Александр Ревович Рубан - Витающий в облаках

Витающий в облаках 197K, 87 с.   (скачать) - Александр Ревович Рубан

Рубан Александр
Витающий в облаках

Александр Рубан

Витающий в облаках

Фантастическая повесть

Посвящается моей жене Лиде.

- А может, его вообще нет? - сказал Роман голосом кинопровокатора.

- Чего?

- Счастья.

Магнус Федорович сразу обиделся.

- Как же его нет, - с достоинством сказал он, - когда я сам его неоднократно испытывал?

А. Стругацкий, Б. Стругацкий: "Понедельник начинается в субботу".

Житие и смерть Ангелины Ковальской, "женщины-птицы"

1. Смерть.

Эта история началась очень давно - может быть, в начале века, а может быть, и ещё раньше. Во всяком случае, никого из участников и свидетелей её не осталось в живых, это я вам могу сказать совершенно точно.

Никто уже не расскажет о юной звезде провинциального цирка и ежевечернем празднике её появления над ареной; о великой и тайной любви воздушной гимнастки к бродячему фотографу; об интригах и ревности грозного мужа красавицы, пышноусого укротителя "уссурийских львов"; о смертельном прыжке, эффектно завершающем номер; о застрявшей в паутине растяжек трапеции; об уморительных кувырках и ужимках ковёрного клоуна, сумевшего-таки рассмешить и успокоить почтенную публику... Всё это лишь слухи, легенды и домыслы. Ни подтвердить, ни опровергнуть их - некому. Свидетелей нет.

Хозяин передвижного цирка синьор Пичелуччо и все пять акробатов его когда-то многочисленной труппы были расстреляны белополяками, усмотревшими (совершенно безосновательно) некий революционный намёк в разухабистом балаганном действе. Остальные же артисты умерли ещё раньше - кто от голода, кто от тифа, кто в боях за советскую власть или против оной.

Бывший муж Ангелины Ковальской-Смарагдовой Валентин Смарагдов (укротитель медведей и "уссурийских львов", правая рука синьора Пичелуччо), бросив беспомощную Ангелину, женился в четвёртый раз, ничуть не более удачно. Незадолго до революции он внезапно ушел из цирка, прихватив своих хищников и высудив у старого Пичелуччо половину отощавшей цирковой кассы, пытался основать собственную труппу, несколько раз прогорал, торговал тухлой медвежатиной и облезлыми львиными шкурами на одесском рынке и в конце концов сгинул бесследно в рядах белой эмиграции - не то где-то в Турции, не то на пути из Константинополя в Мадрид. Его четвёртая семья, потеряв кормильца, вернулась в родные Бешенковичи, что неподалёку от Витебска, благополучно пережила гражданскую войну, нэп, индустриализацию, ещё одну войну и период строительства развитого социализма, в естественные сроки оставляя свой след и фамилию бывшего укротителя на крестах и пирамидках Бешенковичского некрополя. Третье поколение Смарагдовых и даже кое-кто из второго поколения и поныне живы, но к нашей истории они никакого касательства не имеют.

Дочь Ангелины Ковальской-Смарагдовой, Моника Валентиновна Ковальская, умерла двадцать четыре года тому назад. Правда, остались в живых её дети и внуки - но что она могла рассказать им о своей маме? Только и запомнила маленькая Моня, как папа (не папа Валентин, а папа Аркадий) катал маму в красивой инвалидной коляске с блестящими спицами и с высокой кожаной спинкой, а она, Моня, сидела у мамы на коленях и тянулась ручками к далёким красивым жёлтым цветам, которые росли на воде и назывались смешно: "кувшинки". Да ещё как мама плакала, провожая их с папой Аркадием в путь-дорогу, далеко-далеко от Витебска, а потом у папы Аркадия всё не хватало денег на детский билет, и он ездил к маме один, притворяясь зайцем... Смешно и грустно рассказывать такое внукам. Тем более, что было так много интересного и важного, весёлого и страшного потом. И больше страшного, чем весёлого. И всегда чего-нибудь не хватало - то денег, то времени, то здоровья, - чтобы побывать в Витебске. Так и не хватило...

Сама же Ангелина Ковальская-Смарагдова (в праздничном прошлом "женщина-птица", любимица публики, виртуозно работавшая на двух трапециях сразу) умерла в Витебске, в доме призрения, существовавшем иждивением монастырской общины и благотворительностью губернской знати, и была похоронена внутри монастырской ограды, в десяти шагах от церковной паперти. На более чем скромной известняковой плите её могилки сохранилась почти полностью дата смерти: "14 сентября 19..3 ( не то 19..8) года". Более точно эту скорбную дату назвать невозможно: третья и часть четвёртой цифры выщерблены осколком снаряда, разорвавшегося почти полвека тому назад над правым приделом церкви. В памяти же людской - т.е., в памяти богомольных старушек, из уст в уста и из поколения в поколение передававших эту историю, забывая одно и присочиняя другое, - в памяти их сохранилась не столько эта дата, сколько обстоятельства смерти Блаженной Ангелины. Обстоятельства загадочные и даже нелепые, но содержащие в себе несомненный для старушек элемент святости.

Рассказывают разное. Но во всех этих рассказах, каждый из которых по-своему противоречив и причудлив, упрямо повторяются одни и те же детали, выдумать которые вряд ли возможно. Их слишком мало для того, чтобы с достаточной полнотой и достоверностью восстановить интересующие нас события. Однако и сами по себе эти детали способны воздействовать на воображение человека неравнодушного, сохранившего детское неверие в обыденность мира и хоть в малой степени склонного к безрассудным мечтаниям.

Говорят, например, что и в смерти лицо Ангелины было прекрасным. Прекрасным не той скорбной красотой довременного увядания, что была свойственна ей при жизни (умерла Ангелина совсем молодой, не то двадцатипяти-, не то тридцатилетней), но красотой "ангельски-чистой", радостной и радующей. Говорят о неземной улыбке, озарявшей её мертвое лицо; о том, что перед смертью сподобилась она узреть Ангела Господня, а может быть, и Самого Господа - мол, Ему-то она и улыбалась столь лучезарно и весело. О том, что церковные колокола зазвонили сами собой при её отпевании и продолжали вызванивать сладчайшую мелодию всё то время, пока прекрасное тело Блаженной Ангелины выносили из церкви и опускали в могилу, а смолкли (тоже сами собой и сразу, как никогда не смолкают колокола), едва лишь первая горсть земли упала на её саван. О том, что голуби (все, как один, белые) слетелись с монастырского подворья и образовали как бы живой трепещущий венец над её могилой, стройно вознесшийся в небо и растаявший в осенней пронзительной сини...

Оставим эти религиозные бредни. Уж они-то наверняка выдуманы, хотя и повторяются в доброй половине "свидетельств".

Но возможно ли выдумать, что похоронили Ангелину с открытыми глазами? То есть, так велика была радостная сила её улыбки, так лучист, пронзителен и весел был взгляд её изумрудных глаз, что ни обряжавшие покойницу, ко всему, казалось бы, равнодушные бабки, ни монастырские служки, ни сам отец настоятель - никто не решился погасить этот взгляд, опустить и придавить её веки пусть освящённой, но нечистой медью пятаков. Так и похоронили Ангелину с глазами, устремленными к Богу, и даже лицо её прикрыли не плотной безрадостной тканью савана, а прозрачной вуалькой. Да, да! - легкомысленной светской вуалькой! И даже сквозь эту вуальку - мимо неё, из-под неё, возле правого ушка - пробился на волю шальной золотистый локон. Чтоб витебские богомолки такое выдумывать стали? Не верю. И вы не верьте, потому что это ещё не всё.

2.Вознесение при жизни.

Вознесение живой Ангелины с земли на небо - самая невнятная и запутанная часть нашей истории. Всяк по-своему толкует как само намеренье Господа приблизить к себе не токмо бессмертную душу, но и бренное тело Ангелины Ковальской, так и причины отказа от первоначальных Божественных планов.

И хотелось бы отмахнуться от этой мистической чепухи, от страстных, полушёпотом, уверений, что де вознеслась, что, мол, Ангел Господень, а то и Сам Христос наш Спаситель на руки её из коляски взял и над грешной землёй вознёс - над прудом с кувшинками, над часовенкой, - а когда душа её отлетела, опустил бережно и растаял, как не был...

Но как ни разноречивы, как ни путаны эти рассказы, а всё же и в них всплывают одни и те же детали. Например, имена свидетелей вознеснния.

В любом варианте легенды ими оказываются Демьян и Нестер Буйновичи (иногда - Демид и Нестер), сыновья-погодки вдовой приютской прачки, бывшие тогда ещё отроками. Часто упоминается и некий молодой человек с плоским деревянным ящиком на ножках (мольбертом, судя по описанию) - отроки де видели его мельком, когда в страхе бежали прочь от пруда, а в лицо не запомнили.

Братья Буйновичи впоследствии сложили головы на Гражданской. Старшего (который не то Демид, не то Демьян) зарубили петлюровцы где-то под Житомиром, а младшего, Нестера, судьба забросила аж на Перекоп - и тоже не вернула. Кто был тот молодой человек с мольбертом, и был ли он, и если был, то видел ли то, что якобы видели братья - обо всём этом остаётся гадать, но, как ни заманчивы были бы эти догадки, мы ими заниматься не станем.

Не стоит, пожалуй, излагать и свидетельства отроков - опять же в силу разноречивости многочисленных версий, каждая из которых по-своему убедительна и по-своему невероятна. Но детали, детали! Упрямо повторяемые, переходящие из версии в версию, причудливо трактуемые - одни и те же детали...

Бешеный бег инвалидной коляски Ангелины - вниз по косогору, по кочкам, через кусты, сквозь заросли полыни - от белокаменной часовенки на высоком взгорке и до заросшего осокой и жёлтыми кувшинками пруда. Вот деталь, вокруг которой - трактовки и домыслы.

Находилась ли Ангелина в этой скачущей по косогору коляске и была с силой выброшена из неё возле самой воды? Но ведь ни царапинки на счастливом лице мёртвой Ангелины. Бежала ли она рядом с коляской, а потом продолжала бежать по воде, аки посуху, смеясь и простирая руки навстречу Господу? Это с парализованными-то ногами, семь или восемь лет до того совершенно беспомощная... А, может, и правда: осенив себя крестным знамением, вознеслась на руках у Ангела Господня от самой часовенки, а коляску, как не нужную боле обузу, столкнула вниз?

Бред. Всё - бред, легенды, вымысел безграмотных богомолок!

Но коляска - перевёрнутая, разбитая, с погнутыми и порванными спицами - валялась внизу, под косогором, у самой воды. Это - непременная деталь многочисленных версий.

Но мёртвую Ангелину нашли на противоположном, низком берегу пруда, в десяти-пятнадцати саженях от воды. Это - тоже деталь, и столь же непременная.

И белое праздничное платье на Ангелине было сухим, и желтеющая ломкая осока между ней и прудом была не примята, и ни царапинки не было на её прекрасном лице. И ни синячка, ни ссадинки на нежных руках - ни на левой, прижатой к сердцу, ни на правой, сжимающей ладанку, которую при жизни она всегда носила на груди, рядом с простым медным крестиком, и ни разу не снимала. А ноги её были неловко подвернуты - если бы здоровый человек так неловко подвернул ноги, ему было бы очень больно, не смог бы он светло и радостно улыбаться перед смертью.

Но у Ангелины Ковальской, "женщины-птицы", ноги уже давно не чувствовали боли - после того рокового падения из-под купола цирка, что случилось за семь или восемь лет до её загадочной смерти. Впрочем, об этом - о падении из-под купола - ни одна из версий не упоминает. Витебские богомолки о прошлом Ангелины не говорят. Может - не знают, может замалчивают.

А вот ладанку вспоминают обязательно. Ладанка де самая обычная, а в ладанке... Камешек - не камешек, щепка - не щепка. С одной стороны жёлтенькое, с другой - беленькое. И пахнет. Радостно так пахнет, щемяще... Отец настоятель, человек многознающий, признал в той щепке апельсиновую корочку - кожуру, значит, с райского яблочка, - высохшую, окаменевшую. Чем была ей дорога эта корочка? Почто хранила? Опять же - версии: от райских садов, якобы доступных Блаженной Ангелине ещё при жизни, и до званого обеда у митрополита... Бог с ними, с версиями. Ничего-то они нам не подскажут, только запутают окончательно.

Итак, о смерти Ангелины Ковальской почти ничего не известно. О жизни и того менее. Но где же искать разгадку загадочной смерти, если не в жизни? Так хватит стоять у беспамятного камня, даже скорбной даты не сохранившего!

Вперед - по следам живых.

3.Старое фото в альбоме.

Альбом с фотографиями баба Моня хранила на верхней полке старого, изъеденного древесным жучком шкафа, который назывался "гардероп" и лазить в который Люсе было категорически запрещено. Потому что однажды она полезла. И нечаянно уронила плоскую деревянную шкатулку. На дне шкатулки лежало прямоугольное стекло с картинкой, которое только немножко разбилось, и сухая апельсиновая корочка, а больше в ней ничего не было. Корочка пахла, как Новый Год, но едва заметно, и, если её несколько раз лизнуть, была горькой.

Шкатулку Люся закрыла и поставила обратно на полку, а корочку решила положить потом. Лучше бы она её сразу положила, тогда баба Моня ничего бы и не заметила. А так заметила, молча забрала у Люси корочку и достала шкатулку. И очень расстроилась, увидев, что стекло с картинкой немножко разбито.

Ругать внучку баба Моня не стала, только строго-настрого запретила ей лазить в "гардероп"; а стекло (Люся потом узнала, что оно называется "фотопластинка") отнесла на следующий день фотографу дяде Косте. Когда-то бабушка работала с ним в одной фотографии, пока не ушла на пенсию, а потом дядя Костя по старой дружбе бесплатно фотографировал Люсю, когда мама привозила её на лето в Старобельск.

Через несколько дней дядя Костя принёс две новые карточки. Одну баба Моня поместила в альбом, туда, где были самые старые снимки, а вторую послала папе в Северодонецк. Фотопластинку дядя Костя тоже принёс и сказал, что зря баба Моня ждала, пока она разобьётся, надо было давно эту фотографию напечатать и отдать в музей, потому что это исторический документ, а теперь её никакая ретушь не вытянет. Баба Моня нахмурилась и стала выговаривать дяде Косте, что он ещё молодой и жизни не знает, что всего десять лет назад этот снимок не то что в музей, а вообще никому нельзя было показывать. Тогда дядя Костя засмеялся и сказал, что за десять лет многое изменилось и то ли ещё будет. Вот именно, ответила баба Моня, ещё неизвестно, что будет и как оно обернётся, бумаги-то Петенька ещё в прошлом году в Москву отослал, а ответа до сих пор нет...

Петенькой баба Моня называла Люсиного папу, Петра Никитича Ковальского, а про бумаги Люся подробно узнала только через несколько лет, когда её приняли в пионеры. Ответ из Москвы (который, оказывается, пришёл довольно быстро - всего через тринадцать месяцев, - но баба Моня его так и не дождалась) был очень короткий - меньше, чем в полстранички. В нём говорилось, что папин отец, Никита Лукич Бессонов, арестованный по обвинению в диверсионно-террористической деятельности и умерший в заключении, после вторичного рассмотрения его дела в мае 1964 года полностью оправдан, а дело прекращено производством за отсутствием события преступления. Значит, когда Люся нечаянно разбила старую фотопластинку, её дедушка, Никита-Бес, уже не был преступником, и зря баба Моня так волновалась и ругала дядю Костю-фотографа... Папа показал Люсе не только ответ из Москвы, но и единственную сохранившуюся фотографию дедушки - ту самую, сделанную с разбитой пластинки. Он не знал, что это Люся разбила её, и очень жалел, что фотографию нельзя увеличить: две прямые чёрные трещины были слишком заметны на снимке и всё портили.

Люся догадывалась, почему папе хочется увеличить эту фотографию: дедушка был здесь очень похож на него, но гораздо моложе и мужественней. Баба Моня говорила, что Никита-Бес был знатный рубака и просто удивительно, как деникинцы

смогли взять его в плен. Нипочем бы они его не взяли, если бы не предатель - хозяин хутора. (Дедушка после того случая решительно завязал и за всю жизнь не выпил ни капли водки. А когда друзья-командиры спрашивали, не постригся ли Бес в монахи, он им про тот хутор рассказывал...) На фотографии Никита-Бес стоял на краю старой шахты, широко расставив босые ноги и уперев подбородок в грудь, но голова его при этом всё равно не была опущена, а держалась даже ещё прямее. Так любил стоять папа, когда ему что-то не нравилось или когда он с кем-нибудь решительно не соглашался. Только папа ещё и руки на груди складывал, а дедушка руки держал за спиной (на снимке не видно, что они связаны), смотрел в сторону и улыбался. ("Это он на меня смотрит, - говорила баба Моня. - Я его тогда в первый раз увидела". - "И сразу влюбилась?" - подхватывала Люся. - "Сразу, - улыбалась баба Моня. - Если б не сразу - не жить бы ему больше...")

Очень красивым был Никита-Бес на этой фотографии.

Но вот увеличивать её было никак нельзя. И вовсе не потому, что снимок портили чёрные трещины - одна, горизонтальная, перечёркивала дедушкин лоб, а вторая, от середины левого края и косо вниз, отрезала правую ногу. Даже если бы не было этих трещин - всё равно нельзя такое вешать на стенку в увеличенном виде. Разве что в музее - да и то, пожалуй, не стоит.

Потому что на этой фотографии дедушку в первый раз расстреливали.

Глава первая. Леонид Левитов.

"Только счастливые могут летать".

Неправда!

Ведь он летает...

Это трудно и страшно - летать над городом в такую ненастную, как сегодня, ночь, минуя смутные тени девятиэтажек, угадав их по редко освещённым окнам лестничных клеток, а чаще - по глубоким квадратным провалам в чуть подсвеченных облаках, рискуя задеть провода, косо идущие вниз. Это трудно и страшно, и в этом нет никакой романтики; а сентябрь на исходе, и ночи всё холоднее... Но каждую ночь Леонид Левитов заставляет себя летать.

Вечерами он слоняется по квартире, пока Люся проверяет свои тетрадки по две-три стопы каждый вечер. Иногда, закончив проверять, она затевает стирку, и это особенно невыносимо: ведь он не может просто взять и полететь, он ей сотни раз это объяснял. Ему надо сосредоточиться, нацелиться на полёт, победить страх, наконец! Подготовка займёт не менее часа, а стирка кончается, как правило, в два часа ночи - значит, выспаться после полёта опять не удастся. И он слоняется по квартире, громко звеня ключами, открывает окно на кухне и, шумно вздохнув, закрывает окно, листает, не глядя в неё, какую-то толстую книгу и снова звенит ключами. Наконец Люся просит его развесить бельё на балконе (и на кухне, между прочим, тоже - опять будет капать и отвлекать!); наконец они садятся пить чай (в два часа ночи!); наконец он раздвигает диван, достаёт из ящика постель, истово взбивает подушки.

- Спокойной ночи, Люсенька, - наконец говорит он с натужной нежностью и целует её в висок. - Тебе не холодно?

- А ты не ляжешь?

- Попозже. Может, принести ещё одеяло?

- Нет, Лёньчик, я сейчас согреюсь... Камин у Лёньки включи, ладно?

- Уже включил.

- Не летал бы ты сегодня, а? Не выспишься.

- Надо. Ты сама знаешь, что надо. Ведь я один такой на весь город. И если даже я...

- Один, Лёньчик, один. Один-единственный. Дай я тебя поцелую... Возвращайся побыстрей, ладно?

- Постараюсь.

- И не высоко...

- Как получится. Спокойной ночи, Люсенька.

- Ключи на столе, не забудь.

- Ключи у меня в кармане. Спи.

- Не сердись на меня, ладно?

- Я не сержусь. Я никогда на тебя не сержусь. Спокойной ночи.

- И свет... А то я уже пригрелась...

- Обязательно.

Он выключает свет и мимо Лёнькиной комнаты с работающим камином (а потом удивляемся: почему ребёнок столь подвержен простуде!) направляется на кухню. Отведя в сторону мокрое бельё, плотно закрывает обитую войлоком дверь (днём она всегда раскрыта настежь, обивкой к стене, чтобы не удивлять знакомых; знакомые, впрочем, заглядывают всё реже, и удивляться некому), подтыкает старым одеялом щель под дверью, чтобы не дуло в квартиру.

Всё.

Наконец-то можно распахнуть окно.

Открыв первую - внутреннюю - створку, Леонид поёжился: сейчас будет холодно. Он заторопился, и второй шпингалет заело. Нетерпеливо дёрнул, ободрал палец; створки с дребезгом грохнули одна о другую. Ворвавшийся ветер шлёпнул его по лицу большим влажным крылом, забрызгал весь подоконник, пал под дверь, обиженно замер, наткнувшись на одеяло, и заметался в тесном пространстве кухни. Леонид улыбнулся, напрягая от холода плечи и спину под тонким трико, нашарил ногой и выгреб из-под стола ботинки. Ботинки были высокие, утеплённые, на толстой рифлёной подошве. Зимние ботинки. Тяжёлые. Липкая промазученная грязь столицы нефтяников приставала к ним намертво, отмыть их можно было лишь под Люсиным укоризненным взором, удесятерявшим рвение Леонида. Резиновые сапоги отмывались бы легче, но сапоги были ещё весомее... Сидя на скользком холодном табурете перед кухонным окном, распахнутым в ночь, Леонид на ощупь боролся с мокрой от недавнего мытья шнуровкой ботинок и, напряжённо ощерившись, наблюдал безобразия, чинимые ветром. А тот неугомонно тыкался в стены и в дверь, крыльями смахивал с подоконника брызги дождя, с весёлым раздражением хлопал тяжёлыми, плохо отжатыми простынями, и мутномыльные капли, срываясь, летели на Леонида, заставляя его вздрагивать и ещё крепче напрягать спину, плечи, шею - даже начинающие неметь губы, растянутые в почти неестественной, мёрзлой улыбке.

- Ничего... - бормотал он сквозь зубы. - Ничего, потерпи, дружок. - И сам не понимал: себе ли, продрогшему, адресует он эту просьбу, или ветру, оскорблённому теснотой.

- Потерпи, - бормотнул он снова, пристукнув зубами. - Сейчас мы...

"Полетим", - хотел он сказать, но не сказал, удержал это слово, крепко сжав губы на звуке "п". Зачем? Не надо. Не надо хвастаться, не надо говорить "гоп". Вот когда... - тогда и скажем.

- Сейчас мы п-посоревнуемся, - нашёл он наконец дозволенное слово и продолжил, адресуясь уже несомненно и именно к ветру: "А что! Посоревнуемся! - ему понравилась подвернувшаяся тема, и он решил её развить. С левым ботинком он наконец справился, передохнул, рывками расслабляя сведенные холодом мышцы, и взялся за правый. - Не с П-пашкой же тебе соревноваться. С Прохоровым, а? - спросил он у ветра. - Не с п-пьянчужкой же этим задрипанным. С-с-самогонщиком... Пашка пускай у себя в ванной со своей п-половиной соревнуется. Пускай они там над своим аппаратом п-потолок джинсами протирают. До третьего стаканчика... Так, нет? - весело спросил он, легонько пристукнул правым ботинком об пол и огляделся.

Ветра не было. Может быть, он устал, а может быть, ему надоело бессмысленно шарахаться по кухне и однообразно развлекаться с бельём. Он теперь сидел на подоконнике, прерывисто дыша и изредка взмахивая крыльями для равновесия, и створки окна отзывались тревожным звоном на каждое неосторожное движение ветра.

От этого звука у Леонида сладко заныло под ложечкой, захотелось тихонько встать и, украдкой закрыв окно, как бы ненароком столкнуть ветер туда, в пятиэтажную пропасть, в родную стихию (его, а не Леонида родную стихию!) и быстро защелкнуть шпингалет, стараясь не слышать обиженных воющих воплей, отгородиться двойными стёклами от неуютной мокрой пустоты сентябрьского неба, от низко нависших туч, которые отсюда, с земли, кажутся мягкими и плотными - отнюдь не бесплотными - и, может быть, даже тёплыми, как клочья разлохмаченной серой ваты, а вблизи, когда всем телом зароешься в эти клочья (однажды это удалось Леониду), будет всё та же неуютная мокрая пустота, и пронзительный холод, и ничего не видать вокруг, разве что собственную руку, если пошевелить пальцами перед самым лицом... Закрыть окно, может быть, даже законопатить, и на цыпочках вернуться в квартиру, в её сонный тёплый уют, и заглянуть в Лёнькину комнату с раскалённым камином - он спит, разметавшись от жары, на своей короткой подростковой кроватке, угловатый, длинный, слишком длинный для своих восьми лет, и дышит через рот (опять аденоиды), - поправить ему голову, неудобно откинутую назад, со слипшимися на лбу мамиными кудряшками, а потом на цыпочках пройти в нашу комнату, бесшумно стянуть с себя всё мокрое и забраться под одеяло тихонько, чтобы не разбудить Люсю, а когда она сонно потянется и повернётся ко мне, осторожно прижаться к её горячим бёдрам своими продрогшими бёдрами, ощутить её горячую сонную руку на своей продрогшей спине и её сонное тёплое дыхание на щеке...

Он очнулся от хлёсткой мокрой пощечины и поднял голову. Это ветер не усидел на подоконнике и опять разыгрался, то раскачивая бельё, то пробуя плечом дверь.

- Не терпится тебе... - бормотнул Леонид, поднялся и подошёл к окну.

Ветер обрадовано сиганул наружу, растрепав ему волосы, оглушительно свистнул и спикировал в темноту - теребить бумажного змея, ещё прошлым летом застрявшего в проводах над проезжей частью проспекта Нефтяников. Змея Леонид не мог видеть: из режима ночной экономии фонари на проспекте горели через два - третий и вполнакала; но привычки юго-западного ветра были ему хорошо знакомы по нескольким совместным дневным п... э-э... прогулкам. Он для того и предпринял их в своё время, чтобы изучить привычки своих непостоянных друзей. Впрочем, по сравнению с другими ветрами, этот был самым покладистым, а на большой высоте (сорок метров и выше) - просто прелесть: ровный, мощный, спокойный... На большой высоте они все заметно улучшали характер, но Леонид бывал там не часто. А здесь, между зданий, столбов и заборов, лучше всего было иметь дело с этим, юго-западным.

Не дождавшись Леонида, ветер вернулся и захлопал крыльями возле окна, обдавая лицо и грудь мелкими холодными брызгами.

- Не сразу, - строго сказал ему Леонид. - Сразу я не могу, пора бы уже запомнить. - (Ах, если б это было возможно: сразу, без подготовки - в эту сырость и пустоту, в промозглое слякотное ничто...) - Сразу я не могу, повторил

Леонид. - Я, брат, тяжёл на подъём. - Сказал и порадовался двусмысленности последней фразы, и присвистнул, взглянув на часы: без четверти три. - Пора, пора, - пропел он негромко. - Пара-ам, пам-пара...

Он аккуратно задвинул табуретку под стол, вышел на середину кухни, постоял, строго глядя перед собой и выравнивая дыхание, потом медленно выдохнул и потянулся, приподнимаясь на носки и пытаясь достать руками белый плафон над головой.

Не достал, конечно.

С первой попытки это никогда не получалось, но без неё, чёрт возьми, нельзя было сделать вторую.

Леонид подошёл к окну и, поёжившись, вытянул руку в ночь. Дождик оказался меленьким. Если бы не холод - едва ощутимым. Но стараниями ветра на подоконнике уже скопилась порядочная лужа. Леонид нерешительно посмотрел на неё, махнул рукой и лёг грудью на подоконник. Ветер, умница, осознал временную тщету своих приставаний и затих, не мешая всматриваться. Всматриваться, собственно, было не во что - ничего, кроме смутных световых пятен, Леонид не разглядел. Прямо перед ним, далеко на северо-западе, небо озарялось неверными красноватыми сполохами: факел Ближнего месторождения сжигал почём зря попутный газ. Совершенно бесплатно грел атмосферу. На той стороне проспекта Нефтяников начинался двухэтажный микрорайон, и слабые отблески зарева плясали по его мокрым крышам. А прямо внизу, уходя далеко влево и далеко вправо, ничего не освещала редкая цепочка огней - экономные фонари вдоль проспекта. Вот и всё. Справа - ещё правее того места, где цепочка огней обрывалась во тьме, должно быть второе зарево - газовый факел центрального товарного парка, но его заслоняют стены девятиэтажек. Тому, чей взор не огражден этими стенами, оба факела могут служить прекрасным ориентиром... Ну, это уж вряд ли, подумал Леонид. Во всяком случае, не сегодня. Сегодня ничего выдающегося не будет. Холодно. Поздно. Дождь. Опущусь на проспект и вернусь домой. Ножками.

Однако, пора делать вторую попытку.

...И вторая, и третья попытки оказались столь же безрезультатными. Только на четвёртый раз его ладони, наконец, ощутили тепло, исходящее от стосвечовой лампы в белом плафоне. Не поднимая головы, всё так же строго глядя перед собой, Леонид слегка развёл руки, затаил дыхание и, помогая себе всем напряжённо вытянутым вверх телом, отвоевал ещё два или три сантиметра. Тепло в ладонях усилилось. Леонид пошевелил пальцами, нащупал нагретые края плафона и, борясь с желанием ухватиться за него, медленно, очень медленно подтянул колени к груди. Потом отвёл пальцы рук от плафона, медленно, очень медленно опустил руки и обхватил ими колени. Сцепив пальцы в замок, он позволил себе передохнуть. Теперь будет легко, и чем дальше, тем легче, вплоть до окна, за которым - ветер.

Не изменяя позы, Леонид перевернулся на спину, расцепил пальцы и медленно выпрямил ноги в сторону окна. Оглядевшись, он убедился, что висит горизонтально, навзничь, в полуметре от плафона - и висит довольно устойчиво. Он даже позволил себе немного расслабиться и подумать о постороннем.

О том, например, что вот Прохоровы, его соседи по лестничной клетке, никогда себя так не уродуют, чтобы оторваться на полтора метра от пола, а делают это легко и непринуждённо. Правда, сначала им надо повозиться в ванной, налаживая свой агрегат, и дождаться, пока из краника кап-кап-кап - не потечёт тонкой струйкой, распространяя отвратительный аромат, тёпленький крепенький первачок. Тогда Пашка подставит под краник пластмассовую мензурку, нацедит тридцать граммов и передаст её Зинке. А Зинка, благоговейно держа мензурку левой рукой и сжимая в правой две алюминиевые вилки с наколотыми на них крепенькими сопливенькими маслятами, будет с восторженно-подпольным видом следить, как он нацеживает вторую порцию - себе, а, дождавшись, заговорщицки подмигнёт Пашке и протянет ему закусь богов. Они снова перемигнутся, оглянутся зачем-то на дверь ванной и, ещё не пригубив, воспарят - восторженно и осторожно, стараясь не расплес... Н-да. После первого стаканчика они будут весело тереться задницами о потолок в своей ванной. После второго ванная станет для них тесна, и они пойдут оставлять следы потёртостей на стенах и потолке кухни. А после третьего, когда они уже переберутся в "залу" и врубят свой старый, хрипатый и голосистый, магнитофон, у них начнётся весьма банальная драка. На полу. Или на диване, или на столе - куда упадут. Зинка на тычках вынесет Пашку на лестницу, где он, может быть, и заснёт. А если не заснёт, то будет стучаться во все двери подряд, и нам, всей лестничной клетке, придётся дружно выйти из своих квартир, хором агитировать Зинку за гуманизм и стращать милицией... И ведь не для того они ладят свой агрегат, чтобы легко и весело порхать по квартире! Вот ведь в чём штука. Сие порхание для них процесс обыденный и побочный; смешной и милый результат подпольно-восторженного состояния духа, каковое состояние и есть их наиглавнейшая цель в жизни. Да разве только Прохоровы? В одном только Шуркино, не считая деревень и промысловых посёлков, - не менее полутора дюжин странных людей, порхающих у себя в квартирах, а то и прямо на улице. И делают они это столь же легко и весело, по самым различным, зачастую весьма нелепым, причинам. А во всей Усть-Ушайской области таких людей наберётся сотни три, если не больше. А те, кто воспаряет нерегулярно, хотя бы раз в жизни? Легионы влюблённых! Отряды сдавших сессию студентов! Начинающие поэты, впервые расписавшиеся в гонорарной ведомости! А школьные выпускные балы? А новогодние утренники в детских садах? А... А я сам лет девять тому назад? Наши с Люсенькой пируэты над крышами стройотрядовского палаточного городка?..

Но кто, кроме меня, Ленида Левитова, (кто - в целом мире!) сможет взлететь без всякой на то видимой причины, без глупого щенячьего восторга по какому бы то ни было поводу - взлететь просто потому, что прикажет себе: "Лети!"?

То-то.

Леонид скорбно улыбнулся и протянул руки к плафону. Обжигаясь и шипя сквозь зубы, вывернул лампочку. (Выключатель был в коридоре, за утеплённой дверью, которую не стоило открывать). Потом он довольно ловко перевернулся в воздухе со спины на грудь и на ощупь сделал несколько пробных кругов по кухне. Ветер был тут как тут и сразу увязался за ним, хлопая и тычась по углам: ему было тесно. Но бельё теперь не мешало - Леонид парил над.

Убедившись, что чувствует себя уверенно и может контролировать все свои движения, Леонид приблизился к верхнему краю оконного проёма и занял стартовую позицию: лицом вниз, головой к окну, ногами к плафону. Вытянул руки подальше вперед и ощутил тыльными сторонами ладоней дождевую морось. Ветер хлопал крыльями и брызгался, но не сильно: ждал. Абсолютно непредсказуемый товарищ.

- Ну что, поборемся? - спросил он у ветра. - Главное - не задеть балкон, - пробормотал он озабоченно, - остальное переживём... Вперёд! скомандовал он себе и нырнул - в ночь, в морось, в ледяные вихри заоконной тьмы.

Ветер пал на него откуда-то сбоку - бороться, - и Леонид сразу провалился на полтора этажа вниз. Балкон при этом он всё же задел, пребольно стукнувшись лодыжками о перила, но как раз балкон оказался мелочью. Ветер тащил его вдоль стены, норовя прижать и растереть. Ему-то что - он играет. Он думает, что это такая игра. Ему что Леонид, что бумажный змей... в проводах... Кстати, о проводах - до них всего полтора этажа вниз и неведомо сколько вдоль. Леонид попытался оттолкнуться от стены руками, ободрал ладони и потерял ещё один этаж. Так больше нельзя... Ветер внезапно притих - готовился к новому броску. Игрун. Леонид - сам - быстро прижался к стене, перекатился и подтянул колени к подбородку - будто горизонтально уселся на корточки. Сделал глубокий вдох и оттолкнулся ногами. Позади загудел-таки потревоженный провод. Пусть. На сегодня это последняя неудача. Ветер навалился, но поздно: от стены до Леонида уже не меньше двадцати метров. Шалишь - прозевал, дружок. Прощелкал. А высота что, высоту наберём. Можно бы, конечно, считать программу выполненной и опуститься на проспект. Но зря я, что ли, дважды травмировался? Это надо компенсировать. И мы это компенсируем.

Теперь ветер тащил его точнёхонько вдоль проспекта, над осевой линией, и никаких высотных препятствий впереди не предвиделось. Леонид расслабился, насколько это было возможно в ледяной мороси, и медленно, по сантиметру, стал набирать высоту.

Глава вторая. Сергей Даблин.

- Жду вашего звонка не позднее полуночи, - сурово сказал Сергей Николаевич Даблин в телефонную трубку. - Вашего первого звонка, Реваз Габасович, - сухо уточнил он. - В дальнейшем будете докладывать мне о ходе поисков каждые полчаса. Пока не найдёте. - И, не слушая возражений, положил трубку.

"Тунеядцы, - удовлетворённо проворчал Сергей Николаевич. - Я вас научу работать!" - и хотел было откинуться на спинку кресла, но вовремя обнаружил, что опять не сидит, а самым непристойным образом висит в воздухе, что колени его упираются в столешницу, а дверь, чёрт побери, не заперта. Настроение моментально испортилось, и Даблин не опустился, даже не упал, а прямо-таки рухнул в своё пружинное вращающеся кресло, и что-то жалобно скрипнуло в этом шедевре оргтехники и дизайна, сработанном по спецзаказу лично директором детской художественной школы Алексеем Парфёновичем Викуловым, мастером на все руки, замечательным человеком и большим другом Даблина. "Вот кому не приходится воспарять, - завистливо подумал Сергей Николаевич, поглаживая рукой полированный подлокотник. Потому что делом занят. своим делом..."

Он повздыхал, со сладким огорчением размышляя на эту тему, а потом вспомнил про дверь, шустро выбрался из-за стола, подбежал и выглянул в коридор. В коридоре никого не было. Да и не могло никого быть в коридоре в такое время: рабочий день уже часа три как закончился, сотрудники разошлись по домам вкушать заслуженный отдых в кругу семьи, а если кто и не разошёлся - значит, работы по горло ("Работы!" - усмехнулся Сергей Николаевич), значит, сидит у себя в кабинете и строчит архиважные сводки и отчёты, и ни времени, ни желания подглядывать за Даблиным не имеет. Но на всякий случай Сергей Николаевич дверь в свой кабинет запер, дважды повернув ключ, и только тогда вернулся к столу, с ненавистью глядя на телефоны, рацию и селектор.

Это был замечательный селектор, но не сам по себе замечательный, а своей автоматической приставкой, позволяющей выходить на селекторную сеть любого из предприятий города. Приставку эту "тоже по спецзаказу сконструировал, сделал и подключил Павел Петрович Прохоров. Телеметрист-аварийщик, золотые руки, если б ещё не пил да не летал - цены бы человеку не было. Но и такого, пьющего и летающего Павла Петровича начальник городской АТС охотно переманил бы в свою контору. Если бы Даблин позволил. Перебьёшься, Асфат Магиярович, на промысле такой человек нужнее. Вот и сегодня он мне наверняка понадобится - если это, дай бог, действительно не порыв нефтепровода, а всего лишь приборы врут. А если это, не дай бог, порыв - тем более понадобится. Потому что никто, кроме Павла Петровича, не представляет так ясно схему энергопитания промысла со всеми её временными и аварийными линиями, и никто, кроме него, не сможет найти оптимальный вариант отключения. Так что надо срочно позвонить и узнать, работает ли Павел Петрович сегодня в ночь и если не работает, то в состоянии ли он выйти на работу.

Выяснилось, что Павел Петрович сегодня в ночь не работает, что работал он прошлой ночью, с нуля до двенадцати, а теперь у него целые сутки отдыха. Сергей Николаевич начал было тревожиться: а не бесполезно ли звонить Прохорову домой? - но всё-таки позвонил и, как оказалось, не зря. Прохоров был дома и трезв. Более того - выяснилось, что это именно он, Прохоров, первым заметил расхождения в показаниях приборов: сумма по замерам дебитов скважин оказалась заметно выше количества нефти, поступившей на сборный пункт. Павел Петрович не только доложил об этом по команде, но и занёс свое наблюдение в журнал неисправностей. Именно последнее обстоятельство, как подозревает Павел Петрович, помешало начальнику смены снивелировать показания приборов, и в сводку попали действительные цифры. Расхождение было слишком значительным, чтобы можно было объяснить его погрешностями замеров, поэтому Павел Петрович проверил всё, что можно проверить из пультовой, и теперь на девяносто процентов гарантирует исправность приборов. А те, что он не смог проверить сегодня утром из пультовой, он проверял не далее как неделю тому назад на местах, так что гарантия на все сто процентов.

- Думаешь, порыв? - спросил Даблин.

А что ещё остаётся думать? Конечно, порыв. Павел Петрович так и сказал начальнику смены: опять, мол, у них где-то порыв, сообщить надо. Но ведь у нас как? Ты, Павел Петрович, телеметрист, вот и занимайся своей телеметрией, ищи неисправность. А как он её найдёт, если её нет?

- А где порыв, Павел Петрович? Ты ведь уже думал об этом?

Думать Павлу Петровичу не положено, ему положено приборы проверять, вот он их и проверил, и на девяносто процентов...

- А всё-таки, Павел Петрович?

- На Карасёвом поищите, - неохотно сказал Прохоров.

- Не может быть! - ахнул Даблин.

- Может, - успокоил его Павел Петрович. - Ещё как может. Только я вам ничего не говорил. Вы сами догадались. Вот так.

Карасёвое было последним рыбным озером на территории Ближнего месторождения. Было. Последним... Вот и взял отпуск в январе, огорчённо подумал Даблин. Вот и половил рыбку. Большую и маленькую. Теперь - куда? Теперь только на Голубое. Большая радость - переться на Голубое. Двадцать пять километров в один конец.

- Ну, я вас!.. - сказал он вслух и ухватился за подлокотник, почувствовав, что его опять поднимает из кресла.

- Не понял...? - переспросил Прохоров.

- Это я так, Петрович, - сказал Даблин. - Это я про себя. Слушай, а точно на Карасёвом? Может, всё-таки, в другом месте? А?

- Может, и в другом тоже.

- Что значит - тоже?

А то и значит. Считал ли Даблин, сколько их было в этом году, порывов? Правильно, не считал - некогда было Даблину считать порывы, он их ликвидировал... А насчёт Карасёвого разговор такой. Во-первых, Павел Петрович давно предупреждал, что пора менять трубы: слишком много скважин на острове, слишком велико давление в нитке. Это, значит, во-первых... Но ведь там начинали тянуть запасную нитку? Начинали, а как же. Ещё прошлым летом начали, да не кончили. Разве не сам Даблин перебросил бригаду на плановый объект? Ах, Даблин в отпуске был! Ну, тогда всё в порядке, тогда совесть у Даблина чиста...

- Ладно, ладно, Петрович, не надо ёрничать. Значит, запасную нитку нефтепровода бросили, не дотянув?

Точно так, бросили. И не просто бросили, а с водой внутри. Уже к испытаниям готовились - и бросили. А зима, Даблин сам должен помнить, какая была. За зиму труба в четырёх местах лопнула, Павел Петрович своими глазами видел... Да, в четырёх! Прохорову незачем врать, Прохоров телеметрист есть претензии к телеметрии? Нет претензий? И не будет. А что до остального, то это не его, Прохорова, дело. Прохоров свою смену отмантулил - и адью, в его, Прохорова, смену приборы никогда не врали и никогда врать не будут. А если кому из начальства интересно, чем Прохоров после смены занят - заходи, побеседуем. Только, извини, у меня дома ты мне не начальник, а в лучшем случае собутыльник - и то, это ещё как Зинка посмотрит, моя дорогая жёнушка. Вот так! Приставка у вас как, работает? И ещё пять лет проработает - дольше, чем вы, будет работать. На том же самом месте. Вот так.

- Я всё понял, Петрович, - сказал Даблин. - А во-вторых?

- Что во-вторых? - спросил Павел Петрович, остывая.

- Ты говоришь: уверен, что порыв - на Карасёвом. Во-первых, мол, предупреждал. А во-вторых?

- А, вон вы о чём... Во-вторых, конечно, приборы.

Приборы у Прохорова, как он уже имел удовольствие доложить, никогда не врали. По крайней мере, в его, Прохорова, смену. Может, это кому и не нравится, может, кому и хочется, чтобы они соврали разок-другой, но тут уж извини-подвинься. Прохоров свою зарплату за то получает, чтобы приборы не врали. При нём. Вот так. Конечно, если они соврут, да ещё в конце квартала, да ещё, сами понимаете, в большую сторону, то может и премия получиться. Мало ли что при выходе с месторождения приборы покажут одно, а при входе на сборный пункт - другое. Проставь то, что больше - вот тебе и премия. Только Прохоров плевать хотел на такую премию, которую за враньё платят. Вот так!.. А никто и не заводится, Сергей Николаевич, кто заводится? Я говорю, что приборы у меня не врут. При мне. Мало ли что машина! Как я на смене так у машины совесть появляется. Спросите, откуда? А я с собой приношу. А потом уношу. Моя совесть. Вот так.

- Понял, Петрович. И что показали твои совестливые приборы?

Приборы показали Павлу Петровичу увеличение дебита скважин на острове. Все замерные установки острова дали суммарную прибавку в двести кубов. Такой прибавки дряхлая нитка, проложенная чёрт-те когда по дну озера, выдержать не может, она и так работает на пределе. А замерные установки подключены в устьях скважин. Установки не врут - на прошлой неделе проверял. Значит? Значит, падение давления в нитке...

- Значит, порыв, - сказал Даблин.

- Вот видите - сами догадались, - согласился Павел Петрович. - Порыв. Представляете, как там хлещет? И хорошо, если на берегу, а не под водой.

- Ладно, Петрович, спасибо, - медленно сказал Даблин и опять ухватился за подлокотник. "Ну, я вас!.." - Спасибо, Петрович, - повторил он, успокаиваясь и опуская себя в кресло.

- А не за что, Сергей Николаевич, - отозвался Прохоров. - Я вам ничего нового не сказал, вы сами догадались. Сводки-то у вас на столе, я правильно понимаю? А там все цифирки имеются. Правильные цифирки, в мою смену полученные. Журнал неисправностей - вещь серьёзная, ему перечить никак нельзя: штраф поболее премии выйдет. Вот так. Приятно побеседовали, спасибо, что не забываете...

Понесло Петровича, подумал Даблин. Пускай несёт. Пускай его подольше несёт, лишь бы трубку не бросал, он мне ещё нужен. Сейчас будет нужен. Сейчас... Даблин уже не слушал. Он изо всех сил цеплялся за подлокотник кресла, сопротивляясь неприличному воспарению, и отстранённо наблюдал, как неопределённое "ну, я вас!.." обретает форму и плоть, разрастается, становясь развёрнутой программой действий по спасению озера. Не плана, а озера - вот что плохо. Это - основной минус. Плевать. Принимаем как должное, со всеми вытекающими. Дальше... Губы его сами собой произносили ничего не значащие слова: "Конечно, Петрович!", "А ты как думал?", "Это мы ещё посмотрим..." (лишь бы его несло, лишь бы не бросал трубку!), а перед глазами сгущалось, ветвилось, росло дерево замысла, и Даблин до боли в глазах вглядывался в ещё не вполне ясные контуры. Бульдозерист. И не любой, а Трофимыч, потому что работать много и тонко, возможно - ночью. Это если на берегу. А если на дне? Водолазы. Абсорбенты. В этом году рыбалке хана но хоть для следующего года... Водолазы: телефонограмма в Усть-Ушайск, два вертолёта - итого, не раньше, чем послезавтра. Поздно. Плохо, если на дне. А почему на дне? Там глубоко, давление. Если изоляция держит и коррозии нет, то порыва на дне не будет. Значит, бульдозер. Раз. Нет, бульдозер два. Раз - отключение. Чтобы больше не хлестало. Вот зачем мне нужен Прохоров: оптимальный вариант отключения!

- Петрович! - сказал он, уже осмысленно.

- А что, Сергей Николаевич, разве не так? - спросил Прохоров, продолжая что-то своё.

Рано! - подумал Даблин. А вдруг замерные установки за неделю... мало ли что... И никакого порыва нет, а? А я отключу остров в конце квартала.

- Всё так, Петрович, продолжай, я слушаю, - соврал он в телефонную трубку и потянулся к другому телефону, выпустив подлокотник. "Ну, я вас!.."

Его сейчас же выволокло из кресла и протащило ногами по краю столешницы. Ухватившись свободной рукой за угол стола, Даблин раздражённо пнул кресло, и оно с грохотом повалилось на пол. Повисим. Дверь заперта, можно и повисеть.

И тут второй телефон грянул сам.

- Не отходи, Петрович, - быстро сказал Даблин и потянулся ко второму телефону. - Что?.. От аппарата не отходи, мы ещё договорим! - и рванул трубку. - Да! Даблин слушает!.. Что значит - нет порыва? На Карасёвом проверили? Так какого ж... Немедленно послать группу! И грейте бульдозер чтобы через час был готов!

Трубка лепетала что-то жалобно-протестующее, не стоило слушать - что. Трусит, лебезит - значит, неправ.

- Порыв есть, Реваз Габасович! Есть! - рявкнул Даблин. Галстук мешал ему, потому что Даблин висел в очень неудобной позе: почти вниз головой, почти чиркая туфлями по стене над поверженным креслом; галстук, вывалившись из расстёгнутого пиджака, мотылялся внизу, задевая за телефоны, а пиджак сваливался на шею. Даблин, прижав правую трубку щекой, рванул с себя галстук и бросил его вниз, на стол. - Есть порыв! - повторил он. - Что значит "маленький? Не меньше двухсот тонн! - козырнул он цифрой, подсказанной Прохоровым. - Не меньше! Ищи. Через час доложишь. Всё.

Всё. Завертелось. Реваз просто так лебезить не станет - чует кошка... А вот теперь начнутся сложности. Ох, начнутся, и ведь немалые, знать бы заранее - какие. "Ну, я вас!.." Дерево замысла шевелилось, трепетало ветвями и гнулось, оно было ещё слишком подвижным, но - чётким. Очень чётким.

- Петрович! - радостно гаркнул Даблин, швырнув Реваза на рычаги.

- Так я вот что думаю, Сергей Николае...

- Ерунда, Петрович! Слушай сюда: сейчас ты мне будешь диктовать схему отключения острова, а я буду записывать. Если ты боишься, сделаем вид, что я её сам придумал. Но - оптимальную схему, Петрович! Чтобы только эту нитку и ничего больше, понял? Соображай.

Петрович соображал долго - секунды три.

За это время Даблин успел сбросить пиджак, набрать на селекторе код управления "Шуркинонефть", вызвать кабинет главного энергетика и, убедившись, что там никого нет (ещё бы: без десяти полночь!), потянулся ко второму телефону, чтобы звонить ему домой.

- Не выйдет, Сергей Николаевич, - сказал Прохоров.

- То есть, как не выйдет? - Даблин, уже набравший две цифры номера, прихлопнул рычажки ладонью - и это легкое движение подбросило его ещё на несколько сантиметров.

Оказалось, что насосы на острове включены по аварийной схеме, и автоматы у них заблокированы. Из-за высокого давления в старой запарафиненной нитке насосы работали с перегрузкой, грелись, часто отключались. А нынче ведь что? Двадцать восьмое сентября, конец квартала. нынче дешевле два-три насоса потерять, чем план недодать. Вот так. Поэтому до утра ничего не выйдет.

- Почему до утра?

Да потому, что вода в озере высокая, темень, дождь. Ночью никто не поплывёт. Ведь отключить остров - это значит отключить подстанцию, которая на острове и стоит.

- А если не только? - спросил Даблин. Очень ему не хотелось задавать этот вопрос.

- Тогда, Сергей Николаевич, вырубай всю шестую линию. Вот так. Это, считай, половина месторождения простоит. До утра. И всё равно утром плыть на остров: за ночь вы ничего не успеете, а автоматы там заблокированы. Как только дадите энергию, насосы опять заработают. Вот так.

- Ну, почему у нас всё так по-дурацки, а, Петрович?

- Не по-дурацки, Сергей Николаевич, а по-русски. По временной схеме. Сами знаете: нет ничего долговечнее...

- Знаю. Ох, как я это знаю! Ладно, Павел Петрович, спасибо за консультацию. Пока. Не напивайся сегодня.

- Так ведь хорошее было озеро.

- Ну, этим ты его не спасёшь. Будь.

- А вы, значит, спасёте.

- А я спасу. - Даблин положил трубку и потёр виски. Ладно. Убрал со стола галстук (просто смахнул его на пол) и оглянулся на стену. Чистая. Значит, не задел. Повезло.

Итак, половина месторождения. До утра. Это три тысячи тонн нефти если до утра. А если на сутки - восемь тысяч... Допустим. То есть, этого как раз допускать нельзя, восемь тысяч тонн в конце квартала - слишком большой дефицит.

Даблин, изогнувшись над столом, снял туфли - чтобы опять не наследить на потолке и стенах, - аккуратно поставил их на подоконник возле рации и, развернувшись, занял привычное положение: над самым столом, головой к окну, так, чтобы вся аппаратура была под рукой, а если падать - то невысоко и на стол. "Ну, я вас!.." Окинул хозяйским взглядом дерево замысла. Замысел был строен, чёток, строг. И в меру подвижен. Три тысячи тонн - это самый большой дефицит, который можно допустить. Это - максимальная цена озера в конце квартала. Есть, поехали дальше. Главный энергетик. Лучшего решения, чем предложил пьяница Прохоров, это должностное лицо предложить не сможет. Разве что сам поплывёт на остров. Ночью.

И поплывёт.

Даблин снял трубку с телефона и стал крутить диск, одновременно другой рукой набирая код "Дорстройремонта" на пульте селектора. "Дорстройремонт" это Трофимыч. Ас-бульдозерист, второго такого не то что в Шуркино - во всей Усть-Ушайской области днём с огнём... Кстати, позвонить его начальству и договориться об оплате. Даблин снял трубку со второго телефона, а код на селекторе добрал правой ногой. Сверхурочные, ночные, праздничные и ещё чёрт знает какие - за эту сумасшедшую ночку Трофимыч получит не меньше, чем в пятикратном размере. Сварщики (и не электро-, а газосварщики: энергии не будет). Песок (не меньше пяти машин - отсыпать площадку вокруг порыва). Аварийную бригаду сварщиков Даблин вызвал, когда разделался с энергетиком, а с карьером связался по рации. Буровики: предупредить об отключении. Тоже через эфир. Трубы. И трубовоз. И два трубоукладчика. Сколько понадобится труб? Это Реваз сообщит через... - Даблин посмотрел на часы, - через сорок минут; но пускай везут 50 метров. Диаметр? В диспетчерскую "Шуркинонефти", по селектору, у них должна быть документация...

Когда начальник управления "Шуркинонефть" Реваз Габасович Ревазов, наконец, позвонил (опоздав на десять минут, за что немедленно получил втык), инструктор Шуркинского райкома партии Сергей Николаевич Даблин уже покойно сидел за столом, в своём пружинном вращающемся кресле, и завязывал галстук.

Глава третья. Леонид Левитов.

Услышав смех, Леонид перестал кувыркаться и замер, вытянувшись и раскинув руки, чтобы остановить вращение.

Нет, ему не померещилось: кто-то действительно смеялся гулким простуженным голосом, и этот голос доносился до него сверху, из грузно и низко висящих туч, неровно подсвеченных пламенем всё ещё далёкого факела. Леонид перевернулся на спину и приставил ладони к голове за ушами, отсекая нижние, земные шумы. Смеялись двое. Алкаши, неуверенно подумал он, продолжая прислушиваться. Да нет, что за чушь. Алкаши никогда не забираются так высоко - для этого надо уметь летать, а не подсигивать от блаженства. Нужны воля, преодоление, труд - откуда это у алкашей... Смех наверху то прерывался надсадным кашлем (закаляться надо, дурачьё, как же вы летаете без закалки, а всё-таки, я уже не один, и это здорово...), то замирал, сменяясь быстрым неразборчивым бормотаньем. Только один раз прозвучало отчётливое: "...вали, щекотно..." - и они опять засмеялись, срываясь в кашель.

Леонид отвёл руки в стороны, повернулся лицом к земле и огляделся, запоминая местность. Прямо под ним были последние улицы окраины - угол Клюквенной и Фонтанной. Мокрый бетон перекрёстка отражал свет из витрины овощного (не так давно "винно-водочного) магазина. Проспект Нефтяников слабый пунктир фонарей, с двух сторон вливающийся в ярко освещённую площадь Первопроходцев - остался позади. Где-то там, в центре этого светового пятна, внутри серого четырехэтажного куба райкома партии, небрежно парил над своим рабочим столом Сергей Николаевич Даблин. Друг Даблин, упорно не желающий летать. Конспиратор Даблин, тайно воспаряющий у себя в кабинете при закрытых на ключ дверях... Ладно.

Леонид снова вытянулся по курсу и глянул вниз: перекрёсток был уже позади. Однако. Ведь обратно придётся лететь против ветра...

Теперь под ним (он это знал, но не видел) лежало бетонное шоссе дорога номер пять, почти параллельная направлению ветра. Забирая немного вправо, она вела к Центральному товарному парку, туда, где чётко и ярко полыхал газовый факел. И на двенадцати километрах этой дороги не было ни единого светлячка. Правда, где-то слева от неё (т.е., прямо по курсу) должен быть "дикий" посёлок вышкомонтажников. Два десятка жилых времянок, сборные арочники цехов и сама вышкомонтажная контора. Но светится ли там хоть что-нибудь?

Вдруг он поймал себя на том, что слишком долго производит свою рекогносцировку. Долго и не в меру детально. Ведь ему всего-то и предстоит: быстренько подняться, пронзив облачный слой, и окликнуть этих двоих. А уж втроём-то они сумеют вернуться. Эти ребята, судя по их беззаботному смеху, летают по крайней мере не хуже, чем Леонид. Лучше! - вон как высоко они забрались. В случае чего - помогут. Хватит с него гордого одиночества. Наелся. Теперь, когда нас будет трое... Кстати, где они?

Голоса двоих были уже едва различимы, и Леонид не сразу понял, откуда они доносятся. Ясно лишь, что уже не сверху - не точно сверху. Пришлось долго прислушиваться, прежде чем он сообразил, что отстал: видимо, там, над облаками, скорость ветра была ещё больше. Впрочем, догнал он их довольно легко.

Когда голоса, приблизившись, опять зазвучали прямо над ним, Леонид остановился, завис вертикально, вытянул руки по швам, сделал несколько глубоких вдохов и, зажмурившись, рванулся вверх.

...До сегодняшней ночи Леонид ни разу не поднимался над облачным слоем. И только однажды (в июне, в разгар белых ночей, когда и тепло, и видно) он отважился залететь внутрь облака. Воспоминания остались самые неприятные: насквозь промокший, стуча зубами от холода и страха, он вывалился из крутящейся непроницаемой мглы, последними лихорадочными усилиями приземлился - почти упал - на той стороне Обской протоки, жадно и жалко провожая взглядом свой берег с незнакомой лодочной пристанью и замазученным пляжем, и долго, до самого рассвета, пытался взлететь. Но без ПЛАФОНА это не получалось. Только когда окончательно рассвело, он обнаружил в трёхстах метрах от себя понтонную переправу и пешком (четыре километра по расхлябанной безлюдной бетонке) вернулся домой.

Недели две после этого он не летал вообще, даже "по-зимнему" (в кухне, при закрытом окне, как друг Даблин у себя в кабинете). А ночи, как назло, стояли тихие, безветренные, светлые. Ласковые белые ночи Усть-Ушайского севера, о которых он мечтал в студенчестве, ещё до встречи с Люсей, и ради которых он распределился сюда - для того, чтобы летать, а не для того, чтобы преподавать математику в "столице нефтяников".

Люся все эти две недели была необычайно ласкова с ним: щебетала, строила невозможные планы, ежевечерне закатывала роскошный ужин - вдруг обнаружилось, что она превосходно готовит. Вытащила из кладовки перегоревшую вафельницу, упросила Пашку Прохорова починить её (оказалось, что обе спирали целы, всего-то и нужно было, что подтянуть разболтавшиеся контакты), и кухня, за многие месяцы продутая и выхолощенная ночными ветрами, быстро и охотно пропиталась весёлыми эпикурейскими запахами ванили, взбитых сливок и шоколада. Вообще кухня преобразилась, заблистала чистотой и опрятностью, - и не только кухня. Словом, Люся только что не порхала по квартире. (Но, конечно же, не порхала - ей это было не дано. Те давние пируэты над стройотрядовскими палатками были первыми и последними полётами в её жизни, а после... Люся не любила вспоминать о том, что было после.) Удивительно, как её хватало на всё в эти две бесполётные для Леонида недели. Ведь в школе как раз была запарка: последние выпускные экзамены, предремонтный разгром, свирепая - до слёз и инфарктов - делёжка часов на будущий год.

Впрочем, в школе всегда запарка.

Ладно хоть Лёнька не путался под ногами, не надоедал бесконечными вопросами: Люся в рекордно короткий срок (четыре дня!) организовала приезд тестя из Северодонецка и моментально выпроводила его обратно - уже вместе с внуком. Это, между прочим, фокус: достать авиабилеты в июне, да ещё с бронёй, да ещё через Новосибирск - т.е., самым коротким и самым дешёвым маршрутом, всего с одной пересадкой...

Да, если б не Люся, не её весёлая и деятельная ласковость, Леонид вряд ли сумел бы так быстро оправиться после неудачного погружения в облако и ещё до начала Люсиного отпуска возобновить полёты. И ведь ни словом, ни намёком не полюбопытствовала: что же произошло с ним той ночью, почему он вернулся домой только под утро, разбитый усталостью и страхом, с остекленевшим взглядом.

Зато она подолгу и обстоятельно рассказывала о своих школьных делах, о том, какой у неё хороший выпуск в этом году - семь человек из класса собираются поступать в Усть-Ушайский университет, на филфак, и четверо из них наверняка поступят, а вот Вадик Таранухин, самый способный мальчик (помнишь, я тебе показывала его стихи?) поступать не собирается, он, умничка, намерен стать журналистом и сначала поработать на буровой - очень основательный мальчик, это так редко при таких способностях.

Или строила планы на отпуск - почему бы на этот раз не провести его вместе, что у вас там за порядки в ПТУ, тебе уже два раза давали отпуск зимой, в конце концов, имеешь право потребовать, ведь так? И давай закатимся в Карпаты - говорят, путёвки есть, даже семейные, Лёньку возьмём, чего ему киснуть в Северодонецке - разве что солнце, зато Большая Химия рядом и купаться негде. А в Карпатах - зелень, луга, травы по пояс, быстрые холодные речки, будешь его закалять (только не простуди!), а? Разве тебе не хочется в горы? Полета... побродить по склонам, подышать полной грудью, а?

И Леонид почти поддался на уговоры, даже сходил к директору и вяло покачал права, даже заявление на отпуск написал, но отпуска ему не дали. Завхоз решительно воспротивился: "Вы, Леонид Васильевич, знали, на что шли, когда устраивались к нам столяром!" Всё правильно, и вовсе не потому, что у них в ПТУ такие порядки, а просто действительно много работы, которую никто, кроме Леонида не сделает: и мебели в том году было поломано больше обычного, и форточки почти во всех аудиториях пора было менять, не говоря уже о замках, а тут ещё физрук затеял новую шведскую стенку в зале и разборную хоккейную коробку во дворе общежития, и это тоже непостижимым образом ложилось на Леонида, плюс летняя практика для тринадцатой группы (плотники-бетонщики, второй курс), которую тоже навесили на него - с доплатой, конечно, но всё равно неприятно.

- А ты плюнь! - с деланным безразличием заявила Люся, когда он доложил ей результаты своей попытки. К тому времени Леонид уже вышел из депрессии и снова летал, не понимаясь, правда, выше своего пятого этажа.

- Плюнь, - повторила она, воодушевляя себя столь решительным заявлением, и предложила без особенной надежды: - Увольняйся и возвращайся в школу, а? Нам как раз математик нужен: Элиза Даблина в сентябре уходит в декрет, самое позднее - в октябре, так что положение безвыходное, а? Неужели ты всё забыл - за три-то года? Да если и забыл, не беда: посидишь над конспектами и вспомнишь, я ведь сохранила твои конспекты. А программа, не бойся, не изменилась, я у Элизы спрашивала - она пятый год по одним и тем же конспектам учит. И директор у нас новый...

Но увольняться Леонид не стал, и в отпуск Люся опять поехала одна. Путёвку она так и не взяла, весь отпуск провела в Северодонецке, с родителями и с Лёнькой, причём ехала от Усть-Ушайска поездом, с двумя пересадками - в Москве и в Ворошиловграде.

- Ну, что за интерес летать самолётом, - говорила она оживлённо (очень оживлённо), объясняя своё решение. - Мы разучились путешествовать, наслаждаться дорогой, самим процессом передвижения. Ведь в самолёте мы даже не передвигаемся, а убываем и прибываем, это же скучно, а? Да и тошнит меня в самолёте...

Леонид знал, что это неправда; просто билеты для тестя туда и обратно уже влетели в копеечку, а расходы в том году предстояли нешуточные: Лёнька рос, как на дрожжах, к тому же готовился стать первоклассником - значит, не только новое пальто и ботинки, но и школьная форма, и портфель со всеми причиндалами, и ещё много чего прочего, и не Леониду с его девяносторублёвой зарплатой и с неполной (опять неполной) северной надбавкой было отстаивать преимущества Аэрофлота.

В день вылета в Усть-Ушайск (из Шуркино можно было выбраться только по воздуху или по воде, но по воде дороже и дольше) Люся, всё-таки, не выдержала и всплакнула. Провожать себя до аэропорта она категорически запретила (долгие проводы - лишние слёзы) и прямо на автобусной остановке быстро прижалась к Леониду, спрятала лицо у него на груди и стояла так несколько минут, а потом поцеловала его куда-то возле уха, шепнула: "Береги себя, Лёньчик", - и последней забежала в автобус.

Ни в ту ночь, ни в две последующих Леониду так и не удалось подняться выше своего пятого этажа. Лишь через три дня (вечером как раз пришла телеграмма из Северодонецка: "Добралась нормально Ленька уже загорел целую Люся"), наконец, залеталось. Он сумел, наконец, подняться над крышами девятиэтажек и долго резвился над защищённой от ветра площадью Первопроходцев.

Той же ночью, пролетая мимо окон райкома партии, он впервые увидел упражнения Даблина ( вот тебе и принципиальный противник полётов!): Сергей Николаевич, держа в каждой руке по телефонной трубке и тыча большим пальцем правой ноги в клавишу селектора, висел над столом и что-то возбуждённо орал. Туфли аккуратно стояли на подоконнике, возле работающей рации.

Уже через неделю Леонид вновь с надеждой поглядывал на облака, но повторить эксперимент, всё-таки, не решался. Да и сегодня, спустя пятнадцать месяцев после той ночи, вряд ли решился бы, но такой шанс никак нельзя было упускать: ведь это не Пашка Прохоров там, над облаками, не филателист Храмов и уж конечно не юный любитель фантастики, не помню, как его звать, из первой, кажется, школы, - им такая высота недоступна, да и ни к чему. Это - настоящие, такие, как Леонид, но поди найди их потом, на земле, превратившихся в обыкновенных пешеходов...

...Из облаков Леонид вынырнул, как выныривают из воды, из очень холодного и очень глубокого горного озера: оно питается льдами вершин и снежными обвалами, на его поверхности снуют мириады мелких ледяных иголочек, каждая норовит отыскать в теле пловца свободную пору и, найдя, впивается в неё сладострастно и тупо, а те, что не успели, суетливо тычутся вокруг, заталкивая счастливчиков всё глубже - до артерий, до рёбер, до самого сердца, и каждый вдох отзывается острой болью в парализованной холодом груди, в напряжённых мышцах живота, в недогруженных, изголодавшихся лёгких. Мокрое трико облепило тело, и было всё так же холодно, но по тому, насколько легче вдруг стал подъём, Леонид понял, что облака, наконец, остались внизу. Он с трудом перевёл дыхание и разжмурил глаза, готовясь увидеть звёзды и только звёзды, но увидел гораздо больше.

Прежде всего он увидел два огромных белых столба. Разнесённые на громадное расстояние друг от друга и освещённые острым светом луны, клубящиеся, толстые, эти столбы, всё увеличиваясь в обхвате, косо поднимались к мелким колючим звёздам, круто пригибались там, в немыслимой вышине, и расползались колоссальными бледными лопухами, рвущимися и постепенно теряющими чёткость очертаний, словно пытались и никак не могли создать ещё один, верхний облачный слой. Ещё несколько таких же столбов с полупрозрачными плоскими лохмами на гнутых вершинах смутно обозначались на горизонте.

Потом он увидел глубокие чёрные озёра на поверхности облаков: два сильно вытянутых эллипса, отделённых от серого взрыхленного слоя точной, как по лекалу проведенной границей. Основания белых столбов упирались в тяжёлую воду этих озёр, и фокус каждого эллипса был тем источником, из которого, клубясь и сверкая, вырывался белый холодный пар. Вдруг основание ближайшего столба размякло, стало оплывать, налилось изнутри нежным и розовым, а чёрное озеро вокруг него взбурлило беззвучно, озаряясь багровыми отсветами. Длилось это секунды, и, прежде чем озеро успокоилось, опять становясь непроницаемо чёрным и гладким, Леонид понял, что это факел Центрального товарного парка там, внизу, выплюнул очень большую и плотную капсулу газа, которая не успела сгореть у самой земли и донесла своё пламя до туч, вобравших в себя тяжёлую чёрную копоть.

Теперь, когда эти столбы и эти озёра оказались всего лишь ориентирами, смотреть на них стало неинтересно, и Леонид увлёкся игрой света и тени на поверхности облаков - они едва заметно двигались, переливались друг в друга, завораживали неопределимостью и текучестью своих очертаний, а потом Леонид увидел слева под собой три чёткие чёрные тени, которые кружились в непонятном хороводе, двигаясь быстро и резко, в ритме странного танца. Мысленно проведя линию от этих теней до ущербного диска луны на юго-востоке, Леонид, наконец, обнаружил их, летающих так высоко и беспечно; и радостно вздохнул полной грудью, готовясь окликнуть своих обретённых собратьев, но не окликнул, а наоборот, затаил дыхание, всматриваясь и вслушиваясь. Что-то настораживающее было в их движениях, одновременно резких и вялых - как у внезапно разбуженного, но ещё не проснувшегося человека. Что-то недоброе чудилось в звучании двух голосов, прерываемом кашлем и сердитыми вскриками. Они - все трое - бестолково кружились над Леонидом, поглощенные тайным смыслом своей игры (игры?), и один из троих почему-то молчал.

Незамеченный, Леонид подлетел к ним снизу почти вплотную и только тогда увидел, что третья, молчащая, фигурка - женщина. Даже девушка. Тоненькая и голоногая, она не летела, а висела, запрокинув голову и судорожно вцепившись левой рукой в одежду одного из двоих, а второй цепко держал её за предплечье правой, сосредоточенно разглядывая и ощупывая локтевой сгиб.

- Ну, скоро ты там? - спросил первый, задыхаясь от какого-то нехорошего, нервного смеха. - Она меня всего исщекотала.

- Не дёргайся, - посоветовал второй. - Темно.

- Кто ей виноват? - сказал первый. - Не надо жадничать.

- А сам?

- Я свою норму знаю, - возразил первый и опять зашёлся визгливым простуженным смехом. - Ки-ир! - простонал он сквозь хохот. - Кир, давай быстрей, я уже не могу!

- Заткнись, - рявкнул тот, кого назвали Киром. - Норму он знает! Вглядись, дубина: как она может тебя щекотать? Норма...

- Эй! - негромко позвал Леонид. Он никак не мог понять, чем же заняты эти двое.

Первый с трудом прервал смех и стал озираться.

- Кир! - сказал он встревоженно. - Кто это, Кир? Здесь кто-то есть!

- Вот-вот, - отозвался Кир. - Это и есть твоя норма.

- Эй, ребята! - позвал Леонид громче, и первый, наконец, увидел его.

- Вот он, Кир! Кто это?

Но тот уже и сам заметил Леонида, отпрянул от неожиданности, и они опять бестолково закружились наверху. Что-то холодно блеснуло в руке Кира, возле обнажённого локтя девушки, и вдруг стало падать на Леонида. Кир выругался грязно и бешено, выпустил - почти отшвырнул от себя - руку девушки и нырнул вниз, вдогонку за маленьким блестящим предметом. Леонид протянул руку, чтобы поймать, но не поймал, предмет холодно звякнул, задев кончики пальцев, и отлетел в сторону, а секундой позже мимо, бешено ругаясь, пронёсся Кир. Его напарник вверху вопил что-то неразборчивое, всё громче и ближе.

Леонид успел проследить, как равнодушная пелена облаков бесшумно сглотнула и самого Кира, и оброненный им блестящий предмет, а потом на него тяжело свалились эти двое, облапили и потащили вниз. Девушка ухватила его правой рукой за шею, а напарник Кира упирался в него коленом и яростно рвал из её левой руки полу своего пиджачка. "Ки-ир! - вопил он, невидяще глядя в лицо Леонида и обдавая его противным сладким дыханием. - Кир, помоги же мне! Я не могу один, Ки-ир!.." - и тогда Леонид подхватил девушку под мышки, изо всех сил стараясь удержать высоту.

Напарник, удачно рванувшись, высвободился и по инерции отлетел далеко в сторону, быстро вращаясь, а Леонида с его неожиданной ношей неудержимо повлекло вниз, к облакам, и, прежде чем облака сомкнулись над ним, он увидел белое запрокинутое лицо девушки и чуть не закричал от страха: в её широко раскрытых голубоватых, почти прозрачных глазах не было зрачков.

Глава четвёртая. Сергей Даблин.

Реваз Габасович Ревазов любил быструю езду, и шофёр Реваза Габасовича этой его склонности соответствовал.

На дороге номер пять (аэродромные плиты, аккуратно заделанные противотемпературные швы) это было даже приятно. Но небольшой отрезок дороги номер пять они миновали до обидного быстро, и, едва "газик" свернул налево, к "дикому" посёлку вышкомонтажников, Даблин поспешно ухватился за спинку переднего сиденья: на той же скорости им предстояло преодолеть четыре километра старой расхлябанной бетонки. Правда, потом будет короткая передышка на переправе, но это - минуты три-четыре, не больше. А потом ещё три километра кое-как состыкованных плит с торчащими из них арматуринами и прочими внезапными прелестями. (Внезапными - для Даблина, но не для шофёра, который знает их только что не на ощупь, а может быть, и на ощупь тоже; значит, кроме зубодробительной тряски, Даблину предстоит увлекательное швыряние из стороны в сторону). И только потом начнётся такая дорога, по которой даже любители быстрой езды вынуждены передвигаться с оскорбительной скоростью пешехода.

Вот там, наконец, и можно будет возобновить разговор, весьма, по-видимому, важный для Реваза Габасовича. Ибо только важные для себя разговоры Реваз Габасович начинает с анекдота - с одного из унылых бородатых анекдотов времен застоя, каждый раз с непонятным упрямством выдавая его за действительный случай, якобы имевший место буквально на днях.

Сегодня анекдот начинался так: "Забавный случай, Сергей Николаевич, вы даже не поверите. Получаю я на днях циркуляр..." Но тут как раз случился поворот на разбитую бетонку, Реваз Габасович виновато крякнул, бормотнул: "Потом расскажу, Сергей Николаевич..." - и вынужденно замолчал, ухватившись за скобу над "бардачком" и пригнув голову.

Так, в молчании и тряске, они уже миновали "дикий" посёлок (проплыл справа, качнувшись на особо могучем ухабе, ярко освещённый торец арочника, проплясали блики на мокрых крышах вагончиков, кивнул эмалированным колпаком одинокий фонарь перед крыльцом вышкомонтажной конторы), когда что-то вдруг с треском и звоном ударилось о ветровое стекло перед Ревазом Габасовичем. И сразу же вслед за этим неясная тень мелькнула сверху вниз перед капотом и унеслась вправо. Шофёр сдержанно матюкнулся, затормозил (Даблин чуть не заехал носом в спинку переднего сиденья) и выскочил из машины.

Заднее продолговатое оконце "газика" было заляпано грязью, а открывать дверцу и выходить под дождь Даблину не хотелось, поэтому он видел только какие-то световые блики (фонарь, надо полагать, раскачивался под ветром) да слышал невнятно-грозные выкрики шофёра, а потом Реваз Габасович сказал странно сдавленным голосом: "Эге..." - и Даблин повернулся к нему. Реваз Габасович осторожно, чтобы не поцарапаться об осколки, выковыривал что-то из пробоины у нижнего края ветрового стекла; выковырял и вдруг поспешно распахнул дверцу. Дурманяще-сладкий, тягучий запах распространился по кабине.

- Нагрелся, надо же... - сказал Реваз Габасович, высунув руку в распахнутую дверцу машины и делая ею резкие движения, как будто стряхивал градусник. - От удара нагрелся...

- Кто нагрелся? - спросил Даблин.

- А вот, - Реваз Габасович грузно развернулся к нему и протянул на раскрытой ладони какой-то предмет, холодно блеснувший под потолочным светильником.

Даблин не сразу понял, что это такое (вспомнились почему-то недавние разговоры в инструкторской курилке райкома: о способах отлова "небожителей", ни разу, как водится, не опробованных на практике, о скрюченных судорогой трупах в тайге, о резком снижении процента раскрываемости, якобы зарегистрированном в целом ряде областей и районов, расположенных в широкой полосе, протянувшейся на северо-восток от Казахстана, - и об очевидной связи всех этих феноменов с направлением преобладающих ветров в Западной Сибири и временем созревания маков...), а потом Даблин уловил слабеющий приторный запах, исходящий от предмета, понял и брезгливо отстранился.

- Выбросьте вы эту гадость, Реваз Габасович, - сказал он, поморщившись, и Реваз Габасович охотно повиновался.

Значит, эти разговоры в курилке были не просто разово рами. Потому что предмет, который Реваз Габасович выковырял из пробитого ветрового стекла, а сейчас зашвырнул далеко на обочину бетонки, был не что иное, как медицинский шприц. Точнее, это был обломок медицинского шприца - старого, таких уже давно не выпускают: металлический поршень с остатками треснувшей от удара стеклянной цилиндрической колбы. Другая половина шприца - с иглой "лежала, наверное, и приторно воняла где-то на бетонке, под колесами "газика". Получается, что падал он, действительно, с большой высоты (не иначе, как из дрожащих рук "небожителя"), если с такой силой врезался в ветровое стекло, что даже нагрелся от удара. И Даблин почувствовал глухое раздражение и какую-то нелепую, потому что безадресную, обиду: слухи оказались никакими не слухами, и даже ему, Даблину, пришлось столкнуться с очевидным и неприятным фактом; а сейчас шофёр ещё приволочёт "небожителя" (ведь это именно он промелькнул перед капотом машины - кому же ещё); и, вместо того, чтобы спешить на аварию, где он нужен, где его ждут, Даблину придётся тащиться в милицию, а может, и в больницу придётся его везти если не на реанимацию, то уж на экспертизу наверняка... Ну уж нет, подумал Даблин, в больницу я его не повезу, летучего придурка, моё дело - доставить и сдать, да и то - не моё это дело, а нашей доблестной милиции. Правда, вчера я забрал у них фургон и бросил на разгрузку овощей... Но это уж пускай они сами думают, пускай Семен Иванович его в своей персональной машине везёт, не моё это дело...

Но то ли шофёр оказался умнее, чем Даблин о нём думал, то ли шофёру просто не повезло, а только вернулся он один и никого с собой не приволок.

- Ушёл, гад!.. - возбуждённо сообщил он, сопроводив "гада" стройным рядом энергичных эпитетов.

- Туда? - утвердительно вопросил Реваз Габасович, указуя пальцем на потолок кабины.

- Ну, а куда ж ещё, - согласился шофёр, усаживаясь на своё место.

- Ангел полуночи, значит, - метафорически выразился Реваз Габасович.

- Пор-рхач!.. - подтвердил шофёр. И даже не стал ничего добавлять: само по себе, без всяких эпитетов, это слово прозвучало в его устах как самое грязное ругательство. Успокоившись, он включил зажигание и вопросительно повернул голову: - Ну, что, поедем, Реваз Габасович?

- Как же мы поедем? А это?.. - Реваз Габасович указал пальцем на пробоину. - Простудим товарища.

- Ох, простите. Совсем из головы... - Шофёр засуетился, снова вылез под дождь и стал рыться под своим сиденьем. - Где-то у меня тут пластырь... Сейчас, Реваз Габасович, я быстро!

Он вытащил рулон, с треском отодрал, а потом отрезал ножницами большой квадратный кусок прозрачного пластыря и, перегнувшись через капот, аккуратно и, действительно, быстро заклеил пробоину. Потом то же самое проделал с внутренней стороны, нимало при этом не побеспокоив Реваза Габасовича.

- Вот гад, чем же это он, а? - уже спокойно и почти весело проговорил шофёр, усаживаясь и опять включая зажигание. - Стекло теперь доставать...

- Стекло будет, Фёдор, - нетерпеливо сказал Реваз Габасович и постучал пальцем по запястью левой руки. - Поехали, и так пятнадцать минут потеряли.

Даблин ухватился за спинку, возобоновились тряска и швыряние, и опять - теперь уже в связи с этой тряской и этим швырянием - он ощутил глухую безадресную обиду. Ведь кто-то же должен за всё это отвечать, смутно думалось ему, пока они тряслись до переправы, медленно и осторожно переезжали по понтонному мосту через Обскую протоку и снова тряслись по разбитым плитам бетонки. Кто-то же должен всем этим заниматься, раздражённо думал Даблин. Милиция, наркологи - целые институты наркологов! - охранники маковых полей в Казахстане... Вот взять его, Даблина. Никто ведь не заставляет его сейчас, ночью, в дождь, трястись по этим ухабам. Нигде в штатном расписании не значится за ним такая обязанность - трястись ночами по разбитым бетонкам. Вместо того, чтобы ещё в семь часов вечера вернуться домой, поцеловать Элю, проверить дневник у Машеньки, поиграть с Мишуткой... Мишутка уже ходить начал, скоро говорить начнёт - а папу почти и не видел, потому что ещё спит, когда папа уходит на работу и уже спит, когда папа возвращается. Видятся они только по воскресеньям, да и то... по воскресеньям Даблин сам отсыпается... Но при всей нелюбви к своей работе, при всем сарказме по отношению к своим обязанностям, Даблин свою работу делает и обязанности выполняет. Спасает озеро Карасёвое, спасает план по добыче нефти, спасает овощи, опять начавшие гнить в трюмах. И, худо-бедно, а свежие овощи не переводятся на столе шуркинских нефтяников, план по добыче выполняется - со всеми приятными последствиями. И озеро Карасёвое он худо-бедно, а спасёт. Он его уже дважды спасал - и сегодня спасёт, для того он и трясётся по разбитой бетонке в "газике" Реваза Габасовича, чтобы наверняка спасти озеро Карасёвое. Правда, Звонкую протоку он спасал аж четыре раза, да так и...

Даблин обнаружил, что бетонка, наконец, кончилась, они уже медленно едут по старой лежневой дороге, щедро и многократно отсыпанной сотнями тонн гравия, песка и просто грунта, но так и оставшейся неисправимо волнообразной, с короткими крутыми подъёмами и спусками, с покатостями и обширными грязными лужами. Едут, лениво переваливаясь с боку на бок - не едут, а плывут, - и можно, наконец, отпустить спинку переднего сиденья, на котором вальяжно развалился Реваз Габасович, и самому вальяжно развалиться, а Реваз Габасович уже излагает свой вступительный анекдот, выдавая его за действительный случай: "Получаю я на днях циркуляр и спускаю, как водится, вниз..."

Даблин стал слушать, рассеянно и невпопад похохатывая над злоключениями бухгалтера, попавшего под разрушительное действие грозной бумаги с весьма двусмысленной опечаткой, и Реваз Габасович заметил эту его рассеянность, обиделся и замолчал, так и не приступив к важному для себя разговору. А, может, и не обиделся, а просто решил, что не время, что надо выбрать другой, более подходящий момент, когда Даблин сможет выслушать его со всем вниманием и доброжелательностью. Даблину было, в общем-то, наплевать, он всматривался в нитку нефтепровода, тянувшуюся вдоль правой обочины, и пытался восстановить ход своих мыслей, прерваных анекдотом; и он с изумлением обнаруживал, что глухая безадресная обида куда-то пропала, отступила - но не под воздействием смены настроения, а словно бы уступив неким логическим доводам, ибо отступление её, и даже не отступление, а ретирада, было чётким и организованным.

Я, значит, спасаю озеро Карасёвое, я семейное счастье кладу на алтарь окружающей среды, а они... - вяло размышлял Даблин, пытаясь вернуть отступницу на исходные рубежи. А они не спасают... Нет, не то. Что-то я ещё такое подумал... Озеро Карасёвое я спасал дважды, Звонкую протоку... Да-да, вот именно это. Звонкую протоку я спасал четырежды, да так и не спас. Перегатили-таки Звонкую протоку, загатили - и загадили, забили-таки древесным гнильём, а потом добавили в неё минудобрений - негде их было совхозу складировать, вот и додумались, умники, свалить прямо на берегу, а потом рядом же поставили бензохранилище - и, конечно, без окружной канавы, без обваловки: временный вариант... И озеро Карасёвое, которое я сегодня спасу, - его тоже рано или поздно загадят. Не будет когда-нибудь озера Карасёвого, а будет громадная маслянистая лужа. И "небожителей" (они же "порхачи") будет становиться всё больше - они будут колоться, летать и падать в самых неподходящих местах, резко снижая процент раскрываемости. Они будут успешно скрываться от наркологического надзора, будут подкупать охрану маковых плантаций и обогащать низкооплачиваемых врачей и медсестер...

Но ведь кто-то же действительно всем этим занимается, кто-то же действительно добросовестно исполняет свои обязанности, кто-то же кладёт своё семейное счастье, а то и жизнь свою кладёт на разнообразные алтари. Ведь не один же я такой. И все мы (такие, как я) честно выполняем свои обязанности: трясёмся к месту нашей очередной аварии по нашим скверным дорогам. Вот и получается: не "я" и "они", а - "мы". И не на кого тебе обижаться, Сергей Николаевич Даблин. Потому что мы (все "мы" и каждый из "нас") заняты... Вот и приехали.

Нет, ещё не приехали, но подъезжаем, и она уже близко, самая главная мысль. Вот она: потому что все мы заняты совсем не тем...

- Сергей Николаевич! Приехали. У вас зонтик-то есть?

Даблин разлепил веки и посмотрел на Реваза Габасовича. На силуэт Реваза Габасовича, обрисованный бьющим сзади неверным электрическим светом. В такт пульсирующему свету ревел дизель, где-то рядом гудело пламя газовой горелки, железо вдруг проскрежетало о железо, а Реваз Габасович стоял перед Даблиным, одной рукой распахнув дверцу "газика", а в другой держа предупредительно раскрытый зонтик. Даблин окончательно проснулся и полез вон из машины ("Вот сюда, Сергей Николаевич, тут посуше..."). Захлопнув дверцу, он шагнул навстречу свету, залез-таки в лужу (хорошие были туфли, чистые) и огляделся. Один из трубоукладчиков держал на весу конец только что обрезанного нефтепровода, торец ещё светился красным, другой укладывал в плеть новые трубы. Где-то слева, судя по звуку - метрах в пятидесяти, длинно взрёвывал и умолкал бульдозер. Туда можно не ходить: Трофимыч своё дело знает...

- Зонтик, Сергей Николаевич. Даблин, не глядя, протянул левую руку назад и забрал зонтик. Реваз Габасович, видимо, не ожидал от него столь недемократичного поведения, и Даблин усмехнулся, слушая, как он, потоптавшись, сунулся обратно к "газику", осторожно щёлкнул дверцей и зашептал:

- Фёдор, где-то у тебя мешок... мешок целлофановый...

- Сейчас, Реваз Габасович, одну минутку, - понимающе откликнулся шофёр, зашарил в машине, и вскоре Реваз Габасович оказался рядом, держа над головой полиэтиленовый мешок.

- Что и почему вы здесь не успеваете? - спросил Даблин.

- А вот Берестов, Сергей Николаевич. Берестов, мой главный инженер он сейчас объяснит... Георгий Васильевич!

Одна из фигур, склонившихся к фарам автофургона, выпрямилась, оглянулась и зашагала к ним. На ходу Берестов достал что-то из кармана своего кожана (носовой платок, - догадался Даблин) и вытирал руки для приветствия. "Здравствуйте, Сергей Николаевич!" - весело начал он ещё издали, но Даблин демонстративно спрятал правую руку в карман и сухо кивнул в ответ. Берестов постоял в нерешительности, тоже сунул обе руки в карманы и, сделав официальное лицо, повернулся к Ревазу Габасовичу.

- Гм... - неопределённо высказался тот и, глянув из-под мешка на Даблина, предложил: - Доложите обстановку, Георгий Васильевич... Почему не успеваем, и вообще...

- Энергия будет подана в восемь утра, к началу смены, - подчёркнуто деловито начал Берестов. - С тем, чтобы сразу послать операторов на скважины - включать автоматы. На острове автоматы заблокированы. Значит, в восемь утра по этой трубе пойдёт нефть. А работы ещё на пять-шесть часов.

- Так много? - официально удивился Даблин.

- Надо менять почти тридцать метров трубы. И ещё метров десять - вон там. - Берестов вынул левую руку из кармана и махнул в сторону от озера.

- Там что - ещё один порыв?

- Да, - сказал Берестов. - Исключительный случай, почти невозможный. Нам ещё повезло, что сначала был обнаружен тот порыв: он гораздо меньше, и если бы мы не нашли его первым...

- Понятно, - прервал Даблин. - Почему нельзя задержать подачу энергии?

- Согласно вашему указанию: чтобы потерять не больше трёх тысяч тонн, - с видимым удовольствием объяснил Берестов. Реваз Габасович неодобрительно покашлял из-под мешка, и главный инженер продолжил тоном ниже: - Мы подсчитали, что...

- Допустим, - перебил Даблин. - Где главный энергетик?

- Он... - Берестов замялся. - Он искал лодку. Не нашёл и уехал.

- Что значит - не нашёл? Лодка на берегу, возле самой трубы!

- Лодки там нет, - с сожалением возразил Берестов. - Видите ли, это была лодка одного... В общем, он недавно уволился и уехал из Шуркино. Ну, и лодку, естественно, забрал. Или продал, уж не знаю.

- Та-ак... - глухо протянул Даблин сквозь зубы, сложил осточертевший зонтик и огляделся.

Все работали. Работали машинисты трубоукладчиков, подхватывая и подтаскивая звенья трубы. Работали сварщики, сноровисто соединяя трубы торцами, наплавляя ровные и прочные швы. Работал водитель автофургона, разворачивая его так, чтобы удобнее осветить место сварки. Работал Трофимыч, ас-бульдозерист из "Дорстройремонта" "длинно взрыкивало его послушное механическое чудовище, нагромождая земляной вал на пути разлившейся нефти. Никто не знал, что их труд напрасен. Что через четыре с небольшим часа придётся бросить работу незавершенной, потому что нефть хлынет из разверстой трубы и затопит-таки, загадит и загубит беззащитное озеро... Все работали. Только эти два начальствующих мальчика на побегушках стояли перед ним и ждали, когда он, Даблин...

А ну-ка, полегче! - одёрнул он себя. Не такие уж они и бездельники. Они тоже тряслись сюда ночью по нашим скверным дорогам. Они в точности выполнили твои указания. А что они не умеют и не хотят принимать решения, не умеют и не хотят мыслить самостоятельно, вне зависимости от указаний из райкома - так не ты ли сам отучил их от этой вредной для здоровья привычки? Ведь вот одёрнул же Берестова, едва тот позволил себе непочтительность, даже не протест, а так - слабый намёк, тень протеста... Ненасильственное сопротивление, подумал Даблин. Замаскированный саботаж. Это мы умеем, до этого мы и без Махатмы Ганди додумались, это у нас в крови...

- Озеро далеко отсюда? - спросил он.

- Двести метров, ответил Берестов. - Может, двести пятьдесят.

- Реваз Габасович укоризненно кашлянул, и Берестов поспешно уточнил: Двести с небольшим.

Даблин кивнул, сунул зонтик Ревазу Габасовичу и зашагал вдоль трубы, не разбирая дороги. Всё равно на туфли уже налипло по килограмму, если не больше, промазученной глины. Реваз Габасович поспешил следом, держась, впрочем, на почтительном расстоянии - Даблин едва различал его шумное дыхание и всхлипы шагов.

...Остров был не виден отсюда, с берега, и самого озера тоже не было видно, лишь изредка пробегал по воде отсвет далёкого факела. Но где-то там, в темноте, в четырехстах метрах от Даблина, была подстанция, которую необходимо отключить до восьми часов утра. Лодку бы... А что лодка? Даже если бы лодка - в такой темноте...

- А у вас есть лодка, Реваз Габасович? - спросил он, не оборачиваясь.

- Как не быть, - поспешно ответствовал тот. - Жить на Оби и не иметь лодки...

- Далеко? - перебил Даблин.

- Не понял...?

- До света успеете привезти её сюда?

- Можно, конечно, попробовать...

- Попробуйте, - сказал Даблин, вглядываясь в темноту. - Я вам советую успеть.

- Но ведь, Сергей Николаевич, светает только в десятом часу, а энергию...

- Дадут уже в восемь. Знаю. - Даблин повернулся к нему. - Уберите вы этот дурацкий мешок, я же отдал вам зонтик!.. Или вот что. Давайте-ка его сюда. Да не зонтик, а мешок! И езжайте за лодкой, Реваз Габасович, езжайте немедленно.

- Сергей Николаевич, - встревоженно сказал Ревазов, выпуская из рук полиэтиленовый мешок, - уж не собираетесь ли вы...

- Это моё дело - что я собираюсь и чего я не собираюсь! Едва рассветёт, лодка должна отчалить вот от этого самого места. Идите. И скажите Берестову, чтобы не отпускал сварщиков. Вообще чтобы никого не отпускал!

Реваз Габасович, всё-таки, медлил, и тогда Даблин, поискав глазами, нашёл какое-то бревно, косо торчавшее из берега, застелил его мешком и сел.

- Я тут посижу, подумаю, - сообщил он. - Может, и надумаю что-нибудь. - ("Ну, я вас!..") - А вы езжайте.

Реваз Габасович успокоился и ушёл.

- Не забудьте прихватить вёсла! - крикнул Даблин вслед удаляющимся шагам.

Нет, раздеваться и плыть на остров Даблин не собирался. Четыреста метров в ледяной воде - это самоубийство. Не такой Даблин был дурак и не настолько герой. Но решение было где-то рядом с этим безумием, он это чувствовал. Он это чувствовал по привычной лёгкости, разлившейся по всему телу, и Реваза Габасовича он услал по той же причине, по которой запирал свой кабинет, предчувствуя близкое воспарение.

Решение было рядом, и полиэтиленовый мешок имел к нему какое-то отношение. Очень слабое, непрямое, даже побочное. Но имел.

Житие и смерть Ангелины Ковальской (продолжение).

4. Житие после смерти: Моника и Бес.

Кажется, ни одного дня в то последнее лето у бабы Мони не проходило без альбома со старыми фотографиями. На самом деле, наверное, баба Моня не так уж часто доставала его из "гардеропа", но Люсе запомнились именно эти дни. Смотреть альбом они начинали с конца, потому что самое интересное было в начале. И они не спеша подбирались к самому интересному, не пропуская ни одной страницы. Вот Люся и мама на пляже. Вот папа учит маму кататься на велосипеде. Вот тетя Лена (папина сестра) и дядя Боря с братиком Никитой. Вот дядя Боря с новой машиной - это когда он бросил спорт и начал делать карьеру на макаронной фабрике. Вот дядя Боря и тётя Лена на стадионе - это когда он ещё ставил свои рекорды. А вот папа после ремесленного училища. А вот дядя Иван, который погиб на Одере... Потом были пустые страницы, но их они тоже не пропускали. Когда-то здесь были фотографии дедушки, но баба Моня их повынимала и попрятала на чердаке, а чердак сгорел в войну. "А почему ты их повынимала?" - спрашивала Люся. Потому что дедушка никогда не снимался один, терпеливо объясняла баба Моня. Всегда с друзьями. И он сам просил бабу Моню, если что, пожечь эти фотографии: друзьям могло повредить, если бы их увидели рядом с дедушкой. "А почему он не снимался один?" Потому что снимаются на память. А что же это за память, если только себя помнишь? "А дядя Боря один снялся!" Ну, не совсем один, а с машиной...

И вот, наконец, они добирались до самого интересного.

- А это дедушку первый раз расстреливают! - объявляла Люся и вскарабкивалась на стул с коленками, поближе к альбому.

- Правильно, - говорила баба Моня и делала вид, что собирается перевернуть страницу.

- Ну, ба-аба Моня! Расскажи!

- Да ведь ты уже знаешь.

- А я забыла! Ты ещё расскажи!

- Ну, вот, привели дедушку на край села, к старой шахте. Руки за спиной связали, чтобы не убежал. Босиком - а уже первый снег выпал...

- Нет, ты с начала! Ходили вы с папой Аркадием...

И баба Моня рассказывала с начала. Ходили они с отчимом, папой Аркадием, по Украине, фотографировали зажиточных крестьян и драли с них втридорога. Лошадёнка у них была; повозка крытая - внутри чёрным сукном обита, а снаружи вся разрисована. Снимаем возле повозки на краю села, а получается, что где-нибудь в Италии: белоколонные храмы, и море, и парусник. Или в аэроплане можно было сфотографироваться, в кожаном шлеме и с большими очками на лбу. Не хочешь в аэроплане - не надо: рядом Париж нарисован; и Эйфелева башня, и набережная Сены, и Нотр-Дам - всё вместе. Целых пять картинок было - любую выбирай, только плати. Можно, конечно, и на фоне родного села сняться, но богатеи предпочитали Париж. И на здоровье. Нам проще, а им дороже. Ложная память дорого ценится, да дёшево стоит... Драли-то мы с них втридорога, а денег всё равно не хватало. Потом и вовсе не стало: что же за деньги, когда сегодня одни, а завтра другие. Да и выпивать отчим стал; однажды чуть фотокамеру не продал, еле отговорила. Раньше-то он всё мечтал вслух: вот соберём капитал, купим в тихом городке домик, своё заведение откроем, маму Ангелину к себе заберём из Витебска. Только я ему всё меньше верила - уж очень он одинаково говорил, будто сам себя обманывал. Сначала меня, а потом и себя. А как-то спьяну проговорился: умерла мама Ангелина, давно умерла, у него на руках скончалась, когда он последний раз в Витебске был. Всё мне обсказал подробно. Не плачь, говорит, а сам по лицу пьяные слёзы размазывает. Она, говорит, счастливая умерла, как птица в полёте, и нисколько не мучилась. Я тогда всю ночь проревела, уснуть не могла, а он утром оклемался, ходит вокруг меня, в лицо заглядывает. Не может понять: то ли ему приснилось, то ли правда проговорился. Начал было рассказывать, какой он домик в Харькове присмотрел - и недорогой, и место хорошее, бойкое... Но тут вчерашние собутыльники заявились: нового клиента нашли, за посредничество цену заламывают, - не до того стало...

Может, и не так баба Моня рассказывала, может, Люся что-то потом додумала, досочинила. Слушала она вполуха, потому что самое интересное было впереди. Но к этому интересному надо было подбираться исподволь, не спеша и ничего не пропуская. Как баба Моня и её папа Аркадий остались без лошади, мобилизованной в Добровольческую армию, и надолго застряли в каком-то селе под Кадиевкой. Как папа Аркадий второй раз пытался продать фотокамеру, но никто не покупал. Как расположилась в селе большая деникинская часть, и у отчима, наконец, появилась работа: снимать господ офицеров на фоне Эйфелевой башни и Колизея. Как прискакал с далёкого хутора встрёпанный человек, спешился на краю села у повозки и, разузнав у отчима, где остановился деникинский полковник, шмыгнул в ту избу, а вечером всё войско бесшумно снялось и ушло из села. Вернулись на другой день - с шумом, с песнями. Оказалось: окружили на хуторе летучий эскадрон Никиты-Беса, красного командира. И всего-то в эскадроне оставалось человек тридцать, а никакого спасу от них не было тылам Добровольческой армии. Вырезали их, сонных и пьяных, а самого Беса связали и привели в село, чтобы судить военным трибуналом и расстрелять прилюдно.

- Это и был дедушка?

- Он и был - Никита Лукич Бессонов, твой дедушка.

Согнали людей на край села, к старой шахте, Беса над этой дырой поставили - чтобы не хоронить, а напротив него - целый взвод с винтовками. А отчима заставили фотографировать: сначала как офицер приговор зачитывает, а потом как Бес будет последнее слово говорить, пощады просить.

Только он пощады не просил. Пока приговор читали - стоял, голову опустив, сам себя за беспечность клял. А как кончил офицер читать, Бес голову поднял...

- И увидел Моню, дочку фотографа!

- Увидел, - кивала бабушка. - А Моня на него уж давно смотрела. Встретились они взглядами - и сразу всё друг про друга узнали и поняли.

- А что вы поняли?

- Самое главное поняли: что жить нам обоим ещё долго и счастливо, и обязательно вместе.

Стоит Бес, улыбается, глаз с Мони не сводит. В этот момент папа Аркадий его и сфотографировал. А когда дали Бесу последнее слово, посмотрел он на офицера, вроде бы даже его жалеючи, и сказал...

- А я знаю! Он сказал: "Поберреги патрроны, ваше благородие, застррелиться нечем будет!"

- Ну, так ты и сама рассказать можешь.

- Нет, баба Моня, ты рассказывай! Я не могу, там дальше страшно будет...

Сказал он так, глянул через плечо назад, в шахту, да и прыгнул спиной вперед...

Баба Моня замолкает. И Люся молчит - терпит. Она-то уже знает, как всё кончилось, - а если б не знала? Вот баба Моня тогда не знала... Люся молча прижимается к бабе Моне, и они вместе смотрят на фотографию в тисненой альбомной рамке, перечёркнутую прямыми трещинами. Но не видит Люся ни чёрных трещин, ни рамки, а видит Никиту Беса, красного командира - как стоит он на краю шахты, один перед целым взводом с винтовками, и улыбается.

И Люся уже - не Люся, а молодая баба Моня, дочка фотографа. Это на неё Никита Бес смотрит, ей улыбается. Первый раз они друг друга видят - и уже на всю жизнь полюбили, а он глянул через плечо и прыгнул! Спиной вперёд. Шахта глубокая, чёрная, дна не видать. Страшно Моне: вдруг не сбудется то, что они взглядами загадали-поняли?..

- А потом? - не выдерживает Люся. - Только ты ничего не пропускай, ладно?

Потом людей отпустили, баба Моня с отчимом к своей повозке пошли. Потом отчим пластинки проявлял, карточки делал. Потом Моня ждала, когда он от полковника вернётся. То просто так сидела, то бросалась узелок собирать, да не могла: всё из рук валилось. Вернулся отчим, когда уже темнеть начало. Забрался в повозку и давай шёпотом полковника ругать: мало того, что за работу не заплатил, так ещё и карточки порвал. А разве отчим виноват, что бандит смеющимся получился? Это, ваше высокоблагородие, не моя забота. Какого поставили, такого и снял... Исшептал он полковника вдоль и поперёк, приложился к пляшке, которой его полковников денщик утешил, и спать завалился. А Моне того и надо: стемнело уже. Дождалась Моня, пока отчим под тулупом затих да захрапел погромче, засветила красный фонарик, стала узелок собирать. И пластинку туда положила - на всякий случай. Если нет Беса в живых, так хоть пластинка останется. А к отчиму она уже всё равно не вернётся... Только не верила Моня, что Беса в живых нет. Сердцем знала: не мог он разбиться.

Как она думала, так и вышло: Никита-Бес уже на краю шахты сидел, её дожидался. "Ну, вот и ты, дивчино", - сказал он спокойно. Кинулась Моня на его голос, чуть узелок не потеряла, плачет от радости. Бес её не торопит, сидит рядом, колючей щекой к щеке прижимается. Неловко ему сидеть: руки-то всё ещё за спиной связаны. Опомнилась Моня, слёзы вытерла, стала верёвку распутывать.

Потом Бес долго и крепко тёр ладонями запястья, сжимал и разжимал пальцы, глядел в сторону села недобрыми пристальными глазами, думал. Наконец, встал, потянулся с хрустом, нашёл правой рукой Моню, прижал её к себе и сказал тихо: "Про то, как тебя зовут, дивчино, и какое твоё классовое сословие, ты мне потом расскажешь. А сейчас тикаймо отсюда. Доставлю я тебя куда подальше от этого поганого села, и там ты меня подождёшь. Потому как в этом поганом селе оч-чень шумно будет: я на нём свою новую тактику проверять стану".

Взял Моню на руки и полетел...

- Баба Моня, а ты правда не обманываешь?

- Зачем мне тебя обманывать? Ты же видела, как дядя Боря прыгает?

- Так то прыгать, а то - летать!

- Так то дядя Боря, а то - дедушка!

- Ну и что... - не сдавалась Люся. - А тогда почему он не улетел, когда его второй раз расстреливали?

- От своих-то - куда улетишь? - вздыхала баба Моня. - Да и время уже другое было, к земле пригибало.

5. Самое старое фото в альбоме.

В конце лета мама увезла Люсю домой в Северодонецк, а осенью того же года бабы Мони не стало. Домик её на окраине Старобельска переписали на себя тётя Лена и дядя Боря. Старый "гардероп" почти со всем содержимым они вывезли на свалку, оставив себе только альбом с фотографиями и кое-какие мелочи, "настоящей цены не имеющие, но в хозяйстве не лишние". А ещё через несколько лет домик снесли, и семья Абраизовых переехала в новую трёхкомнатную квартиру.

Бабушкин альбом Люся потом ещё три раза видела. Первый раз - когда вместе с папой приезжала к тёте Лене на новоселье. Альбом был в стопке старых журналов, которые Никита таскал из грузовика на третий этаж и складывал в углу своей комнаты, рядом с макетами кораблей. Люся сразу узнала альбом и даже погладила пальцами корешок, но он быстро скрылся под новыми стопками.

Второй раз она увидела его у Никиты на свадьбе.

Люся к тому времени уже закончила школу и один раз поступала в Киевский госуниверситет, на филфак, но не прошла по конкурсу. Теперь она собиралась поехать в Усть-Ушайск, областной центр в Сибири: там тоже был университет, хотя и не такой знаменитый, как Киевский. Но кафедра филологии этого университета, оказывается, проводила интереснейшие изыскания о литературном наследии декабристов - в одном из номеров "Русской литературы" Люся недавно прочла об этом большую статью и теперь с увлечением пересказывала её Никите.

Никита, непривычно солидный в своей новенькой форме капитан-лейтенанта, вежливо слушал и всё косился на дверь в большую комнату, где танцевали гости и где его, наверное, ждала невеста, а потом вдруг сказал:

- А знаешь, сестрёнка, я ведь тоже могу загадать тебе одну историческую загадку! Вот смотри... - и он стал поспешно рыться в своём книжном шкафу, приговаривая: "тайна сия велика еси... мы, знаете ли, тоже не лаптем шиты... я вот только сейчас сообразил, а тут, сестрёнка, такие драмы, такой чертовщиной пахнет..." - и прочие глупости. Наконец, он достал из шкафа бабушкин альбом (Люся и теперь его сразу узнала) и положил ей на колени. Сначала Люся подумала, что он покажет ей фотографию деда - как его первый раз расстреливают. Но Никита раскрыл альбом на первой странице, где была самая старая фотография, а потом щёлкнул футляром своей новой электрической бритвы и сунул её под нос Люсе.

- Ну-с, и что ты на это скажешь? - спросил он.

На фото в альбоме были изображены трое: мужчина, женщина и лев. Лев сидел в центре, напряжённо держа на весу передние лапы, но главным на снимке был, конечно, не он. Главным был мужчина, который гордо позировал слева. На нём был надет ладно сидящий фрак с огромной белой манишкой, стройные ноги его были обтянуты белыми панталонами, заправленными в высокие узкие блестящие сапоги, волосы его были расчёсаны на прямой пробор и тоже блестели. Одной рукой он держался за кончик своего лихо закрученного уса, а в другой сжимал длинный упругий хлыст, упиравшийся тонким концом в подбородок льва. Царь зверей устало и равнодушно смотрел в сторону, слегка отвернув умную морду от своего деспота.

Женщина была самой незаметной на снимке. Она была одета в тёмное трико и короткую светлую юбочку, она нерешительно, как-то издалека, обнимала льва, и на бледном красивом лице её стыла испуганная улыбка.

Кроме того, на фотографии были развалины какого-то древнего римского храма, море и парусник, но, присмотревшись, можно было понять, что всё это нарисовано. Люся, конечно, сразу вспомнила повозку бродячего фотографа и удивилась, почему раньше, разглядывая эту фотографию, не соотносила её с рассказом бабушки. Наверное, это была одна из работ папы Аркадия, не востребованная клиентом...

- Ну? - нетерпеливо сказал Никита. - Неужели не узнаёшь?

Люся удивлённо подняла голову и поняла, что Никита предлагает ей посмотреться в зеркальце, вделанное в крышку футляра. Действительно, женщина на снимке была очень похожа на Люсю. Такой же, немного слишком длинный, овал лица, такой же, немного слишком прямой, нос, и широко распахнутые глаза, и светлые локоны - наверное, такие же золотистые и мягкие, как у Люси... Никаких сомнений: это была прабабушка Ангелина, о которой Люся только и знала, что она умерла на руках у папы Аркадия. Счастливая, как птица в полёте... Когда они с бабушкой добирались до первой страницы альбома, Люся уже вовсю зевала и тёрла глаза. Любопытства хватало только на то, чтобы спросить: "почему лев сердится", и "зачем дяде такие длинные усы"...

- Понимаешь, сестрёнка, - говорил Никита, защёлкивая футляр и осторожно кладя бритву на шкаф. - Я кое-что выяснил насчёт этого снимка, но был не вполне уверен. А теперь уверен вполне, хотя там загадка на загадке. Но в главном я оказался прав. Я всегда считал, что это не просто открытка, что снимок имеет какое-то отношение к нашей семье...

Но тут за дверью завопили "горько", в комнату вломился дядя Боря, влача за собой упиравшуюся невесту, стало очень шумно, и Люся так и не узнала, что же выяснил по поводу этого снимка её двоюродный брат Никита Борисович Абраизов.

Утром следующего дня она уехала в Северодонецк, а через неделю начинались вступительные экзамены в Усть-Ушайском университете, куда она, впрочем, тоже не поступила, но успела передать документы в Усть-Ушайский же педагогический, где экзамены принимались на две недели позже и конкурс был не таким жёстким.

Следующая встреча с альбомом бабушки состоялась только через семь лет, и виновницей этой встречи тоже была свадьба, но уже Люсина. То есть, не свадьба, конечно, а замужество. Свадьбу они с Леонидом решили не играть, потому что когда они снова нашли друг друга, их сыну Леньке исполнилось три года. Какая уж тут свадьба. Так - бракосочетание... Но от смотрин отвертеться не удалось, и в первый же совместный отпуск они втроём отправились делать визиты к маминым и папиным родственникам на Украину.

Глава пятая. Леонид Левитов.

Комиссар любил и умел разжигать большие костры - чтобы горели красиво и долго, расталкивая тьму и веселя комиссарово сердце. Длинные, высоким шалашом составленные жерди со всех сторон обливали соляркой, и, едва подносили факел, костёр начинал гудеть ровно и мощно. Ребятам сразу же становилось жарко: Леонид так и видит, как они отворачиваются, закрывая лица руками. А когда начинает припекать даже костяшки пальцев - наматывают на кулаки рукава стройотрядовских курток, но всё-таки упрямо не отходят от костра. Только девчонки, конечно, взвизгивают, увёртываясь от особенно крупных искр.

Благодатное сухое тепло добралось, наконец, и до них, опять уединившихся за пределами шумного светлого круга, и Люся, наконец, перестала дрожать и напрягаться от холода. Леонид почувствовал, как обмякли, расслабились под его ладонью Люсины плечи, как выровнялось её дыхание. Они сидели на берегу Звонкой протоки, на очень удобном пригорке, и голова Люси удобно покоилась на сгибе его правой руки. Люся спала, расслабленно прижимаясь к Леониду плечом, и щекотно дышала ему в живот. Её длинные влажные волосы разметались у него на коленях, Леонид осторожно трогал спутанные прядки, дотягиваясь до них пальцами левой руки. Было хорошо и покойно, костёр гудел, заглушая недовольные голоса споривших, только вот спине всё ещё было холодно под облепившим её мокрым трико.

Очень холодная вода в Звонкой протоке, подумал Леонид и засомневался, так ли это. Надо было открыть глаза и оглянуться. Надо было обязательно оглянуться, чтобы увидеть протоку и блики большого костра на её чёрной спокойной глади. И крутой глинистый склон, по которому они только что долго карабкались, оскальзываясь и падая. А можно было и не оглядываться - просто открыть глаза и увидеть костёр. И отсветы костра на брезентовых крышах палаток. Но главное - костёр, который гудел слишком уж ровно и долго, старательно заглушая голоса споривших. А ещё можно было не открывать глаз и не оглядываться, можно было вслушаться и постараться понять, о чём спор и чем они недовольны.

Леонид вслушался.

Недоволен был только один из споривших: ему позарез нужна была лодка и непременно к рассвету. Ему совсем не улыбалось терять время, заполняя милицейские протоколы. А второй и вовсе не спорил, он почтительно успокаивал первого, говоря, что они успеют и что никаких протоколов им заполнять не придётся - высадят порхачей возле больницы, и всё, вот только сиденье после них отмывать, понанесли грязи... "Это я порхач, - подумал Леонид. - Это я понанёс грязи". И едва он подумал так, у него опять заныли подбородок и правое плечо - особенно правое плечо, которым он грохнулся о бетон, - и ещё засаднил правый бок, исцарапанный в тальниках. Леонид поморщился и, кажется, застонал, а второй опять развернулся и опять страшно ударил его в подбородок, почти по тому самому месту. Леонид зарычал от боли, его отбросило назад, на спинку сиденья, ещё раз тряхнуло, и он проснулся.

Оказывается, они уже въезжали в город - это на въезде его тряхнуло так, что он ударился подбородком о спинку переднего сиденья, вызвав молчаливое неудовольствие хозяина "газика", сидевшего рядом с шофёром. Теперь они ехали по глухим тёмным улочкам промзоны, и Леонида стало швырять из стороны в сторону на поворотах. Видимо, шофёр, сокращая путь, решил проигнорировать окружную дорогу.

Девушку тоже растревожили эти рывки - она опять затряслась крупной дрожью, забилась головой, выгибаясь всем телом и сползая на пол машины. Правой рукой Леонид изо всей силы удерживал её голову на коленях, чтобы уберечь от ударов, а левой прижимал к сиденью её сведенные судорогой, одеревеневшие ноги. Потом ему показалось, что приступ кончился, и он перевёл дух, расслабился, откинулся на спинку сиденья, но тут девушку опять скрючило, она судорожно прижала руки к животу и издала неприятный горловой звук. "Стошнит", - подумал Леонид с безнадёжным отчаянием и виновато посмотрел на затылок шофёра. Шофёр шумно и неприязненно вздохнул.

Первый раз её стошнило прямо у него на руках - Леонид нёс её к дороге, почти по колено в глинистой жиже, в полной темноте, ориентируясь на одно-единственное пятнышко света (это оказался фонарь перед крыльцом вышкомонтажной конторы). Им удивительно повезло: они упали совсем недалеко от "дикого" посёлка. И они не разбились, хотя Леониду удалось лишь незначительно замедлить падение. Они упали в заросли тальника вдоль одного из многочисленных таёжных ручьёв (правда, тайга здесь была давно вырублена, а ручей давно пересох, и тальник был сухой, ломкий, но ещё достаточно упругий, чтобы спасти им жизнь, немилосердно исцарапав). Падая, Леонид успел заметить, в каком направлении ему следует двигаться, чтобы выйти если не точно к посёлку, то хотя бы на бетонку. На ту самую бетонку, по которой он возвращался пятнадцать месяцев тому назад. Всё повторялось, только теперь он был не один... Когда он, наконец, выбрался из тальников, посёлок оказался далеко слева. Леонид решил, что быстрее будет дойти до бетонки, и до сих пор не знает, правильным ли было это решение. Очень долго пришлось идти. Девушка почти не подавала признаков жизни, безвольно висела у него на плече, и лишь время от времени он чувствовал, как её сводит судорогой. А когда они были уже в нескольких метрах от дороги, она издала тот самый горловой звук, и Леонид поспешно снял её с плеча и держал на руках, лицом вниз, пока это не кончилось...

Но сейчас, кажется, обошлось.

Шофёр шумно и неприязненно вздохнул, а хозяин "газика" грузно повернулся и посмотрел на Леонида с брезгливой жалостью. Леонид стиснул зубы от унижения.

- Реваз Габасович, - сказал вдруг шофёр, - может, высадим их у овощного? Он же говорит, что местный - значит, дорогу знает. Это ведь крюк - до больницы! А?

- Да нет, Фёдор, - рассудительно сказал хозяин. - Давай уж довезём. Ещё умрёт человек.

- Ч-человек... - процедил шофёр и резче обычного притормозил перед поворотом.

Здесь, на углу Клюквенной и Фонтанной, кончалась промзона и начинался собственно город. Свет из витрины овощного ударил в левые стёкла машины, и Леонид впервые смог рассмотреть лицо девушки. Наверное, когда-то оно было красивым, это лицо. Оно и сейчас было бы красивым, если бы не мертвенная бледность и не отёчные мешки под глазами. Если бы свалявшиеся мокрые волосы, закрывшие лоб, не были так похожи на пук жухлой прошлогодней травы. Если бы эта чудовищная синяя жилка на виске была чуть-чуть незаметнее, а губы и веки чуть-чуть розовее. Если бы Леонид не знал, что в её бледных, голубовато-прозрачных глазах нет зрачков... Впрочем, сейчас её глаза были закрыты, а там, наверху, ему могло померещиться и не такое...

- Им и без того плохо, - рассудительно говорил Реваз Габасович. - Да ещё и ты добавил. Резкий ты, всё-таки, человек, Фёдор.

- А я уже извинился, - возразил шофёр. - И потом, я же не знал. Я думал, это тот самый. Ведь он на том самом месте стоял. И один.

Я тоже не знал, подумал Леонид и осторожно потрогал пальцами разбитый подбородок. Не надо было оставлять девушку на обочине, надо было так и держать её на руках, выходя на дорогу. И резкий человек Фёдор не принял бы меня за кого-то другого...

- Главное, стал посреди дороги и стоит, - продолжал шофёр. - Ну, думаю, приключений ищешь - сейчас найдёшь!

- Вот-вот, - осуждающе сказал Реваз Габасович.

- Да все они, порхачи!.. - с досадой сказал шофёр. - Вы, Реваз Габасович, добрый человек - а с ними нельзя быть добрым. Они сами не живут и другим мешают. Им лишь бы забалдеть и порхать - и гори всё огнём. Я бы их...

Шофёр говорил громко и зло - не столько для своего начальника, сколько для Леонида, и тогда Леонид разлепил спёкшиеся губы и спросил:

- А почему вы так уверены, что я "порхач"?

Шофёр не ответил, и некоторое время они ехали молча.

- Вот есть у нас детская художественная школа, - снова заговорил шофёр, обращаясь к хозяину. - ДХШ. Говорят, лучшая в области. "Местная правда" о ней каждый месяц пишет, в "Комсомолке" недавно было... А у меня сын - знаете, как рисует? Четырнадцать лет пацану, а... - шофёр восхищённо помотал головой. - Тестя нарисовал - как живой! Да я вам, Реваз Габасович, показывал, помните? Слева верблюд, а справа тесть, и друг на друга смотрят. Талант!.. Так он у меня в эту школу просится. То есть, пацан просится, а не тесть. А я не пускаю!

- Ну и зря, - равнодушно сказал Реваз Габасович. - Малец, действительно, способный.

- А я боюсь! - агрессивно заявил шофёр. - Я боюсь, что он там порхачом станет!

- Извините, не вижу связи, - не выдержал Леонид, но шофёр его опять не услышал. Или сделал вид, что не слышит.

- Краски - любые, пожалуйста, - продолжал он. - Мольберт ему купил складной, сверхлёгкий, в ДХШ таких нет. На альбомы по искусству ползарплаты уходит - плевать, не жалко. У нас соседка в книжном работает, я с ней специально договорился, чтоб оставляла. Невзирая на цену. Прошлым летом с женой в ГДР ездили - тоже половину фонда на альбомы извёл. Ничего не жалею. Но к Викулову - я ему сразу сказал - ни ногой. Потому что это не школа, а гнездо порхачей. Притон.

- Так уж и притон, - усомнился Реваз Габасович.

- Притон! Вы на их рисунки посмотрите: "Вид с птичьего полёта"! Я своему сразу сказал: увижу такой вид - выпорю.

- Простите, но вы говорите чушь! - вконец рассердился Леонид. Во-первых, чтобы нарисовать вид с птичьего полёта, совсем не обязательно летать. Немножко воображения, немножко...

- Держитесь, Реваз Габасович, сейчас тряхнёт, - громко сказал шофёр. Такая паршивая колдобина - либо на скорости, либо застрянем.

Тряхнуло, действительно, сильно, но Леонид успел приготовиться: привстал и упёрся лопатками в спинку сиденья, а девушку взял на руки. На всякий случай так и держал её на весу, пока "газик" не выкатился на ровный асфальт проспекта Нефтяников.

Больница была на другом краю города, в конце проспекта. Проспект был ровен и пуст, скорость можно было развить порядочную, и шофёр спешил выговориться. Громко, обращаясь к Ревазу Габасовичу, он высказывал Леониду всё, что он думает о "небожителях", об этих отбросах общества.

Вот говорят, что они порхают от счастья. Фёдор в это не верит. Счастливый человек не может опуститься до такой степени. Счастье! Да вы посмотрите на них, Реваз Габасович: что ни порхач - то либо наркоман, либо алкаш. Счастье - это когда прочная семья, любовь, достаток. Вы слыхали, чтобы у порхача была прочная семья и достаток? Счастье - это когда хорошая работа, уважение в коллективе. Разве Сосницкий - порхач? А Лягвин, а Шарафутдинов? Хоть один из наших маяков - летает? Это надёжные люди, они обеими ногами стоят на земле и делают дело. А у порхача от малейшего успеха - восторг и головокружение. И всё! Больше у него успехов не будет зачем? Он от одних воспоминаний порхает... Вот говорят, что все дети летают. Неправда. Фёдор, например, никогда не летал, даже во сне...

- А я летал, - неожиданно признался Реваз Габасович. - Во сне, конечно, - засмеялся он, видя замешательство подчинённого. - Только во сне!

- Ага, вот видите! - обрадовался шофёр. - Зато вы определились в жизни, стали уважаемым человеком. А эти... Пустые люди! Потому их земля и не держит - пустые!

Вот и ещё один человек, полагающий, что всё простое гениально, подумал Леонид. Просто - значит, правильно, и думать не о чём. Сейчас он предложит простой, а значит, эффективный метод борьбы с нами.

- Я бы что сделал? - громко говорил шофёр. - Я бы в трудовой книжке специальную графу завёл. А ещё лучше - в паспорте...

Или нагрудный знак, подумал Леонид. Обязательный для ношения в общественных и прочих местах. Алую букву. Желтую звезду. Клеймо на лбу. Чтобы люди второго сорта были заметны издалека... А, пускай болтает, недолго уже.

В "газике" на несколько секунд стало светлее - пронеслась слева блистающая яркими фонарями площадь Первопроходцев, - и снова потянулись тёмные серые стены девятиэтажек. Проезжая мимо своего дома, Леонид пригнул голову и выглянул в окошко. Нет, пятого этажа всё равно не видно. Ладно, больница рядом, через полчаса буду дома. Вот и автобусная остановка. Ещё один дом и налево...

- К главному? - спросил шофёр, сворачивая налево.

- Если не трудно, к подъезду "скорой", - попросил Леонид. - Там есть где развернуться.

Шофёр остановился метров за пятьдесят от отделения скорой помощи.

- Дойдёшь?

- Да, - сказал Леонид. - Спасибо.

Он открыл дверцу и, взяв девушку на руки, стал осторожно выбираться наружу, под дождь. В ботинках хлюпало, ныло ушибленное плечо. Ветер налетел справа, удивлённо теребил лохмотья разодранного трико.

- Может, вам помочь? - участливо спросил Реваз Габасович, когда Леонид уже стоял на мокром асфальте.

- Не надо, я уже, - сказал Леонид. - Извините за беспокойство... А что касается счастья, Фёдор, извините, не знаю вашего отчества, то это очень сложное понятие. Это не только семья и работа. Это ещё и творчество, например. У каждого своё счастье. И если человек летает, это совсем не обязательно означает, что он...

- Дверцу захлопни, - сказал Фёдор, не оборачиваясь. - Да покрепче, а то как не ел - только пил!

Леонид замолчал и с силой толкнул дверцу коленом. Ветер помог ему.

Глава шестая. Сергей Даблин.

Озеро горело.

Вот так же лет шесть тому назад горело озеро Светлое. Его подожгли ещё затемно, рассчитывая, что к полудню оно уже догорит, а вечером, когда приедет комиссия, никаких видимых следов загрязнения на озере не останется. Но комиссия прибыла утром, когда пожар бушевал вовсю.

Сквозь редкие случайные разрывы жирного дыма открывалась на миг пузырящаяся поверхность воды, которую опять спешила закрыть плёнка горевшей нефти, и щуки, одурев от духоты и жары, выбрасывались на берег. Многие из них, наверное, не долетали до берега и плюхались обратно в кипящую воду, но всплесков не было слышно: всё заглушалось грозным гудением пламени. А те, что долетали, казались призраками, беззвучными видениями, рождёнными в клубах чёрного дыма и вытолкнутыми наружу; они лишь на лету обретали плоть и тяжело, как обрубки стволов, падали на береговую кромку, и вяло шевелились в грязи, тараща слепые глаза и судорожно выворачивая бледные обваренные жабры...

Но если пожар на Горелом (теперь его так и называют - Горелое озеро, хотя на картах оно продолжает значиться Светлым) Даблин наблюдал с берега, находясь от него на расстоянии вполне безопасном, то теперь он был в самом центре пожара, на острове посреди Карасёвого, и огонь со всех сторон обступал остров. Огонь рвался ввысь плотной жаркой стеной и соединялся там, наверху, гигантской шатровой крышей. Он выжигал остатки воздуха над островом и медленно подбирался к Даблину, волоча из воды плёнку горящей нефти. Разумно и целенаправленно форсировал сушу.

Огонь был творением рук человеческих, пусть даже случайным творением, и поэтому он был разумен; он действовал изобретательно и планомерно. А Даблин терял способность изобретать и искать, он вжимался спиной в холодный металл трансформаторной будки и затравленно озирался, видя вокруг только неотвратимо наползавшую смерть. Он шумно дышал, широко раскрывая рот, удушье наваливалось, глаза болели - казалось, они вот-вот лопнут от жара, и тогда Даблин зажмурился, откинул голову и тоскливо завыл.

И даже вой у него не получился - лишь глухое шипение вырвалось из его горла, саднившего от дыма и раскалённого грязного воздуха. Даже голоса у Даблина не было.

Щука, вяло подумал он, сползая спиной по холодному рубчатому металлу, жадно впитывая спиной эту чудом сохранившуюся прохладу. Безгласная, слепая, неразумная, обречённая щука. Допрыгнуть до берега и умереть на нём с обваренными жабрами. Или не допрыгнуть - и тем более умереть. А они будут стоять на берегу, на вполне безопасном расстоянии, молчать и смотреть на дело рук своих. Кто с ужасом, кто с удивлением, а кто и с восторгом перед выпущенной на волю стихией, пожирающей наши жизни. Будут стоять, огорчённо прикидывая, сколько же это рыбы пропадает зря - ну, кто бы мог подумать, что в этой давно грязной и, казалось бы, безнадёжно мёртвой луже может быть столько рыбы? Или метаться по берегу, пытаясь заглянуть на подветренную сторону горящего озера: а не подбирается ли огонь к буферным ёмкостям с отсепарированным газом? То-то рвануть может, если подберётся! Многим тогда не поздоровится, если рванёт. А самых практичных, самых трезво и напористо мыслящих такие мелочи не занимают. Они думают о том, как жить дальше. И не просто жить, а жить хорошо. Не хуже, чем до сегодняшнего, прямо скажем, ошибочного решения. Ошиблись ведь, не учли, что комиссия может поторопиться и нагрянуть с утра - а надо было учесть! Вот и приходится теперь думать о дальнейших шагах, о том, как спасти репутацию, карьеру, просто премию, наконец. И не только свою премию, но и всего коллектива нефтепромысла. Вот он, коллектив, взирает на нас с надеждой и верой, готовый клятвенно подтвердить единственно правильную версию случившегося, которую нам ещё предстоит придумать. Вот они, рядом, сплоченной стеной: старательные, но, прямо скажем, недалёкие хозяйственники; не знающие (и не надо им знать!) сомнений руководители среднего звена; дисциплинированные рядовые исполнители. Ну, и просто случайные зрители, которые, к счастью, либо не знают о причинах пожара, либо охотно забудут. Либо им просто никто не поверит: что значит мнение злобствующих одиночек против единодушия коллектива? Если вы знали заранее, то почему же молчали, почему не пытались предотвратить это, как вы его называете, авантюристическое решение? Молчали ведь, Сергей Николаевич? Вот и продолжайте молчать. Так держать. Вы же принципиальный человек, товарищ Даблин, - так не отступайтесь же от своих принципов, молчите! А то вот был у нас любопытный случай, вы даже не поверите, - приходит недавно ко мне в кабинет один молодой инженер, тоже вроде вас, занозистый, и заявляет, представьте себе...

Судя по тому, сколько "прелюбопытных", "удивительных" и просто "забавных, вы даже не поверите" случаев услышал Даблин из уст своего бывшего начальника, жизнь Реваза Габасовича состояла из одних анекдотов. Да и само существование этого человека порой представлялось Даблину анекдотическим. Ведь что есть анекдот? Пародия на действительность. Наглая пародия, жалкая пародия, невозможная, иногда просто глупая, но почему-то, увы, смешная. Может быть, затем смешная, чтобы казаться безвредной? Несмешной анекдот не живёт и дня - даже если он действительно безвреден, даже если он считается полезным и подлежит организованному распространению. Несмешной анекдот не сможет внедриться в действительность и стать действительностью, а смешной - запросто.

Не анекдот ли: погибнуть вместе с озером, которое пытался спасти? Не смешно... Даблин попробовал разодрать слипшиеся от жары веки, не разодрал, судорожно, с остановками, втянул в себя древесную и мазутную гарь, растворённую в воздухе, и ещё крепче зажмурил глаза, вжимаясь лопатками в холодный, очень холодный металл.

* * *

...Анекдот о некомпетентной принципиальности был первым из рассказанных ему Ревазом Габасовичем, и на Даблина этот анекдот произвёл должное впечатление. Даблин - тогда ещё не инструктор райкома (подающий надежды, ценимый, уже на третьем году службы прочимый в кресло заведующего отделом), ещё даже не комсомольский секретарь управления, а просто один из молодых специалистов в лаборатории анализа нефти, недавний выпускник химико-технологического института - тот Даблин, хотя и воспринял анекдот без особого доверия, но должные выводы из него сделал. Принципиальность без компетентности - ничто. Равно как и наоборот. И Даблин-комсомольский секретарь старался не быть кабинетным работником. Чтобы руководить по методу "мы посоветовались, и я решил", нужно быть компетентным. И принципиальным. Между прочим, это самый демократический из всех авторитарных методов руководства - ибо даже мнение пьяницы Прохорова берётся в расчёт. Компетентность прохоровых плюс принципиальность Даблина...

Одно угнетало: всё чаще приходилось запираться в своём кабинете, чтобы, не дай бог, не увидели, как Даблин нащупывает свои решения, чем это сопровождается. Чтобы слушок не пополз: "воспаряет", "витает в облаках", "отрывается от действительности"... Не в этом же дело - но как объяснишь? Воспаряет - значит, пустой мечтатель, безответственный человек, гнать его с руководящей должности под благовидным предлогом.

Если бы так, подумал Даблин, если бы я мог взлететь в любой момент, как это якобы проделывают безответственные мечтатели. Щукой рвануться ввысь, прочь от этого огненного шатра, - рвануться и выжить, пусть даже опалив шкуру...

Чёрта с два. Теперь я зачем-то нужен Земле, теперь она меня не отпустит.

Потому что воспаряют ненужные. Не мечтатели, не прожектёры, даже не прожигатели жизни - а не нужные Земле люди, занятые не своим делом. И как раз тогда, когда вплотную приближаются к воплощению не своего, не нужного Земле дела. Что может быть нелепее, чем аврал по спасению озера, загубленного авралами по спасению плана, сорванного авралами по разгрузке овощей, замороженных в трюмах из-за авралов на строительстве... Да разве же станет планета терпеть это чудовищное нагромождение паллиативов, временных и аварийных схем? Разве не попытается отторгнуть от себя смелых инициаторов, принципиальных и бескорыстных авторов этого идиотизма?

А ведь меня в райкоме ценят именно как гениального диспетчера, незаменимого при авральных, регулярно возникающих ситуациях. Вот я и воспарял, едва начиная различать свой очередной замысел. Не потому, что был счастлив, нащупывая решение, а потому, что Земле эти мои замыслы не нужны. Ей больно от смелых и частых оперативных вмешательств, и она научилась узнавать, где и как зарождается грядущая боль.

Это раньше наши действия были стихийны и непредсказуемы. Истребление бизонов, охота на воробьёв, распашка целинных земель... Теперь-то мы ведаем, что творим. Но творить продолжаем, не в силах вырваться из порочного круга временных схем. А планета зондирует наши мысли и загодя видит в них свою грядущую боль, которую мы вполне сознательно ей готовим. Земля не трогает решительных карьеристов, жуликоватых хозяйственников и масштабно мыслящих имбецилов. Она попросту не замечает их, ибо в их мыслях нет места болям Земли - только свои болячки, только собственная корысть, а что может быть естественнее для живой твари? Земля отторгает тех, кто предчувствует её боли, пред-знает последствия - но заносит скальпель...

Припекло пальцы правой ноги, и Даблин, не вставая, поддёрнул её под себя, волоча пятку по скользкому и мокрому. Боль не отставала, тянулась следом, и тогда он на ощупь протянул руку, нашарил что-то горячее, налипшее на стопу, и стал отдирать, обжигая ладонь и шипя сквозь зубы. Это был полиэтиленовый мешок Реваза Габасовича; наверное, огонь, добравшись по низу, расплавил край, и тот, приподнявшись, налип на босую ступню. Открывать глаза не хотелось: больно раздирать веки, да и зачем? Чтобы снова завыть от страха? Это было бы унизительно. И бесполезно. Даблин вздохнул, обхватил колени левой рукой и уронил на неё голову, уткнулся лбом в мокрый холодный рукав. А правой рукой нащупал под собой мокрый холодный полиэтилен и стал возить по нему ладонью, лаская влагой обожжённые места.

Почему-то он никак не мог вспомнить, когда и, главное, зачем подстелил под себя этот мешок. Долетев до острова, Даблин прежде всего отключил подстанцию... Нет, прежде всего он вытащил из воды мешок, развязал его и надел пальто. (В пальто он не смог бы взлететь, пришлось сунуть его в мешок, завязать галстуком и на лету тащить за собой по воде, используя закон Архимеда.) А уже потом, одевшись, он отключил подстанцию - просто дёрнул рубильник, благо знал, где его искать, - и стал готовиться к ночёвке на острове. Нужно было вымыть и просушить туфли, развести костёр... А потом какой-то дурак, наверное, поджёг озеро. Даблин ещё подумал, отмывая туфли: вот будет весело, если Трофимыч не сумеет сдержать нефть, и какой-нибудь дурак подожжёт озеро. Никто же не знает, что я здесь. Вот будет весело... Эта глупая мысль не отпускала его, свербила и свербила в мозгу, пока, наконец, не осуществилась...

К этому шло, подумал Даблин. К этому шло и этим должно было кончиться. Всё-таки, Она отомстила мне. За Горелое (особенно за него!), которое я обрёк своим молчаливым согласием. За Звонкую протоку, которую я, правда, спасал четырежды - но ведь не спас. За Брусничную гриву, которую я, почти не торгуясь, позволил вырубить, дабы удешевить и ускорить строительство ЛЭП... И тогда Она отдала ещё одно озеро; Она с болью оторвала его от Себя "специально для того, чтобы отомстить мне.

* * *

Викулов бы засмеялся в ответ на подобные рассуждения. Он всегда азартно вышучивал Даблинские теории, а уж в эту вцепился бы с особенным наслаждением. "Р-роман!" - восклицал он, не без умысла останавливая шахматные часы и в восторге откидываясь на спинку большого "директорского" кресла, точно такого же, как у Даблина в кабинете (Алексей Парфёнович сработал их одновременно из одних и тех же отходов). "Да ты, Сергей батькович, сочинитель!" "приговаривал он, закинув голову и мелко тряся рыжеватой старообрядческой бородой. Продолжая хихикать, он искоса поглядывал на доску, а отсмеявшись, включал часы, стремительно делал ход и сразу нажимал кнопку, решительно отметая протесты Даблина: "Ты меня, Сергей батькович, рассмешил и тем самым отвлёк. Я не могу одновременно смеяться и думать!" И уже без смеха, аргуметированно, по пунктам, разносил в пух и прах очередное измышление Даблина о причинах полётов. Если же не удавалось убедить ( а убедить, как правило, не удавалось), навешивал на него ярлыки от "махиста" до "мазохиста" включительно.

- Это же надо придумать: планета на него обиделась! "язвительно восклицал он. - Да у тебя, Сергей батькович... Коня не трогай - шах будет. Я твоего коня хорошо повязал, не попрыгает. Ах, ты вон что задумал... А мы вот так! У тебя, Сергей батькович, комплекс вины, плавно переходящий в манию величия. Уходил бы ты из райкома.

- Рад бы, Алексей Парфёнович, да не отпустят. Шах.

- А вот это зря. - Викулов постучал пальцем по клетке с ладьёй, и Даблин поспешно отдёрнул руку от своего ферзя.

- Я не коснулся, - предупредил он.

"Вижу. Говорил я тебе: не трогай коня!

- Вольно тебе рассуждать, Алексей Парфёнович, - задумчиво сказал Даблин.

- Не забывай, с кем имеешь дело. Я с самим Каратяном вничью сыграл. Ты вот и не знаешь, кто это такой, а я с ним игрывал.

- Да я не о том... - Даблин, вздохнув, отвёл коня на прежнее место, и Викулов немедленно двинул вперёд освободившуюся пешку.

- Сдавайся, - посоветовал он. - Не хочешь?

Даблин помотал головой.

- Не к лицу работнику райкома признавать своё поражение, - сказал он, как процитировал, и решительно двинул ферзя под бой, предлагая обмен. Обмен был неравноценным, явно проигрышным для Даблина, но Викулов задумался.

- Так-так-так... - проговорил он, собирая в кулак буйную рыжую поросль и высоко задирая левую бровь. - Тонко, - сказал он и с уважением посмотрел на Даблина. - Я думал, не заметишь.

Даблин, как всегда, решительно не понимал, что он там такое заметил, но на всякий случай сделал уверенное лицо. Шахматист он был интуитивный и потому никудышный, ни с кем, кроме директора ДХШ, никогда в шахматы не играл и каждому из своих исключительно редких выигрышей не столько радовался, сколько удивлялся. Он и теперь намерен был красиво проиграть, не более того; но вот, оказывается, опять что-то "заметил".

А Викулов почему-то любил играть с Даблиным. Он, впрочем, никогда и ни с кем не отказывался, даже с самыми безнадёжными игроками, но с Даблиным играл особенно охотно. Терпеливо выигрывал по пять-семь партий за вечер и шумно радовался редким - не чаще раза в неделю - проигрышам. Даже записывал некоторые из проигранных Даблину партий в особую тетрадку, хранимую в шкафу с наглядными пособиями, под бюстом Леонардо. Поначалу Даблин думал, что он так издевается, а потом привык и перестал обращать внимание...

Над следующим ходом Викулов размышлял долго и молча. Немилосердно мял и терзал свою рыжую бороду, заносил было руку над доской, недовольно крякал и снова мял бороду. А Даблин вполне тупо смотрел на доску и всё пытался сообразить, какую же выгоду сулит ему этот неравноценный обмен. Значит, если он берёт ладьёй моего ферзя, а я беру ладью пешкой... или взять офицера? То есть, слона... Нет, офицер никуда не денется, а вот коня надо бы защитить. Впрочем, он его всё равно схавает, и вполне безнаказанно, конь везде под боем... К чёрту! Пускай берёт ферзя, а там посмотрим.

Но Викулов ферзя почему-то не взял, а осторожно передвинул ладью на одну клетку вправо. Даблин разозлился и опять поставил ферзя под бой. Викулов присвистнул и снова отодвинул ладью. И тут Даблин увидел... То есть, ни черта он, конечно, не увидел - никогда Даблин не разбирался в шахматах и никогда не будет в них разбираться: слишком много фигур, и все путаются. Просто он подумал, что белый король стоит не там, где ему надо бы стоять, чтобы получилось красиво. Но если припугнуть вот этого офицера бесполезным ферзём, то король поспешит на помощь, и вот тогда всё будет очень равнобедренно. И он припугнул, и король поспешил на помощь, а потом офицер слопал его ферзя, и ферзь перестал путаться под ногами, и всё стало хорошо, как на качелях: ход - ход, ход - ход... Даблин забывал переключать часы, и Викулов делал это за него, удовлетворённо крякая после каждого хода Даблина, а потом Даблин обнаружил, что никак не может дотянуться до нужной фигуры. "Какую?" - спросил Викулов откуда-то снизу. "Коня", - сказал Даблин, и Викулов двинул его коня. "Не туда, - сказал Даблин. - Влево". "Зачем?" - удивился Викулов. "Ну, влево же!" - нетерпеливо сказал Даблин. Викулов пожал плечами, двинул Даблинского коня влево и сделал тот самый ход - единственный из всех, которые ему оставались. "Пешку, - сказал Даблин. - Вот эту, вслед за конём". Викулов двинул его пешку вслед за конём и откинулся в кресле.

- Мат, - сказал он. - Через два хода. - Остановил часы и задумался. А если так? - он отвёл чёрную пешку назад и попробовал другой ход. - Всё равно мат.

И тут он посмотрел на Даблина и закричал:

- Ну ведь можешь же, а? Можешь же ведь! Мазохист чёртов!

Он подбежал к Даблину, чуть не опрокинув титаническую гипсовую ногу на постаменте, подпрыгнул и ухватил Даблина за штанину.

- Ну какая к чертям планета? - орал он, перехватывая Даблина за плечо и радостно встряхивая, а другой рукой поспешно подтаскивая под него "директорское" кресло. - Она что, на твою победу обиделась, да?

Даблин попробовал рассердиться, но у него ничего не получилось: не на кого было сердиться. Он уже сидел в мягком уютном кресле и смеялся вместе с Викуловым, с рыжебородым Алексеем Парфёновичем, замечательным человеком, который никогда в жизни не воспарял, но всегда завидовал - легко и весело завидовал - всем, кто наделён этой редкой и, в лучшем случае, бесполезной способностью. Даблин смеялся, легко и радостно дыша полной грудью, вот только ступня болела, обжёг ступню, а Викулов тряс его плечо и быстро говорил что-то весёлое и очень бессмысленное, но тем не менее в пух и прах разбивающее унылые Даблинские теории.

- Туфелькам-то хана! - говорил он. - Как же это вы, а? - и всё тряс его за плечо. - Да проснитесь же, Сергей Николаевич!

- А я не сплю, - соврал Даблин, открывая глаза и продолжая улыбаться.

- Надо же было смотреть, где костёр разводить, - укоризненно сказал Фёдор. - Тут же мазут кругом. Мешок вон попортили... Да мешок - бог с ним, сами могли обгореть, спали же...

- Я и обгорел малость, - сказал Даблин, вставая, и поморщился, наступив на правую ногу.

Солнце ещё не встало, но было почти светло. Всё ещё моросящий дождь прибивал к воде жиденький слой тумана, и сквозь туман можно было различить огни буровой вышки на дальнем, западном берегу озера. Значит, энергию уже дали.

- Туфли-то наденьте, - сказал Фёдор. - Хорошие у вас были туфли, а теперь разве что на субботник. Ну, да пока сойдёт.

Даблин взял у него туфли и стал надевать, придерживаясь одной рукой за металлическую стенку трансформаторной будки.

- Мы как вернулись, - рассказывал Фёдор, - да как увидели, что вас нигде на берегу нет, так Реваз Габасович сразу всё понял. Я, говорит, этого заполошного знаю, он под моим началом четыре года работал. С него, говорит, станется. Ну, и послал меня...

- Что станется? - насторожился Даблин. - Откуда он знает?

- Ну как - откуда. Мешок-то вы у него забрали? Возвращаемся с лодкой вас на берегу нет. Младенцу ясно: одежду в мешок и - вплавь до острова... Или вы лодку нашли?

- Нет, - сказал Даблин, успокаиваясь. - Лодку я не нашёл.

- Значит, так, - сказал шофёр, когда Даблин зашнуровал, наконец, туфли. - Сейчас, - он поднёс часы к самым глазам, - двадцать три десятого. Мне сказали, что в девять тридцать всё будет закончено и можно включать насосы. Но полчаса на всякий случай надо накинуть. Будем ждать здесь, или сначала я вас отвезу на берег? Думаю, лучше вас отвезти: намерзлись, всё-таки, а?

- Да, - сказал Даблин, запахивая поплотнее пальто. - Давай-ка ты меня отвези.

"А завтра же я заставлю их разблокировать все автоматы, - подумал он. - Нет, пожалуй, всё- таки послезавтра. Когда квартал кончится."

Глава седьмая. Леонид Левитов.

И снова сон: Леонид идёт по стене почти готового здания курятника (Шуркинский городской совхоз, ССО "Северяне-79") и несёт Даблину в оттянутых книзу руках высокую стопу кирпичей - одиннадцать штук. Верхний, одиннадцатый, упирается ему в подбородок. Толщина стены - полтора кирпича, 36 сантиметров. Перекрытий пока ещё нет, а леса уже сняли. Высота - метра четыре с лишним. Всё, как тогда, как на самом деле.

И оступается он на том же самом месте - в каких-то пяти шагах от Даблина. Но теперь он знает, что нужно делать. Незачем бросать кирпичи, пытаясь сохранить равновесие. Незачем падать на четвереньки, руша коленями ещё не просохшую кладку. Незачем, всё-таки соскользнув, цепляться руками за край, висеть на пальцах и ждать, пока Даблин опомнится, пробежит бесконечные пять шагов и, испуганно матерясь, втащит его на стену.

Потому что теперь Леонид умеет летать.

Всегда. Независимо от настроения.

Это очень важно: не зависеть от настроения. Ибо счастье неопределимо и непослушно, а летать надо уметь всегда.

Вот это место. Вот здесь ему суждено оступиться, упасть и долго висеть на пальцах - в четырёх метрах над битым кирпичом и над иззубренными останками какого-то агрегата. И Леонид оступается. Но, сделав порывистый шаг вправо и ощутив под ногой пустоту, он не бросает свои одиннадцать кирпичей. Он лишь крепче вжимается подбородком в самый верхний, одиннадцатый, и, плавно оттолкнувшись левой ногой, отделяется от стены. Кирпичи пахнут стружками и слегка царапают подбородок, но это пускай, потому что сейчас не до них: кажется, он не совсем правильно оттолкнулся. Кажется, слишком резко. Леонид вытянул левую ногу вниз, нащупал стену и оттолкнулся ещё раз - помягче.

Вот теперь так. Теперь главное - держись.

Ржавые останки внизу шевельнулись, разворачиваясь хищными остриями вверх, и Люся испуганно вскрикнула. Это ничего, - сразу сказал Леонид, это они просто пугают. Ты, главное, держись крепче и не смотри вниз. И он осторожно пронёс Люсю над злобно ощеренными зазубринами, над спящими палатками, над вагончиком штаба отряда, а потом высокий берег скользнул под ними, мигнув большой чёрной проплешиной от костра, и ухнул вниз, распахнулся крутым глинистым обрывом, и Звонкая протока обдала их ночным влажным дыханием, а юго-западный ветер высвистнул что-то отчаянно-весёлое и спикировал в темноту - оторвать, наконец, бумажного змея от проводов и зашвырнуть в облака.

- Ничего у него не получится, вот увидишь! - заговорщицки шепнул Леонид.

- У меня тоже, - сказала Люся. - Один раз получилось - да и то, наверное, случайно.

- Неправда, - сказал Леонид. - У тебя здорово получается. Я же чувствую: ты почти ничего не весишь!

Люся благодарно засмеялась и уткнулась ему в плечо, пряча лицо от ветра. Мягкий золотистый локон выбился у неё из-под берета, затрепетал на ветру, щекоча Леониду то нос, то подбородок, но Леонид изловчился и ухватил локон губами. Волосы были колкими и пахли кедровой стружкой. Их было очень много.

- Пропал твой берет! - догадался Леонид.

- Да нет же, - сказала Люся, - это уже потом, когда мы свалились в протоку, неужели ты всё забыл?

- Хорошо, что никто не видел, - уклончиво сказал Леонид, потому что не помнил, во сне это было, или на самом деле. Бывают такие сны, в которых вспоминается не то, что было, а то, что приснилось когда-то. И, может быть, это - как раз такой...

- Ты потом долго болел? - спросила Люся.

- Совсем не болел, - неуверенно сказал Леонид.

- А горло? До конца стройотряда шептал.

- Ну, это не считается! - обрадовался Леонид. ( Значит, было, а не приснилось.)

- Всё считается.

- Тогда - долго, целых двенадцать дней. - (Или двадцать?)

- И после отряда тоже?

- Не надо, - попросил Леонид и закрыл глаза, чтобы не смотреть на Люсю. - Ты же не любишь вспоминать о том, что было после отряда.

- Это ты не любишь, - возразила она, - вот я и не вспоминаю. А во сне можно.

(Откуда она знает, что это сон? Ведь это же я сплю, а не она... И снится она не так, и спрашивает не то...)

- Дурак я был, - выговорил, наконец, Леонид и стиснул зубы, до хруста прикусив стружку.

- Ну, почему же, - сказала Люся. - Ты просто не знал.

(Мог бы догадаться. Узнать мог бы. Шесть кварталов от общежития до её института. А роддом и вообще рядом...)

- Ну и что, - сказала Люся. - Зато теперь ты летаешь, когда захочешь. А это - самое важное.

- Да, - сказал Леонид. - Может быть...

- Ведь ты один такой на весь город. Не то, что эти занюханные порхачи.

- Ты говоришь, как какой-нибудь Фёдор, - возмутился Леонид. "Филологиня!

- Ничтожества! - процедила Люся. - Моральные уроды. Вмазали по банке и запорхали! Им же всё до фени - даже то, что они порхают...

- Не говори так, - попросил Леонид. - Это не ты.

- По-настоящему счастлив лишь тот из летающих, кто не нуждается в счастьи, - убеждённо изрекла Люся, но это опять была не она.

Ну и пусть! - отчаянно подумал Леонид, толкая ногой застекленную дверь с белой шторкой. Пусть. Во сне всё можно... Он положил девушку на кушетку, содрал с посиневшего лица жухлые водоросли и пальцем оттянул левое веко.

Зрачка не было.

- Не так, - сказал врач и показал, как надо. Зрачок был.

Леонид снова оттянул веко и посмотрел. Ничего не понять.

- Резкое сужение зрачков, - наставительно произнёс врач, - есть характернейший признак отравления морфином. Капельницу!

- Вот видишь, - сказала Люся (но и это была не она), - на месте. А ты сомневался.

- Разбудим? - спросил врач.

- Пусть так полежит, - сказал не Люсин голос. - Покурим, куда спешить? Доставай райкомовские.

- А если свалится? Высоко.

- Не думаю. Поза отработанная, привычная. А спички?.. Профессиональная, можно сказать, поза... И у меня нет.

- Я же говорил: давай разбудим. Выжми на него свою бороду. Вот сюда, за шиворот.

- Не надо! - поспешно сказал Леонид, выплюнул стружку и сел, свесив с верстака ноги.

- С добрым утром, - сказал Викулов. - Спички давай.

- А у меня обеденный перерыв! - заявил Леонид. - Хочу - обедаю, хочу сплю. - Он резко мотнул головой, вытряхивая из волос стружки, и увидел Даблина. - Провокатор, - сказал он ему. - "Выжми за шиворот"! И должность у тебя провокаторская.

- Вот спасибо, - обиделся Даблин. - А я-то за него хлопочу, а я-то о нём беспокоюсь!

- Да? - усомнился Леонид. - Ну, тогда извини. Тогда я сейчас чаёк... Он слез с верстака, прошёл в угол к электрической плитке и, сняв с неё клееварку, поставил чайник. - Сон какой-то дурацкий снился, - сообщил он, разматывая удлинитель. - Сплю, понимаешь, и знаю, что это сон... А вы, собственно, зачем пришли?

- За спичками, - напомнил Викулов.

- На полке над верстаком. Не там, выше... Погоди, а зачем тебе спички? Ты же бросил.

- Я первого сентября бросил. А сегодня уже двадцать девятое.

- Понятно. - Леонид вернулся к верстаку, сгрёб с него стружки, придвинул стулья. - Блиц?.. - предложил он, доставая с полки шахматные часы и доску. - На вылет, а?

Викулов отрицательно мотнул бородой, размял сигарету, закурил и удалился в подсобку. Леонид вопросительно посмотрел на Даблина.

- Потом, - сказал Даблин, сдул с верстака опилки, развернул стул и сел. Вид у Даблина был назидательный и таинственный, как у профессионального Деда Мороза. Сейчас потрясёт посохом, и ёлочка загорится. - Повестки при тебе? - спросил он.

- При мне, - озадаченно сказал Леонид и потянулся к внутреннему карману, где в бумажнике лежали обе повестки - милицейская и от нарколога. - А ты откуда знаешь? - спохватился он.

- Должность у меня такая - быть в курсе.

Леонид подозрительно оглянулся на распахнутую дверь подсобки. Викулов рылся в стеллажах, где был составлен его уже готовый заказ: сорок мольбертов и две сотни багетных рамок. Вытащил один из мольбертов на свет и стал придирчиво разглядывать. На Леонида он не смотрел... Да нет, ерунда же! Ему-то откуда знать?..

- Люся сказала? - неуверенно предположил Леонид, доставая бумажник. Так ведь и она тоже...

- Я же говорю: должность такая. Давай, давай.

Даблин взял протянутые повестки, одну за другой пробежал их глазами, сложил вместе и разорвал пополам. Потом сложил половинки и ещё раз разорвал. И ещё раз. И бросил обрывки в ящик со стружками.

- Вот так, - сказал он покровительственно. - И что бы ты без меня делал, гражданин уникум?

Леонид неопределённо улыбнулся.

- Прошла зима, настало лето, - процитировал он. - Спасибо Даблину за это.

- А ты как думал? Вот записали бы тебя в наркоманы - век не отмылся бы. Телевизор смотреть надо!

- Я и говорю: спасибо. А при чём тут телевизор? Просвети.

Даблин охотно просветил.

Оказывается, в прошлую пятницу по телевизору была передача "Институт человека", на сей раз посвящённая эффекту левитации. Впрямую о порхачах ничего не говорилось (а, может, и говорилось, да потом вырезали), но мнения о левитации - теоретические - высказывались самые разные, вполне в духе научного плюрализма. Словом, прогресс налицо... Выяснилось, что ещё в эпоху застоя аж два медицинских института в Союзе втихую занимались этим оккультным явлением и даже достигли кое-каких результатов. То есть, искусственно вызывать эффект они так и не научились - похоже, и цели такой перед собой не ставили. Зато провели многоплановый сравнительный анализ: на материале пациентов наркологических клиник с одной стороны и немногочисленных советских йогов, утверждавших, что они могут левитировать, - с другой. Так вот: постэйфорическое состояние человеческого организма по выходе из нирваны во многом, если не во всём, соответствует аналогичному состоянию после наркотической эйфории. Даже состав крови меняется почти одинаково. Даже какие-то следы наркотического воздействия в крови йогов обнаруживались - хотя следили за ними весьма тщательно, никаких наркотиков не допускали, а кровь брали не только после, но и до впадения в нирвану. Наблюдалась левитация этих йогов, или нет - об этом профессора молчат. Но из умолчаний можно понять, что - наблюдалась. Причём, до левитации состояние крови было нормальным. А после - изменялось. По очень многим параметрам. Подробностей Даблин уже не помнит, но общий пессимистический вывод таков: левитация столь же пагубна для здоровья, как и приём наркотиков. То есть, с медицинской точки зрения, человек летающий ничем не отличается от наркомана.

- Так что же теперь - не летать? - спросил Леонид.

- Почему не летать. Летай, - разрешил Даблин. - Но не попадайся. Это я тебе как порхач порхачу говорю. Ведь наш нарколог прежде всего послал бы тебя за анализом крови. И сделал бы медицинский вывод. Доказывай потом, что ты уникум. И что к этой девице ты никакого отношения не имеешь - но это уже в милиции пришлось бы доказывать. Нашёл с кем связаться. Альтруист.

- А что с ней?

- С девицей? Откачали: ты её вовремя приволок. Почти.

- Ну, слава богу...

- Слава Фёдору! Слава разгильдяю Ревазову, у которого что ни месяц, то две-три аварии! Мне слава, что я такой общительный и симпатичный, что Фёдор мне не только про стычку с порхачом рассказал, но и внешность порхача описал подробненько. Твою внешность! А не будь вчера аварии? не окажись на дороге ни одной машины? или другая машина, а не Фёдоров "газик", и позже?.. Приволок бы ты в больницу труп. Даже я не смог бы аннулировать эти повестки, если бы ты приволок труп!

- Так я же говорю: спасибо.

- Я слышал, какое твоё спасибо: "пришла зима, настало лето..."

- "Прошла зима..."

- Что?.. Ну, суть не меняется. Ладно. - Даблин взял свою шляпу, повертел в руках, положил обратно на верстак. - Ладно, кончили с этим. Посижу немного у тебя да пойду. - Он сунул руку в карман, пошарил там и повернулся к подсобке. - Алексей Парфёнович! "позвал он. - Ты, случайно, не шофёр?

- И шофёр тоже, - отозвался Викулов. - Машина пришла?

- Да нет, спички верни.

- Какая машина? - спросил Леонид.

- Грузовая, - сказал Викулов. Он протиснулся между мольбертами, которые уже почти все успел выволочь из подсобки, подошёл к верстаку и выложил перед Даблиным коробок. Тот немедленно закурил.

- Четыре штуки скрипят, - сообщил Викулов, задрав бороду и глядя поверх неё на Леонида. - И кривые!

- Которые? - вскинулся Леонид. - А, помню! Это первый курс делал. Сырую фанеру взяли, да ещё и гайки перетянули... Четыре - ерунда, я тебе новые сделаю. Сам. На день работы.

- Ладно, сойдёт, - смилостивился Викулов. - Некогда.

- Почему? Ещё два дня до первого. И машины до первого всё равно не будет - на вывозке овощей. Всегородской аврал...

- Машины не будет до десятого, - сказал Даблин. - Вашей машины, конечно. А наша придёт через... - он посмотрел на часы. - Странно. Что-то Семен Иванович не торопится.

- Может, к главному входу подъехал? - предположил Викулов. "Ты ему хорошо объяснил?

- Пойду посмотрю. - Даблин встал. - Открывайте пока окно.

- Сиди, я сам! - сказал Викулов, и Даблин охотно сел.

- А чай? - вспомнил Леонид, но Викулов махнул рукой и полез через мольберты к выходу.

Чайник уже кипел. Леонид выключил плитку, аккуратно смотал удлинитель и полез в ящик под верстаком - за стаканами и пирожками.

Утром, вернувшись из милиции, он сказал Люсе, что на обед не придёт и вообще, может быть, вернётся поздно, потому что работы много (не говорить же ей о повестках), и Люся приготовила ему пирожки. Вот и пригодятся...

- Ты будешь чай? - спросил Леонид и выложил на верстак свёрток.

- Обязательно, - сказал Даблин, одобрительно принюхиваясь. - Я сегодня ещё не обедал.

- А когда ты вообще обедал? - проворчал Леонид и стал убирать мольберты, чтобы расчистить проход. (Стаканы были черны от заварки, придётся топать в умывальник и оттирать их с солью). "Когда ты вообще нормально питался?

- Скоро буду, - пообещал Даблин, и Леонид оглянулся на него: какие-то усталость и безнадёжность прорвались в голосе Даблина, и это было очень на него не похоже.

- Тебе помочь? - сразу же спросил Даблин.

- Не надо, - сказал Леонид. - Я мигом, только стаканы сполосну. Тут рядом.

Даблин кивнул и остался сидеть - и это тоже было совсем не похоже на энергичного, делового, ко всему причастного Даблина. Казалось, деловой и энергичный Даблин весь выложился в "воспитательной" беседе с Леонидом, тем самым выполнив своё последнее предназначение... Конечно, это только казалось. Потому что надо совершенно не знать Даблина, чтобы суметь представить его уставшим и потерявшим всякие перспективы. Потому что искать и находить выход из безвыходных ситуаций как раз и было призванием и предназначением Даблина. А последние три года - профессией.

- Я мигом! - повторил Леонид, убрал с дороги последний мольберт и, подхватив с подоконника стаканы и пачку соли, побежал в умывальник.

В коридоре, едва повернув за угол, он чуть не протаранил своё непосредственное начальство - заместителя директора ПТУ по хозяйственной части, - которое шло (а точнее - стояло) под руку с Викуловым. Подвижный и рыжебородый Алексей Парфёнович был при этом рыжее и подвижнее самого себя. Он энергично и весело оттеснял завхоза от аппендикса, ведущего к мастерской, и с необычайно озабоченным видом тараторил какую-то чушь, стараясь отвлечь высокое внимание от беспорядков, несомненно творящихся там. Завхоз был мрачен и целеустремлён, Леонида он не заметил, а Викулов, который всё и всегда замечал, так грозно глянул на Леонида и так неожиданно ему подмигнул, что Леонид счёл за благо проскочить, как бы по инерции, мимо и поплотнее затворить за собой дверь умывальника.

Отмывая стаканы, он ещё некоторое время слышал одинокий голос Викулова, потом завхоз что-то ответил, и Викулов зачастил ещё быстрее, уже с вопросительной интонацией, всё чаще добиваясь ответов, потом их голоса стали приближаться, и Леонид услышал, как они прошли мимо умывальника, беседуя вполне мирно и обстоятельно. То есть, в мастерскую Викулов его не пустил. Почему-то.

Глава восьмая. Сергей Даблин.

Даблин докурил, поискал глазами пепельницу, не нашёл и, старательно притушив окурок о подошву нового ботинка, бросил в ящик со стружками.

А туфли придётся выбросить, подумал он. Зря Эля их отмывала. В них теперь только на дачу, в огороде копаться, но дачи у меня нет. Впрочем, теперь, наверное, будет. И дача будет, и огород, и для Мишутки время найдётся - не только по воскресеньям. "Здравствуй, Мишутка, я твой папа". В шахматы научусь играть - по-настоящему, а не так... Все журналы перечитаю... Интересно, кому отдадут мой кабинет? А, впрочем, не интересно. Чернову отдадут, он давно рвётся. Тесно ему в одном кабинете с Флюгарковой, а Флюгарковой тесно с Черновым - вот теперь оба и развернутся. И кресло моё ему давно нравится. Не кресло как должность, а кресло как прибор для сидения... Или не отдавать? Отдам. Скучно всё это... Спасибо тебе, товарищ Берестов, принципиальный ты мой: подвёл под формулировку. Ох, и влетит же тебе от твоего начальника, от Реваза Габасовича - это ж ему теперь самому думать, а он отвык! Кому он теперь будет анекдотцы с подходцем рассказывать? Не Чернову же...

Анекдот о бухгалтере, попавшем под давление грозной бумаги сверху, Реваз Габасович, всё-таки, рассказал. Улучил время, когда Фёдор второй раз поплыл на остров - включать насосы, а Берестов, убедившись, что насосы работают и нефтепровод давление держит, не стал дожидаться Фёдора и уехал со сварщиками. (Очень спешил. Как потом выяснилось - сочинять докладную в райком об антиперестроечных действиях Даблина...) Анекдот был, как обычно, ни то ни сё. Но, рассказав и отсмеявшись, сколько прилично, Реваз Габасович, как водится, сразу перешёл к сути.

Грозная бумага, действительно, имела место быть, и главный бухгалтер "Шуркинонефти", действительно, пребывал в замешательстве, потому что бумага оказалась не вполне законной. Но - сверху. И очень в духе последних веяний, противиться коим никак нельзя, потому что закон - законом, а обком обкомом. В бумаге этой, а точнее сказать - в закрытом телексе из объединения "Ушайнефтегаз", - велено было управлению "Шуркинонефть" срочно перечислить на счёт объединения остаток прибыли (указывались номер счёта и сумма с точностью до рубля), после чего незамедлительно переходить на полный хозрасчёт и быть самостоятельным. Ни больше, ни меньше. И Реваз Габасович искал теперь у Даблина совета: что ему делать? Отдать им всю прибыль до копейки - пускай подавятся, - или же есть возможность хоть сколько-нибудь придержать? Не до хорошего, конечно, но тысяч хотя бы десять... Почему именно десять? Да потому, что для молодёжного общежития, лучшего в городе, между прочим, заказана видеосистема из самых новых восемь тысяч, ну и плюс кое-какие расходы в помещении: ремонт, оформление... Ещё в начале года этот видеосалон замыслили, с таким трудом задумку пробивали, и вот, на тебе: аппаратура уже в пути, а платить нечем.

То есть, нужны не просто десять тысяч, а десять тысяч наличными? Так в том-то и дело! Ведь всё подчистую забирают - и наличные в первую очередь! И много забирают? Двести тысяч! А если точнее? Сто девяносто тысяч восемьсот сорок три рубля. Ага... Девятку на восьмёрку Реваз Габасович не пытался подчистить? Ни боже мой, это же подсудное дело! Да и главбух на это не пойдёт, ему ведь тоже подписывать... Значит, главбух ещё не подписал? Подпишет, куда он денется. Поскрипит и подпишет. А Реваз Габасович, значит, уже подписал? Нет, Реваз Габасович тоже не подписал - не успел. Он увидел, что там про деньги, ну и спустил вниз, не читая. А главбух вечером прибегает - без доклада, понимаете, у меня тут посетители, а он...

- Ладно, я подумаю, - сказал Даблин. - А вы эту бумагу пока потеряйте. До завтра.

Но ведь бумага уже секретаршей подписана - что получила, мол. И сегодняшнее число. То есть, уже вчерашнее...

- Ну, запишешь выговор своей секретарше! - рассердился Даблин. - Чтобы впредь не теряла важных бумаг! А потом компенсируешь. Что ты, в самом деле...

И Реваз Габасович успокоился, потому что знал, шельма: если Даблин сердится и переходит на "ты" - значит, всё в порядке. Значит, за суть проблемы он уже ухватился и теперь с досадой отметает побочную мелочь. Реваз Габасович для того, конечно, и заикнулся про секретаршу, чтобы увидеть реакцию Даблина... Трудно ему будет с Черновым: тот абсолютно всё принимает на полный серьёз и начинает именно с мелочей, а до главного руки, как правило, не доходят... Да, Даблина Реваз Габасович знал хорошо, а вот Берестова, своего главного инженера, как выяснилось, - не очень.

Они ещё были в пути, и Даблин ещё слушал рассказ Фёдора о встрече с порхачом - а Берестов уже сочинял свою "телегу". Даблин ещё переодевался дома и наскоро, обжигаясь, глотал кофе, а Берестов уже переписывал своё произведение набело. Даблин бегал в милицию - торговаться за Лёньку Левитова, а Берестов уже был в райкоме и проталкивал "телегу" в кабинет первого.

А едва Даблин заперся в своём кабинете и начал было раскручивать задачку о десяти тысячах, как его достал по телефону Викулов. Он его доставал с утра и вот, наконец, достал.

Оказывается, Викулов ещё вчера вечером каким-то образом узнал о телексе и был шибко обеспокоен: за мольберты и рамки, заказанные им в ПТУ, должны были заплатить шефы-нефтяники, но платить им, как теперь выясняется, нечем, так нельзя ли эти мольберты и рамки как-нибудь потихоньку вывезти, пока директор ПТУ тоже не пронюхал? И пришлось опять звонить Семену Ивановичу "подтвердить, что да, фургон свой милиция получит уже сегодня к обеду, освобождён фургон от вывозки овощей, и за Лёньку Левитова большое спасибо, потому что хороший человек и незачем ему нервы трепать, а вот нельзя ли фургон задержать минут на сорок? Да так, кое-что кое-куда привезти, сорок минут только... Ну, спасибо, Семен Иванович, век не забуду! - и тут Даблина вызвал к себе первый.

О разговоре с первым лучше не вспоминать...

Нет, Даблин, конечно, догадывался, что в райкоме к нему относятся, мягко говоря, настороженно. Потому что не бывает такого, чтобы человека любили в коллективе только за то, что он хорошо работает и всегда на виду, - но чтобы до такой степени, чтобы одной "телеги" оказалось достаточно... Ладно, всё к лучшему. И это пройдёт. Понять их, во всяком случае, можно: на носу партийная конференция, грядут большие перемены, маячит сокращение аппарата... А трудоустроить меня райком всё равно обязан. Стану клерком, буду работать от звонка до звонка. Дачу построю... А что, Даблин - не человек? Викулов ему проект нарисует, Лёнька резные наличники слепит - и будет у Даблина всё, как у людей: дача, семья, работа... от звонка до звонка... И порхать Даблин больше не будет. От счастья. Тоже мне счастье - вытаскивать Реваза из тупиков. А вот пускай теперь сам. Не маленький.

"И питаться буду регулярно!" - подумал Даблин, увидев Лёньку с сияющими, как новенькие, стаканами. И пока тот разливал по стаканам чай, Даблин сдвинул в сторону шляпу, освобождая место, и развернул свёрток...

Пирожки с морковкой были необыкновенно вкусны (а может, Даблин просто проголодался), но съесть он успел только два. Когда он потянулся за третьим, снаружи взревело, на окно надвинулась задняя стенка фургона с настежь распахнутыми дверцами, и сейчас же забарабанил в стекло Викулов, страшно гримасничая и что-то неслышно крича. Лёнька испуганно оглянулся.

- Открывай окно! - сказал ему Даблин и поднялся, делая последний глоток.

- Почему через окно? - удивился Лёнька. - Что за спешка?

- Давай-давай, - сказал Даблин. - Где тут у тебя шпингалеты? Твоё дело маленькое: приехал заказчик и забрал заказ, понял?

Лёнька пожал плечами и подчинился.

- Леонид батькович, ты поступаешь в моё распоряжение! - объявил Викулов, по-молодому перекидывая тело через подоконник. - Мне нужен квалифицированный столяр на полдня. С твоим завхозом я договорился душа-человек твой завхоз!

- Ладно, - озадаченно сказал Лёнька. - А что делать?

- Грузить мольберты, - объяснил Викулов. - А потом разгружать у меня в школе. А потом шахматишки расставим - так, Сергей батькович? Ну, и ещё одно дело есть... Давай, дружно! - и он ухватился за ближайшую стопу мольбертов, беря сразу четыре или пять штук.

Даблин было сунулся помогать, но Викулов его деликатно отстранил.

- Ты посиди, Сергей батькович, - сказал он твёрдо. - Посиди, не отвлекайся. Это ведь только полдела - увезти. Им ведь ещё и заплатить надо, как договаривались. Как раз для тебя задачка.

Да, действительно, подумал Даблин. Об этом я как-то не успел...

- А сколько нужно? - спросил он.

- Полторы тысячи! - крикнул Викулов уже из недр фургона. Наличными! - добавил он, появляясь в окне. - Давай так, - сказал он Лёньке, - ты подавай, а я буду складывать... Тут в том-то и дело, что наличными, - продолжил он. - Перечислением я бы и сам достал. У геофизиков, например: им хозрасчёт пока не грозит и ещё долго грозить не будет. Так что, ты думай.

- Так вы что, ещё не заплатили? - дошло, наконец, до Лёньки.

- Ты подавай, подавай! - сказал Викулов. - Ты нас не слушай.

- Мне же директор голову снимет! - сказал Лёнька.

- За что? - очень натурально удивился Викулов. - Ты же ничего не знал! Прибыл заказчик, забрал заказ - и все дела! А нас ты не слушай, - повторил он, подхватывая из его рук новую стопу. - У тебя свои проблемы.

- Нет у меня проблем, - буркнул Лёнька ему в спину.

- Ну, об этом мы у меня в школе поговорим, - пообещал Викулов, снова появляясь в окне. - Я тебе интересную картинку покажу и всё растолкую, что она означает, потому что там не всякий поймёт... Что, последний? - спросил он, принимая мольберт. "Тогда тащи сюда рамки - тоже погрузим, сколько войдёт. Всё на одну сумму! - крикнул он Даблину. - Полторы тысячи!

Даблин рассеянно кивнул, наливая себе новый стакан. Викулову полторы тысячи, да Ревазову десять. Объединить бы как-то эти две задачки - и, может быть, что-то получится. Одиннадцать с половиной... Насчёт Ревазова у меня уже что-то мелькало, да Викулов как раз перебил. Звонком. Я ещё подумал, что это решение грядёт, схватил трубку и не сразу понял, из какой школы звонят. Почему, думаю, художественная? Это же, думаю, совсем другое ведомство: не районо, а отдел культуры... Ага - школа! Правильно, школа и мелькала. Школе можно перечислить деньги по безналичке, а она имеет право получить их живыми. Перечисляем пятнадцать: пять - школе, десять - себе... Нет, не пройдёт. Долго. И потом: смысл? Если бы летом, то можно сказать, что на ремонт, а сейчас не пройдёт. И быстрее надо - районо будет с неделю переталкивать со счёта на счёт, а Реваз может потерять бумагу на день, от силы - на два. Тут нужно без раскачки, инициативно и весело, как комсомольцы на субботнике...

- Ну, молодец, Сергей батькович! Решил?! - заорал Викулов, и Даблин вздрогнул. - Тихо, тихо! - сразу сказал Викулов. - Чай у тебя горячий? Не облей... Сейчас я до тебя доберусь...

Надо же, подумал Даблин. Опять... Ведь говорил же себе: решай вопросы только в кабинете! "Комсомольская инициатива", - повторил он про себя, чтобы не забыть, и сосредоточил внимание на стакане, стараясь держать его строго вертикально. Зафиксировал руку и огляделся. Да. Это плащ: он гораздо легче пальто... "Фонд комсомольской инициативы", - снова повторил он про себя, глядя, как Викулов карабкается на верстак, тянется к нему, привставая на цыпочки, не достаёт и что-то показывает Лёньке. Лёнька, появившись откуда-то сбоку, подаёт Викулову стул, помогает расчистить место на верстаке, и Викулов забирается на стул, а Лёнька, широко разведя руки, стоит внизу - страхует. Взгляд у Лёньки какой-то двусмысленный... "Из фонда комсомольской инициативы может взять деньги только комитет комсомола. Живыми, что самое интересное... Быстро взять и быстро употребить на то, что сочтёт самым важным. А что комсомол сочтёт самым важным - не от комсомола зависит..." - лихорадочно додумывал Даблин уже внизу, уже сидя на стуле и держась левой рукой за тяжёленький ящик со стружками.

- Телефон нужен? - деловито спросил Викулов.

- Да, - кивнул Даблин, обнаружив, что пытается поднести к правому уху стакан с чаем. Отхлебнул, обжёгся и поставил его на верстак. "А деньги в этот фонд перечислит Ревазов. Сегодня..." - Где телефон? - спросил он у Лёньки. Тот махнул рукой куда-то к выходу, и Даблин встал. Но, едва он выпустил ящик, как его опять потащило вверх, и Викулов еле успел ухватить полу его плаща. Всё правильно: задачка не решена. Пока ещё нет полной уверенности...

- В окно! - скомандовал Викулов, и они с Лёнькой поволокли Даблина к окну, как привязной аэростат, и втащили в фургон.

Молодец, подумал Даблин. Соображает. Всё-таки, я ещё остаюсь руководящим работником - по крайней мере, сегодня, - и нельзя мне в таком виде показываться на глаза студентам...

- Позвонишь от меня, - объяснил Викулов, и Даблин благодарно кивнул, держась руками за обрешётку потолочного светильника фургона. Викулов одной рукой освободил от рамок скамью под боковым зарешёченным окошком, стянул Даблина вниз, усадил и сам сел рядом, обняв его за плечи. - Закрывай окно и бегом в машину, - скомандовал он Лёньке. - Сядешь в кабину, скажешь, пускай подъедет к парадному.

"Задачка ещё не решена, - думал Даблин, невесомо покачиваясь в надёжных объятиях Викулова. - Реваза надо ещё убедить. Заставить я его уже вряд ли смогу, придётся убеждать... И заодно выяснить, знает ли он о "телеге" Берестова... и если знает, то какую позицию займёт на бюро, - ведь его тоже пригласят завтра на бюро райкома... Всё-таки, трус он, Ревазов, а обвинения против меня серьёзные. В духе момента: самовольное вмешательство в управление производством... применение административно-командных методов... поставил под угрозу срыва выполнение плана... Берестова он, конечно, выживет потихоньку - просто для того, чтобы самому жить спокойно, но это он сделает потом, а вот заступится ли за меня завтра?.."

Хорошо, что детская художественная школа смотрела окнами и парадным входом на лесной массив, сохранённый первостроителями в самом центре города: никто не увидел, как Даблина вытаскивали из жёлтого милицейского фургона и по воздуху волокли к подъезду школы.

Увидев телефон и знакомое кресло в кабинете Викулова, Даблин облегчённо вздохнул. Викулов подтащил его к месту, Даблин ухватился за подлокотники, втиснулся кое-как между столом и креслом, поёрзал, вжимая в него седалище и слушая привычное поскрипывание пружин. Рванул с телефона трубку, прижал её щекой и стал набирать номер Ревазова ("Ну, я вас!")... Сбился, прихлопнул рычажки ладонью и поднял глаза, ища источник беспокойства.

Викулов всё ещё стоял перед ним.

- Ты там Лёньке хотел что-то показать? - спросил Даблин. - Вот иди и показывай.

Викулов покивал, успокаивающе поднял ладони, на цыпочках, пятясь, вышел из своего кабинета и плотно притворил дверь.

Житие и смерть Ангелины Ковальской (продолжение).

6. Житие после смерти: Елена и Борис.

Дядя Боря редко и неохотно вспоминал о своём спортивном прошлом. Но иногда, под настроение, после субботней стопочки, не прочь был и прихвастнуть. Особенно перед свежим собеседником. Тётя Лена, зная об этой слабости своего мужа, успела шепнуть гостям, чтобы не удивлялись, когда старик заведёт речь о былых рекордах. Мол, о чём ему ещё говорить, если дом - полная чаша и забот никаких: уже второй год, как оба на пенсии, а кавторанг Никита Борисович насчёт внука только обещать горазд. Вот вы молодцы: досрочно справились...

И, действительно, едва тётя Лена с четырёхлетним Леонидом Леонидовичем удалились из кухни смотреть Никитины кораблики, как старик завёл речь о былых рекордах.

- Вот вы говорите: Бимон! - начал он, хотя никто о Бимоне не говорил: Леонид почтительно внимал, крутя в пальцах недопитую рюмку, а Люся озабоченно на эту рюмку поглядывала и прислушивалась к голосам из гостиной. - А что Бимон? Подумаешь, восемь девяносто! Да я за двадцать лет до Бимона...

Ну, и так далее. Люся всё это уже слышала, а отчасти и видела и охотно поддакнула дяде Боре, когда он обратился к ней за поддержкой. Ну, конечно, она помнит, как дядя Боря сигал через свою "Победу" в шестьдесят первом. Правда, это была не "Победа", а "Волга", и не в шестьдесят первом, а позже, когда Люсе было не то три, не то четыре года, а та вмятина на крыше сохранилась? Дядя Боря с досадой ответил, что вмятину он давно выправил, да и кузов уже два раза менял, и вообще, причем тут вмятина? Он же тогда с места прыгал, а надо было с разбега, потому что форма у него была уже не та, что в сорок восьмом, когда он два с половиной метра в высоту брал. Между прочим, Брумель свои два двадцать восемь только через пятнадцать лет сделал! Правда, на соревнованиях дядя Боря таких результатов себе не позволял: это же смерть всех прыжковых видов спорта - такие результаты; дядя Боря не какой-нибудь там Бимон, чтобы вот так взять и затормозить развитие спорта на целые десятилетия. И вообще, спорт - это несерьёзно. Рекорды хороши, пока ты в состоянии их обновлять, а былыми рекордами семью не прокормишь. Вот, например, Жаботинский...

Леонид вежливо улыбался и всё крутил свою рюмку, не решаясь её отставить, чтобы не обидеть дядю Борю, и не решаясь допить, чтобы не огорчить Люсю. А дядя Боря разгорячился и понёс какую-то чепуху о спортивной этике и о том, что на жизнь надо смотреть трезво. Кажется, он положил себе во что бы то ни стало заинтересовать зятя своей персоной и для начала пытался доказать прямо противоположные вещи. С одной стороны, получалось, что в дяде Боре погиб великий спортсмен, а с другой стороны что на спорт ему было глубоко наплевать, особенно когда у них с Леночкой родился Никита и настала пора задуматься о делах земных, о чём-то более прочном и долговечном, нежели спортивные достижения...

Люся-то знала, что Леонида этими липовыми рекордами не удивишь - он прекрасно понимает, что это за рекорды, потому что он мог бы и сам такие рекорды ставить, если бы захотел. У Люси до сих пор сладко замирало сердце и перехватывало дыхание, едва она вспоминала белые ночи своего первого ( и последнего) стройотрядного лета. Как Леонид пробирался после отбоя к её палатке, брал Люсю на руки, и они взмывали над палаточным городком, над Звонкой протокой, над сенокосным станом на том берегу...

Дядя Боря уже совсем было запутался в своих рассуждениях, но тут, на его счастье, вернулась из гостиной тётя Лена. (Одна, без Лёньки: Лёнечка там Никитины кораблики смотрит - и пускай себе смотрит, а мы пока со стола уберём и чай приготовим, тогда и позовём). Дядя Боря с озабоченным видом спросил её: помнит ли Леночка его результаты в высоту в сорок восьмом: два пятьдесят шесть, или два пятьдесят восемь? Оказалось, что результаты тётя Лена давно забыла, а вот как они с дядей Борей через овраг прыгали - очень хорошо помнит, чуть не умерла от страха. Дядя Боря оживился. - Ну, положим, не мы прыгали, а я прыгал, - уточнил он. - Ты у меня на руках сидела.

- Ох, давно это было! - сказала тётя Лена и подмигнула Люсе, которая помогала ей убирать со стола и мыть посуду.

- А лампочку! - воскликнул дядя Боря, грузно поворачиваясь к ним вместе со стулом. - Лампочку над подъездом помнишь? В три прыжка вывернул!

- Ещё бы мне её не помнить, - сказала тётя Лена, между делом пряча в холодильник графинчик. - До часу ночи возле отделения просидела, ревела, как дура. А он там, оказывается, с милиционером о спорте беседовал!

- Так он же меня в "Динамо" агитировал! - радостно сказал дядя Боря. С этого же всё и началось!

И они стали вспоминать, как всё началось и чем кончилось, и у них выходило, что спорт - не такая уж бесполезная штука. Особенно если учесть, что на макаронную фабрику дядю Борю взяли именно как спортсмена, чтобы усилить команду легкоатлетов, и что ещё неизвестно, как бы ему удалось проявить свои организаторские способности в статбюро, куда его хотели было распределить после техникума... Словом, да здравствует спорт! Дядя Боря потянулся за графинчиком и досадливо крякнул, не обнаружив его на столе, а Люся озабоченно посмотрела на Леонида: не собирается ли он поддержать тост. Леонид не собирался, да и нечем было: тётя Лена успела незаметно избавить его от надоевшей рюмки. Теперь он крутил в пальцах чайную ложечку и откровенно скучал.

"Милый ты мой летун, - подумала Люся. - Поскучай ещё немножко, завтра мы отсюда уедем..." Она подошла к столу и, садясь рядом с Леонидом, ласково сжала пальцами его локоть, а он улыбнулся ей терпеливо и понимающе. Старики Абраизовы, к счастью, не заметили этого их молчаливого разговора. Тётя Лена как раз доставала из холодильника магазинный торт - жутко дефицитный, с орехами (не с арахисом, а с орехами!) и с шоколадным кремом, а дядя Боря вспоминал очередной эпизод из своей спортивной карьеры - как тренер безуспешно пытался вытащить его на областные соревнования. И тут в гостиной раздался тяжёлый грохот, а потом что-то мелко раскатилось там по лакированному паркету, стуча и подпрыгивая. Тётя Лена застыла возле холодильника, полувытащив из него коробку с тортом, дядя Боря оборвал фразу на полуслове и удивлённо повернулся к двери с открытым ртом, Леонид встревоженно посмотрел на Люсю и начал подниматься из-за стола. А Люся уже бежала в гостиную, чуть не выбив из рук тёти Лены торт: там, в гостиной, громко и испуганно заплакал Лёнька.

Лёнька стоял на стуле, возле серванта с Никитиными корабликами, обеими руками прижимал к животу модель парусника и ревел. Стеклянные дверцы серванта были распахнуты, а паркет был усеян какими-то не то пуговицами, не то бусами - Люся чуть не упала, с разбегу наступив на эту круглую катящуюся мелочь. Она поспешно обследовала Лёньку, убедилась, что синяков нет и что парусник тоже цел (он хоть и хрупкий на вид, но Лёнькины объятия выдержал, только бумажная палуба слегка размокла от слёз), а потом они вдвоём водворили модель на место, отодвинули стул и стали собирать пуговицы и прочую бижутерию.

Лёнька всё ещё всхлипывал и чуть снова не заревел в голос, когда дядя Боря произнёс над ним с притворной строгостью: "Натворил же ты дел, Леонид Леонидович!" - но тётя Лена сразу оборвала его, заявив, что ничего страшного, и спросила, не ушибся ли Лёнечка. Лёнечка не ушибся, о чём и сообщил, с преувеличенным старанием добывая пуговицу из-под серванта.

Люся уже набрала полную пригоршню и искала глазами, куда бы её высыпать, когда Леонид сказал:

- Я починю, Елена Никитична, это несложно, вы мне только отвёртку дайте. И пассатижи...

Люся подняла голову и увидела, что он держит в руках плоскую деревянную шкатулку, пошевеливая полуоторванной крышкой. Ту самую...

После чая, когда Лёнька уже спал в Никитиной комнате, они вчетвером смотрели старый бабушкин альбом. Смотрели с конца, как двадцать лет назад, не пропуская ни одной страницы, и старики Абраизовы, перебивая друг дружку, комментировали каждый снимок.

Вот Никита на капитанском мостике своего сухогруза. Анечка, вторая жена Никиты (с первой он разошёлся пять лет назад, четыре года холостяковал, а недавно опять женился). Первая свадьба Никиты. Выпуск мореходного училища... Судомодельный кружок... Люся и мама на пляже... Дядя Боря с новой (теперь уже старой) машиной... Дядя Иван, который погиб на Одере (кстати, ты знаешь, что он не Ковальский, а Бессонов? Да-да, Ванюша не согласился менять фамилию в тридцать девятом...).

А вот пустых страниц в альбоме уже не было: более поздние снимки тётя Лена сдвинула к началу. И ещё появились две фотографии, которых Люся не видела. На одной - группа военных в старой кавалерийской форме с брандебурами и петлицами; пятеро из них сидели на завалинке справной украинской хаты, а дед Никита и ещё кто-то лежали, опираясь на локти. Дед Никита весело и страшно скалил зубы и держался свободной правой рукой за угрожающих размеров кобуру, сдвинутую вперёд, почти к самой пряжке... А на второй фотографии Люся никак не могла найти дедушку, пока тётя Лена не ткнула в него пальцем. Потому что не было у дедушки ни усов, ни чуба, а были большие залысины, и лишь всё так же весело и страшно блестели зубы на лоснящемся чумазом лице, и одет он был, как и все на этом снимке, в жёсткую шахтёрскую робу.

Эти две фотографии тётя Лена выпросила у своих знакомых, которые живут в Кадиевке. Теперь-то она не Кадиевка, а Стаханов, но тогда, семь лет назад, была ещё Кадиевкой. А в тридцать восьмом, когда была сделана эта фотография, Кадиевка называлась Серго. Это последняя фотография дедушки, больше его нигде и никогда не фотографировали, разве что... Ну, да ладно, что было, то было.

И Люся не стала настаивать и выспрашивать, хотя тётя Лена была на пять лет старше папы и многое помнила. Папе всего три года было, когда дедушку забирали, он и лицо его помнит только по фотографиям... Но расспрашивать Люся не стала: поздно уже, а завтра вставать в шесть утра, чтобы на поезд не опоздать, и, может быть, тётя Лена расскажет что-нибудь о самой старой фотографии на первой странице альбома. О той, где красавец-укротитель, и лев, и такая незаметная прабабушка Ангелина.

Но об этой фотографии тётя Лена только и помнила, что раньше её в альбоме не было. Раньше она лежала в бабушкиной шкатулке, которую Лёнечка сегодня уронил, а в альбом попала перед самой войной. Ещё в шкатулке, помнится, были старые письма, какая-то желтая брошка (а, может, и не брошка) и фотопластинка, которую бабушка часто вынимала из шкатулки и смотрела на свет, а детям не показывала. Но когда тётя Лена унаследовала дом, ничего этого в шкатулке не оказалось. Так, хлам один. И вообще много хлама было...

7. Два письма.

1

"Сестрёнка! Во первых строках хочу извиниться за свинство: я должен был написать это письмо ещё лет десять тому назад. Помнишь, я показывал тебе фотографию нашей прабабки? Так вот, нас тогда прервали, и я не успел ничего рассказать. Но сначала о себе. Не потому, что очень интересно, а потому, что имеет отношение к этой истории.

Я, сестрёнка, женат по второму разу и, наконец, удачно. Представь себе: до сих пор влюблён! С первого взгляда и на всю жизнь... Слышал от своих стариков, что и у тебя на этом фронте полный успех, с чем и поздравляю. Знаю и то, что наладилось у вас далеко не сразу - якобы, три или четыре года ты жила одна с Лёнечкой, а его отец витал в облаках. Причём, не в переносном, а в самом прямом смысле. Так? Так, сестрёнка! Я это точно знаю и даже догадываюсь, почему. Потому что муж твой, извини меня, сестрёнка, дурак. Или был дураком. Прости, что лезу не в своё дело, но это тоже имеет отношение.

Так вот, о себе.

Три года назад мы с Анечкой осчастливили моих стариков внуком. Получив телеграмму, они чуть было не сорвались к нам в Батум, но папаша на радостях занемог, и пришлось им отложить поездку на неопределённое время. А этим летом мы к ним сами нагрянули. Втроём. Ну, конечно, большое "сю-сю", фирменный торт с заднего крыльца хлебозавода, заветный графинчик... За графинчиком папаша (пардон - Дедушка!), естественно, затевает излагать Анечке про свои рекорды. Я её заранее подготовил, и она, умничка, даже ни разу не улыбнулась. Но папаша всё-таки учуял некое недоверие и, представь себе, начинает обижаться на твоего мужа: мол, нехорошо усмехался, когда про рекорды слушал. Меня это сразу насторожило. Но окончательно я всё понял только на другой день, когда Ванюха устроил моим игрушкам разгром и потопление в ванной, а мама (пардон - Баба Лена!) стала рассказывать, как то же самое чуть было не проделал твой Лёнечка. Слово за слово - всплывают в разговоре альбом и шкатулка, и я вспоминаю о своём поручении старикам. Они его, оказывается, благополучно забыли, в чём я тут же и убедился, раскрыв альбом.

Так вот, после первой свадьбы я просил их переслать тебе фотографию прабабки и то письмо, что под фотографией спрятано. Высылаю сейчас, но ты погоди это письмо читать. Узнай сначала, что и я, как некий Аркадий, которому письмо адресовано, "уподобился птице небесной". Порхаю! - и не нахожу в этом ничего зазорного. Ведь это чудо, сестрёнка! А мы почему-то разучились его замечать и научились стыдиться. Мне-то повезло, я - спасибо этому письму! - был с самого начала осведомлён о причине своей окрылённости...

Желаю счастья - тебе, сестрёнка, и твоему сыну. А мужик твой и без того счастлив - даже если сам об этом ни черта не догадывается! Привет от стариков и от Анечки.

Никита.

P.S. Я думаю, что письмо было на двух, если не на трёх листах, но сохранился только этот - последний. И то, наверное, лишь потому, что там приписка к Моничке. Моничка - это, конечно, наша бабушка, Моника Валентиновна."

2

"...вестил меня сеньор Пичелуччо, дай ему Бог здоровья. Он снова поссорился с Валентином. Прости, милый, что опять поминаю имя этого человека. Я боюсь его! Я боюсь, что скоро он опять появится в Витебске, опять будет приходить и каяться, и в показном раскаянии обнажать свою чёрную душу, а тебя, мой милый, не будет рядом. Правда, сеньор Пичелуччо уверяет, что гастроли нынче проходят в стороне от Витебска, а сам он заехал сюда по приватному делу и ненадолго. Но если заехал Пичелуччо, то может заехать и тот. И если это случится, а ты будешь так далеко... Ведь даже Император (ты помнишь Императора, милый? - это самое кроткое существо, какое я знала!), даже он не выдержал вкрадчивых издевательств этого человека. Сеньор Пичелуччо говорит, что обошлось, слава Богу, без жертв, но Императора пришлось усыпить. И вообрази: это чудовище собирается предъявить иск труппе - за то, что льва усыпили без его согласия! Тогда как Изабелла (помнишь Каменную Женщину?) рисковала жизнью, вытаскивая его из клетки... Поверишь ли, милый, я иногда благодарю Господа за то, что стала калекой. Как знать - быть может, Он просто не видел иного средства, могущего избавить меня от этого человека?

Милый Аркадий! Не придавай значения моим словам - это просто хандра, и мне тяжело без тебя, но скоро мы опять будем вместе, правда? Ты знаешь, сеньор Пичелуччо рассказал мне удивительную вещь. Оказывается, тогда, в наш последний вечер, он тайком наблюдал за нами - и чуть не стал мистиком. Вообрази: мистиком! Хозяин цирка! Изобретатель Бесшумной Машины для столоверчения! Ведь он не взял тебя на работу только потому, что не видел у тебя никаких машин, но был при этом совершеннейшим образом уверен, что машина у тебя есть, да ты её ловко спрятал. Он говорит, что это была твоя ошибка - демонстрировать левитацию в помещении, где так легко спрятать какой-нибудь аппарат из магнитов и лейденских банок. А сеньор Пичелуччо не любит, когда его водят за нос и пытаются заключить контракт на этих условиях. И вот, в наш последний вечер он увязался за нами, думая подслушать твои секреты, и... подсмотрел их! Он видел, как ты взял меня на руки из коляски, как мы взлетели с берега и опустились к воде, и как я рвала кувшинки, грациозно свешиваясь из твоих рук. А чего он не видел, так это лейденской банки или магнита! И вообще ни одного механизма на версты вокруг, если не считать моей инвалидной коляски. Только трава, и вода, и небо - и мы с тобой между водой и небом. И сам сеньор Пичелуччо за сиреневым кустом позади часовни... Милый! Он не увидел главного, наш трезвый, рассудительный, а потому чуть не ставший мистиком сеньор Пичелуччо! Ибо любовь незрима. А ведь это любовь, моя любовь уподобила тебя птице небесной.

Прилетай ко мне, милый Аркадий, прилетай хоть ненадолго, ведь тебе это ничего не стоит! Возьми меня на руки и вознеси над нашим прудом - хочу опять и опять убеждаться в том, что люблю тебя, люблю как прежде, как всегда, как с первой встречи...

Нет! Нет, что я пишу, Боже! Не прилетай так часто! Ведь Моничка там остаётся одна, у чужих людей... А ты совсем недавно был здесь... А знаешь, наши лилии все утонули. Оранжево-белые лилии, которые ты вырезал из кожуры апельсинов...

Сколько глупостей я написала! Но я заканчиваю, мой милый; посыльный торопит меня и правильно делает. Люблю! Жду! Прочти вот это Моничке:

Моничка, доченька! Ты уже большая девочка, слушайся во всём папу Аркадия, он... Милый, придумай сам что-нибудь - ты сумеешь, я знаю. Ты любишь её не меньше, чем я тебя, правда?

Храни вас Господь. Любите друг друга, как я вас!"

Глава девятая. Людмила и Леонид.

Дома никого не было, но на обеденном столе Леонид обнаружил записку. Люся сообщала, что Лёнька будет с ней, и, если, вопреки ожиданиям, Леонид вернется с работы не очень поздно, то пусть забежит в школу и заберёт Лёньку. У Леонида, однако, были свои планы, требовавшие немедленного осуществления. Поэтому в школу он не пошёл, а, быстренько переодевшись, полез в кладовку за инструментами. Картину, подаренную ему, он пока оставил в прихожей, прислонив к стене.

Пройдя на кухню, Леонид закрыл за собой дверь и сразу, чтобы не передумать, принялся за работу. Обивка была сделана им на совесть, даже бороздки у шурупов были посорваны. Приходилось поддевать их отвёрткой (осторожно, чтобы не оцарапать краску) и, медленно пошевеливая, вытаскивать пассатижами. Да ещё при этом придерживать ногой дверь, чтобы поминутно не открывалась. Леонид уже устал, а сделана была только половина работы. Правда, большая половина, поскольку самая трудная; у внутреннего края, возле петель, дверь придерживать не придётся. И дёрнул же его чёрт прикручивать обивку шурупами! Впрочем, гвоздей у него тогда не было... "А теперь есть, - неожиданно подумал Леонид. - Обойные гвозди с большими красивыми шляпками. И гораздо быстрее было бы забить их вместо выкрученных шурупов и оставить всё, как есть, чем выкручивать остальные".

И, чтобы прогнать эту неожиданную мыслишку, Леонид сходил в прихожую за картиной, принёс её в кухню и поставил на стол - так, чтобы низкое уже солнце из окна не отсвечивало в стекле. Викулов даже рамки не пожалел...

Ничего особенного не было в этом детском рисунке.

Синее небо - просто синее, без оттенков. Зелёные верхушки деревьев просто зелёные. Люди с одинаково розовыми лицами и в однотонных одеждах. Эти люди летали. Они не искали опоры в воздухе и не нуждались в ней: не махали руками, подражая птицам; не изгибались в плавном скольжении, как дельфины и рыбы; не наваливались грудью на ветер, как воздушные змеи. Просто летали. Летали парами, семьями и в одиночку. Разговаривали на лету. Читали. Кормили с ладони птиц.

И ничего больше не было в этом рисунке. В нём даже красок было - раз, два и обчёлся. И вообще он был плоским.

Но, глядя на него, хотелось плакать и улыбаться сквозь слёзы. Потому что эти люди летали так, как Леониду удавалось лишь в самые лучшие его минуты. И ещё потому, что художник (а, значит, и зритель) смотрел на этих людей снизу. С земли. Смотрел и знал, что сам он никогда не будет летать так. Разве что в самые лучшие свои минуты...

Там, в коридоре художественной школы, Викулов подвёл Леонида к этому рисунку - одному из нескольких, выполненных явно одной и той же рукой, - и молча постоял рядом, а потом сказал:

- Ему очень хочется, чтобы люди летали. Не украдкой, стыдясь и оглядываясь на не летающих, а вот так, - он кивком показал на рисунок. - И они летают, вот что интересно...

- Да, - с чувством сказал Леонид. - Это видно.

- Да нет же, - поморщился Викулов. - Ничего ты не понял! Они не только на бумаге летают...

И он рассказал Леониду об авторе этих рисунков и о его счастливом таланте. Счастливом для окружающих - как и любой настоящий талант, а для самого автора - очень тягостном. Викулов говорил негромко, поминутно оглядываясь на дверь класса-студии, где проходил урок - проходил шумно и весело, как всегда у Викулова, - а Леонид слушал и не понимал, зачем ему это рассказывают. А потом понял.

- Но учти: сам он об этом ещё не подозревает, - закончил Викулов. - И пока что не надо. Пока что он просто завидует другим ребятишкам и рисует свои картинки...

- Подожди, - перебил Леонид. - Который, говоришь, год он у тебя учится? Третий? Но ведь твои ученики и раньше летали! "Гнездо порхачей" это первое, что я услышал про ДХШ.

- Летали, - согласился Викулов. - И будут летать потом, когда этот мальчик окончит школу и уйдёт от нас, - но гораздо реже и хуже... А сам он, - Викулов кивнул на рисунок, - вообще никогда не летал.

- И ты тоже? - догадался Леонид.

- Да, - не сразу ответил Викулов. - Я тоже.

"А хочется?" - чуть было не спросил Леонид, но не спросил, потому что и так уже знал: хочется. Глупый получился бы вопрос и жестокий. "Гнездо порхачей" было островком счастья, а источником счастья был Викулов, страстно желающий чуда, почему-то ему недоступного. И, сам обделенный чудом, он каким-то образом одаривал им своих учеников. Быть может, именно в силу своей обделённости... Это было невероятно, это было за пределами логики - как всякий настоящий талант...

- Неужели это всегда так? - вслух подумал Леонид.

- Конечно, нет, - ответил Викулов. - Часто. Но не всегда. Многие летают сами. Сергей батькович, например. Или эти, - он дёрнул бородой вверх, указывая на потолок, - которых с юго-запада к нам несёт... Тоже ведь счастье. Своего рода.

- А я?.. - спросил Леонид, но Викулов ничего не ответил.

- Пойдём, - сказал он. - Пойдём, познакомлю тебя с автором. Только не смотри на него такими глазами, ладно?

Что-то звонко щёлкнуло рядом, и Леонид вздрогнул. Поспешно подойдя к двери, он отвёл в сторону полуоторванную обивку и сквозь дверное стекло заглянул в прихожую. Да нет, конечно, Люся приходит позже. Показалось... И он опять стал вытаскивать из двери шурупы - уже не так аккуратно, потому что надо было успеть до прихода Люси, - а перед глазами у него всё стоял автор этих удивительных рисунков, в которых не было ничего особенного, но от которых хотелось плакать и улыбаться сквозь слёзы. Было автору не больше двенадцати лет, и смотрел он на Леонида Васильевича снизу вверх - во всех смыслах. Потому что он, автор, уже много слышал о Леониде Васильевиче (от Викулова, надо полагать) и знает, что Леонид Васильевич посвятил себя достижению трудной цели: летать всегда, независимо от настроения и без оглядки на мнение окружающих, - и уже кое-чего достиг упорными тренировками. Конечно, автор охотно подарит Леониду Васильевичу свой рисунок - любой, на выбор, только рамку, наверное, придётся оставить, - да, Алексей Парфёнович? - но Алексей Парфёнович разрешил подарить и рамку... А Леонид Васильевич стоял перед восхищённым автором дурак дураком, старательно изображая из себя целеустремленного и уже кое-чего достигшего, - и впервые за много лет ему это не удавалось...

Опять что-то звонко щёлкнуло у него над ухом, и Леонид оглянулся. Ну, конечно, никакой это не замок, а просто форточка. Наружная форточка, которая была плохо закрыта (Люся до неё не дотягивается), а ветер навалился на неё и открыл. Теперь он время от времени толкает её крылом, и она стучит по стеклу защёлкой. Вот - опять...

- Пошёл вон, - сказал Леонид ветру, и тот заулюлюкал, завыл, заплакал, толкаясь в окно, то отлетая, то опять со всего маху наваливаясь на стёкла.

- Ладно, - сжалился Леонид. - Ладно, последний раз. Потерпи. Два шурупа осталось, сейчас я их вытащу... Потерпи.

Но ветер не верил ему и не хотел терпеть. Он метался и жалобно выл за окном, и звал Леонида к себе, и тогда Леонид подошёл к окну и распахнул обе форточки.

- Потешься, - сказал он ветру. - Напоследок...

Он выдернул последний шуруп, и обивка упала к его ногам. Эти безобразные дыры по периметру двери надо будет, конечно, зашпаклевать и закрасить. Но следы всё равно останутся, и поэтому лучше всего заменить дверь.

Пусть ничто больше не напоминает.

Леонид свернул войлок. Рулон получился довольно объёмистый, и какое-то время Леонид сидел на табуретке, держа рулон на коленях и размышляя, куда бы его засунуть. В кладовке и без того тесно, да и не стоит в кладовку. Чтобы каждый раз натыкаться на него взглядом...

Ветер осторожно порхал по кухне, ощупывал ставшую незнакомой дверь, то и дело задевал Леонида крылом - не то прощался, не то, не теряя надежды, звал его за собой. К себе...

"На балкон! - решил Леонид. - Самое место", - и, взяв войлок под мышку, потащил его на балкон.

"Форточку не захлопнул, - подумал он, открывая узкую балконную дверь и проталкиваясь в неё с рулоном. - Выстужу квартиру..."

Солнце садилось - огромное, красное; насквозь прожигало безобразные клубы дыма от факела, отсвечивало в мокрых крышах внизу, на той стороне проспекта. А дождя уже не было, и тучи почти разошлись, ночь будет морозной. Так что всё равно этой ночью не пришлось бы летать.

Он запихнул войлок в самый дальний угол балкона, под доски и ящики завалил и заставил его досками и ящиками, чтобы не так просто было достать его снова, - и пока он этим занимался, солнце уже совсем село, и стал виден факел на горизонте, а проспекта не стало видно, только фонари вдоль него, через два "третий... Надо было уходить с балкона, закрыть дверь и захлопнуть форточку на кухне, но Леонид всё стоял, держась за перила (быть может, за то самое место, о которое он стукнулся сегодня лодыжками, - а может, это было этажом ниже), смотрел на багровое зарево на горизонте и привычно напрягал плечи от холода. "Почему ты летаешь, ветер? - думал он, вздрагивая от его резких настойчивых прикосновений. - Чья любовь твои крылья? Чьё сердце возносит тебя над землёй и швыряет по небу? Порхач ты несчастный..."

Он не услышал, как Люся вернулась, как, бросив на пол в прихожей свои тяжеленные сумки с тетрадями, погнала Лёньку в его комнату, прочь от сквозняка, а потом побежала на кухню и захлопнула форточку. И как она вышла к нему на балкон, он тоже не слышал, но почувствовал, как она обняла его за плечи, и понял, что это Люся. Он оторвал взгляд от зловещих сполохов на горизонте и посмотрел на неё. Золотистый локон выбился у неё из-под вязаной шапочки, любящие глаза с тревогой вглядывались в его лицо. "Один, Лёньчик. Один-единственный..." - вспомнилось ему. Она знала. Она давно знала, почему он летает, и не хотела говорить ему. Даже сейчас.

- Всё в порядке, Люсенька, - сказал он. - Ты извини, что я не забежал в школу - провозился с этой обивкой... Я больше не буду, - добавил он.

- Что не будешь? - спросила Люся. - Летать?

- Не-ет, - сказал Леонид. - Летать я буду. И ты будешь. И Лёнька. И все. И всегда.

Люся жалобно улыбнулась и отвела взгляд.

- Не веришь, - сказал Леонид. - А зря. Ведь это так просто! "И, чтобы показать ей, как это просто, обнял её и прижал к себе, ещё сам не веря в то, что сейчас произойдет.

Но это произошло - даже тяжёлое Люсино пальто не оказалось помехой, они легко перемахнули через перила балкона и сразу оставили его далеко внизу, и притихший от удивления ветер еле слышно порхал рядом и не чинил своих безобразий, а потом Люся закричала:

- Лёнька! Сейчас же домой! Простынешь! - оттолкнула Леонида и помчалась за Лёнькой, на лету срывая с себя пальто...

"Только счастливые могут летать, - думал Леонид, закрывая балконную дверь. - Всё правильно. Это действительно счастье "когда тебя любят. Когда тебя ТАК любят. И это просто свинство с моей стороны, что Люся не летает..."

Был девятый час вечера - не так уж и поздно, и ещё можно успеть забежать в школу и забрать Лёньку.

"Она обязательно будет летать, - думал Леонид, поспешно одеваясь, а потом вспомнил про форточку, поспешно прошел на кухню и захлопнул её. - И Лёнька будет летать, - упрямо думал он, запирая квартиру. - И все. И всегда".

"Правда, это будет ещё очень не скоро, - сказал он себе, пробегая мимо квартиры Прохоровых. - Не так это просто - делать людей счастливыми, зато так много придумано простых заменителей - ядовитых, разъедающих душу эрзац-счастий, и так велика дистанция между порхачом и Человеком Летающим..."

X