был слышен гром минометных выстрелов в стороне села Бобково, левее фронта нашей атаки. Как мы полагали, там билась бригада, нацелившаяся на юг.

– Дмитриев, что не слышно Шаха? – нетерпеливо спрашивал Жук.

– Кинжальный огонь, товарищ комбат. Потеряли людей…

– Вызовите ко мне Булавчика!

Командир взвода комсомолец Андрей Булавчик явился из снежной мглы в порванном маскхалате. Доложился по форме.

– Отберите отчаянных ребят и выбейте немца из окопов!

Рывок группы Булавчика был стремительным и сокрушительным. По снегу, по льду, помогая друг другу, комсомольцы забрались на срез откоса. Пошла рукопашная. Крики. Хряск. Вопли раненых. Кто-то кубарем скатился вниз. Кто-то надсадно орал: «Бей!»

Иван Иванович Жук очень жалел, что не было в критический момент под рукой 1-й стрелково-парашютной роты Ивана Мокеевича Охоты, самых ловких и напористых ребят. Рота по приказу комбрига Тарасова была отозвана в резерв штаба МВДБ-1.

Как и рассчитывали при наметках плана движения, атаки передового отряда во главе с комбатом И.И. Жуком отвлекли внимание неприятеля от главных сил парашютного соединения. Бригада и подразделения 204-й ВДБ, воспользовавшись замешательством, пошли на прорыв между деревнями Пасеки – Бобково. Замысел оправдался вполне».

Об этой же схватке на берегах Явони рассказывает и Николай Васильевич Попов, лично участвовавший в бою под Пенно.

«Наш батальон действовал правее основных сил бригады. Дрались смело, без оглядки, как присуще десантникам. И голод, и холод, и снег – не в счет!

Комбат Жук в том бою часто поминал И.М. Охоту: явно недоставало находчивых, решительных бойцов. Досадовал он и потому, что не ощущал помощи комиссара Бессонова. Тот все время держался в тени, находя отговорки и ссылки при осложнении ситуации.

Иное дело Охота. Невысокий, жилистый, с живыми глазами, чернявый, он проявлял отвагу и сметливость в бою. Бойцы уважали своего командира. Он пожалуй, первым ворвался в деревню Малое Опуево и был ранен пулей в мягкие ткани бедра. По моему указанию лейтенанта должны были эвакуировать в лагерь на болото Невий Мох. Иван Мокеевич отказался наотрез. Два самых сильных лыжника роты тащили его на лямках, а он стоял на лыжах и командовал подразделением. Двадцатипятилетний коммунист не пожелал быть среди раненых и ожидать в неизвестности свою судьбу. В среде бойцов и командиров он чувствовал себя в строю, нужным для боя. Он не искал легкого выхода из тяжкой ситуации.

Было уже под утро, полночи прошло в перестрелке и движении. Как ни сунутся ребята на тот берег из поймы реки, так встречает их смертельный огонь. Головы не поднять. Минометчики и танки врага наносили невосполнимый урон парашютистам. Лыжники в глубоком снегу малоподвижны, ползти не могут, укрыться не поспевали…»

Из боевой характеристики, написанной комбатом-1 И.И. Жуком:

«Распопов Александр Павлович, красноармеец огнеметного взвода 1-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1, рождения 1923 года, член ВЛКСМ, уроженец поселка Александровский Завод Кизеловского района Молотовской области, улица Красная, дом 4. Там живет его отец Распопов Павел С.

Комсомолец Распопов А.П. – смелый разведчик, связной командира взвода. В бою при переправе через речку Явонь он был первым в цепи наступающих. Среди атакующих выделялся и его командир, младший лейтенант Эрдни Борисович Уланов. В группе, где бился с врагом Распопов А.П., не осталось никого в живых. Он подобрал оружие и документы товарищей и отнес в штаб батальона. Вернувшись на поле боя, он разыскал своего командира Уланова. Тот был тяжело ранен. Красноармеец потащил командира на себе, стремясь сохранить жизнь младшего лейтенанта… С большим трудом ему удалось покинуть зону поражающего огня. Но Уланов, не приходя в сознание, скончался на руках Распопова. Красноармеец закопал в снег командира, доставил в штаб батальона оружие, документы и полевую сумку Уланова Э.Б.».

Тогда же была написана И.И. Жуком и характеристика на Н.В. Попова:

«Попов Николай Васильевич, рождения 1920 года, член ВЛКСМ, образование высшее.

При переходе части через укрепленный рубеж на реке Явони и на Демянской дороге военврач Н.В. Попов под пулеметным огнем оказывал раненым помощь, был в самой гуще боя. Под артиллерийским обстрелом лично выносил раненых. Проявил мужество и хладнокровие. Достоин награждения орденом Красной Звезды».

Бывший инструктор политотдела 1-й МВДБ Николай Павлович Сиделкин пишет об этом бое:

«Нам предстояло преодолеть зимник, по которому немцы двигались из Демянска на Старую Руссу. Движение было весьма интенсивным и сильно охранялось. Вдоль шоссе, как значился зимник в наших и вражеских сводках, простирались обледенелые валы. Ночью морозы доходили до 30 градусов, а днем – ростепель до нуля. Немцы постоянно содержали шоссе в рабочем состоянии, очищая снег, сваливая его на обочины.

Представляете, вал высотой в полтора-два метра, потом впадина в ширину дороги и опять вал. Для лыжника, спешившего уйти от огня противника, проскочить незамеченным такое препятствие почти неодолимо. К тому же нужно учитывать: парашютисты МВДБ-1 к тому времени прошли на лыжах не меньше двухсот километров, спали на снегу, голодали более полумесяца и почти беспрерывно находились в огневом соприкосновении с неприятелем. Говорю об этом потому, что фраза «перейти дорогу» в тех условиях значила миновать смертельный рубеж.

Оседлать дорогу сначала должны были ребята 1-го отдельного парашютно-десантного батальона. Меня послали к Жуку представителем политотдела бригады. Лыжники этого батальона сохранили более приглядный вид: не так, как все, истощены, обмундирование менее, чем у других, изношено, вооружение исправнее. Потому и поручили ему прорыв на юг шоссе. В бой за дорогу шли напористо, глушили умело огневые и укрепленные точки охранников, единоборствовали с неподвижными танками врага. Боевая школа в демянских лесах была жестокой и с ускоренным обучением: парашютисты теперь знали, когда можно встать, а когда нужно мгновенно упасть, чтобы не угодить под удар.

К полуночи одна рота овладела участком дороги в полкилометра длиной. Другая рота билась под Пенно, одолевая врага на речке Явонь. Там был капитан И.Ф. Шебалков. Там же были штабисты батальона и отдельные взводы. Через тот проход, как нам говорили, основные силы группы десантников должны были просочиться на южную от болота Невий Мох сторону.

Ждали бригаду.

Подоспели немецкий танк и бронемашина из Малого Захода, грозя отрезать передовой отряд Жука от района базирования на болоте Невий Мох. Наши потери стали заметными. По рации штаб МВДБ-1 не отзывался.

Нам помогали разведчики роты П.Ф. Малеева во главе с младшим лейтенантом Е.В. Бибиковым. Особенно яростные стычки были там, где в прикрытии находились парашютисты Николая Сошина, присоединенные к передовому отряду из 4-го отдельного батальона. В их числе и комиссар М.С. Куклин. Остальным батальоном командовал начальник штаба Николай Антонович Оборин, комсомолец 1919 года рождения, прибывший в МВДБ-1 из курсов «Выстрел». Ребята из 4-го ПДБ укрепились за валами и в упор косили гитлеровцев, забрасывали гранатами машины фашистов. Комиссар Куклин с разведчиками взял в плен немецкого артиллериста. Фриц испугался и сообщил, что на десантников бросили подразделение СС.

Мы ждали бригаду.

Люди бились из последних сил, стремясь преодолеть крутые берега Явони и Полы, чтобы уничтожить гарнизоны Пенно и Старого Сахнова. Но порыв гас – измотались ребята вконец! Советуемся с Жуком, с Шебалковым. Шлем гонцов во все стороны: где группировка?.. Посветлело небо – жди самолеты фашиста! Напор противника нарастает. Наши силы истлевают с каждой минутой. Нет, не удержать проход. В свете утра увидел связного.

– Отходите в лес! Комиссар бригады приказал.

На прикрытие отхода поставили роту Дмитриева и взвод 4-го отдельного батальона. Михаил Сергеевич Куклин решил остаться с ребятами, пока мы не исчезнем из зоны активности фашистов. С нами пошли и разведчики Е.В. Бибикова».

«С рассветом стало известно: бригада, воспользовавшись тем, что враг увяз в бою с передовым отрядом Жука, пересекла Демянское шоссе и ушла на юг. С ней подразделения 204-й ВДБ, – рассказывает И.Ф. Шебалков. – Стало также ясно, что отряду не пробиться на этом участке. Получив приказ Мачихина, решили двигаться на старую базу, к отметке 60,1. Позднее наладилась радиосвязь, и мы получили подтверждение из штаба бригады: «Идти в район болота Невий Мох, громить гарнизоны противника».

По пути следования, уже в дневное время, немцы попытались задержать подразделения лыжников. В дело вступили вновь ребята комиссара Куклина. Распаленные ночным боем, парашютисты уничтожали вражеские заслоны и отдельные группы гитлеровцев. Проверяя документы убитых солдат и офицеров фашистских подразделений, мы установили, что против передового отряда действовали офицеры и младшие командиры отряда СС. Немецкие головорезы дрались исступленно и жестоко. Потери наши были значительными, но фрицев полегло в том бою в несколько раз больше: они наступали, а мы оборонялись…

О степени ожесточения в схватках можно судить по боевой характеристике, выданной командиром роты С.С. Серебряковым и военкомом роты А.В. Калиничевым:

«Бурдэ Михаил Исакович, рождения 1917 года, кандидат в члены ВКП(б), младший лейтенант, командир взвода отдельной зенитно-пулеметной роты МВДБ-1. Домашний адрес: город Чкалов, улица Торговая Площадь, дом 169.

Тов. Бурдэ со своим взводом под Аркадово ходил четыре раза в разведку, провел два боя, сам лично был в первой цепи атакующих. Будучи в разведке под Бобково, тов. Бурдэ устроил засаду на дороге. Пулемет был установлен с хорошим сектором обстрела. Когда начался бой, из Аркадаво и Ользи немцы попытались бросить помощь. Взвод тов. Бурдэ М.И. наглухо закрыл дорогу. Многочисленные наскоки фашистов отбивались разведчиками. Было убито 11 солдат и офицеров противника. Взвод вернулся к основным силам бригады без потерь.

После перехода Демянского шоссе зенитно-пулеметная рота следовала в хвосте колонны, а взвод тов. Бурдэ М.И. замыкал строй. Немцы вновь попытались отсечь часть десантников, открыв массированный огонь. Лыжники во главе с младшим лейтенантом тов. Бурдэ вступили в бой и заставили противника замолчать. При этом было убито 6 солдат СС».

«Штабу Северо-Западного фронта.

23.03.42. Вышли район 3,5 километра южнее Аркадово. Вели бои в районе Бобково. Ведем разведку Аркадово, Демянск, Игожево. В ночь с 24.03 на 25.03 в 21–00 атакуем Игожево.

Тарасов, Мачихин, Латыпов».

Комиссар Мачихин не успел повидаться с Бессоновым, батальон, ведя отвлекающий бой, не преодолел врага на демянской дороге, повернул на север. Не сказал ему ни слова упрека, ни слова ободрения. На вид Бессонов мужик как мужик, не обделен силой и сноровкой, с парашютом управлялся не хуже других… А достаточно ли этого для комиссара батальона?

– Александр Ильич, отойдем в сторонку, – нарушил ход мыслей Мачихина комбриг-1.

Мачихин подтянул повыше вещмешок и недовольно свернул с лыжни. Порученец двинулся следом, но Тарасов остановил его.

– Не ходите. Мы скоро…

Бригада втянулась в густой лес: сосны, ели, ольха… Подгона мелкого мало, и лыжники легко скользили по глубокому снегу.

– Александр Ильич, – сказал Тарасов, поправляя серую ушанку и переступая лыжами, – боюсь, что с этим Гриневым придется и дальше маяться.

– Это почему?

– Сам видел, подполковник с норовом. Рвется к самостоятельности.

– Что предлагаешь, Николай Ефимович? – Мачихин нетерпеливо поглядывал на цепочку удаляющихся десантников.

– Пусть он погромит Игожево один. Как ты?..

– А как Латыпов? Согласится с нашей корректировкой?

– Думаю, согласится. Он ценит Гринева… А мы перекроем подходы к Игожево. Двести четвертой первая роль…

Вначале комиссара покоробило намерение комбрига-1. По силам ли 204-й сломить немца в одиночку? Но, поразмыслив, он смирился: до пятисот лыжников под рукой Гринева и Никитина. Удача и неудача – все за 204-й!..

– Пусть искупят вину за Добросли! – решил Мачихин.

– В резерве оставим батальон Тимошенко, – обрадовался комбриг и твердо добавил: – Будет заминка, помогнем Гриневу!.. Не бросим!

– Согласуйте с Латыповым, а я – за! – заключил Мачихин.

– Даю команду Шишкину на атаку Игожево силами Двести четвертой. – Тарасов первым вывернул на торную лыжню.

– Мы в полосе Тридцать четвертой армии. Иметь бы прямую связь, – сказал Мачихин, догоняя комбрига.

– Громов и Бархатов уже занимаются… Малееву приказал искать проходы на соединение с нашими.

– Нащупать бы слабинку! – Мачихин думал о потерях: сотни парашютистов отправлены на болото Некий Мох. Как там идет отправка самолетами? Если командиры под стать Гриневу, то хорошего там мало… Сколько славных ребят осталось в снегах?! Гибнут люди в мелких стычках, в погоне за отдельными группами врага. Ведь за плечами у финских и немецких солдат были рюкзаки, а кому не хотелось поживиться продуктами за счет противника? На марше Мачихину показали один заплечный трофейный мешок финна. Три дневных пайка аккуратно, фабричным способом упакованы в непромокаемую бумагу. А в бригаде голодная доза…

– Серебряков ищет площадку для приема самолетов, – словно угадав заботу комиссара, промолвил Тарасов. – Подкрепимся едой – и на прорыв!

Комбриг, обгоняя строй, заскользил вперед. За ним порученцы.

Трудно установить теперь ход боевых действий за этот населенный пункт: участников боя не удалось пока разыскать, и в архивах почти не сохранилось материалов того времени по 204-й ВДБ. Правда, есть доклад начальника штаба 34-й армии от 6 апреля 1942 года, где имеется ссылка на донесение комбрига Г.З. Гринева: «… 204-я ворвалась с трех сторон в Игожево. Уничтожено свыше 200 немцев, подожжено 15 домов, где засели гитлеровцы. Уничтожен склад боеприпасов…»

В исторической справке 114-го гвардейского стрелкового полка (бывшая 204-я ВДБ по первому формированию) отмечается отвага и храбрость, проявленные при разгроме вражеского гарнизона в селе Игожеве:

Аникина Александра Федоровича, рождения 1911 года, командира взвода противотанковых ружей, уроженца села Чердаклы Ульяновской области;

Исайчева Николая Семеновича, рождения 1921 года, мать которого проживала в селе Озерки Чердаклинского района Куйбышевской области;

Пономарева Михаила Степановича, рождения 1922 года, командира 1-й роты 1-го парашютно-десантного батальона 204-й воздушно-десантной бригады, раненного под Игожево.

Отличился в том бою и самарский комсомолец Петя Горшков. Он со своими разведчиками прокладывал лыжню к северной окраине Игожева, первым вступил в схватку с фашистами на пригорке возле речонки Болдырки.

В горячей стычке с врагом в ночь на 25 марта 1942 года под Игожево дрался и двадцатипятилетний комсомолец Иван Александрович Фатенков. В демянских лесах, в тылу фашиста, получил ранение.

Лишь в 1985 году удалось отыскать брата бывшего десантника. Он снабдил автора скупыми строчками о детстве замполитрука минометчиков 204-й ВДБ. Переслал брат и солдатские треугольники, дошедшие с фронта в село Тереньгу.

По деревенской обычности, Ваня передает в них горячий красноармейский привет сестренкам Оле, Насте, Клавдии и Тосе. Вспоминает о брате-фронтовике Василии. Пишет об учебе в городе Марксштадте, что в Саратовской области. В канун нового 1942 года перед строем части ему объявлена благодарность и зачитано письмо, которое от имени командования посылалось родителям в Тереньгу, за хорошее воспитание сына, храброго защитника Отечества. Десантник пишет: «Конечно, это только начало. Подвиги, за которые будет благодарить страна, впереди. Я часто вспоминаю дом родной и представляю, как вы обо мне беспокоитесь, особенно мама. Вы сейчас, наоборот, должны гордиться тем, что дали стране двух сыновей, способных защищать покой советского народа…» А через два месяца, перед уходом в тыл фашистов, Иван Фатенков писал: «… Я, как человек с русской душой, от рождения и по наследству не сторонник войн, желаю быстрейшего уничтожения гитлеризма… Пусть люди по-прежнему занимаются плодотворным трудом на благо своего народа. Для этого и идем на битву с фашистами. Пересылаю вам 250 рублей. Мне они не нужны, а вам… прекрасно знаю, какая у вас житуха. Трудновато, но терпите, т. к. это временно».

Вот с таким настроем сердца вел своих бойцов волжанин Фатенков в бой под Игожево. Именно он поднял в атаку людей, когда враг, осветив околицу прожекторам, хлестнул по ним из пулемета.

Обидная скудность сведений об очень важном сражении десантников в тылу 16-й немецкой армии. Обидная!

Потому-то мы с редактором газеты «Авангард» Иваном Ермолаевичем Кирилловым возлагали большую надежду на встречу с Пелагеей Васильевной Шевлюк (в девичестве Дмитриева). В годы войны она жила в Игожево под склоном Добрини, пригорка на выселках за речкой Болдыркой. Отыскали в Демянске дом 50 по улице 25-го Октября. Сначала приняли нас весьма настороженно: разговор велся через забор. Затем хозяйка, повязанная белым платочком, вышла за калитку:

– Извиняйте, мало ль кто… Нелегкая сила теперь носит всяких. Была, знать, в Игожево, была… Речку Болдырку заметили?.. Она деревню рассекает пополам… Жила тогда под горкой, в избе было слышно, как говорит речонка в камушках… В соседях Колчак. Это деревенское прозвище мужика. Ноги у него порченые, калачом. – Пелагея Васильевна повздыхала, опираясь черствой от земляной работы рукой на воротца. – Немчуры было – избы битком набиты. Многих наших выселили в сараи на Сычевы хутора. В холода, в ненастье не одна душа преставилась тама…

Кто-то обмолвился: в лесах наши парашютисты! Видели даже на лыжах. Слышу как-то: скребется в оконце. Батюшки – наш! Поесть просит. А ночь – какая еда. И хлеба нет. Тесто в квашне. Он молит: давайте тесто!.. С жадностью жевал. Остальное – в мешок, мол, товарищам отнести… Потом, когда ходили за дровами, а немец изредка разрешал, то носили хлеб лыжникам. Правда, недолго. Они быстро миновали Игожево.

А как-то ночью проснулась от крика и грохота. Стрельба на Добрине, на Марьевских нивах, в займище Трошнево, на буграх. Такое поднялось, светло, как при солнце. Мы на полу хоронились. Стекла позванивали от взрывов. И слышу: «За Родину! За Ленина! Ура! За Сталина!» И сердце остановилось: наши! Они, родненькие, в белом все, на лыжах по улице, с горки, как ветром. Да палят из ружей, немчура пятится. А наши – из леса от Тараканицы, от Ользи, из Тарасова. До самого утра бой не затихал.

А в бункере, в кряже над речушкой, генерал от фашистов. Все писал что-то да денщика гонял за водой в Болдурку. Только светлой водой мылся – барин! Тощий такой, скелет, можно сказать. Как пошли десантники, так в исподнем выкатился к машине. Денщик следом мундир генеральский тащил…

А наши смелые, видать, прямо на пушки ихние бежали. Горы немцев накосили, нарубили, как дров, весь день потом машинами убирали. Выложат рядом. Поп отпевает. Потом в кузова и в Борки, там у них свое, немецкое кладбище заведено было. И у меня в огороде гора битых. И чужих. И наших. Немцы в сером да черном. Наши – на лыжах, в белом, в валенках.

Предупредил кто-то немцев, не без того. Говорили, что Колчак. Он в старостах ходил. Ему велено было в лес хаживать. Там будто бы увидел десантников – и немцам. Те насторожились. Погнали народ валы вокруг деревни насыпать из снега, кустарник валить да обливать водой. Камнем застыло. Окопы на Добрине нарыли. А пулемет на чердак школы. Это с нашим домом по соседству. Днем Колчак назначил деревенских собирать советских лыжников. К скотным дворам свозили. Моя соседка переворачивала да в лица вглядывалась. Немец гонит ее прочь, а она смело так: «Может, отец мой! Может, татка мой тута!» Колчак первым таскал мертвых лыжников в силосную яму. А других – в известковое хранилище. Бабы – в рев. Так немцы стрельбой утихомиривали…

Позднее мы встретились с бывшим партизаном Иваном Фомичом Москалевым, проживавшим в деревне Игожеве Демянского района Новгородской области.

– Наши колхозники тогда ездили на край села, где стоял старый кирпичный завод, – рассказывал Иван Фомич. – Кирпичи для чего-то немцам понадобились. Там и встретили они разведку десантников. Это со слов старожилов Игожева. Я тут в войну не жил – в отряде Валентина Ильича Овчинникова партизанил. Так вот, говорят старики, что разведчики будто бы наказывали коноводам: «Хоронитесь, когда пойдем на Игожево!»

– А по фамилии не помнят? – спросил Иван Ермолаевич. Москалев задумался, мял свой острый подбородок.

– Молодой такой… Анна Ивановна – теперь работает экономистом в местном совхозе – припоминала молодого. Кажись, Горшков… У нее золовка в Горшковицах, так и запомнила… Точно, Горшков наказывал! До ушей Колчака докатилось. А он – немцам. В ночь наступления они и ударили из пушек по болотам, где скапливались парашютисты для атаки. Но это не помешало ребятам громить гарнизон фашистов. Правда, ребят полегло… Кто считал?!

Генерал в деревне Игожево действительно был. Сначала жил у Федосьи Ивановой, а потом ему построили бункер над Болдыркой, в кряже. Был и второй генерал по хозяйственной части, жил у Прасковьи Семеновой. Его называли комендантом, его команда обирала крестьян. Смотались оба генерала, когда наши напали на Игожево. У фронтового генерала переводчик Бубя сам не оделся, с мундиром своего шефа в машину повалился – едва ноги унесли!.. Угробили тогда сотни фашистов: охранников, штабистов, резервистов, саперов. Немцы жаловались, мол, таких потерь ни в одной деревне еще не было. Их под березовые кресты положили в деревне Борки.

Наших свозили сперва в сарай Надежды Ульяновой, а потом за Болдырку. Колчак чистил карманы у наших убитых, гадина!.. Восемь парашютистов были захвачены в плен. Колчак заставил их рыть яму для наших… Немцам переводил Павел Андреевич Пауль. Он, говорили, из поволжских немцев был… Ребят ветром шатало – копают. И вдруг с лопатами накинулись на карателей. Говорят, снесли головы двум. Фашисты перестреляли десантников.

Когда пришли наши в сорок третьем, то Колчака не было в деревне дня три – хоронился. Оказалось потом, что уехал с переводчиком Паулем. Однако далеко не ушли. Попались на речке Поле. Вернулся Колчак в Игожево. Судили, как положено, за измену. Появился в Демянске лет через пятнадцать. Его встретили бывшие партизаны на мосту через Явонь. Схватили, побили и завалили на перила моста. Быть бы предателю на дне, рыбу кормить, увидел милиционер, выручил. Смотался в два счета. И где теперь – неведомо.

* * *

Иван Григорьевич Шулаков прислал письмо из деревни Мулино, что на живописном берегу речки Вятки. В парашютисты он пришел восемнадцати лет от роду, добровольно, как комсомолец. Участвовал в рейде по тылам 16-й немецко-фашистской армии. Пулеметчиком. Был ранен в правую щеку, а строй не покинул. Ветеран воздушно-десантных войск и после Демянского котла воевал в бригаде, останавливал фашиста на Тереке, бил под Орджоникидзе, но в районе Ардона разрывная пуля положила его наземь. Вернулся в село с укороченной ногой. В трудах и заботах прошли годы, вырастил двух наследников. До 1964 года вел председательские дела в сельсовете. Потом война напомнила о себе – комиссовали подчистую!..

«Многое видел на войне. Я стрелял. По мне стреляли, – пишет Иван Григорьевич. – На самое-самое там, под Демянском… Недели без еды. Морозы до 30 градусов. А днем – хлюпает в валенках! И фрицы шныряют вокруг. И спишь на снегу. Наше там главное испытание: какой ты, сын Родины? Ребята держались на пятерку!.. Перед глазами, будто бы наяву, стоит мой командир Митя Олешко, а рядом с ним его боевая подруга Наташа Довгаль. Оба комсомольцы, друг без друга ни на шаг. И сегодня вспомнишь – душу задевает. Вот попали десантники в сильную передрягу. Это уже за Явонью. Наташа под пулеметным огнем поползла к Олешко… Не вернулась дивчина! Переживали долго, весь взвод, вся рота…»

«Не могу без боли вспоминать, как гибли наши товарищи в тылу немца. – Бывший вожак комсомолии МВДБ-1, ныне гвардии полковник в отставке Алексей Прокофьевич Александров, соратник видного деятеля комсомольского движения в СССР Александра Косарева, генсека ЦК ВЛКСМ, с печалью перебирает листки мемуаров. – Несомненно, без потерь на войне не бывает, а сердце никак не может мириться!.. Перед войной мы, инструкторы ЦК комсомола, бывая в краях и областях, вели линию на всемерное участие молодежи в обороне страны. Готовились к отражению нашествия. Но все это было умозрительно, теоретически, можно сказать. И вот кровавое лицо войны. Должен со всей определенностью сказать: комсомольцы не дрогнули!.. То были верные из верных бойцов Красной Армии. Потому, быть может, с особой остротой переживали потери. В тяжелой схватке на речке Явони произошла заминка с переправой. На южном берегу шла рукопашная. Командир взвода, душевный друг переводчицы Наташи Довгаль, решил сориентироваться. Вынул карту, прижался к сосне. От этого боя во многом зависел успех под Игожево. Потом Олешко ссунулся по стволу наземь. Наташа посчитала: ранен! Бросилась к сосне что было мочи. Митя Олешко, увидя девушку, крикнул: «Наташа, прикрой!» Она начала стрелять по вспышкам немецких автоматов, спиной загораживая друга. Я удивился: хрупкая, тоненькая, как лозинка, дивчина в самом пекле не терялась. Улучив момент, она швырнула гранату. Готовы!..

Командир взвода, надо полагать, нуждался в свете – на мгновение зажег ручной фонарик, повел лучом по карте. Выстрелила вражеская «кукушка». Лейтенант Олешко сник. Наташа поползла к любимому. Я закричал: «Довгаль, назад!» А она в ответ: «Заберу планшетку!» Доползла. Тормошит Митю. Приложила голову к груди. Я поливал из автомата по огонькам – глушил немцев. Наташа торопливо разрывала маскхалат Олешко. «Кто-нибудь, помогите!» – крикнула она. Рядом разорвалась мина. Только черная воронка… Меня обдало взрывной волной. Стоя под толстой сосной, я стянул шапку – вот и все…»

* * *

«Валдай. Курочкину.

Вышли 3 км юго-западнее Игожева. Гринев приводится порядок после боя за Игожево. Ведем разведку Меглино, Старое Тарасово, Стар. Ладомиры, Ермаково. Движение затруднено – сильная оттепель.

25.03.42.

Латыпов, Тарасов, Мачихин».

Отходя с боем из Игожева, роты и взводы 204-й ВДБ разминулись с группой старших командиров, общая колонна распалась. Те, кто нападал на гарнизон с севера, с ними и подполковник Г.З. Гринев, проложили лыжню за Явонь, в старый район базирования. Взводы и группки во главе с комиссаром бригады Д.П. Никитиным оторвались от противника и направились по лыжне МВДБ-1 к озеру Гладкое, где и соединились с десантниками 3-го отдельного батальона капитана Ивана Феофановича Булдыгина.

Комбриг Тарасов и подполковник Латыпов, не зная судьбу Гринева, выслали разведку под Игожево, но там никого из парашютистов не обнаружили.

– Задиристый мужик был, – пожалел Тарасов.

– Почему был? – поправил Латыпов. – Комиссар Никитин утверждает, что комбриг Двести четвертой отступил на север…

– Тем лучше! – облегченно вздохнул Тарасов. Трудно было судить, чему больше обрадовался майор: тому ли, что Гринев уцелел, или тому, что тот ушел на север…

Из оперативной сводки штаба 34-й армии:

«…По данным авиации подразделения Гринева обнаружены в районе восточнее Шумилова Бора, рядом отметкой 60,4».

«…Сброшенный на парашюте с самолета сотрудник разведотдела фронта Степанов в районе северо-западнее 2 км Большого Опуева вывел в Свинорой из тыла со всей матчастью минометную роту 204-й ВДБ в количестве 64 человек».

Из боевого донесения штабу войск 34-й армии:

«…Район отметки 64,6 (4 км ю.-з. Чичилова) вывезено 20 человек. В том числе командир 204-й ВДБ подполковник Гринев. Сброшено 45 ящиков и 75 мешков с продовольствием для больных, раненых десантников…»

Начальник особого отдела МВДБ-1 Борис Иосифович Гриншпун по этому поводу замечает:

«Командир 204-й воздушно-десантной бригады Гринев Г.З. был легко ранен в руку. Многие бойцы и командиры из его части были убиты и покалечены в боях под Аркадово, Игожево, Тарасовом, на дороге Игожево – Ермаково. Младший лейтенант, командир телефонного взвода Дмитрий Тимофеевич Никитин едва передвигался на перебитых ногах, но оставался в строю. Замполитрука минометной роты Иван Александрович Фатенков, уроженец Куйбышевской области, был ранен и не покинул своих солдат…»


Горло ломая врагу…

Что мы пережили, расскажет

история,

Был сон наш тревожен, и

хлеб наш горек.

Да что там! Сравненья ввек

не найти, —

Чтоб путь описать, где

пришлось нам пройти!

Виссарион Саянов


«Валдай. Курочкину, Ватутину.

13-00. 26.03.42.

Выступаем исходный район. Атакуем Меглино, Старое Тарасово в 1-00 27.03.42 года.

Тарасов, Мачихин, Шишкин, Латыпов».

В лесах западнее зимника Демянск – Бель – Молвотицы поднялись роты и взводы 3-го и 4-го отдельных батальонов. Предполагалось одновременно перекрыть дороги от Демянска на юг и к Ермаково. К боевым походам привлекались отдельные зенитно-пулеметная и разведывательно-самокатная роты, а также подразделения саперно-подрывной роты и артминдивизиона МВДБ-1, частично десантники из остатков 204-й ВДБ, которых вел комиссар Д.П. Никитин.

По свидетельству Георгия Ивановича Навалихина, бывшего комиссара 2-го отдельного парашютно-десантного батальона, в деревне Малое Опуево состоялась встреча командиров советских лыжников с руководством местного партизанского отряда. Командир народных мстителей, директор средней школы, очень настоятельно рекомендовал «потрясти» гарнизоны этих двух сел-соседей: Меглино и Старое Тарасово. Разведка Малеева и Мосалова доносила: в этих населенных пунктах, тщательно охраняемых гитлеровцами, склады боеприпасов, штабы тыловых частей врага. По неточным данным, там содержались и военнопленные.

Днем, накануне похода, установилась оттепель. К ночи занялась метель. Мокрый снег клещами цеплялся за лыжи, шаг, как гири на ногах… Уже на начальных километрах ребята выдохлись: перебои в питании давали знать о себе.

В рядах лыжников двигались и политработники всех рангов – комиссары, политруки, инструкторы политотдела, комсорги и отсекры. Им было тоже нелегко – пайки у всех равные. Из последних сил тянутся, кажется, еще шаг – и наземь! Но мысль о том, что рядом двигающийся парень каменно устал, нуждается в одобрении, вызывала второе дыхание. И вот уже по цепочке телеграфом солдатским заскакало: «Комиссар Мачихин говорит, в лагерь раненых по три самолета садятся зараз с грузом». Невесть какая новость, а укрепляет сознание: «Не брошены товарищи!» Кто-то обронил: «За лесом подбирают поляну для приема грузов…» И новые, редкие слова о связи с Большой землей.

– Под Любанью наши дают прикурить фрицам! – разносит новость Иван Новиков, побывавший в штабе бригады и слышавший радиосводку.

Важны, очень нужны эти немудреные весточки, когда дыхание спирает в зобу от стылой вялости, от гнетущей неизвестности встречи с врагом.

«Когда готовился штурм Тарасова, нас с В.А. Кожиным послали на связь с местными патриотами, начальник разведки бригады Ф.И. Тоценко завел знакомство, – пишет из Кирова бывший десантник Александр Александрович Лежнин. – Встретиться должны были у стога сена. Мужчин должно быть двое. Шли на лыжах по азимуту. Ночью. В темноте кромешной лыжню бить трудно. Двигаешь ногами машинально, а мышцы деревенеют, руки болят от напряжения. И никаких других мыслей в голове, весь нацелен на одно: дойти!»

Оставалось с километр до явки – немецкий «секрет»!.. Их было шестеро. На их стороне внезапность. И пикнуть не успели ребята – лежат связанные. «Шмайссеры» нацелены, пальцы на спусковых крючках. Делай, что велят! Повели в какую-то деревушку. Избы редкие, темные. Печные трубы на пепелищах. Попадались патрульные. Топают плененные десантники…

Немцы справляли какое-то торжество. Окна не светятся, но пьяные голоса слышны. Музыка веселая. Тут уж мысли у ребят засновали быстрым челноком: как бы удрать? Плен хорошего не сулит!..

Привели в просторную избу. За столом три офицера. Плошка на божнице. Бутылки на полу пустые, на столе – начатая. Один офицер в расстегнутом мундире. Другие – в исподнем. Лыка не вяжут с перепоя. Бормочут что-то по-своему. Парашютисты поняли так: утром мол, разберемся. И заперли их в подполе.

В избе не спали старушка и мальчонка Леня. Тихие, показалось, услужливые. Угомонились немцы. Часовой скрипит сапогами во дворе. А ребята готовы головы разбить себе в подполе: врюхались! В сенях охрана. Да как до нее добраться?.. В темноте шорох полился. Оторопь взяла: крысы! Потом мальчишеский голос шепотком:

– Дяденьки! Дядьки!.. Тута ход… Айдате!

На ощупь полезли десантники.

«Леня держал меня за руку, – продолжал Лежнин. – Ручонка-то как лапка кота, восьмой годок парнишке. Потайной лаз вывел нас наружу. На часового накинулись с двух сторон – был таков! Жалели, что нечем перебить офицеров. И охрана в сенях. Подобрали свои лыжи – и ходу… Один немецкий автомат на двоих.

А у стога сена мужики было околели, дожидаясь нас. Получили от них сведения и к своим вернулись утром. А чтобы спросить про хозяйку да ее мальчонку – не ударило в ум! Дорогой я сказал Ковязину: «Останусь жив, то первого сына назову Леней!» Так и вышло. Есть у меня сын Леня. А у него дочка, моя внучка. Семья слаженная. Работаем на производстве. Об одном до сих пор жалею: никак не могу припомнить название деревни. Найти бы мальчонку… Да он уже сам, поди, наладился в деды – времени-то утекло сколь!»

Старое Тарасово памятно и для бывшего десантника из поселка Черная Холуница Кировской области Афанасия Лукьяновича Беляева. Описанный им эпизод, вероятно, характерен для всей операции по разгрому вражеского гарнизона.

«Вышли мы из леса на поле. Вьюга непроглядная. И ни кустика впереди – укрыться от глаз врага не думай! На лыжах двигаться трудно – снег прилипает. Чуть притормозил – хоть зубами отдирай от земли лыжи!.. Правда, за нас была темнота, скрывала цепочку.

К селу Тарасову местность повышалась. Как рассказывали нам батальонные разведчики, на взгорье немцы засели в окопах. «Да кто усидит в такую замять?!» – думалось нам. И все же пугающие были эти метры – и от леса, защитника нашего, оторвались, и до обороны немцев далеко. Разворачиваемся по фронту в редкую цепь…

Слышим, слева стрельба поднялась, в стороне деревни Меглино, там, как говорил нам командир роты, наступали парашютисты 4-го батальона. Всполошился и наш фриц, зачастил ракетами пулять в темное небо. А мы уже на чистом поле, как на ладошке. Хоть и были лыжники в белых халатах, надо полагать, фашист засек их: пулемет застрочил, и трассы светящихся пуль – к нам. Залегли, а до окраины Тарасова еще шагать да шагать.

– Минометы – к бою! – приказывает командир роты Иван Ильич Павлов.

Командир взвода, командир расчета поторапливают. У нас был миномет 52-мм. Маленький, а в снегу по пояс попробуй развернуться скоро. Подтянули волокуши с минами и ударили. Расчет строили на подавление пулемета. От наших мин или от зажигательных пуль загорелось здание на краю Тарасова, за взлобком. Нам только зарево виделось. Немцы притихли, и наши поднялись вновь. Пулей задело командира роты. Наскоро перебинтовали. Он опять встал во весь рост и закричал:

– Вперед, ребята! За Родину!

Лыжники рванулись с новой силой на сближение с врагом. И тут осколком вражеской мины сразило нашего Павлова насмерть.

– Забери автомат и сумку! – приказал мне командир взвода Семенов. – Сдашь в штаб батальона.

Мины мы расстреляли, миномет закопали в снег. Тут же засыпали снегом и мертвого Павлова.

А ребята уже пересекли голое место, докатились до окраины села. Щупают ребра фрицев штыками в рукопашной на горке, в траншеях. Ранило подносчика мин.

– Тащи его на перевязочный пункт, к стогу сена. – Снова распорядился Семенов, а сам палит по деревне.

Потащил на плащ-палатке. Снег глубокий, и ноги вязнут, и глаз зацепляет пурга. Допер! Едва дух перевел. Еды-то, считай, ден пять не видали. А там уж и команда на отход. А лыжи мои остались на горушке. Пока бегал туда и обратно, взопрел. А раненых много. Подобрал одного из нашего взвода, Ефимова, из Удмуртии. У него были перебиты обе ноги. Положил на лыжи – и волоком в лес.

Собрали раненых, обессилевших вконец, и отправили с охраной на болото Невий Мох. Кого нашли поблизости из убитых, закопали в сугробы.

– Отходи!

Командиры отделений и взводов созывали лыжников. Снегопад прекратился, и поле от села до леса открыто всем глазам. Но противник еще не очухался – реденькие хлопки выстрелов. Бьем лыжню в сыром снегу – чертыхаемся с веселинкой. Ребята были возбуждены: наклепали немцу! Были подорваны склады, подожгли несколько автомашин. Прогнали фашиста за речушку. Это только наш взвод. Про другое узнали уже на марше – обменивались новостями. Правда, съестного не добыли, а продуктов своих уже не было. Переживем! Попривыкли натощак – легче на лыжах бежать!..»

Рассказ А.Л. Беляева дополняет Анатолий Александрович Черных из села Салобеляк Кировской области. Он участвовал в бою под Тарасово на большаке, ведущем в Демянск. Смелый и храбрый сержант Иван Кожевников из города Свердловска личным примером увлекал бойцов в атаку на охранников и патрули врага. Удалось перехватить и поджечь шесть автомашин с пехотой фашистов, что спешили на помощь в Тарасово. Советские парашютисты в тех схватках потерь не имели.

«Кожевников сноровисто маневрировал, использовал засады и удары из темноты. Все выкрикивал: «Не высовываться! Башка одна у каждого!» Отчаянный был – чего говорить! – заключает Анатолий Черных».

Об уменье и отваге будто бы повзрослевших за полмесяца на целую жизнь десантников свидетельствуют и боевые донесения командиров и комиссаров МВДБ-1:

«Снег мело так, что даже в 3–5 метрах не различались идущие впереди. Деревня стояла за речушкой Тимоховкой на возвышенности. Ни света. Ни лая собак. – Это из воспоминаний командира 9-й роты МВДБ-1 Николая Андреевича Воробьева, ныне проживающего в городе Копычинцы Тернопольской области Украины. – Попался телефонный провод – порезали!.. Меня догнал посыльный от комбата-3 Ивана Феофановича Булдыгина: «Выслать разведку с целью обнаружения противника». А до деревни метров шестьсот… Рядом был политрук Толя Козлов, в бригаду он попал с 4-го курса Московской промакадемии. «Давай бойцов, и я – с ними!», – сказал он решительно. Мне не хотелось посылать его. А перед этим боем на ротном партсобрании меня приняли в ряды ВКП(б). И я согласился: «Действуйте, политрук!» Ушли с ним восемь бойцов, как утонули в метельной темноте. Ждать-пождать – нет разведки. В деревне занялась перестрелка – другие роты начали. Открыл огонь и противник. На пути 9-й роты обнаружили себя две огневые точки: на окраине Тарасова и на выгоне. Мы уже были в низинке, а по дзотам ударили наши минометчики. Особенно метко разил врага командир расчета Пашка Кузнецов. Замолк один пулемет, и мы кинулись через поляну вперед. Под ноги попал мертвый офицер. Я снял с него полевую сумку и вынул из кармана документы. В захваченном блиндаже мы организовали перевязочный пункт.

По окопчику, соединившему дзот с деревенской улицей, побежали на звуки боя. Командир взвода доложил: «В сарае мотоциклы и бочки с горючим!» Чего раздумывать?.. Бросили гранаты – огонь заплясал в снежной ночи. Потом – взрыв! Сараи разлетелись по бревнышку…

Десантники вышибали немцев из домов, поджигали машины до тех пор, пока не поступил приказ на отход. Гарнизон был разгромлен. Рота оставила навеки в Тарасово 2 командиров взводов и 13 рядовых парашютистов. Только по выходе из тыла узнали мы судьбу Козлова и его разведчиков».

«Козлов Анатолий Николаевич, политрук, военный комиссар роты 1-й МВДБ, рождения 1916 года, призван в Красную Армию Вожгальским РВК Кировской области.

Рота военкома А.Н. Козлова прикрывала главные силы бригады при прорыве через линию фронта в Демянский котел. Он лично руководил засадой на реке Поломети и подбил 2 немецкие автомашины. Его рота охраняла посадочную площадку. Немцы дважды пытались помешать посадке самолетов, военком вместе с командиром роты старшим лейтенантом А.Г. Маркиным поднимали бойцов навстречу врагу. Было уничтожено в первый раз 16 фашистов, а во второй – не меньше 40 человек.

Умелым командиром и политработником показал себя политрук в бою за Старое Тарасово. С группой бойцов А.Н. Козлов поджег в деревне артиллерийский склад. Снаряды рвались до утра. Он повел бойцов дальше в атаку на Строилово, через речку Тимоховку. Здесь же погиб как герой».

Военком А.Н. Козлов был награжден орденом Красной Звезды посмертно.

«Шеврыгин Павел Андреевич, политрук, военный комиссар батареи. Родился в 1912 году, член ВКП(б).

При атаке десантников на деревню Старое Тарасово пулеметный огонь из дзота сковывал наступление батареи в пешем строю. Политрук Шеврыгин с двумя бойцами подобрался к огневой точке противника и забросал амбразуру гранатами. Вражеские солдаты побежали из укрытия. Комиссар и его бойцы уничтожили 9 фашистов, открыв путь к наступлению. Десантники артбатареи выбили неприятеля из западной части Тарасова. В ходе боевых действий из строя выбыл военный комиссар артминдивизиона, и тогда тов. Шеврыгин принял на себя команду и удержал занятый рубеж до приказа к отходу».

«Балахонов Фаддей Спиридонович, стрелок 3-го отдельного батальона МВДБ-1, член ВЛКСМ, рождения 1923 года. Уроженец Молотовской области Фокинского района Брехмовского сельсовета деревни Красный Маяк.

В бою за Тарасово сам попросил командира части послать его к складу боеприпасов противника. Взяв с собой две противотанковые гранаты и термитные шарики, Ф.С. Балахонов умело преодолел огневые заслоны фашистов. Скрытно подобрался к вражескому доту и уничтожил его. Там были три пулемета и запасы патронов. Продолжая выполнять боевую задачу, стрелок термитом поджег сарай, где был склад врага.

Когда возвращался с задания, увидел малый дот, пулемет которого мешал продвижению взвода десантников. Ф.С. Балахонов бросил в амбразуру противотанковую гранату и сам погиб геройской смертью. Достоин правительственной награды».

«Пишет Вам Багоченко-Глушко Прасковья Васильевна. Знала я Балахонова. Это мой одноклассник. Учился в Фоках, тогда тут был районный центр, в школе колхозной молодежи. Окончил 7 классов. В нашу школу ходили дети со всего района. И Фаддей ходил, считай, за 20 верст. Он был крепким пареньком, невысокого роста, улыбчивый, кудрявый, светленький. Ходил с поднятой головой, в шубейке со сборками, в лаптях, белых холщовых портянках и с холщовой сумкой через плечо. Всего у него было вдоволь – ласки, прилежания, настойчивости, доброты и терпения…

Своим сыновьям, а их у меня восемь, я рассказываю про мальчишек той поры, про наш дружный класс, про таких усердных, верных Родине, каким был Фаддей…»

Из Свердловска автору пришло письмо от старшего брата Балахонова:

«…Проживал Фаддей в коммуне «Красный маяк», что в Дряхловском сельсовете. После семилетки работал в коммуне. Образовал там комсомольскую организацию и стал ее секретарем. Бедовый был комсомол! До самого ухода в Красную Армию Фаддей со своей «комсой» был ударником сельского производства. Он и в районе был известным, как молодой активист новой жизни».

Короткая биография героя: родился, учился, воевал. И жизни-то чуть больше восемнадцати. И прошел он по ней факелом ясным, этот паренек из прикамского села. Такими были десантники МВДБ-1.

* * *

«Весь бой за Старое Тарасово описать мне не под силу. Видел только на своем участке, – сообщает из Кстинино Кировской области бывший сапер МВДБ-1, ныне учитель, Сергей Андреевич Суслов. – К деревне наш 3-й отдельный батальон прошел с двух сторон. Разведчики и группы захвата бесшумно сняли немецких караульных. Удалось без выстрела занять блокгаузы, выдвинутые от деревни к лесу на взгорок. Немцы, наверное, не ожидали нападения в пургу – снег стеной…

Основным силам батальона да, вероятно, и другим подразделениям МВДБ-1, чтобы достигнуть Тарасова, нужно было перебежать луга и поляны, метров пятьсот. Лыжники развернутой цепью катили по открытому месту, как белые тени. Лишь короткие вспышки огоньков отмечали выстрелы.

Немцы с опозданием почуяли неладное. Взмыли ракеты сигнальщиков. Бежали к позициям заспанные вражеские наряды. С чердака каменного дома ударил пулемет противника. Фашистские минометчики также не сразу разобрались что к чему. Выстрелы их были робкими, без цели.

Прорыв же десантников был неудержим. Бойцы вытесняли редкие заслоны немцев из снежных окопов и траншей, глушили врага прикладами, рвали его гранатами. Тут лучше поэта не скажешь:


И под небесным черным сводом

В упор громили палача —

За слезы русского народа,

Во славу русского меча!


Были захвачены дома у околицы, десантники прорвались через ручеек Тимоховку. Минеры успели перехватить рокаду, и на минах подорвался вражеский бронетранспортер. Передние группы 3-го отдельного батальона отсекли противника от дороги на Меглино, откуда доносились звуки боя, там штурмовали село парашютисты 4-го отделения батальона.

Конечно, все эти тонкости ночных действий лыжников в пургу, о которых я пишу теперь, тогда мы узнавали в часы отдыха, в беседах на привалах, из рассказав командиров и рядовых участников боя.

Неприятель отступал в соседнее село Строилово, его огороды смыкались с огородами Старого Тарасова. Там была возвышенность. С нее били по наступавшим десантникам – потери были огромными. Основная дорога, рассекавшая село пополам, зимой расчищалась, и на обочинах образовались заледенелые горки плотного снега. Перескочить их было делом мудреным. Помнится неприступностью своей скат к Тимоховке.

Начальник штаба МВДБ-1 И.М. Шишкин, командовавший всеми силами лыжников, штурмовавшими Старое Тарасово и Меглино, бросил в бой минометно-артиллерийский дивизион под командованием комиссара отдельной батареи П.А. Шеврыгина. В огневое соприкосновение с противником вошли бойцы зенитно-пулеметной роты и связисты лейтенанта Андрея Хуторного.

И все же к Строилову и Грабиловке, где собрались главные силы немецких гарнизонов, штабные службы и охранные подразделения неприятеля, парашютистам МВДБ пробиться никак не удавалось. Бой, начавшийся за полночь 27 марта 1942 года, затянулся до утра, распался на отдельные очаги и очажки. Приступом брался каждый дом и перекресток населенного пункта.

Паника в гарнизоне гитлеровцев постепенно улеглась. Старшему командиру немцев удалось связаться, вероятно, с соседями. Со стороны сел Пеньково и Бель и с севера подоспели подкрепления: легкий танк, бронемашина. Откуда-то начала бить артиллерия. Как потом мы убедились, до ее позиции было всего километров пять. Кто-то корректировал стрельбу: снаряды рвались в той части Старого Тарасова, где хозяйничали советские парашютисты. Немцы повели себя активнее, их огневая мощь стала значительнее, чем у десантников. А главного козыря лыжников – неожиданности – уже не было. Да и снег не падал с неба.

Наш командир батальона Иван Феофанович Булдыгин приказал побыстрее подбирать раненых, минировать дороги и готовиться к отходу. Удерживать населенные пункты не входило в наши задачи. А потом нам передали приказ майора И.М. Шишкина:

– Покинуть Тарасово! Отступать в назначенный район!

Командир нашего взвода Борис Самойлович Соломоник, родом из Витебска, прибыл в МВДБ-1 из военного училища. Смышленый был комсомолец, расторопный в передрягах. И было ему всего-то двадцать лет. Держались мы с ним на окраине Старого Тарасова до последней возможности, пока замечали уходивших в лес товарищей. Но вот, кажется, все. Бежит Соломоник, машет мне:

– Уходите!

Я бежал метров триста без лыж. Потом нацепил. Нагнулся поправить крепление – настигла пулеметная очередь. Кожух моей винтовки – в щепки! Выскочили с Соломоником в редкие сосенки. В нашем деле лес – спасение. Мой командир притормозил, смахнул пот с жаркого лица. И вдруг повалился, захрипел, дрыгает лыжами. Кровь запузырилась на губах. Еще мы услышали:

– Бегите, ребята… азимут… прости…

Осколок раскромсал живот Соломоника – никакими бинтами не затянешь. Мы не успели помешать: хлопнул выстрел, и дымящийся пистолет вывалился из мертвых рук Бориса Самойловича Соломоника.

Потери наши были велики: из двадцати пяти саперов нашего взвода осталось в строю лишь двенадцать».

Слово бывшему десантнику Я.И. Катаеву:

«Что сказать про бой за Тарасово?.. Солдат знает лишь то, что ему положено. Да то, что перед глазами, да то, что расскажут товарищи. И видел я, как теперь говорят, отдельные кадры страшного кино. С нами в тылу немцев был киномеханик-фотограф Илья Исаакович Ферд, человек обходительный, вежливый. Много сделал снимков, наверное, фотографическая летопись вышла бы… О себе не заботился. Не приспособлен был к походной жизни. Бывало, сваришь по-быстрому концентрат, жуешь, обжигаясь: в любую минуту могут послать с поручением. Смотришь, Ферд тоже жует, да только всухомятку. Зову к себе. Никогда не отказывался – с одного котелка черпали. Погиб мужик в демянских лесах…»

Расширяют воспоминания Катаева его боевые товарищи Н.П. Сиделкин и В.М. Рыбин:

«Фотокорреспондент был прикомандирован к политотделу бригады в качестве киномеханика бригадного клуба. И звание присвоили – сержант. Ферд был глубоко штатским человеком, несобранным в военном быту, но до расстройства смелым. Он рвался во все опасные вылазки, на трудные операции и щелкал, и щелкал затвором фотоаппарата. Но, сами понимаете, дела у десантников ночные, какие снимки? И Ферд брал за горло Ф.П. Дранищева, если бой намечался днем: «Понимаете, единственная возможность!» Федор Петрович обычно уступал.

Был Ферд и в операции на Тарасово, в разведроте. Она вела бой на левом фланге наступающих. Громили немца в снежных окопах. Пробивались к центру села до рассвета.

С разведчиками, по своему обыкновению, находился и Иван Степанович Мосалов. В штабе бригады он стал, пожалуй, самым мобильным командиром.

До последних дней своей жизни Иван Степанович занимал должность помощника начальника 1-го (оперативного) отделения штаба бригады. В отдельных боях для усиления руководства Шишкин направлял Мосалова в роты и батальоны. Куда мы только его не бросали! Старший лейтенант был безотказным, смелым, горел ненавистью к врагу. И в то же время это обаятельный, душевный товарищ.

Старший лейтенант был к тому же отчаянный храбрец, за финскую кампанию он был отмечен орденом Ленина.

И под Тарасово двадцативосьмилетний коммунист Мосалов не отсиживался на задах. Ферд был с ним. Фотограф за время пребывания в тылу 16-й немецкой армии усвоил хорошо: где Мосалов, там жаркий бой!.. С малейшим светом высовывался Ферд со своим фотоаппаратом в самый неподходящий момент и в неожиданных местах, в самом пекле перестрелки.

В первых лучах солнца поблизости от немецких блиндажей на правом берегу Тимоховки был смертельно ранен Мосалов. Он со смельчаками роты П.Ф. Малеева закладывал фугасы у дота фашистов. Гитлеровский снайпер с чердака выцелил Ивана Степановича. Фотограф поднялся во весь рост, с аппаратом на груди подбежал к старшему лейтенанту, взял его на руки и, не пригибаясь, не петляя, как учит армейская школа, на виду, понес к своим, в гущину приусадебных посадок. Немецкий пулеметчик, конечно, тотчас приметил заманчивую цель – пули подняли снежные фонтанчики впереди Ферда. Он не мог не углядеть их, но шел по-прежнему, не спеша, со своей ношей. Длинной очередью срезал гитлеровец фотокорреспондента. После отхода от Тарасова разведчики принесли в политотдел бригады документы, сумку, вещевой мешок и фотоаппарат Ильи Ферда».

И еще о Старом Тарасове и его героях:

«Несколько слов о старшем лейтенанте Иване Степановиче Мосалове. Он был из Ижевска, – пишет из Москвы Иван Шебалков, бывший оперативник МВДБ-1, ныне полковник в отставке. – До рейда в тыл 16-й немецко-фашистской армии мы с ним планировали и проверяли боевую и воспитательную работу, подготовку личного состава батальонов – физическую и моральную. Он был молод, подвижен, весел и общителен. Когда выпадала свободная минута или перед сном, Иван Степанович рассказывал о своих боевых похождениях. Ему часто приходилось бывать в глубокой тыловой разведке на территории, занятой финнами. Это еще в сороковом году. Он был до предела решителен и отважен. Обедал, как правило, в финских столовых, и никто ни разу не заподозрил его. Скорее из озорства, чем из военной необходимости, он приносил в часть из финского тыла ложки, вилки, ножи столовые, изготовленные в стране Суоми. Конечно, помимо важнейших разведывательных данных. Сами понимаете, орден Ленина в 1940 году давали за настоящий подвиг. Таким мне запомнился и в тылу немцев, в демянских лесах, этот необыкновенный человек. Действительно, всегда был там, где боевое пекло. И погиб лицом к врагу…»

Из представления военному совету Северо-Западном фронта:

«Мосалов Иван Степанович, старший лейтенант, член ВКП(б), русский, рождения 1914 года. Проживал на станции Чусовая, ул. 1-я Кондукторская, д. 3, кв. 2.

Тов. Мосалов И.С. вел в основном разведку сил врага. При этом не раз захватывал важные документы и доставлял в штаб бригады. Однажды попал с бойцами в окружение фашистов, принял неравный бой и выиграл его блестяще. Вернулся без потерь.

В деревне Старое Тарасово ему было поручено командовать группами по уничтожению укреплений гарнизона. Тов. Мосалов успешно выполнил задачу, разгромив 9 дотов, взорвал склад с боеприпасами. В этих боях ночью под его командой было истреблено свыше сотни фашистских солдат и офицеров.

В бою за Старое Тарасово Мосалов И.С. погиб смертью храбреца.

Военком 1-й МВДБ А. Мачихин».

* * *

12 октября 1958 года в газете «Известия» № 245 была напечатана заметка «Кто знает имена героев?» Письмо, полученное редакцией, гласило: «Во время Отечественной войны 1941–1945 гг. в районе д. Тарасова Тарасовского сельсовета Демянского района Новгородской области в тылу фашистских войск был высажен десант. В марте 1942 года отважно действовавшая группа десантников погибла в бою с превосходящими силами противника. Все документы павших советских воинов были сожжены. Но удалось сохранить одну фотокарточку. Недавно она была представлена в Тарасовский сельский Совет, а тот передал фотографию в райисполком с целью опубликования ее в газете и обнаружения родственников этих воинов.

Исполком Демянского районного Совета депутатов трудящихся просит поместить прилагаемую фотокарточку в газете для опознания героически погибших товарищей и нахождения их родственников.

Председатель исполкома Демянского районного Совета депутатов трудящихся А. Русаков».

Редакция напечатала и снимок трех десантников. В Старом Тарасове побывал специальный корреспондент «Известий» Константин Тараданкин. По местам боев у деревни водил его председатель сельского Совета ветеран Отечественной войны Александр Андреевич Андреев. Беседовал корреспондент и с Валентином Ильичем Овчинниковым, работавшим тогда плановиком райпромкомбината в Демянске.

Жители села Старое Тарасово, что на большаке между Демянском и Маревом, таились в подполах, за печами всю ночь. Из леса от Икандова, Ермакова, Игожева наступали на село советские десантники. Засевшие здесь фашисты яро огрызались. Огонь пулемета полосовал темноту. Ракеты рисовали в черном небе красные полудужья. Рукопашные схватки шли за плетнями, за гумнами, в окопах на выгоне…

К осажденным немцам подоспели танки и кочующие бронетранспортеры, шестиствольный миномет. Немцы развернулись, усилили огонь и отбили натиск красных лыжников. Выстрелы утихли лишь к утру. Пороховая гарь вяло оседала в морозном воздухе. В хрустком к рассвету снегу застывали сгустки крови. Уцелел штаб немецкой пехотной части, одной из тех, что были заперты советскими войсками в Демянском котле. Советские десантники не пробились к каменному зданию, где томились наши бойцы, захваченные гитлеровцами у озера Селигер.

Немецкий офицер приказал своим солдатам согнать к силосным ямам жителей лесной деревни. Бабы, ребятишки, старики пугливо глядели на убитых. Мертвые лыжники были в порванных маскхалатах, темных, на меху, куртках…

– Похоронить русских! – сказал старший немец, осматривая поредевший строй своих завоевателей. – Смелого врага нужно уважать даже мертвого.

Деревенские с трудом долбили мерзлую землю, стаскивали в ямы десантников. Молодые все были ребята – не дожили… Гитлеровцы обшаривали карманы убитых, изымали письма, фотографии, бумаги. Пылал костер, в огонь летели удостоверения, конверты, фотоснимки. Офицер торопил: он опасался повторного наступления десантников. Немцы спешно грузили на сани и машины трупы своих солдат и офицеров, отвозили в Борки.

Колхозница Евдокия Филипповна Иванова приметила фотографию под комком снега, незаметно сунула ее за пазуху. Хранила долгие годы: «Привыкла к ним, этим ребятам на карточке, словно родные мои».

На снимке – три парня в десантных куртках, в шапках-ушанках. Лица молодые, улыбчивые… Фотографию Е.Ф. Иванова передала Тарасовскому сельскому Совету Демянского района Новгородской области: «Может, родных сыщите… Ждут, поди, досе…»

Так писал в примечании к сообщению А.А. Андреева спецкорреспондент «Известий» К. Тараданкин.

Минуло почти сорок лет со дня опубликования заметки и фото в газете «Известия». И вновь мы с Александром Андреевичем Андреевым ходим по местам былых сражений под Тарасово. Он уже на пенсии – грибник и ягодник. Благо леса здешние знает с малолетства. И показывает он нам на горе перед деревней оплывшие немецкие окопы. Под холмом открываются лысинки былых лугов, ныне испорченных ольховником да тальником. Побывали с ним и на месте сараев, где немцы хранили боезапас. Десантники МВДБ-1 подорвали их мартовской ночью 1942 года. Знающим помощником А.А. Андреева оказалась Серафима Григорьевна Смирнова, учительница здешней школы, руководительница «красных следопытов».

Привели они нас за белокаменное здание Дома культуры, в специально разбитый садик. Белые березки склонялись над братской могилой. И обелиск возвышался среди деревьев. Тут покоятся героически погибшие десантники. Тут самое высокое место в Тарасове, сухое, песчаное, и отсюда далеко видно окрест.

А потом поехали в Новое Тарасово, бывшую Грабиловку, к Евдокии Филипповне Ивановой. Закутанная в одеяло, сидела она на лежанке, прижимаясь спиной к русской печке. Ноги в валенках. Чай отхлебывала из кружки. Щурилась от лучей августовского солнца. Жаловалась больным голосом:

– Обезножела вот… Показала б места десантников. Досе помню, что и как… не идут ноги. И годков некорыстно – за шестьдесят шагнуло всего ничего… – Евдокия Филипповна отставила кружку, с трудом подволокнула под себя ноги и ровно, показалось, привычно, продолжала: – У нас тут при немцах, в Грабиловке, Строилове, Старом Тарасове, штабы располагались. Говорили, пехотной части, по снабжению ихнему. Охранный был, большак стерегли. И солдатни ихней, что вшей в беду.

Жили мы у самой Тимоховки. И офицер ихний квартировал. Чистюля, не приведи господи!.. Все зубы белым порошком тер, а лавку белым платком обмахивал, когда садился. И белье шелковое носил.

Ночью лыжники-то и напали. Почти всю деревню хватили. Ребята кричат «ура», гонят фашистов. Пламя от сарая до неба. И выстрелы без конца. Уже при солнце утихло все. Немцы два дня боялись ходить в одиночку. Своих собирали да на машинах в Борок. Правда, сперва их отпевали. А наших не собирали сперва. Которые живые оказались, то фашисты пристреливали. По всей деревне, на Ивановском поле, кто как лежал, так и застыл. Кто распластавшись, кто согнулся, кто, как птица на лету, с распростертыми руками. Так потом и возили их на санях к четырем березам подле школы, на берегу Тимоховки, речки вертлявой…

Копать – земля мерзлая. Взрывали. Потом лопатами деревенские очищали. Это возле скотного двора. Счетом триста пятьдесят лыжников… Мне было двадцать шесть – помню хорошо. А потом из леса еще возили и возили – стреляли у берез. Наверное, до четырехсот дошло… Мы потом боялись ходить тама. А с карточкой было так. Возим тела. Немец обшаривает. Часы, компаса, оружие, кошельки, книжечки. Ценное – себе. А бумажное – в костер. Тяну одного – хрустит под пальцами. Фото! Три парня. А у меня у самой четверо воевало, братья и муж. Как отдать?! Как не отдать – смерть!.. Утаила снимок! Карточка была подклеена и там были надписи, кто такие. Так и хранила. А сердце схватило – не надеялась оклематься – передала в сельсовет, вон Александру Андреевичу Андрееву. Тот – в район. Оттуда – в Новгород. А там – Москва. Приезжали из газет…

Когда в «Известиях» поместили снимок, письма пошли. Первыми приехали из села Коптырево, из Красноярского края, из самого Шушенского района, где когда-то Ленин жил в ссылке, Павел Матвеевич Капков с женой. На снимке, похоже, их сын Дмитрий. Они ездили сюда сколько-то лет. Перестали потом – пожилые были. А мать того, который слева, из Донбасса. По три месяца жила. Иван Федорович Зубарев будто его фамилия. Потом братишка наведался. В чехле богатый венок привозил… А мать все ухаживала за могилой у бывшей церкви. Потом писала: «Хоть полевых цветков положите сынку моему…» Деревенские не обижают – на братской могиле всегда цветы лежат. Помнят, кому жизнью обязаны…

* * *

В первой половине сентября 1965 года в районной газете «Советская правда» Белопольского района Сумской области на Украине была опубликована зарисовка. В переводе с украинского она звучит так:

«Старожилы села Речки хорошо помнят стройного юношу Алексея Трюхана. Закончив школу, он мечтал стать трактористом. Для начала работал прицепщиком. Мечта его не сбылась: грянула война, и юноша ушел на фронт. Наталья Ивановна Трюхан долго ждала весточку от сына. Ее не было. Соседи вернулись с фронта, а про него – ни слуху ни духу. После победы над фашистами пришло извещение: «Ваш сын Алексей Григорьевич Трюхан пропал без вести в 1942 году…» Слова эти, как каменная глыба, упали на поседевшую голову матери.

Кто был на войне, тот знает, что кроется за этим «без вести». В одном бою погибали тысячи, и не всегда было время восстанавливать их имена. Бывало, что целые подразделения с штабными документами исчезали в огне битвы.

Как-то к Наталье Ивановне постучала соседка. В избе она развернула немного пожелтевшую страницу «Известий» и загадочно сказала:

– Перекладывая старые газеты, наткнулась… Ось, подывись.

Наталья Ивановна посмотрела на снимок трех десантников и побледнела. Долго не могла вымолвить и слова. Прижавши газету к груди, шептала:

– Алеша… Это же мой Алешка… мой Алексей… мой Алексей Григорьевич».

* * *

«Красные следопыты» из клуба «Поиск» школы № 43 города Кирова создали музей воздушно-десантных войск. Собрали они и воспоминания ветеранов-парашютистов МВДБ-1. Бессменный руководитель «Поиска» учительница Людмила Михайловна Кокорина вдруг сообщила автору: «…В части фотографии трех десантников. К нам обратился сын погибшего в демянских лесах Гребнева Александра Павловича. Он утверждает: «Третий слева на фото мой отец!» У нас есть снимок десантника Гребнева А.П. Будем показывать ветеранам для опознания и сличения…»

И вслед – письмо от Ивана Павловича Гребнева, брата лыжника из МВДБ-1. Он с горечью и обидой восклицает: «…до сих пор брат значится как пропавший без вести – какая жестокая несправедливость!»

Эхо войны. Боль памяти. Рана свежая, кровоточит. А ведь шел 1988 год!.. Кручина сердца не утолена. Время лишь затянуло с трудом, как зыбкой пленкой, раны родных и неродных, близких и далеких – наших соотечественников.


И для тебя, и для меня

Он сделал все, что мог:

Себя в бою не пожалел,

А Родину сберег.


* * *

Лыжники 4-го отдельного батальона залегли в низине, в пойме речонки, что оплела Меглино полудугой. Разведчики бесшумно уползли к немецким «секретам», выявленным накануне ребятами из стрелково-парашютного взвода комсомольца Виктора Пархаева.

Все распоряжения были отданы заранее, намечены цели, и потому комиссар М.С. Куклин нетерпеливо поглядывал на часы, вглядывался в буранную мглу. Он ждал связных из 204-й ВДБ. Операция была, пожалуй, самой крупной из выпавших на долю батальона в тылу противника – разгромить вражеский гарнизон!.. Тут и охранники тылов, и рота, прикрывавшая штабы, расположенные в Тарасове, карательные службы СС…

Перед каждой стычкой с врагом волнение охватывало комиссара. Перед мысленным взором проходили лица ребят: как-то они справятся?.. Всякий бой ночью полон неожиданностей. А тут еще нужно помнить о соседях – десантниках комиссара Никитина. Они должны были подойти со стороны Игожева. Пора бы сосредоточиться на рубеже атаки. Но связных не было, и это беспокоило Куклина: вдруг не поспеют к назначенному часу и фланг не прикроют? Не спутали бы участок наступления – в тылу уж был случай, когда цепи двух батальонов вступили в огневой контакт как противники!.. Хорошо, что обошлось без жертв…

На расстоянии вытянутой руки от комиссара в кустарнике затаились неразлучные друзья Пепеляев, Бабинцев, Петеримов. Во взводе они считались «стариками» – по двадцать два года! Иван Пепеляев за старшего. У него опыт: мастером был на железной дороге!..

Иван Пепеляев видел чуть впереди себя, в снежном навале, комиссара батальона, припоминал его беседу перед наступлением, в лесном таборе. Тогда они с командиром роты Гречушниковым приходили во взвод. «Всякая пуля грозит, но не всякая разит!» – говорил комиссар Куклин. В тылу у немцев Иван Пепеляев не раз убеждался в этом. Уважение к комиссару росло. Удивительным для Пепеляева было и то, что Куклин, раненный в голову, не уходил в тыл. Не хнычет, не рвется к самолету, чтобы выбраться скорее в Валдай. Бойцам это очень глянулось. Пепеляев норовит быть рядом с комиссаром, прикрыть от опасности в случае чего. Быть локоть в локоть с надежным человеком в бою – неоценимо!..

Ага, впереди крик совы: разведчики сигналят. Можно подниматься. А где же комиссар Никитин?.. Где его подразделения? Ведь представитель штаба фронта подполковник Латыпов строго наказывал действовать согласованно, идти в атаку на Меглино одновременно. Ждать дальше – потерять фактор внезапности! И комиссар Куклин уже на ногах. Над молчаливым пока снегом его фигура с поднятым вверх пистолетом одинока.

Увидев Куклина, лыжники выбрались из снежного плена, скользили к рубежу атаки молча. Придется взбираться на покатое поле с черными плешинами – гребни пахоты вытаяли на солнце.

Комиссар с разбегу уперся в изгородь, чертыхнулся: помеха атакующим! И с радостью заметил Ивана Пепеляева, тот выдергивал жерди, открывая простор товарищам. Стал помогать сержанту.

Взмыла ракета, и снежная муть осветилась желтоватыми всполохами. Дробь автоматов. Первые взрывы гранат. Иван Пепеляев и его «старики» были уже на огородах возле крайних изб. Завязался бой с заслонами фашистов.

Из далекого от Волги села Астхадзор Армянской ССР откликнулся Ваник Степанян, бывший командир взвода парашютистов:

«В бою за Меглино, как всегда, был комиссар Куклин в самом огне, где пули свистят осами, а смерть с каждым в обнимку. Все заслоны фашиста побили, радиостанцию сожгли, мостик через речку подорвали… Орлом летал среди наступающих комиссар. Голос его перекрывал выстрелы…

И вообще Куклин был человеком всех статей: заботливый, вежливый, культурно подходил к подчиненным.

Перед операцией в Демянском котле меня вызвали на заседание партийной комиссии бригады: кандидатский стаж истек, переводить можно в члены ВКП(б). На меня же посыпалось обратное:

– Не годен Степанян для партии. Не бдительно служит. Халатно относится к командирским обязанностям!

Вместо перевода – вон из партии! Такой вот моментальный переход… Будто обухом по лбу.

А все отчего? Проверяли готовность взвода к походу, и комиссия обнаружила нехватку двух банок НЗ сухого спирта. Бойцы нашли способ выпить его вместо водки. А кто в ответе? Командир разнесчастный…

На парткомиссии был и Куклин.

– Исключить легко, а если человек перед наступлением стремится в партию?.. Хочет идти в тыл к немцам коммунистом!

Это слова нашего комиссара. Послушали Михаила Сергеевича. Только партбилет решили выдать после немецкого тыла.

– Спасибо, – говорю, – комиссар!

А он мне строго отвечает:

– Поведение в бою – вот ваш экзамен, товарищ Степанян!

Ах, молодец, комиссар, правильные его слова».

Гарнизон Меглина десантники МВДБ-1 растрепали в клочья: кого истребили, кого ранили, кто сам впопыхах покинул деревню, спасаясь бегством. Порезали связь. Нарушили движение по рокаде. Подорвали машины в сарае.

Ребята слышали приглушенные расстоянием громы из соседнего Тарасова, как призыв драться еще яростнее. И они не щадили себя.

По утреннему свету командование фашистов приняло экстренные меры локализации действий десантников. Началось преследование. Вызвали воздушного наблюдателя – «раму». По радио вражеский летчик наводил своих карателей на следы отступающих советских парашютистов, корректировал огонь артиллерии и тяжелых минометов.

Комиссар-4 возглавил арьергардную группу десантников. В помощниках у него И.Н. Пепеляев, А.С. Бабинцев, К.И. Петеримов. Умело укрываясь за увалами, используя извилистый овраг, они уводили товарищей в направлении Прудов и дальше к озеру Гладкое, что между Тараканицами и Ермаковом.

Немцы из Игожева попытались ударить с неприкрытого фланга. К ним прибыло подкрепление из Намещи и Борков. Пустили по зимнику в сторону Ермакова бронемашину.

«Правильно негодовал комбриг Тарасов при анализе неудач под Доброслями – командиры 204-й увальни!» – недовольно думал Куклин, организуя отпор наседавшим гитлеровцам.

Быстрые финские разведчики доносили по команде: большинство советских парашютистов уже настолько выдохлось, что почти не способно обороняться, а наступать – тем паче. И это придавало смелость преследователям. Сведения финнов были не преувеличением. На десантниках сказывались многоверстные переходы на лыжах по чаще и мокрому снегу, частые голодовки, сухомятка, сон в снегу. Да и вымотались они в наступлении на Меглино и Старое Тарасово. Отходили в леса с трудом и потерями…

Комиссар вызвал добровольцев. К нему первыми бросились все те же «старики» да еще Саша Тарасов с Иваном Норицыным.

Спасительный лес – рукой подать. А силы на исходе. Снаряды и мины гитлеровцев опустошали ряды парашютистов. Комиссар через связных приказал командирам рот и отдельных взводов быстрее достичь бора и углубиться в чащу, спасая бойцов. Он жалел, что в этом переплете с ним рядом не было опытного Андрея Дмитриевича Вдовина. Он нашел бы, наверное, лучший маневр. Вон как резвится бронемашина врага, чувствуя свою неуязвимость!

Михаил Сергеевич взял две противотанковые гранаты. Приготовились и «старики». Прижимаясь к снегу, утопая в нем, таясь за вывороченной ветром сосной, они прокрадывались к зимнику.

– Мы сами, товарищ комиссар! – остановил Куклина сержант Пепеляев.

Михаил Сергеевич сознавал: комиссар не имеет права бросать батальон под огнем противника! Но только наблюдать и переживать, а не действовать он не мог. Главной опасностью была сейчас бронемашина врага. Она одна массированным огнем пулеметов может нанести непоправимый урон десантникам. И он полз до изнеможения в глубоком снегу…

Сквозь утреннюю дымку и утихающую метель просачивались лучи загоризонтного солнца. Все вокруг красилось розовым светом.

Над головами лыжников по-волчьи подвывал воздушный наблюдатель фашистов. Взрывы снарядов вспахивали снег почти в цепи отходивших парашютистов.

Куклин дополз до корней сваленной на опушке сосны. «Старики» легли вразброс за снежными валами зимника. Вот уже видно серое тело броневика. Комиссар поднялся из-за бугра и бросил гранату. Из бронемашины успели полоснуть пулеметной очередью. Пуля обожгла скулу и висок Куклина. Царапина была неглубокой, но кровь залила лицо. Он вытер глаза. Иван Пепеляев попытался перевязать комиссара. Тот ожесточенно крикнул:

– Грана-атами!

Из немецкой машины, притормозившей у поворота за соснами, выскакивали автоматчики, падали в снег, укрывались и строчили не скупясь. Слышны были команды офицера.

Куклин сам швырнул «лимонку» в гущу вражеских автоматчиков. Сержант Пепеляев бросил противотанковую в машину. Петеримов поджег броневик, тот чадно задымил. Из кабины выпрыгивали водители. Бабинцев скосил их из автомата. Взорвались бензиновые баки броневика – придорожный лес осветился пламенем…

Частый сосновый лес укрыл отступивших десантников.

В расположение штаба бригады, куда явился Куклин по вызову военного комиссара А.И. Мачихина, уже знали о его нападении на броневик фашистов. Шел он со свежезабинтованной головой, с шапкой в руке, провожаемый взглядами уважения и сочувствия. Куда он шел, тоже знали. На лыжах комиссар держался твердо. Улыбался, встречая знакомых.

Александр Ильич Мачихин, что называется, всыпал комиссару 4-го отдельного батальона за участие лично в арьергардных стычках с врагом. Присутствовавший при этом начальник особого отдела Б.И. Гриншпун лишь покрякивал одобрительно. Да и сам Михаил Сергеевич не оправдывал свой порыв.

– Заморены люди у нас… Сил у меня побольше, – сипловато говорил Куклин и вдруг оживился: – Какие молодцы у нас, Александр Ильич!.. Ведь ветром шатает, а в атаку идут, как богатыри, видеть надо.


Он шел по болоту, не глядя назад,

Он бога не звал на подмогу,

Он просто работал, как русский солдат…


– Видал, стишки?! – Мачихин круто оборвал Куклина и обернулся к Гриншпуну. – Нет, ты видал героя? Потери командиров слишком велики. Вы поступили преступно! Своей жизнью вы рисковали бездумно! Обезглавить батальон окончательно – сыграть на руку фашисту! Вас убеждать, товарищ Куклин? Или так ясно?..

– Чего яснее!.. А стихи-то в точку, товарищ старший батальонный комиссар. Разрешите отбыть в расположение батальона? – Михаил Сергеевич пытался надеть шапку, но бинт мешал. Мачихин помог ему. Предупредил, уже потише, сдерживая недовольство:

– Смотри, комиссар! Победа нам нужна не любой ценой, а меньшей кровью. Как помогли ребята Никитина?

– Помогли?! – Куклин удивленно глядел на Мачихина. – Хотел бы я посмотреть, какие они из себя!..

– Яснее, комиссар! – насторожился Гриншпун.

Выслушав Михаила Сергеевича, военком спросил:

– Комбригу доложили? Сделайте поскорее. И Латыпова предупредите. – Мачихин нахмурился, прикурил трубку. – Не похоже на Никитина. Серьезный коммунист… Возможно, им помешали немцы выйти на боевой рубеж… Идите, товарищ Куклин!

* * *

«Когда шел бой за Меглино, в марте 1942 года, числа не помню, во второй половине месяца, то было много наших раненых. – Это из рассказа Николая Васильевича Казакова, бывшего десантника, участвовавшего в лыжном рейде по тылам немцев, теперешнего бригадира в совхозе деревни Зоновы. – Ребят подбирали и на волокушах оттаскивали в лес на поляну, куда должен был приземлиться самолет. Это, как говорили, где-то на Масловских болотах…

Отошли мы от Меглина километров пять и задневали. Под вечер старший лейтенант Н.А. Оборони, наш начальник штаба, послал меня на разведку: «Вот тебе, Казаков, азимут, узнай судьбу раненых. Охрана там установлена, но мало ли что… Товарищи там наши».

С осторожностью двигался по лесу. «Кукушки» врага караулили нас на перекрестках дорог и на просеках. На краю леса, у самой, надо полагать, поляны, огляделся как следует. Лыжней много. Деревца сломаны. Признал вроде место. Услышал глухую стрельбу и стоны. Захолонуло мое сердце: «Раненые товарищи!» Со всех ног бросился на звуки. Скрытно приблизился. Человек восемь немцев в белых халатах прижали к зарослям раненых, стреляют на выбор. Как мясники какие!.. Ударил я из автомата. Они не ожидали нападения с тыла, и пятеро упали замертво. Остальные побежали.

Рыжие головы и лыжи с боков оббитые – финны.

Жутко было ходить по поляне. Наше охранение враг, надо думать, застал врасплох – побил всех. У многих раненых были отрублены головы. Несколько человек валялись без сознания. Как мог, попытался помочь ребятам. Забыть ту поляну до сегодня нет сил!..

Уцелевших товарищей мы вывезли на волокушах, а когда возвращались на стоянку, то устроили засаду на лесной дороге. На ней, как говорили, разведчики Пархаева встречали обозы фашистов. На наше счастье – тянутся! Злости накопилось – на десятерых у каждого! Грохнули залпом – дым коромыслом. Не уцелел ни один фриц. Захватили две лошадки – вот уж шашлыком побаловались! Санитарный инструктор Риз Фамиев давал глауберову соль из своих лекарственных запасов – совсем наслаждение после голодухи…»

* * *

Из доклада начальнику штаба 34-й армии:

«…Ночью 27 марта 1942 года выступили с целью атаковать Меглино. На дороге Игожево – Ермаково неожиданно попали под кинжальный огонь двух немецких танков, и переход сорвался. Отдельные группы и взводы откатились к болоту Гладкое…

Комбриг-204 Г.З. Гринев».

* * *

– После боев за Меглино и Старое Тарасово наша рота возвращалась в район севернее Ермакова, на болото, кажется, Гладкое, на вторую стоянку бригады. Шли очень трудно: опять не было продуктов суток пять. Где что урвем – вся еда. Ребята почернели – тут и весенний загар, и копоть костров, и голод. Исхудали донельзя. Думалось: в чем душа теплится!.. – Бывший десантник Петр Максимович Черепов глубоко вздохнул, долго молчал. Складки времени бороздами лежали на его открытом лице. – Да еще на волокушах мы, раненые. После случая с финнами нас не оставляли. Комиссара М.С. Куклина тащили на стропах парашютных двое сильных десантников, лыжами он управлял сам. У него было два ранения, но комиссар оставался в строю и командовал батальоном…

Днем было очень тепло, и снег, как мокрая кашица. Тут в пору плыть, а не ходить на лыжах.


Часть шестая


Память боли

И в ночь уходили мужчины

С коротким приказом: вперед!

Николай Тихонов


Группа десантников Красной Армии, проникшая через линию фронта внутрь Демянского котла, была в районе южнее озера Ильмень как бельмо в глазу у командования немецкими войсками. Чтобы следить за ее передвижением, фашисты постоянно держали в воздухе несколько самолетов, а на просеках и дорогах – группы поиска, патрульные машины.

Парашютисты, партизаны, морские пехотинцы этой зоны, не щадя молодых жизней, громили захватчиков. В переписке Гитлера с итальянским дуче Муссолини есть строки: «Дивизия «Мертвая голова» в 20 тысяч человек сражалась с начала войны в России. Вышла южнее Петербурга (немцы так именовали Ленинград. – М. Т.), переброшена в район Ильменя. Зимой 1941/42 года вместе с другими войсками была окружена под Демянском. После боев в Демянском котле от 20 тысяч уцелело 170 человек…»

Советскими воинами здесь владела одна мысль: истребленные в приильменских лесах и болотах оккупанты не попадут под Харьков, не будут сдавливать горло Ленинграду, не поспеют в заснеженные поля Подмосковья. На крови, пролитой ими в демянских пущах, вырастала наша Победа сорок пятого. Уже в марте – апреле 1942-го ковалась. Много позднее поэт Владимир Шостко об этом скажет такими словами:


Мы не знали,

Что у Победы,

Как у песни,

Всегда есть тот,

Кем начало ее пропето,

А не только – кто допоет.


«Сейчас все прошлое осмысливаешь иначе, чем виделось оно тогда, в пору молодости. Многое представляется более реально. Ведь за плечами – долгие военные годы, груз опыта у каждого бывшего фронтовика, – пишет из Москвы Наталья Владимировна Малышева, бывшая разведчица 3-й Московской коммунистической дивизии народного ополчения. – Тогда я была восемнадцатилетней девчонкой и все воспринимала по-другому. Сейчас я понимаю: десантники шли на свое задание с восторгом патриотов. Тогда такое было нормой поведения молодежи. Ребята сделали все, что могли. И сверх возможного. Но тревожились: должны были сделать крепче, больше, скорее!.. Такой же настрой молодых сердец был и у москвичей-ополченцев.

Наша 130-я стрелковая дивизия (бывшая 3-я Московская коммунистическая) вела тяжелые бои на южной оконечности котла, где намечался выход десантной группы Тарасова. В районе сел и деревушек Черная, Бель, Ожееды, Дягилево и Великуши действовали москвичи. В Новой Руссе дислоцировался наш 528-й стрелковый полк. Отсюда посылались лыжные группы для встречи парашютистов».

Но одни десантники не в силах были решить судьбу 16-й немецко-фашистской армии под Демянском. «Слабые удары советских войск и медленные темпы наступления давали возможность немецкому командованию перегруппировать силы и сдерживать наше наступление, – отмечается в «Истории Великой Отечественной войны». – 20 марта противник контратаковал наши части в направлении Рамушева, а в первой половине апреля нанес встречный удар из района Демянска».

Именно на острие этого встречного удара фашиста поднялись живой стеной цепи десантников и морской пехоты, а ведь это в стороне от района боевых переходов МВДБ-1 и 204-й ВДБ, которые в этот период ломали сопротивление неприятельских гарнизонов внутри котла.

В начале лыжного рейда по тылам 16-й немецко-фашистской армии десантники передвигались в густых, непроглядных чащах среди трясин, в полной темноте. Преодолевая укрепленную полосу на реке Поломети, они испытывали себя в необычайной обстановке. С жестким, порой жестоким экзаменом справлялись не все – отрывались от рот, батальонов, оказывались в одиночестве и самостоятельно досрочно возвращались в Выползово, на прежнюю базу МВДБ-1. Там же находили пристанище одиночки из 204-й ВДБ и 2-й МВДБ. Когда под Старой Руссой бои приняли нежелательный для нас оборот, из этих парашютистов сколотили сводную роту воздушно-десантных войск и ускоренным маршем перебросили на рубежи атаки фашистов.

В ее состав был включен и Виктор Андреевич Колесников из МВДБ-1. Как уже отмечалось, он был назначен старшим группы по эвакуации из немецкого тыла командира взвода Гринько. Ребята пробились к своим и передали тяжелораненого командира в санбат на передовой, а сами попали в Выползово.

При форсировании Поломети взвод младшего лейтенанта Бориса Давидовича Лютровника отбился от второго батальона МВДБ-1. Молоденький комсомолец, однако, не растерялся, прежней лыжней вышел из тыла и вернулся с подразделением на старую базу, а там – в сводную роту ВДБ. Среди отправившихся под Борисово был и автоматчик Валерий Вениаминович Онянов, числившийся в 6-й роте МВДБ-1.

В спешном порядке десантники заняли рубежи на шоссе Старая Русса – Демянск. Настали критические дни и ночи южнее озера Ильмень: до шести дивизий бросили немцы на этот участок Северо-Западного фронта!

– Враг не должен пройти! – последовал категорический приказ:

В сводной роте ВДБ были одни коммунисты и комсомольцы. Каждый повторял про себя, как клятву: «Фашист не пройдет!»

Как писала фронтовая газета, на расположение десантников противник делал до 500 самолетовылетов за день. Они – ни с места! Сунется фашист – били наотмашь. По обе стороны дороги был лесок. Через двое суток непрерывного огня – остались сучья да щепки, пни да воронки. Враг поливал парашютистов минами, снарядами, бомбами – они как вкопанные! Через позиции десантников фашист не прошел. От роты вышло из-под Борисово 12 человек из 200… Из строя выбыли все командиры, тогда роту поднял в контратаку комсомолец Льняной. Духу хватило на сотню шагов до фашистов. Бились врукопашную остервенело, насмерть…

«Неподалеку от наших траншей и ячеек горбился подбитый танк БТ. За ним укрывался орудийный расчет, сани со снарядами. Пехотинцы, понеся сокрушительные потери, отошли от шоссе, – пишет из Перми В.В. Онянов. – Артиллеристы засуетились. Мы отобрали у них снаряды. Днем отбили атаку из танковой пушки. Нас – реденькая цепочка. Кричи соседа – не докричишься. «Попробуй, Онянов, найти связь, – сказал Льняной. – Доложить нужно обстановку». Поле ровное, воронки на каждом метре. Водой залиты. Тела исковерканные. Застыли. Ползу и ползу. Рядом хлопнула мина – осколками посекло рукавицы, задело два пальца левой руки. Потный, измученный, достиг снежного окопа связистов. Они не дают позывные. Пришлось припугнуть. Да и вид у меня, наверное, был не очень… Отдали трубку, связали с комбатом. «Ребятки, держитесь! Сейчас подошлю морячков. Надо же, еще живы!» – Комбат, очевидно, посчитал уже нас на том свете. Вернулся к Льняному: «Велят держаться!» Смотрю, из первого батальона Виктор Колесников. Борода, черный от порохового дыма, глаза ввалились. «Держимся!» – вздохнул он, опускаясь на дно мокрой траншеи. А там и морская пехота подоспела. Командовал ею капитан первого ранга, с черными усиками. Пока я, восемнадцатилетний салага, зенки пялил, он выхватил у меня винтовку и несколько раз выстрелил: «Смотреть надо, солдат! Там фриц в тебя целился. На войне зевать не положено!» Первый раз меня назвали солдатом…»

В истории Северо-Западного фронта записано: «Сводный отряд занял позицию на развилке дорог в километре от поселка Борисово… В течение суток многократно превосходящие силы врага не сломили сопротивление отряда».

Валерий Онянов покинул позицию под Борисовом по приказу. Но слова морского командира запомнил на всю жизнь. Свой комсомольский характер в полной мере проявил позднее на Тереке, защищая грозненскую нефть.

«С утра 14 сентября 1942 года 10-й гв. корпус ударил с рубежа северо-восточнее и восточнее Мекенской на Ищерскую и Моздок, – указывает в своей книге «Годы войны» маршал А.А. Гречко. – Отличились многие воины, в том числе и личный состав 5-й гвардейской (бывшей МВДБ-1. – М. Т.) бригады. Противник превосходящими силами то и дело контратаковал гвардейцев. Редели ряды наших частей, но оставшиеся в строю бойцы продолжали наступать. В одной из рот второго батальона все командиры были тяжело ранены. Тогда роту возглавил старший сержант В.В. Онянов. Личным примером он увлек пехотинцев в атаку. В течение одного дня Валерий Вениаминович был четыре раза ранен, но продолжал руководить боем. И лишь после пятого ранения, когда силы покинули старшего сержанта, он был эвакуирован в госпиталь».

* * *

Подразделения МВДБ-1 и 204-й ВДБ сосредоточились в обширном черном лесу севернее деревни Черная. Мочажины, старицы, топкие низинки в пойме речушки Ладомирки днями распалялись: под толстым слоем снега талая вода. Сорвался с лыж, считай, в валенках полно сырой кашицы! Но в батальонах и ротах десантников было оживленно: довольно удачные атаки на Меглино, Игожево, Старое Тарасово.

Ребята без понукания приводили себя в порядок, старались приобрести более приглядный вид: кто брился финками, другой пытался отмыть месячный «загар» на лице, тая снег в ладонях, постарше – чинили куртки, крепления лыж, младшие командиры покрикивали: «Чистить оружие!», старшины раздавали «цинки» с автоматными и винтовочными патронами…

Приход весны не радовал лыжников. Лишь утренники иногда подмораживали лыжню. Частые мокрые метели сбивали темп движения, отнимали последние силы. Передвигались, можно сказать, босиком: потертые, дырявые валенки не грели, не спасали от распутицы. И перед последним рывком ребята затягивали веревками, кусками парашютных строп обувку, на скудных костерках сушили портянки, шапки, шерстяные подшлемники.

Штаб бригады Н.Е. Тарасова вместе с представителями командования Северно-Западного фронта и 204-й ВДБ разрабатывал план прорыва через немецкие боевые порядки, овладения дорогой Лунево – Корнево. Накануне была получена радиограмма от командующего войсковой группой южного участка полосы 34-й армии генерала А.С. Ксенофонтова о том, что части 130-й стрелковой дивизии ведут бой, наступают в районе деревень Черная Западная и Черная Восточная. Разведчики П.Ф. Малеева и майора Решетняка установили: в окрестностях деревень Корнево и Лунево размещается управление 123-й пехотной дивизии неприятеля. Найдены были снежные блиндажи и дзоты, пока не занятые гарнизонами.

– Значит, ожидается усиление обороны врага! – заключил комбриг Тарасов. – Нужно упредить как-то…

– Попросим Валдай, – сказал подполковник Латыпов. И составил шифрограмму на имя Курочкина. Под вечер наши штурмовики обработали бомбами разведанный район.

Среди биваков отделений и взводов ходил стрелок И.Н. Белоусов. Он, как и все, оброс бородой. Лицо почернело от мороза и копоти. Его спрашивали насчет баяна. Он отшучивался: «Музыка со всех сторон!» Радовались ребята: «Скоро избавимся – к своим идем!»

– Не туда повели нас! – уверенно говорил Белоусов. – Под Черной сам был. До самых наших окопов доползал. Чистый проход! И лыжня пробита.

Кто-то посоветовал с надеждой:

– Скажи командирам.

– Они сами с усами! – вновь посмеивался стрелок. – Деньги есть, и девки любят, на беседу позовут…

Слух о Белоусове докатился до штаба бригады. Стрелка знал Мачихин, помнил Тарасов по песне «Синий платочек», по игре на баяне. Кое-кто перепевал частушку Белоусова:


Надоело, надоело

Свои перышки таскать.

Папы, мамы, прячьте девок:

Мы идем любовь искать!


Белоусова попросили показать на карте маршрут, каким он разведал линию обороны немцев. Ведь бригада, истекая кровью, отходила от Меглина и Тарасова. Напряжение атак еще не опало. Свежа была память о погибших. И так было заманчиво верить разбитному лыжнику…

Разрабатывая маршруты на преодоление обороны фашистов, командование группы десантников, конечно, предполагало, что штабы немцы оберегают усердно, и не рассчитывало на легкую победу. Опрос пленных и местных жителей, донесения партизан, сведения разведки – все указывало на то, что у противника сильные опорные пункты, хутора и селения укреплены умело, наличествуют артиллерия и танки, минометные батареи, есть и шестиствольные.

Действительность оказалась строже, чем предположения советских командиров. И воспоминания бывшего комиссара зенитно-пулеметной роты МВДБ-1, ныне секретаря парткома завода в Куйбышеве А.В. Калиничева, подкрепляют это утверждение.

«Был получен приказ: идти на соединение с нашими частями через линию фронта, – рассказывал Андрей Васильевич. – Определен был азимут, намечены позиции сосредоточения и атаки. На этот раз впереди бригадной колонны должна была двигаться и прокладывать лыжню отдельная зенитно-пулеметная рота. Командир роты Сергей Стефанович Серебряков выдвинул на первый план взвод младшего лейтенанта М.И. Бурдэ, как наиболее сохранившийся и боеспособный.

На закраине леса приостановились первые ряды. Основные колонны еще только выходили из чащобы. Бойцам было приказано подготовиться к броску за немецкие траншеи и окопы, обтекая доты и дзоты, обозначаемые врагом редкими вспышками ракет. Это заняло минут тридцать-сорок. В ночном мраке, подбеленном пеленой снега, виделась впереди прогалина – чистое поле шириной, быть может, метров сто. Как нам говорили, тут наши ребята проникали к самой передовой фашиста, а баянист Белоусов даже в деревне Черной побывал.

За голой прогалиной вспыхивали молнии ракет – там, как мы полагали, рисовалась линия фронта, там наши. Наши!..

Бойцы и командиры в предчувствии скорой встречи со своими были возбуждены и настроены решительно, как никогда. То и дело приходилось усмирять нетерпеливых. Вблизи расположения батальонов и рот лыжников немцы не проявляли никакой активности. Не встречались патрульные. Была очень странная тишина. Лишь шорох лыж, скрип снега под палками и волокушами, иногда тихие голоса команд…

В нетерпении хотелось бежать вперед. Мы с командиром роты С.С. Серебряковым и младшим лейтенантом М.И. Бурдэ очутились в первой цепочке. Пересекли почти всю поляну. Попадались кустики сосны. И уверенность наша становилась все крепче: одолеем последний рубеж!.. Серебряков приостанавливался, глядя на часы: общая атака назначена на 24 часа…

И поднялся ураган!.. Иного слова не подобрать. Винтовки, автоматы, пулеметы, минометы – все было пущено фашистом в ход. В одно мгновение над поляной перекрестились осветительные ракеты. Мы очутились как на ладони, открытые для пуль и осколков со всех сторон.

Упали в снег. Скомандовали: «Огонь!» Затрещали выстрелы лыжников. Где-то, как эхо, звучало «ура!» и захлебнулось. Кто-то кричал истошно от боли. В двух шагах от меня уткнулся в снег старший лейтенант, душевный друг, отличный командир роты, Сергей Стефано́вич. Как подстреленная птица, упал Михаил Исаакович Бурдэ. Ни тому ни другому помощь не понадобилась…

Даю приказ на отход в лес. Отползаем по едва заметной низинке. Тащим лыжи, автоматы. Со мною старшина роты Лужников, уральский парень из Чусовой, оружейный мастер Степан Колодкин… И больше никого – пули и осколки настигли! И мы все трое ранены. Старшина роты с перебитой рукой. Все же мы доползли до густого ельника, выбравшись из зоны поражения.

В этот свинцовый буран попал и командир бригады Александр Ильич Мачихин. Должен заметить, что военком почти всегда в тылу немцев стремился быть впереди, в самом опасном месте, и своим примером звать бойцов к победе. Едва отдышавшись под елью, я услышал крик: «Комиссара бригады убило!» От меня это было метрах в сорока. Быстро прибежал туда. Мачихину уже оказывали первую помощь. Нашли пустую волокушу и на нее положили комиссара. Политотдельцы и сотрудники особого отдела утащили Александра Ильича в низину, за толстые деревья, чтобы укрыть его от огня противника».

Главную роль в спасении военного комиссара бригады сыграл комсомолец Саша Дурнов. Вот выписка из его наградного листа:

«Дурнов Александр Никитич, младший лейтенант госбезопасности, рождения 1916 года, член ВЛКСМ, уроженец города Хвалынска Саратовской области.

В ночь на 28 марта 1942 года при попытке прорыва бригады через линию фронта на соединение со своими частями Дурнов А.Н. был в передних рядах атакующих. Во время сильного обстрела был тяжело ранен комиссар бригады, старший батальонный комиссар А.И. Мачихин. Младший лейтенант Дурнов вынес его на руках из зоны обстрела. Принимая тогда же участие в боевых действиях, Дурнов погиб в бою».

«Немецкие автоматчики все еще пытались настичь нас, отбить от основной массы парашютистов, – продолжал А.В. Калиничев. – Инструктор политотдела Степан Иванович Козлов вдруг пошел открыто навстречу немцам. Я рванул его за рукав куртки. Упав в снег, мы вместе повели автоматный огонь по фашистам, давая возможность отставшим ребятам скрыться в лесу. Степан Иванович в результате простуды в тылу потерял слух, плохо ориентировался. Его намеревались вывезти к своим, но он наотрез отказался. Задержав вражеских автоматчиков и рассеяв их выстрелами, мы догнали колонную цепь бригады…»

Архивные материалы, воспоминания участников боя под Черной свидетельствуют о том, что с первых шагов атаки лыжников других подразделений враг встретил небывало плотным и организованным огнем. Засады на дорогах и просеках, неожиданные для десантников пулеметные точки на взгорках, выдвинутые за околицы бронетранспортеры, оснащенные крупнокалиберными пулеметами, «кукушки» на опушках…

По всей видимости, воздушная и наземная разведки неприятеля засекли сосредоточение парашютистов на дальних подходах к Черной, Лунево, Корнево и немецкие командиры упредили последний рейд десантников.

– Где была разведка?! – бушевал комбриг Тарасов. – Где этот прохвост Белоусов?!

– Не паникуйте, майор! – урезонивал Тарасова подполковник Латыпов. – Немцы на хвосте колонны. Организуйте отход!

– Все ученые! Все все знают!.. – Комбриг погнал связных разыскать комбатов и командиров отдельных рот. Шишкину приказал срочно уточнить потери. Вызвал шифровальщика Бархатова. Накрывшись плащ-палаткой, написал радиодонесение в Валдай с просьбой немедленной высылки самолета за Мачихиным.

Отголоском той трагической ночи звучит сегодня письмо бывшего бойца МВДБ-1 Николая Егоровича Овсянникова из поселка Коса Кировской области:

«Простите за задержку с ответом. Что-то у меня все здоровье пошаливает. В больницу протоптал торную тропу. Что сказать насчет боев в тылу немца?.. Тяжелое времечко – все тут!.. Если бы не смелые командиры да комиссары, погибла б бригада. Не могу забыть комбата-2 А.Н. Стручкова. И солдат уважал, и воевать мог, и мужеством не обделен был. Опалила война! Или ж командир нашего взвода Алексей Гринько. Никогда не унывал. Нахлобучку выдаст один раз – попомнишь! С простой душой человек. Как громом ударило, когда ефрейтор Юрков сказал: «Командира взвода «кукушка» срезала!» Долго горевали бойцы…

И мне не повезло под Черной. На речке Ладомирке случилось мое крушение, когда к своим пробивались. В лесу. Осколком ударило. Охватил руками сосну, а двигаться не могу, хоть кричи «мама!». Слышу голос Ивана Григорьевича Смертина: «Отходи старой лыжней!» Спина виделась замполитрука Зорина. Он из Удмуртии был. Пытался крикнуть ему, да сил уже не было. Фашисты шли по нашему следу, как собаки гончие. Еще успел выстрелить из винтовки и потерял сознание…

Вы спрашиваете: кто лечил меня в плену?.. Какое лечение!.. Просто здоровье вятское взяло верх. Потянулись лагеря военнопленных – Порохов, Двинск, Торнов… Расчищали дороги, валили лес, потом помещик ихний откупил, как вещь. На земляные работы направили…

Сам я из крестьян. И сам крестьянин. И два сына и дочка в труде воспитаны. В деревне живу. Извините за малые сведения».

И еще откровенье-печаль из Ленинграда, от брата парашютиста И.А. Черезова:

«Наш Иван родился в 1923 году в Кировской области в крестьянской семье деревни Быкова Горка. На природе среди лесов прошли годы: собирать грибы, ягоды, бродить по зарослям, косить сено – любимое занятие всех нас, пятерых детей Черезовых.

В 1940 году Ваня окончил кировскую зубоврачебную школу, работал потом в Белохолуницкой районной больнице. Оттуда призвали его в 1-ю маневренную воздушно-десантную бригаду. В конце января 1942 года он прислал маме по почте 500 рублей. И – все оборвалось!..

В августе 1942 года поступило извещение: «Ваш сын, ст. военфельдшер Черезов Иван Алексеевич, пропал без вести у деревни Черная Демянского района». Отец был на фронте, а с матерью нас четверо. Отгоревали…

Я не знаю, чьи эти слова, но лучше сказать трудно: «Холодный ветер дул им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди шли в атаку, смертны ли они?!

Да, они были простыми смертными, и мало кто уцелел из них, но все они выполнили свой патриотический долг перед священной матерью-Родиной».

Из оперативной сводки штаба 34-й армии:

«В 13 часов 15 минут 28.03.42 установлена радиосвязь с бригадой Тарасова. После неудачной попытки прорваться через дороги Ново-Маслово – Лунево и Ново-Маслово – Корнево сосредоточились в лесу 1,5 км с.-в. Корнево. Артиллерия 23-й и 130 с.-д. по заявкам Тарасова ведет огонь Лунево, Корнево…»

– Мы отошли в лес, но знать, что готовит противник, было нужно, – рассказывал автору учитель из села Боровка Кировской области Алексей Михайлович Эндаков. – Отрядили под Черную разведку. Повел нас командир моего третьего отделения сержант Шубин. Парень горячий и смелый. Сперва понаблюдали, как принято, выбрали объект. Облюбовали шалаш, что на отлете. Тут проходила вторая линия обороны немцев. Крутило поземку, слепило глаза. Должен заметить, и десантники, и немцы, и финны под жилье сооружали главным образом шалаши. В демянских лесах копнул на штык глубиной – вода!..

Вперед поползли ребята из блокирующей группы. Меня с пулеметом – на прикрытие. Часовых убрали без звука. «Пошли!» – тронул меня Шубин. Проползли в шалаш. На свое горе один немец проснулся. И снова заснул тотчас, уже навек. Шубин поработал. Двоих сонных скрутили, кляпы в рот и поволокли. А уже в отдалении от немецкой обороны заставили пленных бежать. Да какое «бежать», если к тому времени каждый парашютист потерял в весе не меньше двадцати килограммов!.. Как мы жалели, что безрассудно сожгли овес в самолете! Пользовались бы отваром зерен, да и сам овес питательная штука. «Хорошая мысля приходит опосля!» – трунил наш командир роты Павел Федулович Малеев. А голодовки в бригаде следовали одна за другой. Одно утешение в тот раз: бригадный «бог» разведки похвалил: «Языки» на ять!»

Последние бои в тылу 16-й немецко-фашистской армии запомнились и десантнику 3-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1 А.Л. Беляеву:

«Под Черной полегло нашего брата несчетно. Лесная деревушка в три кола, а немцы укрепились в ней, как в крепости. Там еще речушка Ладомирка с крутыми берегами. Побили мы гансов да фрицев немало, но проскочить к своим не удалось. Ранило замполитрука нашей роты. Командир взвода говорит: «Перевяжите, Беляев!» Вытащил санпакет, намерился разорвать – хлопнула мина! Два осколка мне в руку, один – под мышку. Ругается командир, кричит: «Отползай в лес!» А сам из автомата по немцам, отсекая фашистских лыжников, пытавшихся помешать отходу роты. Дело-то вышло под утро. Место открытое. Речка Ладомирка. Никак нельзя засветло перебраться в глухой лес. Осели в одинокой роще. Когда рассвело окончательно, кто-то из разведчиков указал: «Вон она, деревня Корнево!» Хоть и буранило, но за деревьями, может, в километре от нас, виднелись темные избы. Там – передний край. За ним – красноармейские окопы. Ну прямо рукой подать!..

Снег уже расползся – сыро. Я очень вымок. Набухли валенки, брюки напитались влагой. Локти мокрые. Лежали мы до ночи, остерегаясь немца. Да и самолет рыскал над леском. Подморозило к вечеру. Едва встал потом. На ходу одежда размялась, а ноги так и остались остывшими. Лишь в санчасти валенки разрезали и освободили помороженные ступни. Но остался-таки без пальцев, ходить теперь трудно. А рука сохранилась. В Ярославле вынули осколки из подмышки. Маленький кусок железа германского в руке до сих пор, как память. Не очень мешает, но лучше бы его не было совсем…»

Бригада не потеряла надежды на скорый выход к своим и откатилась на север в ближние от передовой леса. Немцы висели на хвосте колонн, навязывая лесные бои измотанным пятинедельным рейдом подразделениям десантной группы. Как отмечает бывший комиссар 2-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1 Георгий Иванович Навалихин, после ночного боя за дороги Маслово – Лунево и за Черную в группе парашютистов оставалось чуть больше тысячи действующих бойцов с оружием. Бригада выдохлась, была изнурена, но еще сохранила боевую способность.

В своих записках бывший военный комиссар 1-й маневренной воздушно-десантной бригады Александр Ильич Мачихин отмечает:

«После боев за село Старое Тарасово мы еще давали прикурить фрицам. Потом двинулись с боями на прорыв к своим. Не удалось сразу, хотя комсомолия моя показала себя с самой лучшей стороны. Тут и ранило меня: осколками посекло ноги. Меня возили на волокуше молодые ребята, оберегали всячески. Эта забота рядовых бойцов трогает до сих пор сердце. Я не могу без волнения вспоминать те тяжкие для меня и бригады дни и ночи в тылу немцев под Демянском. Есть предел прочности металла. Люди, рука об руку с которыми мы прошли по тылам фашистов, дают основание утверждать: прочность человека безгранична!.. Десантники сорок второго перешагнули грань возможного. Но как в тучах накапливается влага, чтобы пролиться дождем, так усталость одолевает человека, находящегося непрерывно на пределе напряжения. Десантники – не исключение. Они не железные. Командиры, комиссары, политработники десантной группы понимали это и, нанося удары врагу, искали кратчайший путь к своим…»

В 1989 году из Москвы отозвался полковник в отставке Александр Григорьевич Морозов, бывший начальник штаба 3-го отдельного парашютно-десантного батальона 204-й ВДБ, участник боев в тылу фашистов.

«Наш батальон обеспечивал проход главных сил соединения к условленному району, – пишет он. – В боевых рядах находился комиссар бригады Д.П. Никитин. В начале марта пересекли линию фронта, выставили охранение свободного коридора, но остальные батальоны и роты не прорвались. Комбриг Гринев прибыл в батальон 28 марта 1942 года. Мы – комиссар Никитин, комбат Ф.Е. Пустовгар, его заместитель Федя Качалин, врач Мухамедов – под сосной прокладывали на карте маршруты выхода к своим. Здесь же были шифровальщики из 1-й МВДБ Бархатов и Рослов, комиссар батальона Пушкарев.

Немцы открыли массированный артогонь. Сожгли самолет на поляне. Погиб комиссар батальона. Гости наши уцелели. Минула беда и Никитина. Все остальные получили ранения. Дмитрий Пантелеевич Никитин, который прошел путь от комиссара первого в РККА отряда десантников до комиссара соединения, познавший вкус победы в боях с белофиннами, в походе за освобождение от бояр Бессарабии, горечь неудач под Киевом и Ржевом, в тот критический момент вывел парашютистов из зоны вражеского обстрела, организовал отправку раненых самолетами. Выдержка и самообладание комиссара тогда позволили избежать нам неисчислимых потерь…»

* * *

Бойцы и командиры, комиссары и политработники десантной группы, которой командовал Н.Е. Тарасов, находились на грани полного истощения. Держались за счет нервной перегрузки и усилием воли, надеждой близкой встречи со своими. До линии фронта – они знали это хорошо – каких-то пять-восемь километров. В лес, где временно отаборились подразделения МВДБ-1 и 204-й ВДБ, доносилась минометная перестрелка, громы пушек. Можно было увидеть, как самолеты врага пикировали на позиции 130-й стрелковой дивизии и, разгрузившись, улетали в сторону Демянска.

Комбриг Н.Е. Тарасов и раненый комиссар А.И. Мачихин были полны радужных чаяний: вывести парашютистов на ту сторону передовой линии! Ведь в ночном бою под Черной несколько групп лыжников проскочило через окопы и траншеи мимо дотов врата. По сообщению начальника штаба 34-й армии генерала Ярмошкевича, одиннадцать бойцов и старшина 1-й роты из МВДБ прибыли в блиндажи 528-го стрелкового полка. И Тарасов, и Мачихин готовы были дать приказ на атаку снова на том же участке фронта.

Николай Ефимович выходил из себя, громя Алексея Бархатова за нарушение радиообмена со штабом 34-й армии.

– Путаете шифры! Забыли коды?! – крикливо спрашивал он шифровальщика. – Дождетесь, выдеру вашу рыжую бороденку!

Начальник штаба МВДБ-1 И.М. Шишкин наседал на капитана Алексея Громова:

– Вы знаете, что нет связи с Булдыгиным? Барахлит рация у Куклина. Принимайте экстренные меры, капитан! Нам нужно знать участок прорыва.

Сдержаннее были подполковник Латыпов и комиссар 204-й ВДБ Дмитрий Пантелеевич Никитин. В конце концов они настояли на своем: привести остатки бригад в порядок, посчитать возвратные и безвозвратные потери, штурмовать вражескую линию с тыла после суточной подготовки.

Душевное состояние комиссара Никитина было удрученным. Обходя на лыжах сиюминутные биваки десантников, Дмитрий Пантелеевич встретил комсомольского вожака МВДБ, старшего политрука Александрова. В порыве нелегких раздумий посетовал:

– Преследуют неудачи, как обреченных! На Поломети, под Доброслями, вот опять под Черной…

– Ну и фашистов побили изрядно! – не согласился Александров.

– Могли бы лучше. Ведь мы – большевики и спрос с нас особый. Вот какие пироги, Алеша!..

Никитин маялся в поисках причин провалов и лишений, выпавших на долю молодых воинов. У него было много предположений и ни одного бесспорного.

«Штабу Северо-Западного фронта. Разведотдел полковнику Деревянко.

Отметка 80,1.

Ночь на 29.03.42 на участке Каменница – Корнево противник оказал упорное сопротивление. Между пунктами блиндажи пулеметами. Корнево, Каменница батареи зенитных пушек, крупнокалиберные пулеметы. Три блиндажа взорваны. Ново-Маславо – Икандово линии связи перерезаны. Там же 200 метров южнее дороги снежный вал. Фронтом юг 300 метров отметки 84,7 – пять блиндажей противника пока не заняты.

Ночь на 29.03.42 противник произвел налет артминогнем до 30 минут каждый по расположению бригады из Лунева, Икандова, Старого Маслова. Противник непрерывно ведет авиаразведку, преследует артогнем.

Степанчиков умер у меня на руках 28.03.42.

Решетняк».

Сложность, критичность обстановки той поры раскрывает в своих заметках полковник в отставке В.М. Рыбин, проживающий ныне в городе Куровская Московской области.

«Наша попытка выйти к своим из немецкого тыла в районе Корнево – Лунево – Черная вылилась в тяжелый, затяжной и кровопролитный бой. – Василий Мокеевич был в МВДБ-1 начальником оперативного отделения штаба и, наверное, больше других осведомлен о ситуации, сложившейся в самых последних днях марта 1942 года в районе выхода десантной группы из Демянского котла. – На этом участке фронта немцы имели сильные оборонительные сооружения, местность была пристреляна заранее. И неудивительно: именно здесь части 130-й стрелковой дивизии проявляли наибольшую активность и командование врага держало свои войска в напряжении. К тому же в ходе боя на прорыв неприятель сумел подтянуть из ближних гарнизонов – Маслово, Икандово, Пеньково – артиллерию и минометы. К великому огорчению, должных взаимопонимания и взаимодействия с подразделениями 34-й армии сперва не было.

Отсутствие средств усиления и прикрытия, нерегулярное снабжение боеприпасами, снаряжением, продовольствием, частые перерывы в связи со штабом войск Северо-Западного фронта – всего этого было в изобилии во время нашего тылового рейда в марте – апреле 1942 года. Нередко бригада оказывалась в крайне тяжелом положении. Приходилось добывать трофейное оружие и пускать его в дело, отбирать у врага продукты. Особенно туго доставалось тому, кто ломал лыжи. Где их взять?.. Снег – по пояс. И вот боец или командир с лыжными палками, как кавалерист с седлом на плече без лошади, по колено в снегу идет на марше, а то и в бой из последних сил. После изматывающего ночного перехода, уснув у костра, десантник нечаянно сжигает валенки – новая беда!..

Ночные сражения под Черной, в районе Лунево – Корнево происходили в конце рейда, и сложности со снабжением возросли до крайности. Физическое состояние личного состава было на пределе. Немецкую линию обороны с тыла мы не преодолели, застревали на дорогах и вынуждены были отойти вновь в лес, на север. Фашисты не оставляли нам шанса – над временными биваками дотемна вертелись разведчики, выглядывая с неба лыжников. Они корректировали огонь своих орудий и тяжелых минометов.

После решения комбрига снова атаковать врага через сутки, к вечеру 28 марта 1942 года объединенная группа десантников укрылась в густом бору. Для нас с начальником штаба И.М. Шишкиным саперы быстро сварганили подобие шалаша. Внутри него мы разрабатывали план передислокации и маршруты к месту прорыва. Намеревались ломать заслоны фашистов в направлении Ожееды, Печища, Черная, обходя Лунево и Корнево. В шалаше находились начальник химической службы МВДБ-1 и ординарец начальника штаба. Поступали донесения из батальонов и отдельных рот. Шишкин помечал карту…

Немец изредка бросал мины, и темные султаны сырой земли то и дело вырастали в отдалении. Но вот мина, как негаданный гостинец, упала рядом. Шалаш загорелся. Я схватил карту и планшетку. Кроме меня, все находившиеся в шалаше погибли. Меня тяжело ранило. Командир бригады Н.Е. Тарасов и комиссар Ф.П. Дранищев находились от места взрыва метрах в двадцати. Они простились с убитыми. Комиссар взял партийный билет И.М. Шишкина.

То была для меня тяжелейшая утрата. И не первая. Я не мог никак забыть гибель Ивана Мосалова, моего помощника и друга. Всего чуть больше суток минуло – два сердечных товарища!.. После выхода из тыла мне довелось встретиться с женой Ивана Степановича Мосалова. Она приехала из Удмуртии в Москву с двумя сыновьями. Близнецы были очень похожи на отца. Сама она учительница. Пришлось рассказать ей горькую правду. Скорбная вышла встреча».

«Пишет вам бывший сержант Валов Александр Гаврилович. Я родом из Котельнического района Кировской области. Служил в 1-й маневренной воздушно-десантной бригаде. Был в котле под Демянском, где мы, парашютисты, славно колотили фашистских захватчиков, истребляя коричневую нечисть. Помню и тот бой, о котором спрашиваете. Перед этим мы сильно пострадали, когда попробовали выйти к своим. Правда, и лыжники сломали хребет не одному фрицу. Я как писарь вел учет. Прямо скажу, немцам удалось задержать нас, но дорогой ценой. Ломали черепа им будь здоров!

На закате солнца, когда мы готовились к новому походу, фрицы накрыли наше расположение снарядами и минами. В негустом сосняке, в стороне от непролазной чащи, были санчасть врача Ковалева, комендантский взвод, разведка, связные, политотдел Дранищева. Приводили себя в порядок, чистили оружие, запасались гранатами и патронами, чтобы ночью двинуться на новый прорыв. А тут градом осколки. Мне перебило руку. В шалаше убило майора И.М. Шишкина. Там же увидел у горящего укрытия В.М. Рыбина. Он был ранен в ногу. Скорее позвал фельдшера Черезова, а сам связал 4 лыжи, накрыл плащ-палаткой. На эту самоделку лег Рыбин, и я правой рукой (левая не действовала) утащил его из полосы обстрела в чащу бора. Да так и пробыл с ним до самой отправки его самолетом. К бою был негодным: кроме раненой руки, у меня были сильно обморожены пальцы обеих ног…

Теперь я удивляюсь: никто – ни раненые, ни здоровые, ни обмороженные лыжники – не сетовал на свои страдания и лишения, на свою судьбу. Тогда же, в сорок втором, у меня, комсомольца, даже мысли не было жаловаться и ныть. Было одно на уме: разбить фашиста!»

* * *

И вновь десантникам удалось оторваться от преследователей. Лес, как верный друг, укрыл парашютистов. На временной стоянке пошла привычная жизнь, кочевая, неустроенная, тревожная. Расчистив снег и набросав на землю лапника, бойцы по двое-трое накрывались плащ-палатками и спали. Кое-где тлели костерки. Дрова в них не еловые, как бывало в начале рейда, а из «нестреляющих» деревьев. Опыт! Не дремали лишь дневальные да дежурные командиры. Через каждый час они будили товарищей, заставляли делать пробежку, разминку, чтобы избежать обморожения. Поднимались с неохотой – позади бессонная ночь и крутой бой с немцами. Но командиры и старшины были неумолимы. Они знали, как беспощаден комбриг Тарасов в отношении нарушителей его приказа!..

Бывший фронтовой разведчик, кандидат технических наук из Москвы В.А. Храмцов помогает воссоздать картину быта десантников накануне оставления тыла 16-й немецко-фашистской армии:

«Мы сосредоточились снова для броска. Дневка была не очень далеко от переднего края немцев. Как потом оказалось, в зоне минометных и артиллерийских позиций противника. Этой группе парашютистов не повезло крепко! Было приказано тщательно замаскироваться, сидеть тихо, костров не жечь. Я помню это потому, что именно тогда подморозил ноги. Фашисты, очевидно, готовились встретить нас на линии обороны, но не проявляли себя, усыпляя бдительность десантников. Позднее мы на своей шкуре испытали их коварство: они отрезали парашютистов от своего тыла и наглухо заперли пути к передовой.

Передали приказ: уходить группами на Масловские болота. Был назван азимут. Я повел свою группу и примкнувших к нам 6 лыжников. Со всех сторон слышалась автоматная трескотня, буханье винтовок. Крики раненых. Торопливые команды. Кто-то ругался в поисках лыж. Старшины напоминали: «Патроны и гранаты не теряйте!»

В тот критический момент на поляне сел самолет У-2. Суетились сопровождавшие комиссара: «Везите на посадку!» Но мина угодила в мотор, и люди с комиссаром отбежали от аэроплана, оставив волокушу. Бригада поспешно покидала зону обстрела. Я видел, как загорелся самолет… Шквальный налет огня фашистов не прекращался. Мы наткнулись на убитых десантников, заваленных ветками. По рыжей шапке я узнал среди погибших майора Льва Николаевича Попова, заместителя командира МВДБ-1 по тылу…

И тут парашютистам опять выпало испытание: лыжню на север перегородили немецкие автоматчики с рацией. Снова огневой контакт. Лишь во второй половине ночи моей группе удалось оторваться от преследователей».

Из наградного листа, подписанного командованием 699-го транспортного авиационного полка:

«…Агеенко Яков Титович, младший лейтенант, командир авиационного звена, рождения 1917 года, белорус, член ВКП(б), проживающий в г. Тюмени, ул. Красная, 10, кв. 6.

Тов. Агеенко Я.Т. имеет на Северо-Западном фронте 20 боевых вылетов. 28 марта 1942 года экипаж самолета У-2 со стрелком-бомбардиром Шеболдиным получил приказ отыскать десантную группу Тарасова, сделать посадку и вывезти раненого старшего батальонного комиссара Мачихина.

Тов. Агеенко Я.Т. ночью под сильным зенитно-пулеметным огнем противника нашел группу Тарасова и произвел посадку на неизвестной лесной площадке с глубоким снегом и сухостоем. Немцы открыли прицельный минометный обстрел. Попали в мотор и вывели из строя машину. Комиссар Мачихин получил второе ранение.

Экипаж 9 суток находился с наземными войсками, принимал участие в боевых действиях, расчищал посадочную площадку, собирал мешки с продуктами и боеприпасы. В ночь на 6.04.42 года на болото смогли приземляться самолеты. Посажено было несколько машин и вывезено 14 раненых. В этом немалая заслуга экипажа».

«Шеболдин Емельян Дмитриевич, сержант, стрелок-бомбардир звена, рождения 1922 года, член ВЛКСМ, уроженец Куйбышевской области, Безенчукского района, колхоза имени ОГПУ. Имеет 44 боевых вылета, из них 17 – в тыл противника.

28 марта 1942 года темной ночью под огнем противника сумел точно штурмански провести самолет через линию фронта, пересечь зону зенитно-пулеметного заграждения и отыскать в глухом лесу группу десантников Тарасова. Самолет был поврежден врагом на посадочной площадке. Сержант Шеболдин вместе с лыжниками участвовал в боях, проявив смелость и стойкость».

В 1980 году автора разыскал племянник сержанта Шеболдина и дополнил официальный документ:

«Родился дядя Емельян в заволжском селе Криволучье-Ивановка. Их было пять братьев и две сестры. Детство прошло, как и у всех деревенских ребят: поле, пахота, сенокос, купанье в пруду, ловля карасей… Отличала его твердость слова. Решил: «Буду летчиком!» И стал. В Челябинске выучился.

Из Новомихайловки, куда переехали его родители, на войну ушли 5 братьев Шеболдиных, вернулся один, весь изранен…»

«Помню наших переводчиц, – вспоминает П.М. Пасько, живущий сегодня в Свердловске. Теперь он без обеих ног – обморожение в тылу немцев проявило себя через двадцать лет! – Незавидная их судьба. В тылу у немцев мужчине было невтерпеж. А им каково? Олю Таланцеву с обмороженными ногами вывезли на самолете, а вот Любе Маныкиной пришлось и вовсе туго. Ватные брюки были все время мокрыми, в мороз замерзали, не гнулись, как железные. Просушиться негде. Под конец рейда с нами ходили два летчика. Их У-2 мы сожгли, чтобы не достался немцам. Они тоже двигались в конце колонны. Рядом переводчица. У пилотов был богатый НЗ. Они охотно делились пайком с Любой, поддерживали ее здоровье. И откуда у девушек бралась сила выдержать столь ужасные испытания?! Непостижимо!.. Теперь, с высоты лет, приходишь к выводу: сильно развитое чувство долга перед Отчизной было присуще комсомольцам нашего поколения…»

Исповедь фронтового контрразведчика дополняет бывший помощник начальника политотдела МВДБ-1 А.П. Александров:

«Под Черной мы не нашли баяниста Белоусова. На марше пропал в темноте. Комбриг Тарасов поручил поиск двум разведчикам – пустое дело!.. А бригада сама вошла в огневой мешок: пушки и минометы били по десантникам с трех сторон. Снаряды и мины, задевая деревья, рвались над землей, нанося серьезный урон подразделениям МВДБ и 204-й ВДБ.

Когда началась железная катавасия, комиссара А.И. Мачихина подтащил под дерево, слегка наклоненное над ложбиной. С одной стороны волокуши лег я, а с другой – начальник особого отдела Б.И. Гриншпун. Обстрел усиливался. Вдруг Александр Ильич вскрикнул: «Мне перебило вторую ногу!» И в тот же момент, спасаясь от осколков, на нас навалился ординарец начальника политотдела.

Командир бригады Тарасов и начальник политотдела Ф.П. Дранищев скомандовали выходить из полосы обстрела группами. Образовалось три звена. Одно из них возглавил И.М. Тимошенко, комбат-2, а комиссаром был я. Чтобы одурачить врага, десантники по совету комиссара 204-й ВДБ Никитина разожгли костер и набросали в него сырых веток. Дым поднялся над лесом. Пламя озарило сумеречную прогалину. Лыжники сноровисто покидали злополучную рощицу. Немцы все стреляли по дыму».

«В трудное время возвращения на север из-под Черной мне неоднократно приходилось видеть среди парашютистов Федора Петровича Дранищева, – пишет из Москвы В.А. Храмцов. – Силы бойцов были на пределе. Казалось, ничто уже не может их развеселить, лыжникам все было безразлично. Склонив головы, они еле передвигали лыжи, горбились под вещевыми мешками, тянули на парашютных стропах волокуши с ранеными товарищами, ящики с патронами, гранатами.

Дранищев стоял на опушке рядом с лыжней. Он тогда уже замещал комиссара бригады – Мачихин был тяжело ранен. Федор Петрович был без головного убора. Что-то говорил негромко. Иногда лицо его озарялось улыбкой. Ветер шевелил его густые волосы. На боку у него висел маузер в деревянной коробке. Хорошо помню, как тогда, пробегая на лыжах мимо, подумал, что начальник политотдела похож на комиссара времен гражданской войны, виденного мною в каком-то кинофильме. Видимо, из-за маузера. А скорее всего, это мимолетная улыбка и ободряющие слова, от которых теплее становилось на сердце, навели на такую мысль…»

А теперь слово немолодой солдатке, обездоленной войной, Евдокии Филипповне Ивановой, из бывшей Грабиловки, ныне переименованной в Новое Тарасово:

«Были в деревне военнопленные. Наши, словом. Немцы заставляли их дрова готовить, расчищать дороги, налаживать укрепления, таскать воду в баню из речки и для других нужд. – Старая женщина тяжело вздохнула, потерла ладонями свои больные колени. – Как-то заметила двух новеньких. Командирские ремни. Брюки теплые. На ногах ботинки, видать, чужие, не по росту. «Откуда? Где попались?» – спрашиваю на улице. «С-под Черной. Хотели фронт пересечь… Полегло наших… Предатель завел в тупик, под пушки фашистов…» Говорит, а у самого слезьми глаза исходят. Мол, придут наши, так расскажи. И не видела их больше. Деревенские дознались: допрашивал сам генерал из фашистов!.. Уж больно десантники насолили им. Потом в лесу расстреляли – не повели они немцев на свои базы, где-то будто бы на Дивном Мохе или на Масловских трясинах. Смерть приняли, а на своих не показали. Кремень люди были…»

* * *

«В Корнево до войны было 16 дворов и 32 трудовые книжки в колхозе, – рассказывала в 1985 году брату и племяннику военного комиссара М.С. Куклина местная жительница Зинаида Михайловна Брянова. – Жили лесом да полем. Терпимо жили, не хуже людей. Пришли немцы – согнали всех жителей в хлева, сараи да погреба. А дома раскатали по бревнышку и вдоль Ладомирки да на дороге к Луневу и Любно построили дзоты да бункера.

Сюда же пригнали жителей из Ожеедова и Печищ – душ 60 набралось. Работали на немцев. Проклинали свою судьбину…

Стреляли и наши, и они – позиции были в трех-пяти километрах, за лесом. Больше днем, засветло палили.

В конце марта 1942 года в деревню явились два оборванных военных в черных куртках. Как помешанные тычутся: «Есть… хлеба…» Глаза не свои, умом вроде тронутые.

Немцы их повели к себе в бункер. А потом средь ночи пошла пульба да свет. Всех побудили!.. Пушки бахали – двери распахивались воздухом. Мы подумали: наши пришли!..

С рассветам приутихло. Мать пресвятая!.. На выгоне, как снопы. В улицах – битком мертвяков. Немцы, видать, косили из блиндажей да дзотов. Гибли родимые… Откатились за Ладомирку…

Потом двое суток свозили трупы, за деревней сарай был колхозный – туда навалом, штабелями… А когда потеплело – зажгли сарай. Мертвых обливали соляркой. Почитай, ночь и день дым чадил. Воняло – не продохнуть.

Они и своих не миловали. В Ожеедах человек пятнадцать раненых немцев лежало в избе. А наши шибко нажимали. Уходить пришлось немчуре. Так подожгли избу! Со своими. Убегали – дороги, сами видели, ногу сломаешь. Им не до раненых – вот фашиста в лицо поглядели!..»

* * *

Не состоялась суточная передышка, на которую уповали Латыпов и Никитин. Не состоялась атака десантников на прорыв, каковую планировали Тарасов и Мачихин. Немец методично громил с воздуха и наземными средствами парашютистов, не давая им ни успокоиться, ни привести себя в порядок.

Майор Тарасов не мог опомниться и сориентироваться в пропасти неудач и неожиданностей. Ругал капитана Тоценко и командира роты Малеева: плохо разведали подходы к участкам прорыва. Обвинял комбатов, двух Иванов, Булдыгина и Тимошенко, в недостаточной решительности: быть в окопах врага и не одолеть его сопротивление! Он допытывался, кто первым взял в ум сведения Белоусова?.. Будто бы в этом была главная причина неудачи!..

У командира десантной группы были основания для недовольства. Имели место и промедление, несобранность, неповоротливость в атаке, и неполная ясность о противостоящем противнике. Все это так – было! Но комбриг Тарасов словно и не брал в расчет то, что отражено в шифрограмме Б.И. Гриншпуна, отправленной из демянских лесов в Валдай: «Бригада не получает продовольствия больше недели, полное истощение личного состава».

На летучем совещании командиров и комиссаров доложили о ЧП во втором батальоне: боец Сутягин в то время, когда рота отражала натиск вражеских автоматчиков, уснул и потерял оружие.

– Расстрелять перед строем! – без промедления приказал комбриг Тарасов.

– Не лучше ли, Николай Ефимович, когда будем у наших…

– Приказ в боевой обстановке категоричнее любого приговора. Он не подлежит обжалованию! – Комбриг зло теребил свою рыжеватую бороду. – Распущенность погубит кого угодно!

– Поддерживаю Тарасова! – резко вмешался подполковник Латыпов. – Давайте обсудим дальнейший маршрут. В районе Лунево и Корнево, как показал бой, нам не выйти к своим. Связь с Ксенофонтовым наладить пока не удалось. Промедление смерти подобно – силы людей убывают катастрофически! Я предлагаю вернуться на старую базу, в район болот Невий Мох. Там налажена авиасвязь. Там здоровые и легкораненые… Там наша старая лыжня.

Задумались командиры. Молчат комиссары. Путь-то не ближний. Сколько заслонов, сколько гарнизонов на маршруте!.. Получить бы продукты…

– Большой колонной не оторваться от противника – маневра нет, скованность, – заметил Ф.П. Дранищев. – Нужно сколотить мобильные группы.

– Немцам еще раз показать, на что способны русские! – Комиссар Куклин опирался на палки, прижимаясь спиной к сосне. Голова забинтована. На скуле – пластырь. – Бить фашиста, несмотря ни на что! Тут ли, на маршруте ли, в болотах…

– Громить захватчиков – и все тут! – поддержал Куклина комбат-3 Иван Булдыгин. – А разведку, товарищ комбриг, мы усилим, и темп будет активнее. Комсорг Стариков настраивает ребят. Коммунисты дали слово…

– Слов поменьше, пуль побольше во врага! – сказал Тарасов и после долгой паузы добавил: – У Жука на базе больше трехсот штыков… Разделяю мнение подполковника и Дранищева. Пойдемте снова на Полометь. Отдельными батальонами. Там выйдем к своим старой лыжней.

– Ваше слово, комиссары? – Латыпов глянул на Никитина и Дранищева.

Никитин и Дранищев не возражали.

– Капитан Жгун, проложите маршруты батальонам и ротам! – заключил комбриг.

А недалеко от места сбора «верхушки», в сосняке на ровной площадке Долгие Нивы, комиссар Петр Копач построил остатки роты. Рука подвешена на подвязке. На голове – бинт в рыжих пятнах.

Было хмурое утро. Туман стелился над заснеженными камышами. Парашютисты были в рваных халатах, с темными лицами, куртки висели свободно на их похудевших плечах. Кто в рукавицах, кто с голыми руками. Лыжи побелели в переходах.

– Сутягин, выйти из строя! – сухо, с хрипотцой в голосе приказал комиссар.

Из рядов вышагнул парашютист в дырявых валенках, с голодно блестевшими глазами. Грязные щеки запали. Шапка с обгорелым ухом. Другое свисало мятым блином.

– Пока рота отбивалась от фрицев, гибли наши лучшие товарищи в жестоких схватках, этот человек спал и потерял оружие. Проступок, равносильный измене! Именем Родины приказываю: Сутягина расстрелять!

Приговоренный еще не осознал случившегося, нахлобучивал шапку, намереваясь вернуться в строй.

– Вот приеду домой и расскажу твоим, как ты погиб! – сурово хмурился командир взвода Василий Бичурин, срывая петлицы и снимая с шапки Сутягина звездочку. Они были земляками – оба из Сарапула.

Коротко бухнул выстрел – все. Тягостно спирало грудь. Хотя разум осуждал провинившегося.

Так описал происшествие Петр Игнатьевич Соболев, минометчик 2-го отдельного парашютно-десантного батальона, ныне житель города Белая Холуница Кировской области.

А над урочищем Долгие Нивы низко летала «рама». Летчик высматривал десантников. Трудно маскироваться, если ты вымотан донельзя, а бывший белый халат изодран в клочья, и черная куртка выдает за сто верст.

И вскоре в новом расположении бригады начали рваться снаряды. Артналет был массированным и довольно точным. Убит секретарь политотдела политрук Н.И. Вершинин. Сражен осколком старший инструктор Тит Васильевич Козлов. Ранен в ногу заместитель начальника политотдела Александр Иванович Сергеев…

– Рассредоточиться! Всем покинуть зону артобстрела! – Начальник политотдела МВДБ-1, он же комиссар соединения, Федор Петрович Дранищев командовал уверенно, не теряя присутствия духа. – Командирам увести личный состав по азимуту на обусловленное место! Живе-ей!

Командиры и комиссары, находившиеся вблизи политотдельцев, взбодренные голосом Дранищева, уводили подчиненных на север.

Немцы подвезли ближе к Долгим Нивам тяжелый миномет. Да и на маршрут просочились наводчики. Губительный огонь нарастал. Ранило начальника связи бригады капитана Алексея Алексеевича Громова. Вторично ранен старший лейтенант Иван Мокеевич Охота. Убит бригадный капельмейстер Николай Николаевич Евграфов, напросившийся в поход по тылам фашистов.

Бригадный инженер Григорий Тарасович Жгун, заменив убитого накануне начальника штаба, приказал комиссару М.С. Куклину, как командиру 4-го отдельного батальона, попытаться подавить минометную батарею немцев.

Михаил Сергеевич взял с собой десяток смельчаков из роты лейтенанта Гречушникова и несколько ребят от И.М. Охоты из 1-го отдельного батальона. Был с ним и Иван Новиков, комсорг батальона.

Тем временем разрозненные роты и батальоны с трудом уходили по целине, углубляясь в густые хвойные леса – по-над речкой Ладомиркой.

На прежней стоянке задержались старший инструктор политотдела и старший политрук, вожак комсомолии, Степан Козлов и Алексей Александров. Тяжелая ноша легла на их плечи.

«Козлов Тит Васильевич до войны был референтом народного комиссара внешней торговли СССР по Японии, – пишет Степан Иванович. – Он все обещал мне выписать через свою фирму заграничный слуховой аппарат. Выразительный был мужик, высокообразованный человек. Нос с горбинкой, сам худой, черный, что-то цыганское в облике. Заводила теоретических споров – всегда блистал эрудицией. В бригаде занимался работой с населением и часто обеспечивал сбор и хранение продуктов, сбрасываемых с самолетов. В условиях зафронтового быта нередко считали каждый сухарик, кроха хлеба иногда стоила жизни. К продовольствию допускали лишь кристально честных людей. Таким и был Тит Васильевич. Еда рядом, а голодал наравне со всеми. За пример для себя он брал старого большевика Александра Цюрупу. Тот, будучи наркомом продовольствия, поставлял эшелоны с хлебом в Москву и Питер, а сам в кабинете Ленина потерял сознание от систематического недоедания.

Его тяжело ранило в грудь и ногу. Просил меня пристрелить его. Я уговаривал Тита Васильевича потерпеть. Сел на снег, протянул руку к его ноге – болтается, кровища хлещет. «Тит, сядет самолет за Мачихиным, вместим и тебя. Ногу тебе такую сделаем, что даже танцевать будешь!..» А жизнь его истлевала… Угасал наш Тит…

Похоронили его, как сейчас помню, в поленнице дров в сосновом бору. А рядом на снегу – Н.И. Вершинина и киномеханика Смехова…»

…Вскоре немецкие пушки и минометы прекратили огонь: комиссар Куклин с ребятами сделали положенное!.. Лично Михаил Сергеевич был дерзким и смелым воином. И десантники ему под стать. Полтора десятка истощенных советских лыжников вышли на поединок с тренированными, здоровыми, отоспавшимися в тепле батарейцами врага. Вышли, чтобы победить или умереть, спасая жизнь товарищей.

Иван Пепеляев выстрелами поджигал шалаши и сразил фашистского офицера. Иван Карасев подкрался к ездовым лошадям, порезал сбрую, гранатой подорвал повозки с минами. Иван Новиков сбивал прикладом прицельные устройства и телефоны. Потом быстро прикрепил к снарядным ящикам толовую шашку с запалом. Бикфордов шнур долго не загорался. Николай Сошин нашарил трофейную зажигалку – готово. Запас боевой – в воздух!

– Молодцы, Иваны! Не посрамили русского имени! – Комиссар Куклин звал ребят за собой. – Отход!

Пока фашистские артиллеристы опомнились, пока звали на помощь автоматчиков, красные десантники успели укрыться в сосняке и выйти на лыжню бригады.

* * *

Августовское солнце лило на землю тепло, и в его лучах темные избы Дягилева издали представлялись приветливыми и ухоженными. Мы свернули на твердый проселок, пересекли ручей, обросший тальником, и пологим скатом поднялись к первой избе. Только одна на всю деревню жилая. Остальные дома пусты. Закрыты ставни, перекрещены досками окна…

Мария Николаевна Афанасьева (по мужу Николаева) сидела за кустарным ткацким станком. Дорожки половые ткала из тряпичного рванья. Свежая картошка была рассыпана под лавкой и столом. На окнах беленькие занавески. С русской печи, загромоздившей пол-избы, смотрел на нас с Лидией Павловной Серебряковой, руководительницей красных следопытов Молвотицкой средней школы, остроглазый мальчонка лет семи. Убранство самое простое, говорящее о неприхотливости хозяйки.

Познакомились. Мария Николаевна когда-то была бригадиром в колхозе «Пролетарий». Ведь до войны в Дягилево было 107 дворов. А в войну…

– Пойдемте. Ступай, Лидуша! – Хозяйка знала Серебрякову еще комсомольским вожаком. Вышли на крылечко. Мария Николаевна указала заскорузлой от работы рукой на бугор, заросший лебедой.

– Щеберихой и Полой стояли наши. А у нас – немцы. Какая-то полверста делила. Что на немцев не попадало, то нам на головы… Что от немцев не долетало до наших, то опять-таки – на Дягилево. В один день пятьдесят семь человек порешил снаряд – хоронились в подвале. Накрыло, завалило – хоронить нечего. И мои все до единого… А муж Алексей Афанасьевич в болотах под Ленинградом сгинул…

– Как же вы? Так, одна на всю деревню?..

– Почему одна? – Мария Николаевна подняла с завалинки котенка, погладила. – А это не живая душа, что ль?.. Да и куда ехать?.. От своих некуда… Они тута, и мое место здеся… Грибы да ягоды, картошка своя, и в огороде кое-что выхаживаю. Пенсия маленькая. А силы не осталось. Дрова кому наколоть? Некому! Мужик из Великуши переправился, спасибо ему. Рубит сердобольный, в поту весь, а я думаю: «Чем расплатиться?» Бутылку не куплю – шиши в кафтане. На другое не способна, как в газету написать. Послала. Спасибо, мол, сказать человеку. Отослали обратно мне – за рубку дров благодарность не печатаем. Из Марева ответили, из района. А как же люди узнают, что не перевелись сердешные мужики, за так, по доброму сердцу, на беду откликаются?.. Добротой земля держится. Про нее, про доброту, по радио говорят часто. Офицеры-фронтовики наезжают сюда, на памятные места. Привечаю их. Так купили мне транзистор. Батарейки сели. Без вестей теперь нескладно выходит…

– Купим батарейки, тетя Маша! – заверила Серебрякова.

– А ты все комсомолочкой бегаешь, Лидуша!.. Бывало, все пешим да пешим от деревни до деревни… А если батарейки – спасибо скажу.

Закатное солнце красило ее седые, истонченные волосы и золотом кры́ло дряблое, морщинистое лицо. Она подпирала голову еще крепкой ладонью, опираясь локтем о стенку избы. Чудилось, что в ее фигуре, в пепельном взгляде собралась вся скорбь русских женщин, утративших на войне близких и родных.

– Говорите, десантники? – встрепенулась Мария Николаевна. Она опять устремила взгляд за ручей, на хвойные леса. – Шли они полем, как в мешок. Вокруг немецкие позиции… Пушки да машины с пулеметами. Сила сильная. Били по лыжникам – темными кочками застывали они на снегу. А над ручьем навес был – лен до войны просушивали, такой, с крышей. Утром немцы выгнали из деревни жителей свозить убитых. Боялись они – оттепель занялась…

Под навесом взрывом образовали яму. Мы подчистили ее. А почему под навесом?.. Потому что нашим из-за Полы не видно скопление людей. Очень мало десантников перебежало к своим в ту ночь через Щебериху… Говорили, и на вторую ночь пробивались, да в Ожеедах и Печищах полегли. И под Черной… Ягодники находили в лесу убитых даже летом. По форме узнавали: куртки на меху, которые не содрали почему-то немцы. Спалила ихние жизни война, спалила… Два дня от темна до темна возили деревенские с поля убитых десантников. Два дня…

Возвращались на большак с Лидией Павловной притихшими. У края ручья, оплетенного лозняком и высокой травой, задержались. Виднелся холмик и цветы на нем.

– Это наши красные следопыты… Тут был навес. Тут – десантники…

Правее, если смотреть от Дягилева на север, взгорок. На нем была батарея немцев. Ровики. Позиция. Ход сообщения. Все, как тогда, в войну, в сорок втором. Только края обвалились да трава по пояс. А еще правее у леса – окопы и бункера. И тоже нетронутые. Даже колючка осталась на кольях. И разбитые минометные трубы. И позеленевшие гильзы. Рваные каски. Все, как тогда, в сорок втором. А шел семьдесят седьмой!.. Только лен волнами изумруда и опала отзывался на легкий ветер. Совсем по-мирному, хоть и в соседстве со шрамами войны.

У своего жихаря стояла единственная жительница деревни Дягилево вдова солдата Мария Николаевна Николаева и махала рукой на прощание. Солнце, уходящее за горизонт, высвечивало ее редкие волосы, и казалось, что вокруг головы ее золотистое сияние…

В 1985 году в этих местах побывали Куклины – отец и сын, брат и племянник комиссара десантников М.С. Куклина. Встретились в Голикове со старым человеком Захаровым Егором Захаровичем. После войны работал в здешних краях избачом. Весной 1946 года шел из Корнева в Лунево. Попалось обширное поле на берегу Ладомирки. Остановился в изумлении:

– Как же тут пахать?!

Все поле было в небольших валунах. Пригляделся избач: поле усеяно человеческими черепами и костями, меховыми куртками, лыжами, палками. Где густо, где пореже…

Захаров попятился, обнажая голову. А кому собирать прах? Людей шугнула война: запустение!

Куклины навестили ту ниву. И сегодня она пустынна. Лишь высокие травы буйно красовались. Да яркие весенние цветы привлекали глаз. И пели в вышине жаворонки…


Выстуженный апрель

Над головой твоей, далекий

правнук мой,

Я в небе пролечу, как

медленная птица,

Я вспыхну над тобой, как

бледная зарница,

Как летний дождь, прольюсь,

сверкая над травой.

Николай 3аболоцкий


Передвигаться лыжникам становилось все затруднительнее: весеннее солнце сжигало снег напрочь. Крепления лыж растягивались и рвались. Валенки прохудились, истерлись при ходьбе. Сопревшие портянки выбросили, ноги обмотали подшлемниками, полотенцами. Дыры на валенках затыкали тряпьем, соломой, сухой травой. Все это раздражало, мешало оперативно реагировать на меняющуюся обстановку – боеспособность группы десантников иссякала не по дням, а по часам.

Командиры немецко-фашистских войск внутри Демянского котла усилили воздушную разведку – в светлое время суток ни один шаг групп советских лыжников не оставался скрытым от врага. «Любопытно, как мы, разведчики, определяли нахождение бригады, возвращаясь с задания, – замечает В.А. Храмцов. – Безошибочно указывали самолеты гитлеровцев. Они периодически пролетали в одну сторону. Руководствуясь этим, я и выводил группу на бивак десантников. Самолеты кружились над лесом, значит, основные силы лыжников там. И почти никогда мы не обманывались».

Противник, судя по данным П.Ф. Малеева и местных партизан, был обеспокоен отходом группы десантников на север: немцы в эти дни вели активные боевые действия в направлении Рамушева. С появлением в той зоне парашютистов сразу же обострилась бы и без того трудная обстановка. Немецкое командование группы войск «Север» было раздражено, осыпало градом упреков своих подчиненных: «Кучку отчаявшихся фанатиков не можете ликвидировать!»

Советские парашютисты теперь были заметны с неба – маскхалаты порвались и загрязнились. Каждая просека, каждая дорога на пути лыжников стала почти неодолимым препятствием – засады, кочующие бронетранспортеры, пулеметные гнезда в окопах из снега на пересечении зимников, патрульные группы и машины. На земле гитлеровцы применили тактику охотничьих команд. Образовали мелкие звенья автоматчиков с рациями. В прямой бой, как правило, не вступали, а наводили самолеты на стоянки парашютистов, сообщали координаты артиллеристам, докладывали об изменениях маршрутов советских десантников…

Обстрел на подходе к зимнику вывел из себя комбата-3 Ивана Булдыгина. Он послал на разведку командира роты Николая Андреевича Воробьева: «Выявить движение противника, уточнить место возможного пересечения дороги, как часто на ней маршируют патрули».

«Было это часов в семь утра, – рассказывает бывший командир 9-й роты МВДБ-1, теперешний учитель из средней школы города Капычинцы Николай Андреевич. – Я взял с собой группу бойцов и младшего лейтенанта Алексея Куликова. Километра два миновали черным лесом, пока заметили дорогу. Расчищена до земли. На мокром грунте следы от шин, траков, солдатских сапог. Залегли метрах в двадцати, укрывшись за толстыми деревьями.

«Посмотрите дорогу!» – говорю Куликову. Побежало с ним трое меж соснами. Метров за 200 громкий окрик: «Тай! Рука верх!» И очередь выстрелов. «К бою!» – крикнул я. Из-за деревьев выскочило человек десять в белых халатах. Пулемет наш взахлеб. Пули подняли фонтанчики свежего снега. Двое бегущих упали, но их тотчас подхватили лыжники врага, ушли. Среди нас один убит и двоих ранило. Отправил с бойцом донесение о стычке, поручив ему раненых: «До стоянки батальона сопроводить!»

Утихло в лесу. Снежные шапки подтаивали в лучах солнца, падали наземь с шумом. Стрекотала сорока – вечная соседка беспокойства. Вдруг вдали заурчал мотор. Мы насторожились. Со стороны Игожева приближалась грузовая автомашина. Ярко горели в полную силу фары. «Вот наглец!» – озлился я. Мой ППШ будто того и ждал – пули пронзили кабину машины. Стрелял и Алексей Куликов. Бухали винтовки ребят. Грузовик вильнул, радиатором уткнулся в сугроб. Десантники приблизились. Я отворил кабинку, шофер вывалился в грязь. Второй немец тоже был мертв. В кузове горой лежали ящики со снарядами. Куликов забрал мешок с продуктами. Машину мы подорвали.

Комбат Булдыгин не похвалил меня: «Наша задача перескочить на ту сторону зимника, а не ввязываться в бой!»

Тем временем командование группы свело в один отряд бойцов и командиров из 1-го отдельного батальона, что были в резерве штаба МВДБ-1. Руководить ими поручили коммунисту Ивану Мокеевичу Охоте. Всей же частью командовал Иван Феофанович Булдыгин.

Чтобы обезопасить левый фланг группы, было решено разгромить гарнизон лесной деревни Ермаково. После вылазки Воробьева он опасался, не поднят ли немец по тревоге?..

Около шести часов вечера комбат-3 собрал в леске командиров и политруков. По карте наметили участки и направление атаки, маршруты сближения и сигналы опознавания, азимуты отхода.

Все понимали, что обессиленные лыжники понесут потери, но никто не высказал ни сомнений, ни возражений – то был приказ. И все сознавали правомерность его: кто-то должен сберечь основные силы парашютистов.

– Пройти просто мы не имеем права, – говорил Булдыгин. – Мы должны на какое-то время отбить у противника охоту преследовать нас. Важно действовать напористо и с той быстротой, на какую люди способны. Всем все ясно?.. Вопросов нет?.. Тогда все! По местам и готовьте людей к атаке!

Последний час перед наступлением комроты Иван Охота провел в странном состоянии. Какое-то оцепенение завладело им. Ломило в висках. Каждое неосторожное движение резкой болью отдавалось в раненой руке. Но он превозмогал себя. Думал: все ли готово к нападению?.. И понимал, что теперь будет все зависеть уже не от него и не от комбата-3, а от этих ребят, что днем отстреливались от патрулей немцев, уходили лесом голодные, обмороженные, израненные, а теперь по его сигналу поднимутся на фашиста. Может так случиться, в свою последнюю атаку. Вспомнилось, как на привале, еще в начале рейда, комиссар бригады Мачихин мягко говорил ему: «С вами, Иван Мокеевич, хорошо быть в походе. Вы честно делаете свое дело». И становилось теплее и покойнее от таких мыслей. Тогда он не принял всерьез слова комиссара, а вот сегодня острее, чем когда-либо, захотелось верить им. Он жаждал удачи! Не для себя, а для вот этих парней, которых сюда, в леса и болота, привел он…

– Командир, сигнал! – оборвал мысли Охоты порученец.

По всей видимости, немцы не ожидали нападения. В секретах оставили по одному сигнальщику. Остальные укрылись в избах и сараях. Ели, пели песни, сушили одежду. Опасения Булдыгина не оправдались: выстрелы и взрыв на дороге не всполошили врага.

Заслоны, сбитые внезапным ударом, побежали в деревню. В избах поднялась паника. Немцы выскакивали во дворы, на улицу и попадали под огонь пулеметчиков. Ребята из взвода Степана Шаха обнаружили ящики с минами и патронами. Взрыв склада усилил панику.

А из Игожева уже мчалась подмога врагу. Два автомобиля с пехотинцами. На околице Ермакова они развернулись цепью. «Шмайссеры» стрекотали вовсю. Забросали гранатами взвод Шаха.

Лыжники начали отходить на север, к деревне Тараканицы (Новые Ладомиры). Иван Охота волновался, дрожал от озноба.

– Передайте Булдыгину: мы задержим фрицев! – послал он порученца к комбату-3.

Комроты по выстрелам, огонькам, по крикам сообразил, что неприятель пробует обойти отряд, отрезать его от леса.

– Сержант Шульгин! Обойдите немцев! – закричал Охота.

Павел Владимирович взял комсорга роты Исаака Буякова, связного Леонида Морозова. С ними заспешил и секретарь партбюро батальона Константин Васильевич Базаев. Обогнув на лыжах выгон Ермакова, советские лыжники напали на вражеских пехотинцев с тыла, Леонид Морозов подорвал машину гранатой – факел на дороге!..

– Ребята, за мной! – Охота побежал первым на цепь немцев. Он не оглядывался, твердо зная, что парашютисты обязательно поднимутся за ним.

И они поднялись. Встречный огонь после нападения Шульгина ослаб. Кто-то обогнал комроты, кого-то позади ранило, тот вскрикнул и позвал санитара. Автомат бил по груди, стукнул по раненой руке. Сразу закружилась голова. Словно шилом укололо в грудь, липкое и теплое потекло за пояс. Охота обнял ствол маленькой сосны, закачался, уже понимая, что не автомат причинил новую боль.

До ольховых зарослей в мокром овраге, ведшем к Масловским болотам, оставалось метров пятьдесят.

– Товарищ комроты, что с вами? – спросил подбежавший Морозов.

– Вперед! Не пускайте немца в тыл отряда!

Вслед за Морозовым комроты успел пробежать с десяток шагов. Силы оставляли его. Он опустился на колени. Автомат трясся в его руках. Огоньки плясали у ствола. Иван Мокеевич медленно осел в снег. Морозов оглянулся и понял, что произошло. Старшина Жираков и старший сержант Леонид Буров пытались поднять командира роты, но оба погибли под пулеметными очередями немцев.

Гитлеровцы наседали, орали оголтело в темноте, вытесняя парашютистов к игожевской дороге. Там гремел бронетранспортер, злобой исходил крупнокалиберный пулемет.

«Была дана ракета на отход, – пишет из Оренбурга участник боя под Ермаково Александр Матвеевич Кошурников. – А я обнаружил за сараем автомашину с радиостанцией. Побежал доложить командиру взвода. Лейтенант Шах крикнул: «Подорвать!» Со мною отправился Павел Шульгин. Термитными шариками подожгли машину. Мы присоединились к отходившим ребятам. И тут рядом со мной разорвалась мина. Упал. Темнота в голове. А когда пришел в себя, увидел рядом комвзвода. «Виноват, ранило…» – говорю ему. «Доставите на базу!» – приказал он кому-то, а я потерял сознание. На волокуше везли меня ребята до лагеря на болоте Невий Мох. Там врач Николай Попов повытаскивал из меня осколки и дня через четыре меня запеленали в спальном мешке, подвязали к бомболюку самолета и вывезли в полевой госпиталь».

Из демянских лесов в Валдай:

«Булганину, Курочкину.

31.03.42 г.

Положение чрезвычайно тяжелое. Находимся районе южная окраина болота Гладкое. Экстренно требуется эвакуация Мачихина.

Тарасов, Дранищев, Латыпов».

Возле демянской дороги воевал весной 1942 года и Александр Лежнин, бывший тогда снайпером 3-го отдельного батальона. Тон его сообщения никак не выдает того, что отражено в шифрограмме высших командиров десантной группы. Комсомольцы тогда не считались с тяготами рейда, хотя у каждого из них, как говорится, щека щеку ела.

«Очень нравился мне начальник штаба 3-го нашего батальона Борис Николаевич Чернышков, комсомолец, из пехотного училища прибыл, – пишет из Кирова Александр Александрович. – Старший лейтенант стрелял без промаха. Штыком орудовал, знаете, как в кино мушкетеры. Кинжал в его руках становился неотразимым оружием. Мой друг Сергей Суслов запомнил Чернышкова по Монино. Начштаба брил голову под Котовского, часто обедал с газетой в руках. В тылу не до бритья – волосы у него росли ежиком. И еще одно. Когда докладывал высшему начальству, топал сапогами, как слон, доски прогибались. Смешно, а нравилось тогда. Мальчишки ведь были, по восемнадцать годков.

Такой же смельчак был и командир роты Алексей Григорьевич Маркин. Знаете, душа замирала, когда он бежал на немца. Во весь рост, строчит из автомата. И главное, знает, где упасть, а где и постоять можно. Будто бы заранее у фашиста побывал и узнал его намерения.

Замечал старание бойцов и командир батальона И.Ф. Булдыгин. Помню, на подходе к демянской дороге мы столкнулись с упорством охранников из СС. Немец остервенел. Ночи как и не было – ракеты, трассирующие пули, всполохи от рвущихся мин. Ребята гибли, как трава под косой. Я вынес в укрытие четверых. До сих пор удивляюсь, как остался цел. Двоих раненых, спасенных мною, и сегодня помню: Бродовских и Кодочигов. Комбат-3 занес меня в свою книжку: «К награде представлю!» Да не об этом сейчас речь!

В ту ночь нашей группе так и не удалось овладеть дорогой. Правда, положили немчуры, как говорят тамошние жители, гораздо. Но у него танки были зарыты в землю, как крепости. Да еще крупнокалиберные пулеметы гавкали – сосну толщиной в руку одной пулей перешибало. Танковые пушки – не игрушечная хлопушка…

А командиры наши, знай, действуют: получили мы задание точно установить, сколько наших пленных немцы из Ользи угоняют на запад. «Разведка может обернуться боем!» – предупредил комиссар 3-го отдельного батальона Георгий Исаевич Лукин. Сам он обыкновенно редко покидал штаб.

Послали к Ользам 1-е и 2-е отделения 2-го взвода из 7-й роты. Повел нас все тот же старший лейтенант В.Н. Чернышков. В охранение отправили группу с младшим лейтенантом А.С. Куликовым. Расхожий был парень: чуть чего – кого послать? Давай Куликова – он сможет!.. Призвали его из Ижевска.

На лесной поляне нас обстреляли из немецкого самолета – погода стояла ясная, а мы были в грязных халатах. Кое-кого ранило. «Не паниковать!» – кричал Чернышков. Перевязали покалеченных, вернули в батальон, а сами – к цели.

Ближе к дороге, в мелком сосняке, встретились с немцами. Они шли цепью, как в бою. Надо думать, прочесывали дорогу и лес. К тому времени десантники нагнали страху на фрицев!.. Подпустили их и ударили – иначе нам было не разминуться. Противник не растерялся: дело дневное, немец силу свою казал. Поднялась стрельба. Тут Чернышков как закричит: «Ро-ота, в атаку!» Немцы почему-то остановились, а потом побежали на лыжах, бросив в снегу убитых и раненых, что не в их привычке. Что их напугало, до сих пор не пойму. Нас было меньше двадцати, а у них, наверное, не меньше роты. Очевидно, младший лейтенант Куликов шугнул с тыла по немцам. А может, крик Чернышкова?..

На связь к нам вышел из деревни пожилой человек. Он сообщил, что военнопленных давно тут нет. От него получили сведения о фашистских войсках в Ользе и соседней Мызе. Говорено было, что демянскую дорогу немцы прикрыли ледяным валом, особенно между Бобково и Аркадово, патрулей прибавилось.

Возвращались в батальон засветло. В стычке с немцами Чернышков был ранен, а мы и не заметили. Он оставался с нами до конца, лишь позволил перевязать себя. Разве это не говорит о его мужестве?.. Еще как говорит!..

Наступила ночь. Не успел переобуться, кличут к взводному шалашу: «Пойдешь, Лежнин, в засаду на дорогу!» Вел группу командир 7-й роты А.Г. Маркин. Сам пробивал лыжню, будто и не голодал трое суток. На дороге мы выкараулили три автомашины – подбили! Две с боеприпасами и одну с продуктами. Машины подожгли, а продовольствие в вещевые мешки да на самоделки-волокуши. В перестрелке с охраной груза меня ранило в ногу. Товарищи увезли в лагерь, где были собраны такие же парашютисты. Там, в шалаше, я ожидал самолет. Летели над линией фронта, а зенитки лупили напропалую. А страху не было – обвыклись ходить со смертью локоть в локоть. Обошлось и на этот раз. Попал в госпиталь Новые Удрицы…»

О тех же днях вспоминает и бывший заместитель начальника политотдела МВДБ-1, полковник в отставке, житель города Брянска Александр Иванович Сергеев:

«Бойцы словно и не знали устали. С комсомольским задором шли на задания. Помню, Алеша Александров иссох весь в переживаниях и без еды, а бежал первым на фашиста. У него и мысли не рождалось роптать на судьбу. Автомат его был всегда наготове. Спуску врагу он не давал!.. И после неудач под Черной, и на дороге на Демянск он не терял духа, звал своих комсомольцев на боевые дела.

Хотя мое ранение было не тяжелым, без повреждения кости, однако двигаться мне было трудно. Перевязка держалась плохо, сползала. Сочилась кровь. И сознание потерь угнетало. Меня, тридцатичетырехлетнего коммуниста, Алеша подбадривал: «Расхлопали гарнизон в Ермакове! А там – к своим выйдем. Ребята у меня надежные, будьте спокойны, Александр Иванович!»

Осколком мины у меня разбило лыжу. Ползком по снегу выбрался из-под обстрела. Видя мою беспомощность, комсомольцы старались помочь, как могли. Это товарищество крепило дух…

Набралось нас девятнадцать обмороженных и раненых. Нарезали прутьев, мелких палочек, привязали к валенкам, обзавелись самодельными костылями – легче передвигаться. Цепочка потянулась за речку Ладомирку. За свою жизнь я перебывал и в крестьянских заботах, и среди плотничьей артели, и в партийном аппарате – опыта набрался. И, может быть, только в том переходе увидел единение не на словах, а воочию, когда человек даже в ущерб себе выручает товарища. А ведь ребятам было всего ничего: по восемнадцать-двадцать лет!.. Гордость за этих комсомольцев полнила мое сердце.

Пробирались с остановками всю ночь. Ни одного человека не потеряли. К рассвету очутились на крутом берегу оврага. На дне его было много льняной тресты. На ней и отаборились. Легкораненого сапера оставили наверху часовым. Разожгли маленький костер. Натопили воды и сварили двухсотграммовую пачку пшенной каши. В общем, смазали рты.

У меня была топографическая карта и компас. До линии фронта я насчитал километров пять. Решили пробиваться к своим. Настроение у ребят было боевым. Дождемся, мол, ночи, вышлем разведку и потопаем. Иначе как «потопаем» наш марш назвать было нельзя: у кого лыжи, у кого костыли, у другого самодельные снегоступы из палочек. Но у всех полно боеприпасов и исправное оружие – бой дать мы были готовы. Размечтались в тишине и безветрии. На северном склоне оврага, на солнцепеке, чернели лысины оттаявшей земли. Пахло весной и сыростью. Небо удивительной голубизны…

– Тревога! – посвист сверху.

Вот тебе и «потопали»!.. Приготовились к бою, последнему своему бою. Положение наше крайне осложнялось тем, что располагались мы на дне оврага, как в мышеловке. Вложили запалы в гранаты, сдвинули предохранители автоматов, взвели курки винтовок. Каждый из нас едва двигал ногами – расползлись по низине. Мысленно простились друг с другом. И думалось об одном: дороже отдать жизнь, не попасть бы в плен.

Я оказался в центре жидкой цепочки товарищей, за грудой комков глины, свалившейся с размытого склона оврага. Оглядел нашу группу: перебинтованные, бородатые, в измызганных халатах с дырами, в растоптанных валенках. В глазах моих боевых молодых друзей решимость биться до последнего. И ни у кого взгляда обреченного!.. Лишь ожидание схватки…

– Принимайте гостей, товарищ батальонный комиссар! – Голос сверху, как гром с чистого неба. И улыбающееся лицо сапера. Помороженные щеки его были в темных струпьях. А рядом скуластый, светлобровый Ефим Бабиков – разведчик. Командование не забыло нашу группу. Это незыблемое товарищество отличало в МВДБ всех, начиная от комбрига и кончая рядовым бойцом. Верность долгу, комсомольская энергия, ненависть к захватчикам – вот климат в среде десантников вашей части».

Об этом патриотизме с гордостью пишет Сергей Андреевич Суслов. Даже в самом отчаянном положении комсомольцы-добровольцы оставались честными перед своей совестью. Сергей Андреевич учительствует ныне в селе Кстинино Кировской области. А весь тот рейд по тылам Демянского котла провел в боевых стычках, засадах, лихих налетах на гарнизоны врага. Человек он наблюдательный, с хорошей памятью. Его воспоминания, пожалуй, исчерпывающе точно рисуют условия похода группы десантников из-под Черной к болотам Невий Мох.

«Часов в девять вечера 3-й батальон выдвинулся на север от болота Гладкое. Сосредоточились для преодоления охраняемой немцами дороги. Должен заметить, что наши десантники были грозой для тыловых частей фашиста в котле. – Почти весь поход сапер Суслов был при штабе батальона и знал многое из наметок руководства. – Нам говорили, что демянская дорога наше главное препятствие в переходе к старой базе. По ней немцы курсировали от Демянска в сторону Старой Руссы, к Рамушеву. Они долбили нашу оборону, чтобы пробить коридор из котла на Старую Руссу.

Командир нашего батальона И.Ф. Булдыгин не решился сразу форсировать большак и углубляться в лес за речку Явонь, в направлении болот Невий Мох. Капитан был осмотрительным человеком. Приказал разведчикам прощупать подходы и саму дорогу. Мы и так уж потеряли многих за месяц боев в тылу фашиста: не напороться бы на засаду!..

Подобрали группу из одиннадцати наиболее здоровых лыжников. И я в их числе.

– Выберите кратчайший путь через зимник! Постарайтесь открыть немецкие засады. Остерегайтесь «кукушек»! – Капитан Булдыгин всегда растолковывал задание до мелочей. – Побывайте на той стороне и лишь потом гоните ко мне связного.

– И не зарывайтесь. Лихость не всегда добродетель, – счел нужным добавить комиссар Г.И. Лукин. Он, как мне тогда казалось, излишне бравировал своей осторожностью. В батальоне он выглядел блекло. Его осторожничанье часто граничило с боязливостью, если не сказать строже, хотя выдавалось оно как забота о судьбах десантников.

– Смелый там найдет, где робкий потеряет! – уточнил с ободряющей усмешкой Иван Феофанович. Велел вернуться к 22–00.

Старшим группы назначили младшего лейтенанта Владимира Федоровича Синельникова, командира 2-го стрелково-парашютного взвода, толкового коммуниста. Вел он нас медленно, с частыми остановками. «Точно выполняет комиссарский наказ!» – посмеивались ребята.

По обледенелым валам угадали: дорога. Залегли по сигналу старшего. Большак в темноте опустел совсем – парашютисты отучили гитлеровцев свободно маршировать по тыловым трактам. Захватчики могли ездить только днем и то в сопровождении бронемашин, а иногда и танка.

Легко, без шума пересекли ухоженную дорогу. Лыжи мы сняли и несли на себе. Снег возле зимника почти весь растаял. Ничего опасного не заметили. И наш командир тоже. Скучились по знаку его.

– Благостная тишина! – говорил он вполголоса. – Не нравится такая благодать. Рассыпанным строем пойдем дальше.

Чей-то смешок:

– Как велел наш комиссар!

– Разговоры! – командирски рявкнул Синельников.

Молча углубились в сосновый бор, ближе к речке Явони, на пологий взгорок – ничего и никого. Тишина. В верхушках леса шелест и шепот, как всегда слышится ночью. Вот уже метров триста от дороги. Мы встали на лыжи. Спокойно вокруг. Удача явно клонилась в нашу сторону. Младший лейтенант условно постучал палкой по сосне: сбор!

Снова съехались. Оживленные шепотки. Покашливание. И Синельников чувствовал себя свободнее.

– Путь открыт, ребята! Кто пойдет к Булдыгину?.. Разве… – Не договорил! Ударили автоматы.

Выстрелы в ночной тишине обрушились громами. Немцы, охранявшие зимник, засели на деревьях и выследили разведку. Завязался бой. Стреляли по звукам и огневым вспышкам. Враг применял трассирующие пули, указывая своим цели. Бил он разрывными. Как указывает Виктор Иванович Медведев, бывший тогда в разведке на лесную дорогу, «немцы и финны сверху поливали перекрестным огнем парашютистов. С жестоким упорством достреливали раненых. Разрывные пули раздирали навылет тела…»

Командир разведгруппы В.Ф. Синельников послал предупредить Булдыгина, но гонца подстрелили на обочине дороги.

– Ребята, гранаты в ход! – приказал командир. Ахнули взрывы – эхо заполнило темный лес. Владимир Федорович полагал: звуки боя услышат в батальоне!.. Он решил штурмом взять тракт и вернуться на южную сторону, откуда пришли в это пекло.

Грохоту наделали много, но вырваться из ловушки не удалось: гибли люди.

В разведке был и помощник командира саперно-подрывного взвода Андрей Алексеевич Поносов. Смелый парень из Воткинска. Все рассказывал про свою мать, что осталась на улице Советской в доме 131. Он так часто поминал про это, что в памяти С.А. Суслова до сих пор держится адрес.

– Побегу, ребята, не скрываясь. Поняли? – Поносов повернул лыжи в сторону дороги. Он видел, что Синельникова ранило в ногу. Тот пока ходил от сосны к сосне, но с трудом. Кому-то нужно сообщить капитану о засаде.

– Отвлеку «кукушек» на себя. Поняли? А вы – ходу!.. Если что, матери напишите…

Размытые эхом долетели из-за дороги глухие разрывы гранат. Разведчики посчитали: «Товарищи штурмуют зимник!» Добежал-таки Поносов.

Но риск Андрея Алексеевича оправдался не во всем. Он рванулся под выстрелы, и враг сосредоточил внимание на нем. Но охранники не спускали глаз и с оставшихся. «Кукушки» не давали возможности поднять даже головы. Шевельнулся за сосной – выстрел!..

И парашютисты не зевали – не одну сосну очистили от снайперов неприятеля. Раненый немец свалился с дерева в снег, кричал, как ушибленный заяц, тонко и пронзительно. Мороз по коже!

– Товарищ командир, сил моих нету слушать! – Десантник Михаил Плаксин потеребил Синельникова за рукав. – Перевязать бы…

– Пусть верещит! – сердито одернул Плаксина младший лейтенант и заскрипел зубами, поглаживая раненую ногу. – Свою башку не подставляйте!»

Сестра Плаксина Лидия Васильевна пишет из города Лузы Кировской области:

«Горько думать: два брата ушло на войну, как в воду канули. Ни весточки, ни словца. И где могилы – поди узнай!.. Старший брат Василий как ушел в 39-м, так и остался где-то под Могилевом. Через десять лет случайно встретился однополчанин. Говорил: «Вася в разведку пошел в сорок первом и нарвался на мину – в прах! Похоронки тогда писать некогда было…»

Семья у нас крестьянская, честная, работящая. И Миша, второй брат, был удалой на работу. Поблажек себе не давал. Призвали на фронт в ноябре 1941 года, повестку принесли на лесозаготовки, деревья валил… Из-под Москвы письмо было, в январе 1942 года. И частушку Миша прислал. Мол, сам сложил: «Все ходил я в чисто поле и любил поработать, видно, чуяло сердечко, что мне дома не бывать». И приписка: «Ну, сестрица Лидия, гуляй за себя и за меня, но честно!»

А с Мишей рядом был наш односельчанин Плаксин Александр Федорович. В конце зимы сорок второго прислал домой весточку, в госпиталь, дескать, попал, а Мишуху оставил живым-невредимым. А дальше – глухая ночь. На все сорок лет… У Миши теперь целая дюжина племянников – да он не услышит их, не порадуется. Будь проклята, война!»

А тогда, с рассветом, фашисты обзавелись пулеметом, и положение разведчиков крайне осложнилось.

«Каким-то манером нам все же удалось оторваться от противника. Затаились в маленьком ельнике, – вспоминает С.А. Суслов. – Дожидались Поносова. Надеялись, что жив. Возможно, добежал до батальона, приведет помощь, принесет азимут на выход. Звуки ночного боя обнадеживали нас…

Передышка в чаще была очень кстати – ухлестались за ночь на лыжах, изнервничались до предела в беготне под выстрелами.

Тишь да гладь, как говорится. За дорогой виднелась прогалина с черными плешинами. Там уже прыгали грачи. Суслов очень подивился: только что утихла пальба, а птица тут как тут.

Владимир Федорович Синельников перетягивал ремнем раненую ногу, приспосабливал еловую палку вместо костыля.

– Батальон явно отошел от дороги. – Командир кривился от боли, прислушивался, оглядывался. – Одним придется рассчитываться с фашистами!

Парашютисты согласились с младшим лейтенантом. О выходе к своим без приказа – дело происходило, пожалуй, не так уже далеко от передовой линии фронта – никто не заикнулся. Они усвоили твердо свое предназначение: бить захватчиков! Мысли были только о нападении на фашистов.

– Фрицы! – закричал часовой.

И вовремя, метрах в семидесяти от парашютистов показались немецкие солдаты. Шли они осторожно, из-за деревьев выглядывали робко, редкой цепью обкладывали десантников. Разведчики Синельникова стреляли прицельно. Вражеский строй начал огибать их укрытие. Лыжники усилили огонь. В ход пошли гранаты. Командир сшиб из винтовки фашистского офицера – наземь скатилась мохнатая шапка. Поддерживая себя самодельным костылем, Синельников поднялся и закричал:

– Комсомольцы, вперед! – Попрыгал навстречу вражескому огню.

Разведчики подхватились – за ним. Кто не мог подняться из-за ранения, те стреляли, лежа в снегу.

И немцы, потеряв своего командира, попятились. Сбоку от дороги хлестнул длинной очередью фашистский пулеметчик. Парашютистам снова пришлось укрываться за деревьями. Весь день прошел во взаимной охоте».

«На склоне дня младший лейтенант В.Ф. Синельников разбил оставшихся лыжников на звенья. Старшим назвал азимут.

– А тебе, Михаил, вести на север раненых, к болоту Невий Мох, – приказал он Плаксину.

Простились ребята и украдкой покидали место боев возле зимника из Демянска, – пишет С.А. Суслов. – К вечеру в нашем звене осталось четверо. Недалеко от дороги в бурю свалило ветром кривую сосну. Под корнями ее, в ямке, оборудовали боевую ячейку. На двоих с сержантом Петром Егоровичем Сидоровым у нас было шесть гранат и автомат с запасом патронов. Мы решили не удаляться от места прорыва, надеясь, что батальон ночью вновь пойдет через дорогу.

На зимнике было оживленно: двигались автомашины, проходили группы вражеских солдат, прочадил танк, оставив в сосняке грохот и вонь отработки. Пробегали легковушки, камуфлированные черным и белым. Так и чесались руки швырнуть в них гранату. Ребята из взвода связи, каким-то чудом оказавшиеся в соседстве, метрах в двадцати пяти от нас, сигналили: «Рванем!» Четверо против целой своры – пустой риск. Однако дождались своего часа.

На зимнике, как принято было у немцев, на время обеда устанавливалось временное затишье. Из-за снежного увала увидели одинокий бронетранспортер, он медленно двигался, мотор сипел, чихал, дымил. Сержант Сидоров махнул связистам: «Берем!» А там знакомый радист Вася Исупов, горячий паренек из Кирова. В ответ сигналит: «Айда!» Кинулись к шоссе. Так оно значилось на картах. Четыре гранаты ухнули одновременно. Наверное, много для одной машины: азарт! Бронетранспортер загорелся и взорвался. Три немца побежали от него – не ушли далеко от пуль. Перемахнули мы на лесную сторону, дальше от фронта. К месту взрыва уже спешили немецкие автоматчики. Урчал мотор мотоцикла. У меня слетела лыжа, нагнулся – очередь прошила верх меховой куртки и распластала маскхалат.

Куда подевались связисты – не видел. Из этой стычки живыми убрались лишь мы с Сидоровым. У сержанта был компас. Решили отыскать базу на болоте Невий Мох. Ночь – наша стихия. Вышли к речке с крутыми берегами, кажется, то была Явонь при впадении в Полу. Царапались и ползли вверх минут сорок, если не больше. На обрыве обнаружили раненого и обмороженного десантника. С ним второй, еще беспомощнее. Это все, что осталось от группы разведчиков 1-го отдельного парашютно-десантного батальона капитана Жука И.И. Остальные погибли в схватке с немецкой засадой охранников СС. На снегу валялись трупы фашистских солдат. Своих товарищей десантники, пока были еще силы, сложили горкой перед собой. И мертвые они сражались!

Десантник рассказал, в светлое время немцы подходили к нему вплотную. Товарищ лежал без памяти. У него не осталось ни патрона. Он был изранен так, что не мог поднять руки для удара финкой. Фашисты долго рассматривали его, как чудо, трогали куртку, сняли вещевой мешок, отобрали оружие. Гергетали по-своему. Десантник запомнил одно слово: «Тод». Сержант Сидоров тут же перевел: «Смерть». Гитлеровцы не добили советского парня. Обрекли его на мучения и медленную смерть в снегу…

Четверо суток двигались по компасу, пока вышли к лагерю раненых. Петя Сидоров с искалеченным плечом. У меня была ранена нога и обморожены пальцы руки и обеих ног…»

* * *

Мой однокашник и фронтовик, писатель из Одессы Юрий Усыченко, некогда напел мне песню:


Повторится закат, повторится звезда

                            предвечерняя,

Только годы, как вьюга, наши следы замели,

Нам ни славы не нужно, не нужно прощения,

Мы из старой мансарды в печальную песню ушли.


Вспомнилась эта песня, когда читал исповедь бывшего парашютиста Василия Михайловича Исупова.

Остался Вася двух лет без матери. Отец еще раньше умер от тифа. С малым братом жил у бабушки, тому было на два года больше. Бабушка арендовала клок земли: кусок хлеба, ведро картошки свои…

«Бабушка умерла, когда я учился в 5-м классе, – написал мне В.М. Исупов. – Брат уехал в Киров. И остался я в двенадцать лет один в доме. Работал в колхозе – поле, луг, ток. А зимой учился. Стирал и штопал одежду, хлеб пек и дрова готовил – все сам. А потом ФЗУ, стал электромонтером и комсомольцем.

Комсомол же направил меня в МВДБ-1 как активиста Осоавиахима. Закрутила на четыре года военная вьюга: Демянск, Северный Кавказ, Кубань и Украина, Молдавия и закордон – Румыния, Венгрия, Чехословакия. Да вдобавок горный хребет Большого Хингана и безводные степи Маньчжурии. А брат погиб на войне в 43-м. Боль головная – моя память войны. Смерти я не боюсь, как не боялся ее и на фронте. Внукам теперь показываю фронтовую газету «Советский боец», где напечатана статейка «Корректируя огонь…» Про меня писано, про битву на Днепре, про награждение меня орденом Красной Звезды.

Таким людям, которые прошли всю войну, которые действительно бились с фашистом, им безо всяких комиссий можно давать инвалидность любой категории. Кто представляет войну, как в телевизоре ее показывают, тому никогда не понять, что такое бой и атака в огне…

До конца жизни не смажутся в памяти картины демянских лесов и болот. Там получали первую армейскую выучку. Сдавал до войны пробу на разряд монтера, а в котле под Демянском – на разряд солдата.

Крутой замес вышел при переходе демянской дороги. Она лежала будто бы поперек нашего горла. Настроение было не очень: неудачи на юге котла. Крутая, жестокая замесь…

Тут бы комиссару подбодрить свою комсу – где там! Бродит, как сыч надутый, все молчком да молчком. В батальоне полного состава до каждого бойца дойти трудно. За сорок дней рейда мы в 3-м отдельном батальоне недосчитались десятков и десятков парашютистов: от роты – отделение, от взвода – единицы. Каждый стал, как говорится, на виду. И узнали комиссара Лукина – груб до невозможности, заносчив не по рангу да и, по правде говоря, боязливый. Смотрит на тебя, как сквозь стекло. Мне думалось тогда: Лукин презирает! Не могли меня сломить ни голод, ни холод, ни лишения – закалило детство и научило беду бедовать. Может, это и ему не глянулось?..

Иное дело – комбат. Общительный человек, как родной брат. Строгость в нем была, не покривлю душой. Дак без строгости в армии нельзя. Армия – не посиделки с девками!

И вот надо же – погиб. Было это вечером. Темнота осела в лесу. Он вел группу к пересечению зимника с просекой. Окончился сосняк. Наметив ориентиры, рассыпались в цепь и залегли в мелком кустарнике, Булдыгин выслал разведку. Ближе к полночи за просекой послышался отдаленный грохот гранат. И нас немцы обнаружили – пулемет заработал. Правда, не прицельно, а голову не поднять. Режет кустарник, как лобогрейкой! Трассирующими, паразит, шпарит, не пускает за зимник. По цепочке команда: «Отходи в лес!» Правильнее сказать бы – отползай. А тут сбоку «кукушка» объявилась: жик да жик!.. Кто чуть зазевался – готов. В снегу ползешь – с собой оружие, за плечами – «сидор». Да еще лыжи с палками волочишь. Буравишь канаву, гладя брюхом землю.

Отпахали до леса – вздохнули. Кто-то кричит: «Комбата убило! Комбата срезало!» Отличил голос Лукина: «Быстрее! Быстрее в лес! Командиры, уводите людей!» И потянулись группки лыжников снова в пойму речушки, как нам сказали, Ладомирки. Азимут дали на запад. Такой приказ передали из штаба МВДБ-1. Похоронили Булдыгина или нет – нам не докладывали, хотя ребята поминали его не один раз. Прекрасный был комбат».

* * *

Из наградных материалов архива Министерства обороны СССР:

«Булдыгин Иван Феофанович, капитан, командир 3-го отдельного батальона 1-й МВДБ, рождения 1909 года, член ВКП(б) с 1931 года. Ранее был награжден орденом Красной Звезды за отличное выполнение боевых заданий на фронте борьбы с белофиннами.

При атаке на Старое Тарасово батальон Булдыгина нанес основной удар. За счет внезапности противник был выбит из деревни. При этом истреблено до двух рот неприятеля, взорваны два дзота, сожжены две машины, разгромлены и уничтожены склады имущества врага, располагавшиеся в сараях. Подорван склад боеприпасов.

При переходе через дорогу в районе Игожева капитан Булдыгин возглавил отряд, выполнявший роль заслона. И не отошел под напором фашистов до тех пор, пока не перешла дорогу вся группа десантников. Создавая проход основным силам парашютистов, заслон под командой Булдыгина уничтожил свыше 70 солдат и офицеров немцев, захвачены 8 автомашин, подбита бронемашина.

В этом бою геройской смертью погиб капитан И.Ф. Булдыгин. Вражеская пуля срезала комбата, когда он поднимал бойцов в очередную атаку».

«Кузнецов Павел Яковлевич, красноармеец, минометчик 3-го отдельного парашютно-десантного батальона 1-й МВДБ, рождения 1911 года, из Удмуртии, Корокулинского района Новоселевского сельсовета, деревня Казановка.

При наступлении на деревню Старое Тарасово минометным огнем он прикрывал подразделения и поддерживал атаку. Враг накрыл расчет, и Кузнецов был контужен, но стрелял по немцам до последней мины. Уйдя незаметно от врага, он доставил оружие командиру, а затем находился в засаде. Когда рота поднялась в атаку, Кузнецов пошел впереди и вместе с другими лыжниками поражал фашистов.

При переходе демянской дороги был в расчете боевого охранения, метко сразил вражеского пулеметчика, чем способствовал роте уйти из зоны поражения…»

«Сидоров Петр Егорович, старший сержант, командир отделения 3-го отдельного батальона 1-й МВДБ, рождения 1916 года, кандидат в члены ВКП(б). Дважды ранен. Домашний адрес: Молотовская область, город Березники, станция Солеварни, ул. Ленина, д. 23, кв. 6.

Старший сержант неоднократно находился в составе заслонов и прикрытий по пропуску через дороги и просеки батальона и в целом бригады. Будучи в разведке, он доставил данные о движении колонны автомашин противника. Рота поднялась по тревоге. Сидоров принял участие в бою. Разбили 2 автомашины и захватили важные штабные документы. Уничтожено до 20 фашистов.

Будучи сам дважды ранен, Сидоров П.Е. обнаружил на пути следования к своим раненых бойцов 1-го отдельного парашютно-десантного батальона, которым угрожала смерть. Немецкий офицер с солдатами пытался захватить раненых в плен, но т. Сидоров лично уничтожил фашиста, остальные разбежались. Спасены Понагушин Петр Павлович, боец 1-й роты, 1-го батальона, а второго фамилию он не помнит».

* * *

Третий батальон, наткнувшись на сильные укрепления немцев у дороги, отклонился от заданного маршрута, ушел в соседний лесной массив, ближе к Старым Ладомирам. Остатки 1-го отдельного батальона, зенитно-пулеметной отдельной роты, связисты и саперы, не получив поддержки соседей, вместе с группой 204-й ВДБ также отошли на юго-запад, к Варыгиным хуторам.

Колонна 2-го отдельного парашютно-десантного батальона, а с ней политотдельцы, медики, артминдивизион, попав под губительный огонь шестиствольного миномета и избегая напрасных потерь, свернула на юг.

Руководство группой десантников разослало гонцов с приказом направиться в район лесного урочища между деревнями Аннино и Залесье. Его приняли комиссары Никитин, Лукин, комбат-2 Тимошенко.

Дольше всех бились за овладение демянской дорогой десантники 4-го отдельного парашютно-десантного батальона, ведомые комиссаром М.С. Куклиным, и разведчики П.Ф. Малеева. Бились врукопашную, забрасывали гранатами бронетранспортеры, поджигали термошариками автомобили и передвижные радиостанции…

Бой затягивался. Обе стороны несли большие потери. Ожесточение владело противниками: советские парашютисты яростно прокладывали путь к старой базе, а фашисты, оберегая свою главную дорогу в котле, защищались с остервенением и упорством. Они стянули к месту прорыва силы из Аркадова, Бобкова, вызвали подкрепление из Демянска и Пенно. Перевес врага стал ощутимым.

Комиссар Куклин связался по рации со штабом МВДБ-1, доложил обстановку.

– Сосредоточиться под Аннино! – приказал комбриг Тарасов.

Куклин, комроты Малеев и начштаба-4 Оборин накрылись плащ-палаткой, осветили топокарты фонариками, отыскивая указанный Тарасовым населенный пункт. Оказался юго-западнее участка дороги, где шла перестрелка.

– И другим отрядам, наверное, не удалось проскочить. – Куклин сосредоточенно намечал маршрут движения.

– Иначе зачем менять азимут? – вставил Оборин.

– Выходить к своим Тарасов намеревается по западному обводу котла – вот зачем! – предположил Павел Малеев. Он был ранен, и голос у него осип. – Мне нужно срочно к штабу!..

Они могли лишь догадываться о планах командования, не зная шифрограммы начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Н.Ф. Ватутина, адресованной комбригу Н.Е. Тарасову: «Переходите фронт участке Погорелицы – Николаевское». Перенацеленность движения десантников на запад вытекала из этого указания командования фронта.

Дали сигнал на отход.

Комроты П.Ф. Малеев не нашел своего помощника Ефима Бабикова, но дожидаться не стал.

– Если прибьется к тебе, Михаил Сергеевич, дай, пожалуйста, азимут на Залесье. – Они похлопали друг друга по плечам.

Враг, ощутив ослабление натиска парашютистов, прибавил в настырности. Его группы просачивались в тыл со стороны Аркадова, и лыжникам никак не удавалось избавиться от преследователей.

– Михаил Сергеевич, разрешите нам задержать фрицев? – Комсорг батальона Иван Новиков указал на Василия Иванова и Петра Пимшина.

– Постарайтесь, товарищи! – Куклин, превозмогая боль и слабость, указал ребятам, где лучше занять позиции.

Комсомольцы укрылись позади отходивших колонн. Новиков и Пимшин из-за бугра стреляли по видимым целям и по звукам. Василий Иванов выдвинулся левее их, облюбовал большой пень, залег между корнями. Молоденькие сосенки маскировали его сверху. Он короткими очередями автомата охлаждал пыл торопливых солдат противника.

На марше Оборин доложил комиссару Куклину о том, что часть батальона все же прорвалась через шоссе. Нет среди отходивших к Варыгиным хуторам и группы младшего лейтенанта Ваника Степаняна.

– Новый азимут не знает! – сокрушался начштаба.

– Мне сообщил Гречушников, что Иван Косарев с отделением перебежал дорогу. Если со Степаняном увидятся, вместе найдут старую базу.

Позади колонны стрельба не замирала – заслон жив! И это обнадеживало обоих командиров: враг не настигнет!..

Ефрейтор Василий Иванов по звукам определил: фашисты окружают Новикова и Пимшина.

– Ребята, уходите! – крикнул Василий не таясь. – Прикрою!

И комсорг Новиков, и старший сержант Пимшин не раз за время рейда по тылам немцев убеждались: сообразителен и ловок комсомолец из удмуртского села Таганово. На такого можно положиться! Углубившись в лес, они еще долго слышали злое тарахтенье автомата Иванова…

«Василий Петрович Иванов перед самой войной был сотрудником милиции на станции Балезино. Был веселым, спокойным человеком. Наша бабушка всегда гордилась единственным сыном. – Это строки из письма Иванова Н.А. из Ижевска. – До самой смерти она ждала своего Васеньку. А жена Агния Андреевна всю войну проработала трактористкой. И после войны все надеялась: объявится муж! Да, видно, не судьба…»

Перебрались через ледяные валы на северную сторону шоссе разведчики во главе с Ефимом Бабиковым. Они-то и помогли батальонному комиссару А.И. Сергееву вывести раненых и обмороженных парашютистов в лагерь на болоте Невий Мох.

Главные силы десантной группы Н.Е. Тарасова отступили от демянской дороги на юго-запад и были обнаружены авиацией фронта 2 апреля 1,5–1,8 км северо– и северо-восточнее Старой Ладомиры, в непроходимых трущобах хвойных лесов.

«Штаб Северо-Западного фронта. Курочкину.

Попытка прорваться через демянскую дорогу на болота Невий Мох успеха не имела. Отошел в район леса, 3 км северо-западнее Игожева. Люди крайне утомлены. Прошу питания рациям, перевязочного материала. Посадите санитарный самолет У-2 для Мачихина.

Латыпов, Тарасов, Дранищев».

– Прокладывайте лыжню на ту сторону болота Дивий Мох! – приказал комбриг Тарасов разведке Малеева. А исполняющему обязанности комиссара бригады Ф.П. Дранищеву рекомендовал заняться питанием личного состава. К тому времени в районе озера Гладкое была подготовлена посадочная площадка для приема самолетов.


Часть седьмая


Комиссары

Свой добрый век мы

прожили как люди

И для людей.

Георгий Суворов


Комбриг Тарасов и бригадный инженер Григорий Жгун, исполняющий обязанности начальника штаба, сидели на ворохе елового сушняка, накрытого плащ-палаткой. Перед ними – топокарта.

Командиры и комиссары стояли вокруг: Иван Тимошенко, рука на подвязке, Андрей Калиничев, Михаил Куклин, голова в бинтах, Георгий Лукин, Андрей Хуторной…

Докладывал Федор Тоценко. Рядом с ним, опираясь на толстую осину, комиссар 204-й ВДБ Дмитрий Никитин. Снял шапку, и ветерок шевелил его седоватые волосы. Плечо в плечо держались подполковник Латыпов и начальник особого отдела Борис Гриншпун. До них долетал хрипловатый говорок Тоценко:

– Основные силы нашей группы дислоцируются в районе Варыгиных хуторов и один-два километра южнее их. Личный состав уточняется, но не менее тысячи человек…

– Булдыгина нашли? – спросил Жгун.

– Похоронили в балке возле отметки 80,1. – Тоценко вопросительно посмотрел на Тарасова. Тот водил карандашом по карте. Лицо нахмурено. Луч солнца, проникший сквозь крону сосны, светлым пятном лежал на его мятой шапке.

Никитин подступил ближе к Тоценко, заглянул в его карту.

– В сторону Полы лыжни разведали?

– Малеев еще там, товарищ полковой комиссар. Прислал донесение: редкие заслоны обнаружил. Южнее Аннино, юго-западнее Залесья дорог нет и врага нет. Болота и низинные луга. Сломить противника возможно наличными силами. Между Аннино и Залесье широкое поле, а дальше на запад – мелкий березник, край болота…

Жгун, делая пометки на карте, уточнил:

– Лыжники пройдут без помех?

– В Михалево батарея тяжелых минометов.

– На выходе из леса, ближе к зимнику на Залесье, вышка с пулеметом, – заметил Никитин.

– Подорвать можно? – Тарасов устало глядел на карту.

– Не можно, а нужно, товарищ комбриг! – вмешался Гриншпун.

– Еще один стратег! – Тарасов вскинул голову, и луч солнца захватил его рыжеватую бороду. – Ты лучше поискал бы мерзавца, который завел в ловушку под Черной!..

– Ищем! И найдем! – сердито парировал укол Гриншпун.

– Проход удобен, товарищ комбриг, – дополнял Тоценко свой доклад. – Со стороны Аннино нужно отвлекающий удар…

Федор Иванович Тоценко замещал теперь начальника оперативного отделения штаба бригады и по-прежнему ведал всей разведывательной работой группы десантников.

– Дмитрий Пантелеевич, поглядите. – Тарасов повел карандашом по топокарте. – Если такими маршрутами между населенными пунктами Аннино – Залесье?..

Комиссар 204-й ВДБ внимательно осмотрел линии, стрелки, пометки и медленно сказал:

– Форсировать Ладомирку… Одолеть два зимника, прежде чем выберемся на чистое место прорыва… Укрепления на Ладомирке обнаружены, товарищ Тоценко?..

– Нияк нет, товарищ полковой комиссар. Заслоны на пересечениях. Патрули на зимниках…

Никитин ниже наклонился над картой, усеянной значками, цифрами. Сплошное зеленое поле, пронизанное синими жилками речушек, покрыто голубыми каплями озер и стариц. По ним, через них лыжникам бежать, тратя последние силы… Но иного выхода нет!

– Согласен, товарищ Тарасов. К своим пробиваться южнее отметки Дивен Мох. – Никитин вздохнул тяжело, с надрывом.

Тарасов и Жгун с Тоценно проложили маршруты заранее, но ждали уточнений со стороны начальствующего состава частей и подразделений. Из командиров батальонов не осталось в живых никого на Ладомирке, убиты командиры отдельных рот Серебряков, Павлов, Охота…

– Есть предложения на выход? – Тарасов и за ним Жгун поднялись. – Не слышу! Тогда слушайте боевой приказ. Четвертый батальон идет правым флангом, прикрывает группу со стороны Михалева и Аннино. Третий батальон – левый фланг. За вами, Лукин, уничтожение вышки с пулеметом. По центру идет Тимошенко, штаб, политотдел, все остальные службы и подразделения 204-й ВДБ. Начальнику штаба обозначить стыки, уточнить сигналы и азимуты сбора. Вопросы есть?.. Нет вопросов. Начало движения 23–00.

– Как там Мачихин? – Комбриг оборотился к Гриншпуну. Тот все еще сердито ворошил свои черные волосы и что-то шептал Латыпову, очевидно, жаловался на грубость Тарасова.

– Терпит комиссар, – коротко отозвался он.

– Надия на продукты е? – спросил Тоценко, складывая карту.

– Надежда на бога! – отрывисто кинул Тарасов и заговорил с Никитиным о состоянии подразделений 204-й ВДБ. Холодок отчужденности между руководством 1-й МВДБ и 204-й ВДБ не растопили боевые схватки в Игожево и на демянской дороге. Тарасов задавил в себе обиду и упрек, надеясь на быстрое расставание по выходе из тыла. Но по его действиям и настроению легко было догадаться: комбриг очень желает поскорее избавиться от непрошеного «довеска» в виде малоспособных подразделений воздушно-десантной бригады. Они остались без связи со своим штабом, без тылов и снабжения, как иждивенцы 1-й МВДБ. Комиссар Никитин болезненно переживал случившееся и старался не обострять отношений с командованием десантной группы.

А судьба лыжного десанта под Демянском клонилась к драматической концовке. В сверхпредельных испытаниях быстро и до конца раскрывался там человек, мера душевной его прочности.

Комиссар Александр Ильич Мачихин представал в глазах парашютистов в разных ракурсах, как определили бы кинематографисты.

«Александр Ильич был выше среднего роста, лицо – кровь с молоком. Волосы черные, под «ежик». Курил трубку. Голос молодой, звонкий. Всегда подтянут. Хорошо ходил на лыжах. – Так описывает Мачихина москвич Степан Иванович Козлов. – В рейде обычно комиссар пробегал вдоль колонны, разговаривал с бойцами. «Давай, давай, славяне, не отставать, скоро привал». Говорил он со всеми уважительно и требовательно. Любил самостоятельность. В критических ситуациях действовал решительно, не остерегаясь последствий, без оглядки на начальство. Я поражался его самообладанию и уверенности в своих силах, убежденности в правоте своих поступков».

А вот мнение другого москвича, Виктора Петровича Журавлева:

«Комиссара Мачихина я знал как человека большой души. В нем сочетался кремневый характер с любовью к людям, с чуткой партийной совестливостью. Когда комиссар был ранен, то я видел, что несколько раз к нему подходил командир бригады Н.Е. Тарасов и в отношениях их не было враждебности. А ведь Мачихин, как мне известно, не один раз поправлял командира, вмешивался в его действия. Они не раз спорили до хрипоты. Комиссар убеждал Тарасова. И тот, имея крутой норов и откровенное властолюбие, вынужден был смиряться. Как-то вышло так, что почти весь период рейда по тылам я был рядом с комиссаром, выполняя много его поручений. Нет, что ни говори, мужик он был правильный!»

«Комиссар бригады А.И. Мачихин проявил исключительный героизм, – пишет из Житомира бывший командир роты И.С. Зайцев. – Будучи тяжело раненным, он в течение 9 суток еще руководил частью. Бойцы тянулись к нему…»

А вот суждение М.И. Селиванова из деревни Малые Колесники Пермской области:

«Я, как бывший танкист, водитель машины, старший сержант, был зачислен сперва в автовзвод и занимал должность помкомвзвода. Когда бригада десантировалась на лыжах в тыл врага, меня перевели в комендантский взвод. Там было много шоферов. И мы воевали с фашистом, как другие парашютисты, винтовкой, штыком, гранатой. А под Тарасово до кулаков доходило!..

Первая попытка пробиться к своим была неудачной. Кто в том виновен, не нам судить. Мы частично заняли уже немецкие окопы и землянки, но фрицы очухались и вытеснили нас. Мы откатились обратно в лес, и опять с потерями. И тут еще комиссар с перебитыми ногами. А фашист наседает. Минометы его, как злые собаки, так и гавкают. Мины вырывают из строя одного за другим наших товарищей. Комиссара бригады потащили на плащ-палатке политотдельцы и несколько бойцов…

Полоснул я по ретивым фрицам, что сунулись было на поляну за комиссаром, и Мачихина отвезли в безопасное место. Санитары поправили повязки. Дело ночное, не до аккуратностей!»

Тот же момент отражен и в письме Я.И. Катаева из поселка Коса Кировской области:

«Выполнив приказ по связи с 4-м отдельным батальоном, я догонял бригаду, уходившую из зоны обстрела. Шел лыжным следом по-быстрому. Впереди, чувствую, жарко: пальба, крики, стоны. На поляне в редком сосняке густо рвались мины. Да так часто, как в ливневый дождь капли. Наших было погублено много. Тут я заметил в снегу волокушу и человека на ней. Петляя по-заячьи, добрался до нее. Комиссар! Двое ребят уткнулись головами в снег – убиты. Неживые еще пять – стропы у них в руках. Тащили волокушу. Мачихин молчал. Тащить его одному очень трудно: снег выше колен, мокро. Сгибаясь почти до земли, тяну изо всех сил. Комиссар очнулся: «Кто такой?» – «Это Катаев, товарищ старший батальонный комиссар». Он опять потерял сознание. Я бросил лыжи и пополз по-пластунски. Вещевой мешок и куртку посекло осколками мин. И с другой стороны поляны – немцы. Жарят из автоматов, что стая сорок стрекочет. Мачихин бормочет глухо: «Оставь меня, Катаев… Погибнешь…» А как оставишь, если фашисты – рукой подать. Вижу, за деревьями какие-то люди. Тяну лямку. Впиваются веревки в плечо. Мокрый снег и за пазухой, и в рукавах, и в валенках. Метров пять – остановка. Хватаю ртом холодный снег, остываю маненько. А ко мне бежали уж люди из леса…»

Яков Иванович Катаев переслал автору письмо:

«Днепропетровск, 27 февраля 1975 года.

Уважаемый Яков Иванович!

…Да, действительно, я очутился тогда в тылу немцев в трудном положении. Мне запомнился И.С. Басалык, был у нас секретарем парткомиссии. И еще Б.И. Гриншпун, бывший Ваш начальник, еще кто-то из десантников. Давно ведь было, стерлось в памяти. Я глубоко благодарен Вам за то, что и Вы приняли участие в моем спасении. Низко Вам кланяюсь!

Александр Ильич Мачихин, пенсионер».

Продолжает повествование М.И. Селиванов:

«Ноги комиссара Мачихина запечатали в мешки из-под сухарей, чтобы не отмерзли. Надето было, наверное, десять мешков. Тут командир бригады Тарасов подоспел: «Селиванов, будете старшим! Берите помощников. Доставите комиссара – награжу. Бросите – лично расстреляю!» – «Есть сберечь комиссара!» «Уж больно вы строги, Николай Ефимович!» – сказал Мачихин. А что, Тарасов и расстрелял бы!..

Крепыш Степан Халтурин сохранил силы – подойдет. Еще Казенкин Павел. Хотя и щупленький, а жилистый. Перед заходом в тыл немцев шоферил на машине-стартере, верил я ему. На подмену дали нам Григория Желдубина из 3-го отдельного батальона и писаря Валова Александра. Они таскали на волокуше начальника оперативного отделения штаба Рыбина.

Потянулись сперва за строем. Комиссар в волокуше, лодчонке такой из досочек легких. Ночью мы делали глухой шалаш из веток и сучьев, разводили костер, обогревали комиссара. «Задал вам мороки, ребята!» – смущаясь, говорил он. Вел он себя мужественно. Во сне, бывало, забьется, скрипит зубами от боли. А в сознании когда, крепился мужик. И командовал людьми, как здоровый. «Полплитки шоколада в сутки – вот моя норма», – сразу установил он. Так и ел все дни. Сами понять должны почему: не распечатывать же каждодневно ноги по нужде. Бригада-то все время в движении, в боевых стычках. А самолет после первой неудачи 18 марта все не садился…»

Отклик из Ижевска на ту сорокалетней давности драму, к которой комсомолец-удмурт был близко причастен.

«Нас у отца было шестеро да еще старенький дедушка – семья даже для деревни большевата. – Так пишет сестра десантника Анна Яковлевна Желдубина. – Грише было всего 11 лет, когда он увидел в речке тонущих девочек. Он бросился в воду. Спас одну, а сестренку родную – нет. Камнем пошла ко дну. Учился Гриша всего 4 года: жили мы очень трудно. Отец нам не давал бездельничать, с малых лет трудились, помогали родным. Доставалось больше всех Грише – старший из детей. Он здорово подшивал валенки, быстрее даже отца, плел лапти, вязал носки, прял лен. А в колхозе пахал, как взрослый.

На деревне, считай, не было больше такого заядлого плясуна, как наш Гриша. Начнет выбивать чечетку – залюбуешься. И пел очень хорошо. Среди молодых во всем запевала, организатор.

Поехали как-то за сеном. У дороги горел костер. Пламя бушевало. Две подводы миновали, а третья вспыхнула. Растерялись возчики. Гриша сбросил полушубок и давай им сбивать огонь. Потушили. Потом смехом поминали, кто чем гасил огонь: кто пригоршнями снега, кто так бегал вокруг воза.

Перед войной Гриша работал на станции железной дороги Пычас. На брони был, то есть освобождался от призыва на фронт. А как услышал, что набирают десантников, так и настоял на снятии брони. «Туда сильные и здоровые нужны!» – сказал он жене Александре Прохоровне. Мешок за плечо – уехал…

Есть у меня две открытки от него, с войны. Григория Яковлевича рукой писаны. Одна из Монина, а другая из госпиталя. Вся память…»

Обе открытки со штампами: «Просмотрено военной цензурой» и треугольниками военно-полевой почты. И простые слова: «Тятя и мама, я живу очень хорошо…» А сам Григорий Желдубин ходил в повязках после обморожения в тылу немцев. Вторая открытка из Али-Байрамлы: «Пишу из госпиталя. Ранен в левое плечо. Кость не задета. Живу хорошо, надеюсь на лучшее…»

Из наградного материала МВДБ-1:

«Желдубин Григорий Яковлевич, огнеметчик 3-го отдельного батальона 1-й МВДБ. Рождения 1918 года. Домашний адрес: Удмуртская АССР, Больше-Пудгинский сельсовет, Можгинского района, деревня Телекшур.

Красноармеец Желдубин показал себя смелым и находчивым бойцом. В трудных условиях был выносливым и помогал товарищам. Под интенсивным огнем противника вывозил на лыжах раненого военкома бригады Мачихина и капитана Рыбина. Охранял их в тылу немцев и перевозил до самой посадки в самолет, проявляя храбрость и терпение. Яростно отражал налеты немцев, не щадя своей жизни».

Десантник Г.Я. Желдубин был отмечен медалью «За боевые заслуги», но сам он считал большой наградой доверие: спасать комиссара!

«Раненый Мачихин требовал, чтобы его не отделяли от колонны бригады. Как правило, волокуша с комиссаром находилась впереди цепи. Ее доверяли самым сильным и храбрым десантникам, – вспоминает П.М. Пасько. – Иногда Мачихин тихо просил отвезти его в сторону, выбрать место повыше. Лежа в лодочке, он смотрел на проходивших парашютистов, говорил им бодрящие слова, иногда шутил. Был очень доволен, если его слова поднимали настроение у лыжников.

Все в бригаде уважали мужество раненого комиссара. Он был настоящим коммунистом. Именно такие, как Александр Ильич Мачихин, поддерживали боевой дух в бригаде в самые критические недели рейда по тылам 16-й немецкой армии».

* * *

Бригада парашютистов зализывала раны, полученные при попытке форсировать шоссе Демянск – Старая Русса и речку Явонь. В непролазные леса над речкой Ладомиркой стягивались подразделения 1-й МВДБ и 204-й ВДБ, прятались под вековечными елями и соснами от самолетов врага.

Командование пустило разведку бригады и батальонов в окружающие села – Аннино, Залесье, Михалево, Старые Ладомиры, Тараканицы и Ермаково. Еще и еще раз уточняло силы и расположение противника. Вышло на связь с местными партизанами. Майор Решетняк и фронтовой разведчик Виктор Храмцов снабжали комбрига Тарасова свежими данными о фашистах.

В ельнике, среди болотистых, полузатопленных талой водой низин, на бугре, встретились два комиссара: Мачихин и Куклин.

Александр Ильич был в тяжелом состоянии. Санитары опасались заражения крови. Из врачей остался один Н.В. Попов, но и тот был с 1-м отдельным батальоном на болоте Невий Мох. Мачихину нужен был лазаретный покой, а бригада была все время в рейде, отрываясь от наседавшего противника. Самолет не мог приземлиться: не было посадочной площадки!..

Ни 3-й отдельный батальон, ни отдельная рота А.Д. Дмитриева, ни подразделения 204-й ВДБ – почти никто не смог одолеть укрепления на демянской дороге. Обескровленный 4-й отдельный батальон последним отошел от заледенелых валов у шоссе.

Александр Ильич был осведомлен об этом и остро переживал неудачи.

Комиссар Куклин, принявший командование 4-м отдельным батальоном, получил еще одну рану в бою. Держался на лыжах с трудом. К ремню были привязаны парашютные стропы – Михаила Сергеевича возили два десантника в упряжке. Передвигаться ему не следовало, но он не позволял положить его на волокушу, говорил ребятам, что не представляет себе лежачего парашютиста. Не шло из ума и то, что большая группа десантников батальона во главе с младшим лейтенантом Ваником Степаняном оторвалась от основных сил где-то в лесах под Явонью. Как ребята воюют в одиночестве? Устоят ли перед фашистами? Сумеют ли найти лагерь раненых на Невьем Мохе или же пойдут на прорыв к своим? Оправдает ли звание командира Степанян, за которого он поручился перед партийной комиссией бригады?..

Закинув за спину автомат, Михаил Сергеевич нагнулся над комиссаром бригады.

– Командование Северо-Западным фронтом благодарность прислало, Александр Ильич! Разрешило выход к своим… Ночью выходим на болота Дивен Мох. А там – через линию фронта!..

– Спасибо, Миша… Докладывали мне… С такими орлами, как вы, комиссары, любую задачу решим… – Александр Ильич говорил с перерывами и трудно. Как он признавался позднее, тогда не надеялся на долгую жизнь. Он по-прежнему был завернут, как кукла, лишь руки свободны. Голова покоилась на вещевом мешке.

– У нас, Миша, такие братья-славяне… десантники своего добьются… Горько сознавать, Михаил: за весь рейд – ни царапинки, вдруг в самом конце – осколки вот…

– На войне почти все вдруг, Александр Ильич. – Куклин жестом показал бойцу на свой заплечный мешок. Тот снял его. Михаил Сергеевич порылся в мешке: достал голую ветку рябины. Потом на дне зацепил красные, скукоженные ягодки, подал Мачихину. Одну растер в пальцах – дохнуло летом. Мачихин взял в рот ягоду – терпко связало скулы, сглотнул слюну: спазм давил горло. Пожевал – сладостью отдало…

Глаза комиссаров встретились, в памяти всплыл маленький городок Кировской области осенью 1941 года… Нетель. Их поход за околицу на лыжах. И ветка рябины.

– Поживем, комиссар! – Куклин дожевал ягоду. – Иначе как же победить врага? Кто же его за нас?..

Михаил Сергеевич подал знак, и лыжники натянули стропы: дела батальона звали к себе. Мешок закинули за спину. Куклин приложил пальцы к шапке.

– До свидания, Александр Ильич!

Мачихин все еще смаковал горьковатую от рябины слюну и едва поднял руку на прощанье.

По-весеннему ярко светило солнце, и небо сияло голубизной. И тишина, казалось, на сто верст в округе. Угрюмые ели, обступившие временный бивак десантников, опустили книзу зеленые лапы, отягощенные снежными шапками. Цвенькали синицы.

Старшину Михаила Селиванова, сопровождавшего Мачихина, послали за подполковником Латыповым. Тот вскоре приблизился к стоянке комиссара.

– Извините, пожалуйста… – Мачихин был еще во власти разговора с Куклиным. Боль скрутила донельзя. Слова едва складывались. Александр Ильич гнал от себя отчаяние. – По-прежнему… как комиссар…

Мачихин хотел сказать, что там, на той стороне окружения немцев, он все еще значится на должности, хотя фактически сложил полномочия, но по долгу коммуниста не может освободить себя от ответа за судьбы людей.

Подполковник понял его. Откровенно рассказал, что десантники настолько обессилели, что не смогли сбить немца с демянской дороги, откатились в пойму речки Ладомирки и держатся за счет беспримерного напряжения нервов и воли, что они не ощущают заметной помощи с наружного обвода котла, что вновь потеряна связь со штабом 34-й армии, и самолеты не снабжают лыжников продовольствием…

– Личный состав на пределе сил, товарищ старший батальонный комиссар. Место каждого здешнего парашютиста в госпитале, а не в строю!.. Но идут жестокие бои на западе котла. Нам нужно обходиться своими возможностями и отвлекать врага. Дорогая цена, товарищ Мачихин! Дорогая, но неизбежная, к сожалению.

– Нащупали новый маршрут к своим? – спросил Мачихин.

– Ищем лыжню через болота Дивен Мох.

– А с питанием?

– Комбриг Тарасов приказал Малееву срочно подобрать посадочную площадку на болоте. Из лагеря раненых вывезена уже вторая сотня больных и обмороженных.

– И никаких боевых действий? – В голосе Мачихина горечь.

– Что вы! Бьем немцев. В Сахново, в Пенно, на дороге к Ермаково и Старым Ладомирам… Держитесь, Александр Ильич! Скоро санитарный самолет прибудет… Извините, товарищ Мачихин, спешу на встречу с Тарасовым и Никитиным.

– Прошу вас, товарищ подполковник, пришлите, пожалуйста, младшего лейтенанта Бархатова. – Мачихин подал руку Латыпову, и тот, пожав ее, заскользил на лыжах в лес через прогалину.

Бархатов прибыл по вызову после обеда. Мачихин подал ему исписанный листок карманного блокнота.

– Закодируйте и передайте за моей подписью.

Алексей Бархатов пробежал глазами текст, потер рыжеватую бороду. На опаленном морозом лице его отразилось явное смущение.

– Помимо комбрига?.. Минуя Валдай?..

– Приказывать вам, Алексей Михайлович, не имею права. – Мачихин покусывал губы, дышал с надрывом. – Прошу как коммунист комсомольца. Все, что могу еще сделать для ребят…

– Будет исполнено! – Бархатов спрятал листок и направился лыжней к штабному биваку.

Из ладомирских лесов в эфир ушла шифрограмма:

«Москва, Сталину.

Кровно молю спасите остатки 1-й МВДБ.

Военком Мачихин».

Бархатов, проследив, как радист отстукал депешу Мачихина, доложил ее содержание комбригу Тарасову. Тот после проверки ближней линии охранения группы полулежал под старой сосной у штабного шалаша. Выслушав шифровальщика, молча кивнул ординарцу Анатолию Шаклеину: «Пойдешь со мной!», пристегнул лыжи и направился к Мачихину. Внутренне он был взбешен: за его спиной сносятся с самой Ставкой! Сперва он подумал жестко наказать Бархатова, но в штабе не осталось командиров, способных заменить его. Телеграмма Мачихина могла быть истолкована как очевидный признак паники в руководстве десантников, как игнорирование штаба Северо-Западного фронта…

Устало опустился на толстый корень сосны рядом с санитарной лодочкой комиссара.

– Здравствуй, Ильич!

Мачихин слабо пошевелил рукой.

– Привет… Николай Ефимович… Что нового в бригаде?..

Тарасов долго и сумрачно молчал, потом неожиданно выматерился вполголоса.

– Ты что, комбриг?!

– Не воюем, а пасемся – вся новость! Где дохлую конину, где плесневелый сухарь, а то крошку хлеба… – Тарасов сердито теребил свою бородку. – Эх, комиссар, если бы у людей были силы! Устроили бы шурум-бурум! Немец пуган тут мало… Воевать посланы, а мы – в лежку!

– Как плохо продумано все. Как мало сделано, комбриг!

– Не ищешь ли виновных, комиссар? – насторожился Тарасов.

– Чего их искать? Вот они – ты да я, я да ты…

«Ты да я…» Это великодушие комиссара резануло ухо Тарасова. В душе он признавал лично свою вину, хотя ясно и не представлял до конца всей полноты ее. Он выполнял приказы Валдая. Беды начались с неурядиц снабженческих, с вынужденной медлительности под Доброслями…

– Выходит, комбриг, довоевались до ручки? – Мачихин попытался подняться, но только согнул шею, и упала голова его вновь на вещевой мешок. – Ребята наши боевые, себя не щадят…

– Люди, как тени, Ильич! В глазах, в словах, в намерениях – отвага. А рука винтовку не держит. Ноги едва двигаются…

– Николай Ефимович, сдается мне, ты сам приуныл.

– А ты, Александр Ильич? – жестковато спросил Тарасов. Он видел состояние комиссара, но злость брала верх, и он не щадил боевого товарища. – Что ты можешь предложить?..

– Моя песенка спета, комбриг. А тебе воевать да воевать. Или я ошибаюсь?.. Вид у тебя унылый.

– Приуноешь!.. Выходить к своим в полосе Тридцать четвертой армии, а связи с ней не имею. Самолеты в этих дебрях не посадишь. Почти всех командиров потеряли…

– Слушай, Николай Ефимович, опирайся больше на Дранищева. На мой взгляд, мужик толковый, с опытом. Призовите к стойкости комсомольцев. Коммунисты пойдут первыми…

– Банальности, комиссар, говоришь! Я – не первоклашка, а ты – не пионервожатый. И Дранищев знает свое место…

Мачихин пожалел, что завел разговор, почувствовав сам никчемность своих напоминаний.

– Ну, ладно. Стоять-то долго здесь думаешь? Немцы разнюхают!

– Ночью тронемся. – Тарасов обошел лодочку, критически осмотрел упаковку Мачихина, потрогал стропы, проверяя надежность крепления. – Ребята хорошо возят? Не заменить ли?

– Спасибо, комбриг! У тебя и без меня забот хватает. – Мачихин вновь приподнял голову. – Пока не исчерпали запас сил, веди людей к своим, Николай Ефимович.

– Подразделения поднялись и идут к исходным рубежам. – Тарасов склонился к комиссару бригады и вполголоса пожурил: – Зря ты не посоветовался, комиссар! Латыпов Латыповым, а за рейд мы с тобой в ответе.

Мачихин понял: комбриг знает содержание его телеграммы.

– Моя боль – вывести ребят без лишней крови.

– Без крови не обойтись. – Тарасов нагнулся еще ниже. – Думаешь, Сталину доложат?

– Доложат или не доложат, а Валдай встрепенется!

– А как истолкуют телеграмму?

– Мне терять нечего!.. Дойдут ли парашютисты до линии фронта, как считаешь?

– Должны! – Тарасов приложил ладонь к мятой серой шапке и мягче добавил: – Терпи, Ильич. Отправим тебя в госпиталь…

– У меня все ладно. – Мачихин спрятал руку под мешковину и насильно растянул обкусанные губы в улыбке. – Одна несподручность: курить трубку.

– Твои бы заботы мне!

– Партизаны Полкмана помогают? Есть вести от Овчинникова?

– Как говорится, на партизан надейся, а сам не плошай! – Тарасов с силой оттолкнулся палками и укатил по блестевшей на солнце лыжне. За ним – порученец Николай Полыгалов.

Тем временем от привала штаба 1-й МВДБ к своим подразделениям возвращались комиссары Д.П. Никитин и М.С. Куклин. Лыжи скользили плохо – оттаяло, развезло. Михаила Сергеевича тащили два лыжника. Он помогал палками, упираясь в рыхлый снег. Дмитрий Пантелеевич и его ординарец – обочь. Под купой сосен, на бугре с темными проталинами, решили передохнуть. Комиссар 204-й сбросил белый капюшон.

– Слышал, вы из Куйбышева, коллега? – на Куклина смотрели внимательные глаза.

– Коренной самарец. – Михаил Сергеевич ослабил завязки маскхалата на груди.

– У нас в бригаде много из Куйбышевского края. Часть пробилась сюда, в тыл к немцам. – Комиссар Никитин вытирал платком свое одутловатое лицо. – Не встречались?..

– Не довелось. А городские есть?

Дмитрий Пантелеевич снял шапку, пятерней пригладил словно перемешанные с инеем волосы.

– Само собой. Всех не припомню, правда. С Трубочного завода Костя Леднев, Толя Рудаков, Борис Карташов… Норовят сойтись по-землячески. Есть Федор Попов, деревенский парень…

– Ивана Булкина не помните?.. Друг у меня, заводской поэт, призван на фронт.

– Такого не встречал. Карташов получил ранение на Поломети, остался в лагере раненых. Да и других давно не видел. Сами знаете, потери… Под Игожево славно дрался комсомолец Петя Горшков.

Куклин нахмурил брови и после долгого молчания протянул:

– Поте-ери-и…

В 4-м отдельном батальоне уже осталось меньше половины личного состава бойцов и командиров.

– Не вешай голову, комиссар! – Никитин положил руку на плечо Михаила Сергеевича. – Мой давнишний друг Мартын Полкман… Да, партизанский командир. Мы с ним гражданку прошли вместе. Были у Фрунзе и в Самаре. Рассказал он мне, что перед нашим десантированием сюда каратели казнили патриотов. Для устрашения согнали население. Расстреливали по одному разрывными пулями. Мать мальчугана упала на колени и просила застрелить ее первой, чтобы не видеть смерти сына. Пионер крикнул: «Не проси их, мама, это не люди! За нас отомстят!» Мальчика казнили первым.

– Вот паразиты!

– А кто отомстит, комиссар? – Никитин сжал плечо Куклина.

– Ну, гады! – Куклин стиснул зубы так, что обрисовались скулы и набрякли желваки.

– Расскажи ребятам, самарец. Нам ведь вести их на прорыв…

* * *

Советские военные историки, как нам кажется, еще не в полной мере осмыслили, оценили значение действий войск Северо-Западного фронта в 1941–1942 гг. Фронт один из немногих устоял против таранной лавины фашистских орд. Устоял и сковал в лесах и болотах крупные силы противника. Как пишет член-корреспондент Академии наук СССР генерал-лейтенант П.А. Жилин в сборнике «На Северо-Западном фронте», «по свидетельству немецкого генерала Зейдлица, в период борьбы за демянский плацдарм 16-я фашистская армия только убитыми потеряла свыше 90 тысяч солдат и офицеров. Если раньше гитлеровские вояки считали демянский плацдарм «пистолетом, приставленным к сердцу России», то в последующем они его стали называть «маленьким Верденом», местом, где перемалывались их силы».

Фронт устоял. Фронт наступал. Фронт перемалывал резервы фашистской Германии. Фронт первым в годы Отечественной войны окружил крупную группировку захватчиков. За ценой не стояли. Убить врага сегодня. Не завтра. Его щадить нельзя. Он не миловал ни старого, ни малого. Убить фашиста!..

За ценой не стояли. Воспоминания участников бывшей десантной группы Н.Е. Тарасова подтверждают это.

В ладомирских лесах, откуда парашютисты намеревались ринуться на юг, к своим, сосредоточились не все лыжники 1-й МВДБ и 204-й ВДБ, что пробовали вернуться на болота Невий Мох. Нанося фашистам удары, часть десантников оторвалась от основной группировки. Яркими мазками остались картины тех дней в памяти А.И. Тарасова из города Добрянки Пермской области.

«После тяжелого боя наш батальон враги рассекли, и так получилось, что группа человек в семьдесят отчленилась в темноте от основных сил. Мы отбивались, как могли, пули и гранаты, мины и штыки – все шло в ход. И все же немец теснил и теснил нас, прижимая к болотам. Из последних возможностей дрались, – пишет Александр Иванович. – По сигналу младшего лейтенанта Ваника Вардановича Степаняна собрались в густом незнакомом лесу. Посчитали свои ряды. Из командиров были старшина Анатолий Михайлович Зубков, старший сержант Г.И. Сорокин и сержант Иван Николаевич Пепеляев. Рации у нас не было. Где находится бригада, батальон наш, не знали.

– Сражаться можно! – заявил Степанян. Он приказал Зубкову проверить оружие и боеприпасы, лыжи и палки, наличие НЗ. Должен сказать, что нам выдавали по 800 патронов к ППШ и пистолетам ТТ, 4 РГД, ножи-финки, достаточный запас патронов к винтовкам. Не все, конечно, у нас оказалось в наличии: с боями прошли, наверное, не меньше двухсот километров. Минуло около тридцати суток, как вошли в тыл немцев.

Образовался у нас небольшой отряд. Степанян разбил людей на звенья. Старших назначил. Первое время нам не удавалось вырваться из соснового бора – немцы обложили лес. Куда ни сунемся – враг!.. И пищи никакой. Ребята подтянули ремни на последнюю дырочку.

Значительно позднее командиры объяснили нам, что немецкое командование решило тогда окончательно разделаться с надоевшими ему советскими парашютистами. С фронта вызвали авиацию и карательные подразделения, какое-то количество бронетехники и радиостанций на колесах… Мы, десантники, как бы вызывали огонь на себя, облегчая тем самым задачу советским частям, сжимавшим котел по наружному обводу.

В жизни бывает так, что мотор, скажем, работает без перебоев. Потом в смазку попадают песчинки. Одна, вторая, третья… Трение усиливается, появляется скрип, мотор греется. Разлаживается машина. Я, сам механик катера, встречал такое. И вот думаю, что парашютисты в сорок втором были такими песчинками в моторе немецкой машины под Демянском. Механизм ее и так работал с перебоями в окружении советских войск. Да заноза под сердцем – лыжники из 1-й маневренной воздушно-десантной и 204-й ВДБ.

В тот раз мы обхитрили немцев. В глубине леса разожгли костры и быстро покинули их. Наши преследователи сосредоточили внимание на огоньках, а мы тем временем проскочили в соседнее урочище. Степанян знал азимут первой стоянки 4-го отдельного батальона и посчитал, что комиссар Куклин именно на нее повел основные силы. И мы пошли ночью. С трудом добрались до старых шалашей. Но там – пусто. Передохнули, поспали. А утром решали, как быть дальше… Командиры единодушно заключили: нужно выходить к своим!.. Если бы мы тогда прошли на север еще чуток, наткнулись бы на лагерь раненых и обмороженных. Если бы…

Наметили маршрут и лесами, глухоманью, двинулись к линии фронта. Попадались патрульные группы немцев – ликвидировали. На зимнике подорвали автомашину со связевым имуществом. На лыжне при стыке просек – пулеметное гнездо. Забросали гранатами. Ни один не уцелел!.. Ребята дрались с отчаянной отвагой.

На взгорках снег стоял, чернели островки земли, парили на солнце. Попался хутор – печные трубы да огарыши. А на березах галдели грачи. И – никого. Ни кошки, ни собаки, ни живого духа.

– Фашист проклятый! – вздыхали ребята, сжимая оружие. Каждый берег силы, чтобы хватило их на последний бросок через окопы врага.

Командиры уводили нас, уклоняясь от маршрута: немцы сзади догоняли. Прикрывали группу самые крепкие десантники во главе с Иваном Пепеляевым. С нами были раненые и обмороженные – движение тормозилось. И силы наши таяли, как снег под весенним солнцем. В оттепель на лыжах – мученье!..

И все же группа приблизилась к передовой. На берегу реки окопы, землянки немцев. И сзади нас опять же немцы, преследователи наши. В оцеплении очутились, в ближнем тылу врага. Залегли, готовясь к прорыву. Командиры высматривали ориентиры, намечали участок на реке, куда бежать, как одолеть заслон. Девять последних дней во рту у нас не было ничего, кроме снеговой воды. Не особенно разбежишься!.. Видно, преследователи передали окопникам о нас. Из блиндажей сыпанули фрицы, оборотили оружие в нашу сторону. Настырный гитлеровец орет из окопа:

– Рус, сдавайс!

«Русский, сдавайся!» – Это относилось к армянину Степаняну, удмурту Пепеляеву, татарину Рамазанову, коми Бабикову, украинцу Булавчику, еврейке Манькиной, узбеку Касимову…

Сержант Сорокин ловко выделил и срезал пулей агитатора. Немцы причесали кустарник из минометов и «шмайссеров». Над чапыжником, где мы укрывались, зависла «рама» – сведения о нас своим передает. Начали бить прицельно – погибель лыжникам. И снова крик во все горло из немецкого окопа:

– Сдавайтесь! У нас есть хлеб, мясо, яйка и шпек. Дадим шнапс!

Знали, паразиты, нашу слабость, но мы отвечали отборным русским матом: удмурт Пепеляев и армянин Степанян, украинец Булавчик и татарин Разаманов, русак Анатолий Зубков… В подкрепление слов – огонь! В дороге запаслись трофейным оружием и гранатами. Младший лейтенант Ваник Степанян пополз с ребятами и забросал ярых крикунов гранатами…

Стычки не прекращались до утра. У нас не было силы сломать цепь врага. А он, наверное, посчитал, что десантники выдохнутся и сами сдадутся.

На рассвете старшина Зубков прополз по цепи парашютистов: считал личный состав и боезапас. И того и другого – с гулькин нос. Кто убит, кто тяжело ранен. Во время ночной схватки отделение Ивана Пепеляева уклонилось в лес, больше мы его не встречали. Примолкли и немцы.

Думали-гадали: что предпринять? Обороны нам не прорвать – это точно. Всполошили фрицев – будут на всем участке настороже. А сзади нас тылы, вторые эшелоны, редкая цепочка охранников. Как доложил Зубков, патроны и гранаты не все растрачены.

– Пробиваемся снова в лес! – принял решение Степанян.

– Врага не щадить! – приказал старшина. – Без «ура».

Молча поднялись. Нацепили лыжи. Пошли. Было еще сумеречно и туманно. Халаты наши хоть и потемнели, и в дырах, но вписывались в обстановку. Лишь похрустывал снег. Засада обнаружила нас в считаных шагах от себя. Выстрелить не успели. Хряскали приклады по головам зазевавшихся гитлеровцев. Трещали десантные куртки под ударами вражеских штыков. Потом зачастили выстрелы. Автоматные очереди. Грохнули гранаты…

Сломали цепь! Отбежали километра два – дебри! Сосны одна к одной. Целина снежная. Преследователи тоже выдохлись. Урон мы нанесли им немалый. Собрались в кучку. Поглядели в глаза друг другу: осталось нас шестеро, все комсомольцы. И ни одного командира. Кто-то обмолвился: «Степанян упал от пули!» Я посоветовал ребятам укрыться за соснами, а сам обежал круг, надеясь встретить кого-либо из парашютистов. Тишина. Никого. Дальше двигаться уже не хватило мочи. И рассветало – тут уж без риска ходу нет.

Густой подлесок. Опушка вырубки, а дальше болото с желтоватыми пятнами на льду: трясина гнилая!

Окопались наспех в снегу, замаскировались. Пересчитали патроны и гранаты.

– Если сунутся немцы, отдадим жизнь подороже! – Иван Норицын выкладывал рядом с собой противотанковую гранату, остро наточенную финку и запасный диск к автомату. Он еле передвигался на обмороженных ногах.

Почти всем нам было лишь по восемнадцати. Георгий Карпов, Леонид Накоряков, Иван Норицын и я – из Пермской области, Федор Ардашев – из Кировской, Иван Князев – из Удмуртии. Он очень переживал уход своего земляка Ивана Пепеляева, мало надеялся на встречу. Сам он был крайне слаб.

Положение наше было пиковое: боеприпас мал, компаса и карты не было. Еды – ни крошки. И где-то враг вынюхивает наш след. Но мы не падали духом. День пролежали в укрытии. Появлялись немцы. До нас не дошли метров пятьсот и вернулись на передовую, возможно, посчитали, что всех перебили. Снег к тому времени покрылся ледяной коркой, и следы лыж не просматривались. Среди нас – трое обмороженных. И.Ф. Князев потерял сознание. Бредил и звал мать. Бросать его у нас и мысли не рождалось. Тащить с собой – где силы ваять? Умирать не хотел никто, сдаваться в плен не помышляли.

– Нужно углубляться в лес, – рассуждал Иван Норицын. – Партизаны есть. Нападем на чей-нибудь след. Вы же знаете, под Демянском десантированы и другие бригады. Возможно, отыщем своих…

Георгий Карпов, находясь в охранении, заметил невдалеке от привала убитую лошадь – вытаяла из-под снега. Кусок конины – ликование души. Пренебрегли опасность – развели маленький костер. Согрели руки, просушили рванье-портянки, и мясо подвялилось…

К утру И.Ф. Князева не стало. Положили его под ель на краю болота, забросали снегом, простояли в молчании, сняв шапки.

– Прости, брат. Копать могилу нет сил… сам знаешь. Прости, друг боевой…

И потянулись наши следы от фронта в глубину демянских лесов. Надежда одна: встретить партизан ли, лыжников ли… Спустя двое суток набрели на свежую лыжню, а там и на шалаш с дозором десантников. Нам сообщили:

– До лагеря раненых и обмороженных четыре километра.

От радости совсем лишились силы… Эти километры одолевали весь день, падали, ползли. Кто не смог подняться, помогали…»

«Наша группа, нанеся значительный урон врагу, пошла на восток от Демянска. В пути громили патрули немцев, тыловые биваки подразделений, средства связи, резали проводные линии. Конечно, были и наши потери – осталось двадцать два десантника. Раненые и обмороженные. На маршруте встретили дорогу с густым движением транспорта. Тут приняли бой: три машины костром! С десяток трупов фашистов осталось в снегу. Но я был ранен, и лыжи мои – в щепки!.. Старшина Анатолий Михайлович Зубков, как родной брат, подставил свое плечо и повел меня в лес. Нам удалось миновать зону обстрела, – рассказывает бывший командир взвода Ваник Варданович Степанян из села Астхадзор Армянской ССР. – Остальные парашютисты сломили сопротивление фрицев и углубились в лес, направились к старой базе на болота Невий Мох…

Всю ночь шли по лесу. Мы слышали перестрелку, видели свет ракет и сердцами чувствовали: там фронт!.. Старшина Зубков тащил меня на спине. Шатался от усталости. Под утро выбрели на опушку. Впереди чистое поле. На дальней стороне его были видны люди. В бинокль различили: советские солдаты! Анатолий Михайлович оставил меня на попечение других десантников, а сам побежал на лыжах навстречу своим. Вскоре пришли красные бойцы и на санках увезли меня…

Много лет прошло, а эти дни не забываются. Не забуду до кончины своей братство десантников, дорогого моего побратима, как говорят в горах Кавказа, моего кунака Анатолия Михайловича Зубкова».

* * *

«Штаб Северо-Западного фронта. Генералу Курочкину.

Привожу порядок подразделения на болоте Дивен Мох, куда прорвался с боями между Залесье – Аннино. Нанес большие потери. Мачихин ждет отправки.

Тарасов, Дранищев, Латыпов».

* * *

С Александрой Ивановной Ивановой мы встретились в деревне Строилово, что между Старым и Новым Тарасово. Прежде она жила в Новых Ладомирах. И при немцах тоже. Свекор ее был связан с партизанами Овчинникова. Когда полицаи пришли с обыском, то нашли винтовку в избе – красноармеец, отступавший в сорок первом, оставил. Немцы быстро приказали согнать жителей на край села, к воротам выгона. Повесили свекра. Семью переселили в соседнюю деревню Аннино. Избу заняли под свой штаб…

В морозном начале 1942 года ночью занялась такая пальба, какой никогда не слыхали в Аннино. За деревней – зарево. От Залесья десантники пошли. И от Варыгиных хуторов. И от Полы. Густо двигались, все на лыжах. А немцы дорогу укрепили, вышек настроили, чтобы просеки просматривать.

«В Аннино пушки стояли, штабы какие-то. Немчуры полным-полно, – рассказывала Александра Ивановна. – Сильный бой вышел на поле, за деревней. И немцам досталось. Машин десять увезли битых. Офицеров отдельно, говорили, на самолеты…

И десантников полегло на Ухошиной ниве. Им-м… Как кочек несчитанных. Ровно снопы свозили потом на санях к силосным ямам. Сказали, лейтенант наш, будто бы из Ижевска он был, так двигаться не мог. Одно кричал: «Не подходи!» И стрелял в немцев. Так его гранатами забросали вражины… Сымали у мертвых часы и компасы, валенки, куртки, у кого целее. А пленных босых по снегу гнали в Старую Руссу, что ль, или же в Кривую Часовню, на ту сторону Полы, одним словом. Женщины бросали им лапти. Голыми ногами до колен в снег проваливались… И ни один не попросил пощады, не стал на колени перед немцем…»

В жаркую июльскую пору 1977 года ехали мы с редактором газеты Демянского района Иваном Ермолаевичем Кирилловым и бывшим партизанским командиром Валентином Ильичом Овчинниковым в деревни Михалево, Залесье, Аннино. В места, навсегда памятные, где в 1942 году группа парашютистов комбрига Н.Е. Тарасова сосредоточивалась для прорыва к своим и вела ожесточенные бои с захватчиками.

Здесь много полей, засеянных льном. Была пора цветения, и нивы колыхались голубым морем. Льны стояли рослые, разнеженные в теплом сыром раздолье. И леса синей стеной нависали над Ладомиркой и величавой, покойной, как все русские реки равнин, Полой.

– Места здесь бессмертные, мил человек! – Овчинников глядел на голубые разливы. – Партизанские места… Суди сам, сто тысяч немчуры в ловушке, и мы средь, мстители народные. Не боялись. Не прятались. Оккупанта меж глаз – весь сказ! Вот, к слову, Мартын Мартынович. Десантники имели с ним дело. Борода в седине, лопатой. Ему, мил человек, было в ту пору 65 годков! Два сына воевали. Один, между прочим, в его же отряде, Полкмана то есть. Мужик твердой руки, с карателями разговор короткий: пли!.. В засаде ли, в разведке ли, при атаке – головы не терял. А не уберегли – шесть осколочных!..

Командир разведки у него был, Володька Кухарев. Потом мне рассказал: из железной заварухи вытянула медсестра. Самой семнадцать, а, поди ж ты, не бросила! Комсомолка, между прочим, Маша Шувалова. У него оказался еще один осколок со стажем, с гражданской. Так в полевом госпитале за компанию и его – долой! Выходили, словом, мужика…

А девчурка, понимаешь, взяла моду носить заряженную гранату в кармане на груди. В бою то ли осколком, то ли пулей – взрыв. Нет Маши! Хоронили по всем правилам: над могилой салют! Смотрят ребята: упал Полкман. Не шутейно, крышка. Стрелял в командира кто-то под залп. Нашли предателя. Да дорогого Мартына не возвернешь… Такие вот трубачи трубили в этих лесах, мил человек, на здешних нивах…

Вброд переправились через речку. В Михалево захватили с собой бывшего партизана знаменитой бригады Героя Советского Союза К.Д. Корицкого, ныне колхозника Михаила Степановича Иванова.

Вот и Аннино, деревушка дворов с десяток. А было когда-то 50 домохозяев. Расположена она в излучине речки Полы, на северо-восточной оконечности болот Дивен Мох.

– Илья Михайлович, должно быть, с быками на выпасе, – предположил Михаил Степанович. – За веретьем, думаю…

Так и оказалось. За возвышенностью, на пологом скате, паслось стадо. Пастух ходил в широченной кепке, невесть как попавшей сюда из мастерских Грузии. И потекли были-небыли военного времени. Так же, как и старая А.И. Иванова, говорили про ночной бой десантников.

– Про парашютистов немцы знали. – Илья Михайлович Баринов говорил с уверенностью в голосе. – И до деревенских докатывалось: немцам приходилось хоронить побитых в лесах да на дорогах. Там отчаянные ребята!.. Тут переводчик был, из поляков, говорил местным людям.

Орудий натыкано было, как крестов на кладбище. Немцев – не продохнуть. Местных согнали по пять семей в один жихарь. Штаб какой-то заселился. Офицерье поехало на Залесье – не вернулось. Слушок прошел: лыжники угробили! Тогда дороги очистили на сто метров по обе стороны. Оборону за выгоном построили. Вышки, как от пожара. А на перекрестках просек в борах – дзоты и блиндажи. Мне шестнадцать лет исполнилось, помню все, как сегодня было. Помню! – Илья Михайлович кинул на затылок кепку-блин, указал на прогалину в лесу. – Там дорога на Залесье. Там главный бой. Считай, всю ночь полыхало.

– Разведка у немцев работала – будь здоров! – перебил Михаил Степанович. – Прошла через дорогу одна колонна. Немцы молчали. Вторая прошла. Не трогают. Немцы вроде затаились или боялись…

– Боялись они парашютистов! – Овчинников все прищуривался, оглядывая зеленые раздолья. – Попадались нам немчики после встречи с десантниками. Лопочут: «Найн! Найн! Парашют нихт! Гитлер капут!»

– Потом пошли замыкающие цепочки, – продолжил Михаил Степанович. – Вот тута немчура и ударила. По последним лыжникам. Вышли десантники почти на околицу низиной белой, Ухошиным полем. Потом на дорогу Залесья. Накрошили немчуры. Дрались, можно сказать, зубами, руками, ногами… Шли к цели напролом!

– К утру немцы осмелели. Подкрепление поспело из Костьково да Висючего Бора. – Илья Михайлович с силой вырвал кустик сурепки, зажал в кулаке. – Гонят переводчики по деревне: «Идите к саням возить убитых!» Солдаты оцепили место боя: кроме подводчиков, никого. А на краю дороги, рядом с маленькой трубой от миномета, лежал еще живой лейтенант. Хрипел угорело: «Не подходи!» Сперва строчил из автомата. Потом одиночными стрелял из пистолета. А вокруг – немцы, им побитые. Немец-очкарик спрятался за сосной, издали достал гранатой. Говорили женщины, которые убитых увозили, что парень был из Ижевска, учитель, мол, по письмам узнали…

– Дивно было нам, подросткам: десантники будто бы загорели, черны от копоти, скуластые, с ввалившимися щеками. – Михаил Степанович топтался на меже, поглядывал на синие разливы льна и вздыхал: – Смелые были на диво: перли на пушки нахрапом! По позициям били из миномета точно. Наверное, тот лейтенант командовал…

Овчинников не перенес воспоминания:

– А где же братская могила? – крикнул он сельчанам.

– Останки десантников перенесли в деревню Костьково. Там и надгробие, и обелиск, – пояснил Баринов.

Старый партизан недовольно покряхтел, помял свой подбородок.

– Хозя-аева!

И мы спустились к месту бывшего захоронения. Михаил Степанович обмахнул рукой, словно чертя границу:

– Счетом сто девять человек. И в числе их – женщина. Молоденькая девчонка с косой. Смуглая, волос черный. Автоматной очередью снесло полголовы. Нашли ее у Заводской дороги. Убивались бабы до слез, когда клали в яму… И до своих-то не дошла, сказать прямо, пустяк. Наши были в десяти километрах отсюда, за речкой Полой.

Отбившиеся парашютисты от немцев подались косогором к Лазуриной Ниве. Там, слыхать, самолеты садились. А в сараях жили раненые, сушила там были деревенские…

– Под пасху было, в пятницу. Помню, как сегодня. – Илья Михайлович говорил с всхлипом, крутил в руках свою кепку-«аэродром». Попрощавшись, Баринов, без сожаления топча лен, напрямик пошел к быкам.

Мы задержались ненадолго. С тяжелым сердцем покидали Ухошино поле, взбираясь межой к околице Аннино.

* * *

После прорыва через дорогу Аннино – Залесье комиссар Мачихин позвал к себе Лукина. Было это в лесу на краю болота Дивен Мох. Связной ходил долго – колонна 3-го отдельного батальона уклонилась от маршрута основных сил десантной группы. И это взвинтило Александра Ильича. Он хорошо понимал, что лишь в едином порыве, а не разрозненными кучками, можно пробиться через оборону немцев. Накануне комиссар бригады получил телеграмму от генерала Мавричева из 34-й армии, который занимал должность начальника штаба Южной группы соединений Северо-Западного фронта, с обещанием помочь прорыву десантников. Но такое заверение давалось и под Черной…

Мысли о Черной вернули Мачихина к трагической ночи 28 марта 1942 года.

– Николай Ефимович, я пойду с третьим батальоном, – сказал Мачихин.

– Почему именно с третьим? – уточнил Тарасов.

– Лукин – человек не сильный… – ответил тогда комиссар.

– Надо ли тебе быть на острие атаки? – удивился комбриг.

– Когда я сам иду в первой шеренге – это и есть моя партийная агитация, Николай Ефимович!

– Одобряю, комиссар!

По своему обыкновению, Александр Ильич вырвался на лыжах в переднюю цепь. Правее вел в наступление 8-ю и 9-ю роты Николай Воробьев. Комиссара Лукина не видели в рядах атакующих…

Мина ударила в кочку. Взрывом сбило Мачихина. Командиру роты Воробьеву осколки покалечили руку. Александр Ильич сам не смог подняться… И в критической ситуации он опять не обнаружил Лукина.

Теперь вот 3-й отдельный батальон, которым после гибели И.Ф. Булдыгина командовал комиссар Георгий Исаевич Лукин, в нарушение приказа отбился от бригады. На марше начальник особого отдела Борис Гриншпун доложил Мачихину результат расследования случая неоправданного отхода 1-го отдельного батальона под Доброслями. По мнению особистов, грубость и чванство Бессонова оборотились трусостью. Комиссар бригады отложил окончательное решение судьбы Бессонова до выхода из тыла немцев. Нет ли и в данном разе похожего?..

Мачихин выслушал объ