Дина Ильинична Рубина - Чужие подъезды

Чужие подъезды 131K, 32 с.   (скачать) - Дина Ильинична Рубина


Дина Рубина
Чужие подъезды

У Ильи был дом, где все друг друга очень любили, но никто никого не уважал.

Так уж повелось с незапамятных лет. Натуры у домашних были широкие и шумливые, а площадь квартиры тесноватая — две комнатушки и кухонька, так что развернуться вширь и не наступить на чье-то самолюбие было мудрено. Давным-давно одна такая натура не выдержала, ей показалось, что остальные занимают места больше, чем положено, и с тех пор мать Ильи каждый месяц получала по почте переводы. Даже сейчас, когда самому Илье уже за тридцать или, как иногда в сердцах говорит мать, — под сорок, нет-нет да мелькал в почтовом ящике корешок перевода.

— Дылда, — говорила тогда мать Илье, — посмотри-ка, дитятко небритое, опять старый леший на тебя алименты прислал.

— Эх, Семен, Семен… — вздыхала тогда бабаня.

Мать по этому поводу уже лет пятнадцать не вздыхала. Для вздохов у нее давно подоспел другой объект — Илья.

Илья, считала мать, получился непутевым. Он не оправдал того, что должен был оправдать, и не достиг того, чего должен был достигнуть, судя по сочинениям, писанным в десятом классе. Сочинения мать берегла и прибегала к ним в критических ситуациях, когда Илью требовалось «донять». Донять его было нелегко, но иногда это удавалось, и тоненькая пачка сочинений разлеталась по комнате, подобно стае птиц, опустившихся с небес на болото.

Расшвыряв тетрадки, Илья хлопал дверью и исчезал дня на три. В квартире на полчаса воцарялась горестная тишина и шелест тетрадок, подбираемых матерью.

— Он мог стать человеком, — глядя мимо пригорюнившейся бабки, говорила мать, — у него прекрасное чувство слова, у него есть стиль, это очень редко, когда писатель может похвастаться стилем, он должен был работать над собой, посмотри, мама, как он писал в десятом классе: «В черном маслянистом пруду неторопливо плыл лебедь с восклицательной шеей…»

Бабаня плохо разбиралась в лебедях, но полностью доверяла своей дочери, отбарабанившей в школе тридцать пять лет.

Илью бабаня любила слепой неистовой любовью, и эта бешеная любовь не давала ей понять, почему вести рубрику «О том, о сем» в «вечерке» менее престижно, нежели писать хорошим стилем о лебедях.

Внук назывался звучным словом «журналист», был со всеми на «ты» и ничего не брал себе в голову.

— Ты, бабань, слушай, — доверительно советовал он ей, — допускай все до лифчика, а в сердце пусть не идет. Поняла?

Внук был стержнем и смыслом ее жизни, она безоговорочно принимала и его дрянные синие штаны, и вечный беспорядок в его сквозняковой жизни, и идиотские словечки и полуночные нетрезвые появления. Бабане страстно хотелось только одного: чтобы Илья был здоров и женился на хорошей девушке.

Чтобы Илья забыл наконец Наташу…

В то, что он даже спустя десять лет любит Наташу, бабаня верила свято, и ничто не могло поколебать ее неистребимую веру в благородное и самоотверженное сердце внука.

— Кого он любит? — насмешливо и горько спрашивала мать, и дешевая папироска — привычка с войны — гуляла из правого угла ее рта в левый. Никого он не любит.

Мать была не права. Наташа Илье, конечно, нравилась. Можно даже сказать, она устраивала его во всех отношениях: была ненавязчива, отходчива, неглупа. За те три года, что они встречались, никто из приятелей не был Илье ближе и никому не хотелось рассказать о себе так много, как Наташе. Пожалуй, еще год-два, и Илья вздумал бы жениться на ней. Но Наташа не дождалась этого дня и вышла замуж за какого-то аспиранта.

Произошло это как раз в то лето, когда Илья укатил в молодежный лагерь на Черном море. Думали сначала поехать вместе, но в последнюю неделю они рассорились, Наташа помрачнела, задумалась и свою путевку сдала. Илья уехал один.

Через месяц ворвался он, солнечный и веснушчатый, с выгоревшими волосами и бровями. Обзвонил весь город, вымылся в ванне и вечером умчался к Наташе…

Бабка дожидалась внука на кухне. Весь день силилась сказать ему о Наташе и не могла — трусила. Теперь сидела в темной кухне на табурете и тряслась от страха и тоски. Все чудилось ей, что внук либо Наташу убьет, либо мужа ее, либо сам в окно прыгнет. Давно улеглась дочь в столовой, а бабка все ждала, тревожно глядя в ночное окно.

Наконец позвонили. Она вскочила с табуретки, засуетилась, вытерла сухие руки о фартук и побежала открывать. На пороге стоял сильно веселый пьяный Илья.

— Здравствуйте, входите! — приветливо пригласил он бабку на лестничную площадку.

— Не ори, мать спит! — грозно крикнула та, хотя струхнула. Она не знала еще, как следует вести себя с пьяным внуком.

— Здесь дует… — сердечно и кротко заметил Илья, — пусти, барин, в переднюю… — Он обнял бабаню и очень серьезно объяснил ей свистящим шепотом: — Понимаешь, бабань, нельзя переть против непреложного факта: ведь я мужчина, а? Так оно и есть!

— Молодец, — укоризненно сказала бабаня. — Удрызгался.

Потом Илья минут двадцать стоял под ледяным жалящим душем, слегка протрезвел, и они с бабкой долго болтали на кухне, и внук рассказывал про всякие чудные дела на свете. Вот, мол, живешь ты, бабаня, борщи готовишь, в очередях стоишь, а они ведь шляются где-то поблизости на своих неопознанных объектах, высматривают что-то, подлецы. И, между прочим, непонятно, что им от нас нужно. Вот так, в один прекрасный день…

Бабка ужасалась, ахала, и весь вид ее говорил о том, что и рада бы она не верить, да как же не верить, если Илюша говорит. И вдруг, осекшись на полуслове, она как-то судорожно горстью взметнула с худых колен засаленный фартук и, окунув в него лицо, тихонько затряслась в беззвучном плаче.

— Ба, ты что?! — оторопело спросил Илья.

— О-ой, Ильюшенька-а… как же ты Наташку-то упустил-прозевал?! Горе-то какое, горе!.. — За три года бабаня крепко привязалась к ласковой Наташе, и теперь мысль о том, что Наташа будет рожать правнуков не ей, а совершенно чужой женщине, была нестерпимой. — Ой, Наташка-Наташенька, что ты с нами сделала… о-ой, горе!..

— Нашла горе! — грубо и насмешливо оборвал Илья. — Ну, давай, поплачем, ну, давай: у-у-у… — но неожиданно в горле его что-то сдавило, противно заныло в глубине груди, захотелось подвывать бабане.

— Что ты жалеешь его! — в дверях кухни, растрепанная, седая, в короткой, до колен, ночной рубашке стояла мать. Тапочки на ее жилистых петушиных ногах смотрели в разные стороны. Это было смешно, и Илье расхотелось плакать.

— Что ты жалеешь его?! — с остервенением повторила мать. Она схватила с холодильника пачку «Примы», судорожно закурила.

— Проклятое племя! Ни во что и никому не верят, даже себе не верят! Когда они наконец влюбляются, они спешат убедить себя в том, что это только кажется. Стрессов боятся!

— Тихо, Валя, тихо! — взмолилась бабаня, сморкаясь в фартук.

— Стрессов боятся! — жестко повторила мать, тыкая папироской в сторону Ильи. — Хотят прожить жизнь, ни к чему не имея отношения. Это сейчас модно. Семью на плечи взвалить боятся, детей родить — боятся, жизнь положить на серьезное стоящее дело — боятся! Наташка права, сто раз права! Разве можно положиться на этого шалопая, мама? Посмотри, он же ни к чему не пригоден, только вот к этому! — Она выхватила из стопки старых газет на подоконнике «вечерку». — Вот, пожалуйста: «У меня на посуде испортилась эмаль. Где можно ее восстановить и можно ли в такой посуде солить овощи?» Отвечают… вот он отвечает, мам: «В посуде с отбитой эмалью…»

— Хватит, — сказал Илья.

— «Овощи солить не рекомендуется»! — крикнула мать. — И это его устраивает, этим он готов заниматься всю жизнь!

— Тихо, Валя, тихо… — умоляюще повторила бабаня.

— И если бы он был бездарностью… А как он писал в десятом классе! Какое у него врожденное чувство слова, какая музыкальная фраза! Я помню наизусть:

«Мы вошли в подъезд, отряхивая дождевые капли. Сверху, с чердака, к нам спускался дымчатый котенок, на крутой спинке которого, словно штопки на чулке, сидели два крошечных листочка…»

— Все? — спросил Илья, поднимаясь. — Я спать пошел.

— Ты, знаешь, кто? — тихо сказала мать, глядя в глаза сыну. — Ты улитка. Ты — млекопитающее.

— Ну, что-нибудь одно, мать, не смешивай виды, — спокойно попросил он и вышел из кухни.

После этого дня Илью закрутил сумасшедший вихрь. Поезд его сердечных устремлений мчался на дикой скорости в неизвестном направлении, и в окнах его мелькали едва различимые женские лица: Ирина, Анжелла, Вероника… И хотя имя Наташи вспоминалось в доме часто, особенно по вечерам, вся эта история уже не имела к Илье ни малейшего отношения и нисколько не задевала его, как не задевают верхушки деревьев облака, проплывающие где-то в непостижимой вышине.

* * *

По субботам бабаня стирала белье в старой стиральной машине «Ура…». Много лет назад машина называлась «Урал» и исправно перемалывала тряпичное содержимое в своей моторизованной утробе. Но годы шли, машина дряхлела вместе с хозяйкой, в сердце ее начались перебои, а буква «л» в названии стерлась.

Оттого что в конце слова отсутствовал привычный для него восклицательный знак, машина выглядела сильно утомленной, как оно и было на самом деле.

Илья по этому поводу упражнял свое остроумие.

— Эта бравая стиральная машина, — говорил он, — это воинственное утильсырье… эта ликующая рухлядь…

Машина агонизировала. Ее дряхлый организм нуждался в постоянной квалифицированной помощи, и бабаня заранее договаривалась с Ильей о дне стирки. Внук должен был присутствовать и подстраховывать.

Сегодня была суббота, и, хотя утром с Ильей состоялся крепкий уговор, бабане, как всегда, не сиделось. В два часа дня из школы пришла Валя, пообедала, разложила на столе учебники, села писать планы.

— Илюшке бы позвонить! — озабоченно крикнула из кухни бабка. — Ведь забудет, что сегодня стираем, закатится куда-нибудь.

— Без него обойдемся… — буркнула дочь, убористо заполняя тетрадку девчоночьим почерком.

Бабаня выглянула из кухни — перед ней над столом нависла длинная седая челка пожилой дочери. Челка колебалась в такт движению пишущей руки.

— Позвони, а, Валь… — попросила бабаня. — Я боюсь без Илюши… током убьет.

Валя, чертыхаясь, разогнула уставшую спину, набрала номер редакции.

— Отдел писем… — сообщили в трубке детским голоском.

— Илью Семеновича, пожалуйста, — сухо обронила мать.

— И-лю-у-ша-а! — пропел голосок куда-то в пространство. — Тебя!

Валя долго ждала, пока сын возьмет трубку.

— Дорогая редакция, — так же сухо сказала она, — мы купили кроликов, а у них в ушах завелась шелуха. Посоветуйте в вашей рубрике «О том, о сем»…

— Ну, короче… — перебил сын. — Что случилось?

— Ты не забыл, что бабаня ждет тебя к шести?

— Дорогие читатели, — приветливо ответил Илья, — для того, чтобы у кроликов не шелушились уши, нужно хотя бы один день воздержаться от звонков в редакцию, пусть даже речь идет о таком священнодействии, как стирка.

Он повесил трубку. Мать быстро набрала номер.

— Захвати полбуханки ржаного, — сказала она.


…У выхода из редакции на скамеечке сидел Семен Ильич — длинный, сутулый, в просторном сером плаще.

— Приветствую, Семен Ильич! — Илья подошел и сел рядом.

— Здравствуй, сынок! — воскликнул отец, приобняв Илью одной рукой, второй он придерживал какой-то сверток. — Ну, как ты, как дома?

— Да по-прежнему… Слушай, опять на тебе какая-то хламида.

Неизменно свежевыбритый, с аккуратно подстриженной седой головой, Семен Ильич все-таки выглядел всегда неухоженным, «неприбранным». Может быть, это объяснялось тем, что он покупал себе слишком широкие рубашки, брюки, джемпера — в одежде он любил чувствовать себя свободно, сказывались привычки старого геолога.

— Где — плащ?.. — спросил отец, оглядев себя. — А это я в ГУМе купил, он импортный, польский. Ты считаешь, надо сузить? Ну я прострочу на машинке. Илюша, вот какое дело, я условиться с тобой хотел… Мне в месткоме обещают путевку на май для Вали. В Евпаторию. Твердо обещают. Там от нашего министерства прекрасный санаторий — ванны, диетическое питание, ну ты сам понимаешь…

— Ну?

— Для ее почек это необходимо — раз в году подлечиться. Так ты ей скажешь, что у себя в редакции взял, ну как в те разы с Кисловодском было…

— Ну хорошо…

— Только не проговорись, смотри!

— Ладно.

— И заранее начинай… Сегодня приди и невзначай так… за ужином, мол, обещают… Есть?

— Есть.

— Вот и прекрасно. На работе что нового? Каташев не уволился еще?

Илья усмехнулся весело, щелчком сбил упавшую на плечо отца сухую сережку с дерева.

— Я всегда удивлялся твоей памяти, ты всякую мою чепуху помнишь…

— С ума сошел! — возразил отец. — Почему твои дела — чепуха? У меня только один сын. Как же не помнить о его делах?.. Ой! — лицо его вдруг осунулось, он оторопело и испуганно смотрел на Илью.

— Что такое?

— Он, она же в мае не поедет! — расстроенно воскликнул Семен Ильич. Тьфу, старый дурак, совсем забыл — у нее же десятый класс, выпускной, в мае экзамены! Какая там Евпатория! Вот дурень старый, а…

— Ну, не расстраивайся.

— На июнь просить? На июль вряд ли дадут. Тогда уж на август… А?

— Ну конечно… — Илья кивнул на сверток, — что это у тебя?

— Да вот, — засуетился отец. — Илюша, вот сослуживица купила сыну, оказалось — велика. Я взял для тебя и не знаю: кстати, некстати?

— А ну, дай… — Илья раскинул на коленях темно-синюю водолазку, пощупал материю.

— Ну, ты молоток, Семен Ильич, блеск водолазочка!

— Нравится, да? — обрадовался отец. — Носи на здоровье, Илюша.

— Ладно, — сказал Илья, поднимаясь. — Ты уж извини, бабаня сегодня стирает, такой великий день…

— Конечно, конечно! — воскликнул отец. — Что ж ты сразу не сказал? Дома же волнуются, иди!

Защитив от солнца глаза, Семен Ильич, прищурившись, смотрел на Илью. Красивый у него получился сын, никто не скажет — солнце в каштановом чубе играет, глаза серые, насмешливые. Перед тем как завернуть за угол, Илья обернулся, отсалютовал отцу свертком.

— До свидания, до свидания, будь здоров, — пробормотал себе Семен Ильич.

Илья открыл своим ключом дверь, положил на тумбочку полбуханки ржаного, прислушался. Из кухни был слышен голос матери — профессионально внятный, с учительскими интонациями.

— И если в классе восемнадцать балбесов, то по истории будет восемнадцать двоек, говорю… Вы — завуч! Родителей боитесь? — говорю. Приведите ко мне восемнадцать родителей, я объясню им, что такое История!

Илья бесшумно надевал тапочки.

— Я учитель старой закалки, говорю, и вам меня на колени перед ведомостью не поставить! Плевала я на ваши девяносто восемь и семь десятых процента.

Не зажигая света, Илья на ощупь нашел за дверью старую заветную кошелку, в которой бабка держала яблоки, нащупал одно, вытер его о рукав рубашки и надкусил.

— А знаешь, мам, — продолжала на кухне мать уже тише и задумчивей. — Я, наверное, сильно постарела, со мной что-то случилось. Я опять, как в детстве, стала нищим подавать. Иду вчера по рынку…

— У нас нет нищих!

Мать и бабка обернулись, как по команде. Прислонившись к косяку, Илья сочно жевал яблоко, — веселый, приятно расположенный ко всем.

— Нет у нас нищих, — подмигнув бабане, повторил он, — остались только тунеядцы и алкаши.

— Дурак ты, Илья, — устало сказала мать.

— Но какие сочинения писал я в десятом классе! — он прошелся по кухне, с удовольствием грызя яблоко. Бабка засуетилась, поставила на огонь кастрюлю с борщом — собралась кормить внука.

— Дон-Кихот занюханный, продымленный, — сказал Илья проникновенно, садясь напротив матери, — у восемнадцати балбесов будет не восемнадцать, а тридцать шесть родителей, и всем им не объяснишь, что такое эта твоя Ис-то-рия! А, кстати, кому нужна твоя история? Пока эти гаврики школу закончат, она уже три раза переменится.

— Кто переменится? — взвилась мать. — Ты что несешь, борзописец?! Когда это История менялась?

— Когда угодно… — ласково и дружелюбно ответил сын. — Ладно, маман, не надо бить копытами.

— Ну и дуб ты, Илья, — воскликнула мать.

— Валя! — бабка всплеснула руками от негодования — Ну, петухи!

— Ничего, бабаня, голубок ты мой, дуб — это ценная порода древесины! весело сказал Илья. Он лениво поднялся, ушел в переднюю и вернулся со свертком.

— Я принес вам три привета. Слышишь, мать? От твоего мужа, моего отца и бабаниного зятя.

— Как он выглядит? — заволновалась бабка. — Худой?

— Как обычно. — Илья развернул сверток. — Вот, принес.

— Ай, Семен, Семен! — бабаня разулыбалась, прослезилась от удовольствия. — Красивый свитер, дорогой, а? Надень, Илюша, — не мал?

Мать закурила, сунула зачем-то коробок спичек в карман халата и вышла из кухни.

— Балует, — громко сказала она в комнате вроде бы самой себе.

Бабка топталась вокруг здоровенного внука, оглаживая новую вещь на нем, красивую, дорогую, отец подарил:

— Раздался, раздался…

— Раздался… — сказала мать в комнате, — скоро вышибет дно и выйдет вон.

Бабка суетилась, как курица, которой нужно срочно снести яйцо.

— Илюша, — она понизила голос, чтоб дочь не слышала. — А сам-то он, Семен, как?

— Ну я же сказал, баб, нормально!

— Мосты он сделал себе? Собирался…

— Бабань, знаешь, я уже лет с пятнадцати никому в рот не заглядываю.

— Напрасно, — ехидно вставила мать, — может, ума бы у кого набрался.

Илья подошел к ней, обнял прямые худые плечи.

— Мать, — нежно протянул он, — давай, наконец, дружить. Махни ты на меня чем-нибудь, допускай все до…

— До лифчика, знаю… — перебила мать и вздохнула: — Удивительно, как мы воспитали такую свинью.

Стирали вдвоем молча и споро. Илья выжимал белье — в машине отжим уже лет семь не работал — и развешивал его на балконе.

— Сегодня, глядишь, без приключений обойдется, — обронила ненароком бабаня и сглазила. Минут через пять грохот оборвался, стало слышно стрекотанье маленького будильника в столовой, и на лестничной клетке всплеснулись голоса соседских мальчишек.

— Заткнулась, проклятая! — бабаня в сердцах махнула мокрой, в мыльной пене рукой. — Давай, Илюша!

Илья вытер руки не стиранной еще материнской юбкой и полез в мотор.

— Когда это кончится, — забубнил он, — ее на свалку пора, эту старую идиотку… Если даже человек выживает под старость из ума…

— Почему ты кивнул в мою сторону? — насторожилась бабаня.

— «Ура» — скоро салютовать начнет. Ее бы на парад…

— Не болтай! — откликнулась из комнаты мать. Илья усмехнулся, подмигнул бабке и продолжал уже громче:

— Кроме всего, в машине есть нечто крамольное. Что такое «ура» без восклицательного знака? Это едкая ирония.

Бабка сердито ущипнула внука за руку, мол, не заводись, не связывайся. В дверях ванной показалась мать.

— Кстати, — спокойно сказала она, — что за новая дребедень на твоем захламленном горизонте?

— Не понял.

— В редакции. С писклявым голосом.

Илья неторопливо выжал бабкину кофту, сказал с грузинским акцентом:

— Зачем человека обижаешь, дарагой? Практиканточка это, студенточка, Леночка. Невинное дитя… А ты на него такие — вах! — слова говоришь!

— Ну, дожил, — горько сказала мать. — И невинное дитя с тобой на «ты».

— Валя, а что по телевизору? — поспешно заинтересовалась бабка.

— Ладно, мать, я буду надувать щеки. — Илья миролюбиво стряхнул пепел с рукава материнского халата. — Как отец русской демократии…

Вечером позвонил Егор. Илья лежал на тахте и смотрел по телевизору «Очевидное-невероятное». Егора, университетского друга Ильи, недавно назначили завотделом культуры в большой республиканской газете, и он настойчиво уговаривал друга перейти к нему.

— Илья, — пропыхтел Егор (с недавнего времени он завел трубку), — ну, как она?

— А, эта баба мне порядком надоела.

— Какая баба? — спросила из кухни бабаня.

— Жизнь, бабаня, жизнь… — отозвался внук. — Яблочко кинь.

— Что нового?

— Могу посоветовать, что делать, чтоб хлеб не черствел.

— Вот и я о том же, — оживился Егор. — Слушай, от нас Еремеев ушел. Пойдешь на его место? У нас хорошие ребята подобрались, такие дела можно завернуть.

— Ты все горишь… молодец. Гошка! А я уже лет пять только анекдоты травлю.

— Я смотрю, тебе уютно овощи солить.

— Да, мне нравится лудить и паять кастрюли. Я приношу прямую пользу домашним хозяйкам.

— Ты непробиваем! В последний раз: пойдешь вместо Еремеева?

— Нет, Гошка.

— Ну почему?! Сколько ты, в конце концов, на своих соленых огурцах имеешь?

— Чудак ты… При чем тут имеешь — не имеешь. Мне хватает. И потом, сколько у вас положат? На десятку больше? А ты знаешь, что язва желудка, между прочим, на нервной почве заводится?

— У тебя заведется! — буркнула мать, не поднимая головы от тетрадки.

— Играйте, мальчики, в серьезную журналистику. Я ж вам не мешаю.

— Хозяин барин. — По голосу чувствовалось, что Егор искренне огорчился. — Что-то я хотел тебе сказать… забыл… У Матвея зуб прорезался.

— Вот это дело!

— Что-то все-таки я хотел тебе… Да! Слушай, Илья, ты знаешь, кого я встретил?

— Ну?

— Угадай!

— Ну!

— Не поверишь — Наташу!

— Какую Наташу?

— Здравствуйте! — в сердцах воскликнул Егор. — Ты в своем репертуаре.

— А, ну-ну… — хмыкнул Илья.

— Видел, высотный дом на углу Кировской и Новомосковской строился для научных работников?

Его сдали досрочно, мы материал о бригаде делали. Так вот, Наташа там квартиру получила. В подъезде столкнулись.

— Планировка удачная?

— Ты бы хоть спросил: как она!

— Ну, как она?

— Илька, я обалдел! Сказка Шехерезады. Глазищи, ноги, талия — черт знает что такое! Магическое перевоплощение! Постой, я сигарету возьму, эта проклятая штука все время гаснет.

Илья положил телефонную трубку на грудь, зевнул и вытянул ноги. Из кухни вышла бабка, накрыла внука пледом, положила рядом два яблока. Илья поймал ее пухлую морщинистую руку со свекольными от готовки борща пальцами и поцеловал.

— Бабань, ты меня любишь? — сиротливым шепотом спросил он. — Ведь правда, я тебе не безразличен, бабаня?

Бабка растрогалась, поцеловала внука в голову.

— Ба, а правда, я — видный мужчина?

— Ты или говори, или трубку повесь! — прикрикнула мать. Она уже написала планы на понедельник и сейчас сидела в кресле, читала газеты и выписывала основные события — после уроков она проводила политинформацию в своем десятом выпускном.

— Алло, — Илья жевал яблоко, — очевидное-невероятное: талия, ноги, грудь — дальше?

— Тьфу! — сказала мать.

— Да? Ты бы сам видел ее, — отозвался Егор. — Замужем, двое пацанов, кажется, но главное — главное, диссертацию защитила, ведущий специалист крупного института, она говорила какого, я название не выговорю.

— Молоток баба… — похвалил Илья. — В ней всегда эта жилка билась целеустремиться в конец железнодорожного полотна.

— Но похорошела — фантастика!

— Ты не захлебнись, Егор! — хмыкнул Илья. — Что, Ира у тещи?

— Змей, если б я знал, что ты так равнодушен, я бы отбил ее у тебя десять лет назад. Она ж мне нравилась, знаешь?

— Ну, ты всегда был задним умом крепок. Вообще, заскочил бы когда-нибудь.

— Зови, зови, — негромко подсказала бабаня. — Я «наполеона» испеку…

— Вот, бабаня обещает ради тебя полководца сварганить, — сказал Илья. Приходи. С Ирой, с мальчишками. Ну, будь…

Он положил трубку, неторопливо, не отрывая взгляда от экрана, взял второе яблоко, надкусил.

— Что Гоша говорит? — спросила мать

Илья помолчал, прожевывая кусок.

— У Матвейки зуб прорезался, — наконец сказал он.

* * *

На воскресенье была запланирована Ляля. И пустая квартира. Вернее сказать, Ляля в пустой квартире, которая принадлежала приятелю двоюродного брата жены Егора. Приятель время от времени уезжал в длительные командировки, парнем был холостым, свойским и непринужденным и просил только, чтобы после себя не оставляли грязной посуды, пустых бутылок и разверстой постели.

— Приду поздно, — сообщил Илья в пространство между матерью и бабкой. Может, ночью… А может, утром. В морг не звонить, копытами не бить, звонким голосом не ржать.

— А где же ты покушаешь? — взволновалась бабаня.

— Слушай, женись уже на ней, — сказала мать, — надоело!

— На ком, мутхен?

— На этой Жанне.

— Опомнись, мать? Какая Жанна? — искренне развеселился сын. — Жанна кончилась в прошлом квартале. Не суетись, допускай все до…

— Пошел вон, — тихо сказала мать и ушла на кухню, хлопнув дверью.

Илья лихо съездил щеткой по туфлям, выпрямился, отпихнул ногой тапочки и, послав бабке воздушный поцелуй, вышел. Бабка вздохнула кряхтя, опустилась на колени, нашарила под тумбочкой левый тапок любимого внука и аккуратно поставила его на место.

Зайдя в кухню, она оторопела: глядя в окно, спиной к ней, в позе одинокого путника, спрятавшегося от дождя под дерево, стояла Валя. Обняв себя обеими руками, вздрагивая, как от холода. Валя плакала. А внизу, за окном, легкой танцующей походкой, в замшевом пиджаке и дареной синей водолазке, стройный и плакатно красивый, шагал по двору ее окаянный сын.

…По пути Илья решил зайти в гастроном, взять чего-нибудь легкого, сухого. Так получалось в последние годы, что это было необходимой прелюдией ко всему остальному. Мысленно он называл это «раскрепоститься», на том и поладил с собой однажды. Мысленных кратких определений мотивов многих своих поступков у него накопилось много. Так было проще.

Он стоял под навесом овощного киоска и прикидывал — до какого гастронома ближе: того, что возле Старого рынка, или до большого, нового, на углу Кировской и…

«Квартиру получила… — вдруг подумал он. — Научный работник. Дом сплошь для ведущих специалистов. Ну, посмотрим, что это за дом… Да это и по пути, возле универсама, — небрежно сказал он себе. — На тринадцатый троллейбус, без пересадки…»


…Дом оказался типовой шестнадцатиэтажной башней, балконы выкрашены в дикий розовый цвет. Его еще не заселили полностью, и он выглядел нежилым, голым. Накрапывало. Илья стоял на тротуаре и пытался определить, какие окна могут быть окнами Наташиной квартиры. «Не спросил у Егора, какой этаж подумал он неожиданно и оборвал себя сразу — А зачем тебе? Новости спорта. Наталья понадобилась через семьдесят лет…» И тут же усмехнулся и, обозвав себя крепким словом, повернул в сторону большого нового универсама, рядом с домом.

Он вошел в магазин, ища глазами Наташу, и даже не удивился, когда увидел ее в очереди. Теперь ему уже было ясно, что зашел он сюда специально, в надежде ее увидеть. Он стоял, прислонившись к какой-то витрине, и разглядывал Наташу, насколько это позволяли снующие перед глазами фигуры.

«Ну и что? — думал он. — Ничего особенного. Решительно ничего. Баба как баба. Подойти, что ли? Почему бы — нет? Ах, вы научная дама? Ах, ах!»

Минут через пять он все-таки заставил себя подойти к ней и, заглядывая через ее плечо, спросил насмешливо, подражая простецким бабам:

— Женщина, что дают, а?

Женщина обернулась. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, наконец, как ему показалось, непринужденно Илья сказал:

— Здравствуй.

— Здравствуй, Илюша, — просто и спокойно ответила она. Илья смотрел на нее не отрывая глаз, смотрел помимо воли, и хотел не смотреть, а все смотрелось. Да, сейчас, вблизи, было видно, что Наташа изменилась неузнаваемо, что-то случилось: значительность открытого лба, высоких бровей, пристальных карих глаз и удивительное сочетание властности и страдания в выражении губ и подбородка не давали взгляду оторваться от ее лица. Это была икона, какие можно еще встретить в северных русских селах.

— Как жизнь? — спросил он с судорожной улыбкой, ничего больше не пришло в голову.

— Потихоньку, — сказала она. — А ты все в мальчиках ходишь?

— Ага, мне нравится, — прищурившись, ответил он. Не от досады ответил, так, в силу характера.

Рядом вертелся какой-то мальчик в красной курточке.

— Граждане, даем только участникам! — крикнула в толпу продавщица. Неучастники, не становитесь!

— Мы неучастники, — усмехнулся Илья, — выйдем, что ли? — Они стали пробираться к выходу, и все время мальчик в красной курточке путался под ногами.

На улице моросило, тротуар мерцал щедрыми лужами. И вверху, в грязных отрепьях туч, неторопливо плыли опрокинутые лужи немощно голубого неба. Эти небесные лужи перемещались, меняли очертания, толпились, расползались… Вообще, вверху было неблагополучно.

Илья с Наташей остановились под навесом на автобусной остановке. На мокрую скамейку нельзя было сесть. Вообще все вокруг было не приспособлено для неожиданных встреч. Наташа молча смотрела на Илью, к властно-страдальческому выражению ее губ прибавилось вопросительное выражение глаз. Она глядела, словно хотела дознаться, зачем Илья встретился ей снова. Назойливый мальчик в красной курточке почему-то не отставал от них.

— Мальчик, — сказал Илья, — иди домой, что ты здесь вертишься?

— Это мой, — тихо улыбаясь, сказала Наташа. — Это старший, а есть еще младший, четыре года.

— Молодец! — сказал Илья непонятно кому — то ли мальчику, то ли самой Наташе. Впрочем, он и сам не понимал сейчас, что и зачем говорит. Он неотрывно смотрел на нее.

— Ты все там же? — спросила она. — Я Егора на днях встретила, он рассказывал.

— Да! — оживленно подтвердил Илья. — Я верен своей рубрике «О том, о сем». И если ты солишь огурцы по газетному рецепту, то знай, что…

— Я не солю, — мягко улыбнувшись, перебила его Наташа, — на огурцы времени не хватает. От чертежей голова пухнет.

— А у меня не пухнет! — вызывающе весело сказал он. — Ты же знаешь, я к своей голове отношусь с нежностью.

Она вдруг без улыбки взглянула на него.

— Да, знаю, — и взяла сына за руку. — Ну, прощай. Всего тебе…

— Подожди! — воскликнул он, почему-то испугавшись, что Наташа уходит, но, увидев ее вопросительный взгляд, осекся:

— Я… хотел… Давай, что ли, провожу.

— А мы рядом, вон, в третьем подъезде. — Наташа кивнула в сторону дома. — Маме и бабане привет, — и отойдя уже на несколько шагов, негромко сказала мальчику: — Надень капюшон, Илюша…

— Что?! — тихо спросил самого себя Илья, глядя им вслед, хотя почти сразу понял, что это имя ее сына. Они вошли в подъезд, а Илья опустился на мокрую скамейку и долго сидел так, не ощущая тяжелой намокшей куртки на себе, мелких злых дождинок, бегущих по лицу. Сидел, безучастно глядя на останавливающиеся автобусы, словно именем обыкновенного мальчика в обыкновенной красной курточке можно было ударить так больно взрослого человека.


Бабаня и Валя шили из голубого ситчика наволочки на подушки. Телевизор изображал Софию Ротару, поэтому, как вошел Илья, не слышали. Когда же увидели его — мокрого и немого, как пень, бабка прямо ахнула, а мать на всякий случаи сказала:

— Ну, прямо — тезка Репин, «Не ждали», — но насторожилась. Илья молча раздевался. Напряжение возрастало.

— Что случилось? — крикнула бабаня.

— Ничего не случилось, — сказала мать, нагнетая напряжение. — Что с ним может случиться? Наверное, в лужу свалился.

Илья молчал. Он снял мокрые грязные туфли и стал кропотливо и как-то заторможенно искать под тумбочкой тапки.

— Ты быстро управился, — продолжала забияка мать. — А может, квартал кончился?

— Валя, уймись! — крикнула бабаня. Она бросилась помогать внуку искать тапочки.

— Анжелла дала ему отставку! — торжественно провозгласила неуемная Валя.

Тапочки, оказывается, стояли там, где им было место стоять от сотворения мира, и этот неожиданный порядок вывел Илью из странного мокрого отупения. Он прошел в комнату, смежную со столовой, и, остановившись в дверях, тихо сказал:

— Так, убедительная просьба — оставить меня на сегодня в покое… — и бесшумно затворил за собой дверь.

Он лежал в темноте на куцем бабкином диванчике и занимался совершенно новым для него делом — пытался разобраться в себе самом. Разобраться хотелось, но с непривычки это не получалось.

«Ну, нравилось бабе имя… — успокаивал он себя, — а что, имя древнее, мужественное…» И еще думал: «Ну, расцвела, да, чертовски расцвела. Разве в этом дело? Господи, да неужели это меня заело?»

Дверь приоткрылась, мать без обычной задиристости спросила:

— Какая-то Ляля звонит. Пойдешь говорить?

— Нет.

— А что сказать?

— Скажи, что я сдох. Что-нибудь навсегда.

Мать молча прикрыла дверь.

Илья сел на диванчик, сглотнул, судорожно погладил колени, встал, прошелся. Он чувствовал необходимость постоять на ногах, иначе ему казалось, что его перевернули на голову. Фонарь за окном торчал у дороги сбоку припека, сиротливо, и лужа под фонарем лежала сиротливо, такая нарядная, сверкающая лужа — и никому не нужна. Одинокий мокрый бегемот… Илья опять лег на спину, уставился в потолок. По дороге проезжали машины, и свет их фар то возникал на потолке, то пропадал. И его мучила эта странная связь потолка и дороги, существующих столь раздельно друг от друга, но все же связанных между собой неверным желтым светом мимолетных фар. Его мучила почему-то эта странная взаимосвязь дороги, машин, потолка, света фар, его жизни и того неуловимо-страдальческого, что увидел он в Наташином лице. Он слышал, как в столовой улеглась на его тахте бабаня, как возилась на кухне мать. Тогда, осторожно приоткрыв дверь, он на цыпочках мимо спящей бабани вышел на кухню. Мать энергично и сосредоточенно вытирала стол тряпкой.

— Мать, — сказал он, — а вот если б тебе сатана пообещал счастья и молодости лет на пятьдесят, ты б душу продала?

«Очухался, золотко», — подумала мать и уже хотела ответить чем-то едким, но подняла голову и сердце ее захолонуло: на нее исстрадавшимися серыми глазами, словно желая допытаться до единственной, необходимой ему истины, смотрел ее молодой Семен.

— Продала бы? — настойчиво повторил он.

— Не сомневаясь ни минуты, — твердо сказала она.

— Нет, постой… Ты подумай: там же котлы кипят, в смоле варятся, на сковородках жарятся. Больно же!

— Ну и что, там все жарятся! — серьезно возразила мать. — Посмотришь на всех — и тебе легче становится. Не то что в жизни.

Он вдруг ушел в коридор, слышно было, как открывается встроенный шкаф, как Илья что-то ищет, переставляет на полках банки.

— У нас выпить ничего нет? — негромко спросил он из коридора. — Наливки какой-нибудь? — и опять появился в кухне, неприкаянный, с бестолковыми руками. — Вишневой какой-нибудь, или что там бабаня делает? Давай выпьем, мам…

— Ну? — не шелохнувшись, словно не слыша его слов, спросила мать, выжидающе-напряженно глядя на сына.

— Привет тебе от Наташи.

— Так… — жестко, как следователь на допросе, проговорила она.

— Вот и все…

Они замолчали. Мать смотрела на Илью, внимательно и жадно, словно это был не он сам, а какой-то посторонний человек, принесший ей весть о нем, о давно пропавшем, сгинувшем много лет назад и вдруг давшем знать о себе сыне.

— Ты влюбился, — неожиданно сказала она. — Наконец-то ты влюбился, олух.

В столовой усердно стрекотал маленький будильничек.

— Дело не в этом, — тихо ответил сын. Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и вышел.

На рассвете он наконец вздремнул и спал часа полтора тревожно и тоскливо. Снилось, что бегает он, маленький и плачущий, в красной курточке, по чужим подъездам, сырым и холодным, ищет мать, а она вроде бы и мать и одновременно Наташа. И нет ее нигде, потерялся Илья, потерялся, маленький. Курточка красная намокла, зябко, есть хочется, да и сочинение надо успеть написать, как-никак, десятый класс, выпускной…


В семь часов длинно и тошно зазвонил будильник. Илья вскочил, не понимая, что происходит, бросился к телефону, схватил трубку и, крикнув в нее нервно: «Наташа?!» — стоял так, несколько секунд, покачиваясь. Будильник все звонил. Бабаня всегда накручивала его до предела, потому что все трое они поднимались тяжело. Илья побрел на кухню, постоял там у окна, тупо глядя во двор, потом отломил от буханки кусок хлеба и, вяло жуя, стал одеваться в коридоре. Он уже не пытался разобраться в себе, ему казалось, что во всем он разобрался, пока бегал в красной курточке по чужим холодным подъездам. Отвращение к себе, взвинченное за ночь до состояния осточертелой тоски, тихо подрагивало где-то в горле.

— Илюша, — осторожно позвала из комнаты бабаня, которая с пяти утра уже шепталась о чем-то с Валей, — ты бы поел, сынка…

Илья молча завязывал шнурки на туфлях. В коридоре было темно, но он не включал света из странной мутной злобы к себе.

— И чего ты так рано всполохнулся? — опять робко подала голос бабаня.

— Ничего, бабань, я не сдохну, — ласково и зловеще проговорил из коридора внук. — Не сдохну я, бабаня, к сожалению.

Уже выходя на лестничную клетку, Илья услышал, как мать сказала бабке раздраженно:

— Я же просила не приставать!


В редакцию он пришел раньше всех, чего прежде не бывало. Походил по комнате, в которой стояли четыре стола — его у стены, уютный, с черной настольной лампой.

Ощущение вздрагивающей в горле тоски не проходило, хотелось громко выть, как выла бабаня на похоронах своей сестры, бабнюры, хотелось, наконец, разбить что-то, ну, хотя бы схватить настольную лампу за лебединую шею и швырнуть в окно. Новая вчерашняя Наташа в нем не потускнела, а наоборот, разгоралась все ярче и больней. За ее статной спиной архангеловыми крылами вздымались листы ватмана с чертежами особой важности. Подобно рафаэлевой мадонне, на руках она несла защищенную кандидатскую, а где-то внизу, на пышных ватных облаках, бегали двое пацанов — один маленький и смутный, другой постарше, лет восьми, в красной курточке.

Илья не заметил, как задремал, сидя за столом, свесив голову на руки. Разбудила его невинное дитя практиканточка Леночка, которая не заходила обычно в двери, а брала их штурмом, начиная разбег со двора.

— Илю-у-ушка!! — закричало невинное дитя, влетев в комнату, и наткнувшись на спящего Илью. — Ты что, ночевал здесь?! Ты что, заболел? Ты что — пьяный?!

Илья вздрогнул, отодрал от стола пудовую голову и бессмысленно уставился на Леночку, пытаясь понять, где он, откуда здесь взялся и кто это кричит перед ним, округлив в ужасе веселые нарисованные глазенки. И вдруг все вспомнил — вчерашний день, и бессонную ночь, и Наташу с мальчиком; тихо вздрагивающая в горле тоска тяжелой волной ударила ему в грудь, и он сухо и напряженно сказал, глядя мимо практиканточки:

— Послушайте, Лена, а ведь я, между прочим, на пятнадцать лет старше вас. Извольте говорить мне «вы», нравится вам это или не нравится, — и, не глядя на остолбеневшую Леночку, вышел из комнаты, потирая ладонями помятое лицо. Сегодня он казался себе очень постаревшим, а проходя мимо облупленного трюмо в вестибюле, подумал: «У меня лицо… поношенное… Сильно поношенное…»

Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом, куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни.

Он перешел через дорогу и, зайдя в кафе-забегаловку, заказал две рюмки коньяка, но пить раздумал и вышел.

«Девочку зачем-то обидел… — подумал он. — Девочка тебе виновата, шеф, тоже мне…»

До часу дня он еще два раза забегал в это кафе с намерением крепко выпить, но… не мог, не получалось, мутило от одного вида рюмки.

В три часа он сел в трамвай и поехал к Егору на работу. Всю дорогу, пока ехал, Илья твердо знал, о чем будет говорить с другом, но когда вошел в новое высотное здание редакций и нажал на кнопку вызова лифта и вдруг спросил себя — что, собственно, ему здесь нужно, то не мог ответить. Три стенки лифта были зеркальными, и чтобы не видеть троекратной отвратительной морды, Илья уткнулся лицом в дверь. Он вышел на пятнадцатом этаже и вяло побрел по коридору, отыскивая комнату восемьсот восемьдесят девятую.

— Кто пришел! — воскликнул добродушный близорукий Егор, вынимая трубку изо рта, но, подойдя поближе, он изменился в лице и спросил: — Ты что, старик?

Илья не ответил, плюхнулся на стул Егора и, взяв со стола несколько напечатанных на машинке страниц, стал внимательно читать.

— Что-нибудь случилось? — озадаченно глядя на него, спросил Егор.

Илья молча продолжал читать. Потом бросил листки на стол и исподлобья глянул на друга.

— Слушай, Гошка… — медленно и тихо сказал он. — Ну, вот убеди меня, что мы всю жизнь серьезным делом занимаемся. Ну, убеди. Вот я пришел…

— Здравствуйте, — сказал Егор. — Где ты так набрался?

— Я совершенно трезв. Повторяю, вот я пришел, убеди меня, что все это вот эти листки, вот эта рецензия знакомого мне болвана на спектакль ТЮЗа, этот фельетон, — что все это — серьезное и нужное дело. Вот мы с тобой, два мужика…

— Слушай, у меня дел по горло…

— …два мужика, и у каждого по одной жизни, не по две… Ты хоть сыновей родил, может, они за тебя расплатятся.

— А за меня платить нечего. Я никому не должен.

— Не должен?

— Нет… Илька, иди домой, проспись. Вечером я забегу к тебе, поговорим. У тебя на такси есть? Дать?

— Да я трезв, Егор, вот! — он приподнялся и шумно выдохнул в лицо другу. Они помолчали.

— Ты зачем пришел? — тихо и внятно спросил Егор, присаживаясь на край стола.

— Не знаю… Жизнь уходит… Опять помолчали.

— Что произошло-то у тебя? Чего ты приперся среди дня? Почему не на работе?

— На работе? — усмехнулся Илья. — А что ты работой называешь? Вылавливание в «300 полезных советов» способа выведения моли, с тем чтобы задать себе вопрос за подписью какого-нибудь гражданина Фишбейна и в том же столбце ответить ему, то бишь себе? Это — работа?.. Ну я — ладно, меня принудработой надо лечить, а вот фельетон, например, о чем он? Кто-то проворовался, его клеймят? Ну, скажи, — воровства меньше станет после фельетона этого? Все мы — армия газетных крыс — несостоятельный, бесполезный народ. Мы же ни на что не способны, импотенты чертовы! Обо всем судим, все рецензируем, а сами что умеем? Материальных ценностей создавать нас не научили, для духовных таланта нет, болтаемся между этими двумя полюсами, как дерьмо в проруби, но какая иллюзия кипучей деятельности! — Илья уже не сдерживался, он почти кричал. — Шел я сейчас по коридору — мать твою! очкастенькие девочки с карандашиками туда-сюда снуют, мальчики бородатенькие с гранками бегают, а в гранках-то какой-нибудь «концерт для тружеников села», информашка никому не нужная. Дело!.. Кто здесь, на этих двадцати этажах, дело делает? Может, ты, Гошка?

— Я! — зло, твердо ответил Егор. Он повертел в руках погасшую трубку и вдруг, с остервенением швырнув ее на стол, достал сигарету из пачки и закурил. — Я, знаешь ли, не чувствую себя тунеядцем… Да! Мы вот с ребятами на той неделе одну крупную суку из министерства просвещения на чистую воду вывели. Взяточник, подлец! Не читал? За пятнадцатое число? Никого не побоялись, а знаешь, сколько это крови стоило?! Да что ты знаешь?! Сидишь там, в «вечерке», кастрюли маринуешь… Ну и поделом тебе!

— За какое число, ты сказал? — Илья достал сигарету из Егоровой пачки.

— А какие у меня ребята! — не слыша его, продолжал Егор. — Вот Костя Багров! Как из командировки — столько материалу навезет, хоть две комиссии посылай и одну экспедицию. После его статей редакция письмами завалена. Сам слышал, у киоска люди спрашивают, есть ли в номере статья Багрова.

— Он фельетон писал?

— Нет, Еремеев…

Зазвонил телефон, Егор поднял трубку и сразу опустил ее.

— Еремеев писал… так себе получилось. Ты бы лучше сделал. Я знаю твою руку. Ты бы его так разделал! Помнишь хоть, как писал?

— Сочинения в десятом классе? — желчно усмехнулся Илья.

— Насчет сочинений не знаю, а очерки твои в университете, на третьем, на четвертом курсе, прекрасно помню. Настоящая публицистика, без дураков. Ты из нас самый талантливый был.

— Самые талантливые книги пишут, — насмешливо оборвал Илья. — Повести, рассказы, романы, понимаешь? Литературу пишут талантливые, а не злобу дня. Литературу, которая остается. А злоба дня, она, знаешь, куда девается? На дно некой речки, там еще старичок-симпатяга в лодочке сидит.

Опять зазвонил телефон. Егор, не оглядываясь на него, отвел назад руку, привычно хлопнул трубкой по рычагу.

— Вот что, — хмуро сказал он, — ты проваливай сейчас, пока я не очень злой. Сегодня вечером встретимся, я загляну.

Илья поднялся со стула, взял Егорову трубку, повертел ее в руках и опять положил на стол.

— Да… — сказал он, не глядя на друга, — а она и в самом деле очень изменилась. Ты заметил, какие у нее скорбные черточки у губ?.. Вот здесь…

— У кого? — нетерпеливо, раздраженно спросил Егор.

— Плевать мне на ее диссертацию, на ее крупную должность, она сына моим именем назвала. Ты же представь, как она меня, гада такого, любила!

— А-а, — протянул Егор, — ты ее встретил. Ну надо же. Десять лет не видел, а тут…

— Я ее искал! — жестко перебил Илья. — Ничего тут случайного, я искал ее.

— Ну что ж теперь делать, Илька? Теперь ничего не сделаешь.

— Это мог быть мой сын, — тупо глядя в угол, пробормотал Илья самому себе. — Я удобно жил, всех моих детей убивали до рождения. Это большое удобство в жизни, когда и женщина относится к этому просто. Хотя б одна послала меня к черту!

— Теперь ничего не поделаешь, старик, — примирительно проговорил Егор. Они замолчали.

— Пойду, — вяло сказал Илья.

— Ну ты постой, расскажи толково — где встретил, о чем говорили!

Илья молча махнул рукой и, не глядя на друга, словно забыв о нем, вышел из комнаты и побрел к лифту.

— Я заскочу вечером! — крикнул вслед ему Егор. Илья не обернулся.

* * *

С пяти часов вечера он сидел на скамеечке перед третьим подъездом нового высотного дома у дороги и ждал.

Стало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина, Илье со скамеечки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры, и там, на воображаемой миниатюре, длилась охота юного шаха, и золотой олень, сраженный царственной стрелой, в смертном изнеможении склонял к земле свои рога…

Все так же утробно воя, машина уползла к соседнему дому.

Илья почему-то считал, что Наташа появится со стороны дороги, но она вышла из подъезда — домашняя, в босоножках на босу ногу, бежевый плащик был накинут на плечи.

— Ну, — сказала она, подходя к скамейке. — Ну что, Илюша? Ну сколько можно сидеть? Илья сглотнул, поднялся и сказал хрипло:

— Наташа, зачем ты вышла замуж?

— Ты пьян? — с состраданием спросила она. — Что тебе нужно, Илья?

— Что ты наделала, дуреха! — тяжело дыша, тихо сказал он. — Почему не дождалась меня?

Он был готов к тому, что Наташа не захочет говорить с ним, уйдет, но она вдруг протянула руку и быстро оправила воротник его куртки. И снова, как утром, в грудь ему ударила тяжелая и теплая тоска — это был ее жест. Он вспомнил — этим движением десять лет назад она оправляла ему вечно торчащий воротник плаща.

— Ну, все, все… — торопливо и мягко проговорила она, оглянувшись украдкой на окна дома. — Иди, Илюша, теперь-то поздно все, поздно… Поздно себя мучить… Иди… — и сама быстро пошла к подъезду, но вдруг обернулась и сказала негромко, с напряженной грустной улыбкой:

— А помнишь, как мы в степи ночью заблудились, когда к бабе Нюре приехали? Нас на рассвете в село Ванька Справедливый на тракторе вывез, помнишь? — она сказала это так, словно между ними не было ни десяти этих лет, ни мужа ее и двоих детей, ни его бездарной жизни. В степи?.. Ночью?.. Нет. Он забыл. Но сейчас вдруг вспомнил побег из города и блуждание по ночной холодной степи, жадное молодое чувство голода и любви, огни пашущих тракторов, на которые они в конце концов вышли, и ласково подмигивающее лицо пожилого тракториста со странным именем Ванька Справедливый.

И он вдруг ужаснулся тому, что посмел забыть это, и вдруг с необыкновенной ясностью понял, что без Наташи забудет всю свою жизнь, сколько ни проживет, что надо спасать эту жизнь, а спасение — в Наташе.

Она вошла в подъезд. Илья бросился следом.

— Постой, Наташа, Наташенька, подожди, я прошу тебя! — он готов был лечь на ступеньки, чтобы остановить ее. — Как ты могла так быстро, так сразу, за один месяц…

— Ах вот оно что, — сказала она, остановившись. — Вот ты зачем пришел! Самому себе доказать, что я во всем виновата, успокоить себя пришел, что не стою твоих переживаний, что я, вертихвостка, за месяц тебя из головы выкинула!

Она подошла близко к нему и негромко, внятно, словно стараясь, чтобы каждое слово запомнилось Илье, проговорила:

— Так нет же, вот ты живи и знай, что я тебя как сумасшедшая любила… пока второго не родила… Долго любила, по инерции наверное.

Она повернулась, чтобы уйти, но Илья, обезумев, чувствуя в голове и во всем теле колотьбу пульса, схватил ее холодные забытые им руки и стал судорожно целовать их, бормоча невнятно, не слыша себя:

— Уедем… уедем, Наташа! Забирай детей, уедем к черту, далеко-далеко, любимая моя, чудо мое, ненаглядная! Брось все, уедем… Сердце мое, забирай детей, уедем к черту!.. — Он хватал и целовал пустые рукава ее бежевого плащика, накинутого на плечи. Если б она позволила, он бы и босоножки целовал. Илья чувствовал, что сейчас упадет, просто сползет вниз, к Наташиным ногам.

Но она вдруг ахнула и резко оттолкнула его. Илья потерял равновесие и привалился к противоположной стене подъезда, к гремящим почтовым ящикам. Несколькими ступеньками выше, плохо различимый в сумраке, стоял мужчина. Поняв, что его заметили, он повернулся и молча стал подниматься вверх. И Наташа, не глядя на Илью, так же молча заспешила за ним. Потом наверху хлопнула дверь, и все замерло.

* * *

Поздно ночью в дверь Семена Ильича позвонили. Кто-то ломился в квартиру, не отрывая пальца от кнопки звонка. Сонный, перепуганный, в нижнем белье, Семен Ильич выбежал в коридор и, не глядя в глазок, не пользуясь недавно вмонтированным переговорным устройством, распахнул дверь. На пороге стоял бледный растрепанный Илья. Его замшевая куртка, испачканная в грязи, оттопыривалась от двух бутылок водки.

— Узнал сыночка ненаглядного? — громко спросил он. — Вот пожаловал… Какой я раз у тебя? Второй? Третий?

Семен Ильич отступил на шаг и, пытаясь совладать с трясущимися руками и нижней челюстью, выдавил:

— Илья!.. Что — бабаня?.. Мама?!

— Да не бойся, никто не умер, кроме меня! — так же громко сказал сын, заходя и закрывая за собой дверь. — Ну, что ты так перепугался! Я же говорю, никто не умер.

Отец все еще не мог прийти в себя. Босой, раздетый, он топтался возле Ильи и не знал, что делать. Илья снял куртку, увесистую от тяжести двух бутылок, и накинул ее на плечи отца.

— Я перепугал тебя… — с сожалением сказал он. — Ты уж прости, знаешь ведь — я бесподобная скотина.

Он прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

— Ты выпивши? — спросил Семен Ильич, торопливо надевая пижаму.

— Нет… Хотел надраться, да не получается.

— Неприятности? — сдержанно спросил Семен Ильич.

— Дай поесть, а… — попросил Илья. — Со вчерашнего дня не ел.

— Да господи, Илюша, что это с тобой? — отец разнервничался, побежал в кухню делать яичницу. Илья остался сидеть в кресле, разглядывая комнату. Свою типовую однокомнатную квартирку неугомонный изобретатель Семен Ильич превратил в уникальное жилище. Двери здесь не открывались, а ездили, шторы поднимались и опускались, стоило лишь на кнопку нажать. Точно так же включались многочисленные лампы и бра. Мебель ездила на колесиках. Тахта и стол были вмонтированы в стену и при надобности откидывались. Нажав определенную кнопку, можно было, не поднимаясь с кресла, послушать органного Баха. Полочкам, антресолям, складным выдвигающимся ширмам не было числа. Работы по реконструкции квартиры не прекращались вот уже двадцать лет.

— Чем ты занят сейчас? — спросил Илья громко, чтобы отец слышал в кухне. — Умывальник-проигрыватель? Или унитаз-кресло-качалка?

— Нет, я делаю сейчас витраж в кухне, — сказал отец, выглядывая. Он был в фартуке, с полотенцем, перекинутым через плечо. — Можешь посмотреть. Правда, он еще не закончен. Это очень просто: берешь изоортохроматические фотопластинки, срок годности которых истек, тушь разных цветов, проявитель, закрепитель…

— Папа, — спросил Илья, — почему вы расстались?

Семен Ильич застыл, медленно стянул с плеча полотенце, вытер им руки, молча повернулся и скрылся в кухне. Илья пошел следом за ним. Отец возился с кофе.

— Господи, — сказал Илья. — Какими надо было быть дураками! Вы — два хороших, честных, добрых человека…

— Знаешь, Илья, — медленно сказал отец, не оборачиваясь, — когда мы с Валей расставались, тебе было тринадцать, и я с ужасом ждал от тебя вот этих вопросов, мысленно возражал тебе, готовился ответить на все. Но ты… ты бегал на тренировки в волейбольную секцию, крутил целыми днями пластинки, читал детективы… Так странно, что те вопросы, которые ты должен был задать мне двадцать лет назад, ты задаешь сейчас. А я, знаешь, позабыл все ответы. — Он замолчал, стал открывать шпроты. — Почему разошлись? Разные люди, ссорились часто… Сейчас, правда, не припомню из-за чего, но тогда все казалось очень крупным и значительным. Тесно было вдвоем. Садись, ешь… Что там у тебя? Водка? Ну, давай выпьем.

— Ты знаешь, — торопливо сказал Илья, не притрагиваясь к рюмке, — у меня катастрофа, все летит к черту. Самое смешное — я даже повеситься не могу, никто не поверит, что это всерьез.

— Ты что? — испуганно спросил отец. — Бог с тобой, сынок!

— Вчера, понимаешь, выяснил наконец с собой отношения. Понял, кто я есть… Я — пятак с рублевой решкой. Во всем пятачок, не более. — Сын объяснял все задушевно-мрачным шепотом, а в глазах его сидел такой отчаянный, такой зловещий черт, что уж лучше было не возражать ему, не перебивать, не убеждать в обратном. — Ты вот обрати внимание, я у тебя который раз? Третий? А ведь ты больной, у тебя и печень, и сердце, и еще черт-дьявол. Ты ведь здесь лежать будешь, и воды никто не подаст.

— Нет, у нас соседи хорошие…

— Ой, молчи! — недобрым шепотом воскликнул сын и стукнул по столу так, что кофе выплеснулся из чашек. — Я бесполезный кузнечик. Мне вчера любимая женщина сказала: «Ты все в мальчиках ходишь?» Любимая женщина — я ее прикончил десять лет назад, а она меня — сегодня.

— Тебе выпить надо, смягчиться… — Отец попытался придвинуть к нему полную рюмку, но сын отвел его руку.

— А мать? — продолжал он. — Ты спроси, когда я по-человечески с ней говорил? А ведь она поседела от того, что видит мою никчемность, как я годами швыряюсь. Я ничего не замечаю, ничего! Вот недавно бабаня сказала о тебе: «Мосты он хотел сделать». А откуда она знает про мосты?

— Я… звоню иногда… — трудно сказал отец, — когда мама в школе.

Наступила тягостная пауза.

— Везде, — тяжело сказал Илья, — по всем швам… Половина жизни прожита… в мусоропровод!

— Ну зачем ты так?! — горячо возразил отец. — Ты работаешь, ты журналист, в газете тебя ценят, товарищи тебя люб… — он не договорил, осекся, увидев, как округляются бешеные глаза сына.

— Ты?! — закричал Илья. — Ты мне это говоришь?! Ты — старый геолог, работяга? Всю жизнь в партиях, в поле, в горах, — рубашка в поту, впроголодь, всухомятку, сколько месторождении ты открыл!

Илья вскочил с табуретки, заметался по кухоньке.

— Ты же жалеешь меня, утешаешь! Не надо меня утешать!

Взгляд его упал на пиджак, лежащий в кресле.

— Пиджак замшевый себе купил, скотина! Он стоит дороже стиральной машины, которую давно надо бабане купить! Замшевый пиджак! Генеральный директор рубрики «О том, о сем»! У меня вся жизнь о том, о сем. — Он замолчал, опустился на табурет, бессмысленно уставился на тарелку с яичницей.

— Ешь, — сказал отец.

Илья, не слыша его, продолжал молча созерцать яичницу.

— А ты знаешь, — он усмехнулся, — Гошка сегодня вспомнил о моих статейках… А я и забыл, когда писал.

— А я помню! — оживился отец. — А как же, они все вырезаны, вон лежат у меня в тумбочке, в папке… Замечательно написано! — Он вскочил и, суетливо повторяя «А как же, замечательно написано…», порылся в тумбочке и принес на кухню белую с синими тесемочками «папку для бумаг». Сверху на ней крупными буквами отцовской рукой было написано: «Илюшины произведения».

— Произведения, едрена вошь! — Илья, угрюмо хмыкнув, развязал тесемочки, двумя пальцами перелистнул несколько пожелтевших уже газетных вырезок и закрыл папку. — Фигня все это… — Но в груди его тоненько и жалостливо заныла светлая юность, которая была ведь, была, а куда сгинула неизвестно.

— Может, в самом деле к Егору пойти фельетоны писать? — задумчиво спросил он. — Мир эти фельетоны все равно не изменят.

— Вот это ты зря, — сказал отец твердо. — Людям необходимо знать, что зло наказывается. Ты находишься на службе знания людей. Вы, журналисты, работяги, чернорабочие литературы. Конечно, собрания сочинений после вас не остается, но! — он поднял палец: — Посвятить жизнь современникам, их боли и радости, их проблемам, быть барометром времени, событий… это…

— Ты мой хороший.

— Четверть пятого, — сказал отец. — Надо ложиться… — Он достал с антресолей небольшой ящик, ловко разложил его, получилась кровать.

— Видишь, — похвастался отец, — это я для тебя сделал давно, лет семь уж. Думал, вот Илья как-нибудь заночует у меня…

Он достал из шкафа свежие простыни, наволочку.

— В прачечную сдаю, — сказал он, — чисто стирают… Тебе два пледа хватит или одеяло достать?

— Дома мои, наверное, с ума сходят… — неожиданно сказал Илья.

— Как?! — отец выпрямился. — Они не знают, где ты?! Что ж ты делаешь, остолоп, ты в гроб их обеих загнать хочешь?! — Отец покраснел от волнения, на лбу его выступили жилы. — Звони сейчас же! Пусти, я сам позвоню!

Он бросился к телефону и, на секунду замерев над ним, решительно набрал номер.

— Валя, это я… — осевшим голосом торопливо сказал он. — Не волнуйтесь, он у меня.

В трубке обморочным голосом двадцатилетней давности клокотала Валя.

— Не волнуйся, Валюха… — повторил отец напряженно. — Все будет хорошо… Валюха…

Он положил трубку и оглянулся. Сына в комнате не было, он стоял в коридоре, в куртке и туфлях.

— Ты что, Илюша? — крикнул отец, оторопев от неожиданности, и растерянно оглянулся на разобранную кровать — та стояла в полной готовности принять в объятия неизвестного своего хозяина.

— Я не пущу тебя.

— Семен Ильич, ты прости меня за все… — торжественно и серьезно проговорил Илья.

— Куда ты?!

— Идти надо.

— Дождь, ночь… Ты сумасшедший!

— Нет, — усмехнулся Илья, — я не сумасшедший. Это было бы слишком жирно для меня — такое объяснение.

Проходя по двору, он услышал, как наверху открыли балконное окно и отцовский голос позвал:

— Илья! — Он поднял голову вверх, в темноту. — Слышишь, Илья, это ничего особенного. Не переживай, — сказал невидимый отец, — обыкновенный жареный петух.

— Ладно, Семен Ильич, иди, простудишься… — Сын поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошел по лужам.

* * *

Светало. Дождь давно прекратился. Илья шел где-то в общем домой, по направлению к дому. Что дальше делать с жизнью, он не знал, тяжесть в груди не проходила, мысль о наступающем дне казалась невыносимой.

«Отчего я такой? Откуда? Как получилось, что я такой?» — мысли после двух бессонных ночей топтались неотвязные, угрюмые, как рассветное небо, и от того, что ни на один вопрос Илья не мог себе ответить, казались давними, стылыми. «Или мать с бабкой сильно любили, баловали, или сам я, мерзавец, отстранился от всего на свете, берег себя, лелеял… Или некому было выпороть меня за это до полусмерти…»

Он вдруг поймал себя на том, что идет к Наташиному дому, и это было совсем некстати и не по пути. «Ничего, — сказал он себе, — погуляю, сделаю крюк… в последний раз. Только посмотрю на окна…»

Во дворе Наташиного дома на бортике детской песочницы под грибком спиной к Илье сидел человек.

По сизому облачному червячку над ним угадывалось, что человек курит. Илья достал сигарету и подошел прикурить. Человек — это был мужчина лет сорока с худощавым лицом мрачного боксера, молча подал свою сигарету и ждал, пока Илья прикурит.

— Спасибо, — Илья кивнул, повернулся, чтобы идти, и вдруг мужчина сказал негромко:

— Молодой человек… извините меня…

— Без четверти шесть, — машинально ответил Илья, взглянув на часы, но мужчина, будто не услышав, продолжал нервно:

— Погодите… если вы не торопитесь… Илья остановился. Лицо мужчины смутно белело в предрассветных сумерках.

— Не хочу связываться с хулиганьем, — глухо продолжал он, — а у вас интеллигентное лицо. Понимаю, я жалок, я безобразно пьян.

— Ну, ясно… — Илья повернулся, чтобы уйти.

— Постойте, ради бога не уходите! — мужчина даже приподнялся с деревянного бортика песочницы, словно хотел удержать Илью за руку.

— Вам деньги нужны? — спросил Илья.

— Мне не нужны деньги! — как-то брезгливо ответил мужчина. — Я кандидат наук, у меня изобретения… Господи, какая чушь. Просто у вас интеллигентное лицо, а я не хочу связываться с хулиганьем.

— Ну, я это слышал. Дальше что?

— Я хочу попросить вас… об одном одолжении… — Мужчина попытался опять сесть на узкий деревянный бортик, но не рассчитал и завалился на спину, в песок. Илья бросился поднимать его. После долгого отряхивания и бормотания мужчина невнятно и как-то обреченно сказал:

— Дайте мне по морде…

— Та-ак… — тоскливо пробормотал Илья. — Прелестная ночка.

— Послушайте, не уходите! — цепляясь за рукав куртки Ильи, воскликнул мужчина. — Хороший человек, поверьте, мне сейчас так плохо, как никому.

— Что вам нужно? — уже с раздражением спросил Илья.

— Дайте мне по морде. Вот — сюда, — мужчина коснулся рукой левой щеки.

— С какой стати? — так же раздраженно спросил Илья. Мужчина, песочница, громада Наташиного дома в рассветных сумерках — все казалось ему призрачным, придуманным посредственным декоратором к пьесе плохого драматурга. И сам он казался себе придуманным, все это было тяжко и глупо.

— Какое вам дело, вам-то что? — зло усмехнулся мужчина. — Господи, неужели трудно? Я прошу — дайте мне по морде. Ну сделайте одолжение!

— Я с дорогой душой, но за что?

— Садитесь, — тяжело сказал мужчина, — Ладно, я все расскажу. Мы ведь не встретимся больше. А если встретимся, вы не узнаете меня, я вполне респектабельный человек, кандидат наук, у меня изобретения… Машина… все блага… Вы женаты?

— Нет, — сказал Илья, опускаясь рядом с ним.

— Ну тогда вам не понять. Мне жена изменила. Ясно? И я, — он замолчал на секунду, — я ударил ее… вот сюда… Это было вчера. Вот ходил всю ночь…

Ходил, ходил… Вам этого не понять… — Он усмехнулся: — Рогоносец я, как в водевиле. — Вы путаете жанры, — хмуро сказал Илья. — В водевилях жен не бьют. — Не острите, юноша! — сказал мужчина. — Вы еще попадете в подобный переплет. Вы дадите мне по морде?

— Нет! Это дико, — с раздражением сказал Илья. — Обратитесь к жене, она это сделает с большим удовольствием, чем я. И не называйте меня юношей. Мы едва ли не ровесники.

— Простите, — сказал мужчина. — Вы молодо выглядите. Совсем мальчик. Значит, вы не дадите мне по морде?

— Не, не смогу. Даже не просите меня об этом, — Илья уже хотел уйти, но совсем неожиданно для себя спросил: — Вы простите жене измену?

— У нас двое детей, — сказал мужчина.

— Понятно… А если она сама уйдет?

— У нас двое детей, — тяжело повторил мужчина.

— Понятно, — кивнул Илья.

Все действительно было понятно, и надо было уходить, но он отчего-то оставался сидеть здесь, на деревянном бортике, рядом с нелепым рогоносцем. Они сидели рядышком, вдвоем, на мокрой от дождя песочнице — давно выросшие дети в безлюдном дворе, на детской площадке. От этого опустелого двора, застывших качелей, безмолвного Гулливера, вырезанного из фанеры, у Ильи дрогнуло сердце. Он был сейчас один, совсем один, и плевать было, кто сидит рядом. Сумрачный рассвет уходил. Он рассеивался, и надо было догнать его, ухватиться за него, не пустить, надо было спрятаться в нем от надвигающегося дня.

— Жили в старину два друга, два рыцаря… — пробормотал себе негромко Илья. Просто так сказал, в одной тональности с этим осенним рассветом, с этим безлюдным двором. Просто так — не то слышал где-то, не то читал где-то… Потом прислушался к замершей фразе, вздрогнул и повторил: — Жили в старину два друга, два рыцаря — Рыцарь Без Страха и Рыцарь Без Упрека… Он хотел усмехнуться себе: вот, мол, привет от школьных сочинений, но что-то смутное и дрожащее внутри толкнуло его, как, должно быть, толкает мать неродившееся еще дитя, он почему-то заволновался сладким таким волнением и уже не смог остановиться:

— Оба они были влюблены в одну прекрасную девушку. Оба сражались на турнирах в ее честь и, как правило, побеждали. Выезжают на турнир — один на гнедом, другой на белом коне, пышные султаны на шлемах, железные забрала на лицах, мечи и щиты в руках — настоящие рыцари, благородство и доблесть. Бывало, Эндрью, торговец свиными колбасами, сидит в первом ряду, свистит и топает ногами от восторга. Оба рыцаря были влюблены в свою даму безысходно, страстно, трепетно. Едва затеплится в небе первая робкая звезда — и Эндрью, торговец свиными колбасами, повесит замок на свою лавку, — рыцари тут как тут, у балкона своей дамы серенады поют. Одно слово — Рыцари! Один на лютне играл, другой на банджо, по всем правилам куртуазии. Вместе получалось недурно. А прекрасная возлюбленная выходила на балкон и улыбалась обоим. Оба рыцаря нравились ей, и никак не могла она решить, кому из них отдать свою прелестную ручку. Нравилось девушке, что оба любили ее беззаветно, и очень нравилось, что даже из-за «предмета» не ссорились. Одно слово — Рыцари! Но день проходил за днем, неделя за неделей, и поняла девушка, что надо наконец выбрать себе возлюбленного. Позвала она обоих рыцарей и сказала:

— Отправляйтесь в странствия, доблестные рыцари. Сроку путешествовать вам — три года. Кто с большей славой возвратится, тот и станет моим мужем.

Делать нечего, собрались оба рыцаря в путь, и не успел еще Эндрью, торговец свиными колбасами, открыть свою лавку, как они уже скакали на конях по пыльной дороге.

…Что-то вело Илью дальше и дальше, что-то гнало его — азарт не азарт, а что-то вроде. История продолжалась, и от Ильи это уже не зависело.

…Прошло три года. Что только не случилось с друзьями за это время, где они только не скитались! Сражались, тонули в болотах, тряслись в лихорадке, сидели в темницах, прыгали с башен, скакали в погоне, бежали от погони. Словом, добра этого — славы — хватило на обоих с лихвой. А главное, оба друга так сблизились в скитаниях, так срослись, что как бы стали одним человеком. Их так и называли теперь — Рыцарь Без Страха и Упрека… И вот светлым весенним днем возвратились они к своей Прекрасной Даме. Та встретила их радостно, приветливо. Она не переставала любить своих рыцарей, думала о них, тревожилась. Как хорошо, что они вернулись домой, пусть искалеченные, израненные, но, слава богу, живые. А она, между прочим, замуж вышла… За Эндрью, торговца свиными колбасами. Да… Рыцарство — прекрасная вещь, и слава тоже, но жить-то надо… Рыцарю Без Страха стало страшно, а Рыцарь Без Упрека упрекнул себя в глупости. Но они ей ничего не сказали. Одно слово Рыцари!

— Все, — сказал себе Илья. — И тут — точка… — Он затянулся потухшей сигаретой.

Никогда еще в жизни ни от музыки, ни от еды, ни от женщин он не испытывал такого полного, такого истинного удовлетворения.

— Хорошо… — сказал кто-то рядом с ним. Илья обернулся — это был тот муж неверной супруги. Сейчас он был еще дальше от Ильи, гораздо дальше, чем пять минут назад. Его лицо угрюмого боксера казалось неуместным и глупым под грибком. — Хорошо, — повторил он, — но ведь и у колбасника своя правда есть. Пока эти вертопрахи за славой гонялись, он своим делом занимался, он, может, ради нее… для нее деньги копил, чтобы все — ей. И кто сказал, что рыцарь любит сильнее, чем колбасник? Любил бы — не уехал бы на три года. Знаю я этих рыцарей… пустое место… — Он помолчал, нервно сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой, но не закурил. — Ну в самом деле, как я мог удержаться, чтобы не ударить? Когда на моих глазах… Господи, самое ужасное — это ложь.

…Сказала — за почтой выйду. Смотрю, нет и нет ее. Послал старшего, Илюшку, так тот прибегает и говорит…

— Что?! — Илья очнулся. Ему показалось, будто его встряхнули, двинули разочек под дых и поставили на ноги. — Что?! Это какого Илюшку — в красной курточке?! — Он схватил мужчину за отвороты плаща, поднял с песочницы и тряхнул. — Это в красной курточке? — повторил он, тяжело дыша, и, не давая тому опомниться, все тряс его, как трясли они с бабаней половик к праздникам.

— Так ты — Наташу?! По лицу?! По ее лицу?! — Мужчина смотрел на Илью ошалевшими глазами. Он что-то пытался сказать, но не успел.

— Ну получай! — крикнул Илья, ударив его в челюсть как раз туда, куда тот просил. Мужчина свалился в песочницу. Илья прыгнул за ним, приподнял и ударил еще раз.

— Получай!! Ты хотел?! Получай! — он рычал и бил его, рычал и бил. — По лицу ее?! Получай!

Потом, тяжело дыша, вылез из песочницы и оглянулся — на перекрестке прохаживался милиционер. Он был очень углублен в себя. Мужчина в песочнице зашевелился и сел. Из разбитого носа его капала кровь. Он вытирал ее руками.

— Слушай, — хрипло сказал он. От крови его лицо еще больше напоминало лицо боксера. — Значит, все неправда?

— Иди… к… матери! — выкрикнул Илья. Остервенелая ненависть к мужу Наташи, обуявшая его неожиданно, как приступ, исчезла. Было стыдно и гадко. От вида крови и от сознания, что он впервые избил человека, его мутило.

«Молодец, рыцарь! — с отвращением подумал он о себе. — Любо-дорого глянуть…»

Не вылезая из песочницы, мужчина бормотал:

— Значит, это неправда… Господи, это неправда.

— На, — сказал Илья, доставая платок. — Прижми…

Мужчина послушно взял платок, прижал его к лицу.

— Прошло? — спросил Илья. — Голову закинь.

— Не, — ответил тот, — это с детства… нос слабый. Когда в футбол играли, вечно мне… мячом… Пройдет…

Илья, присев на песочницу, тоскливо ждал. Он был похож на пацана, который и сочувствуя, и скучая ждет, когда дружок перестанет хандрить и они побегут снова гонять мяч по дворовому футбольному полю.

— Все, — сказал мужчина. — Прошло, кажется… Спасибо.

— За что спасибо? — грубо спросил Илья, не глядя на мужчину.

— За платок… Я верну… Наташа постирает, и я…

Илья махнул рукой, поднялся и пошел прямо на милиционера. Не дойдя до него, Илья остановился у автоматов газводы, бросил монетку и, дождавшись, когда наберется вода в стакан, вылил ее на руки, провел руками по лицу. Щека ныла, должно быть, ударился о грибок. К нему неторопливо подходил милиционер. «Заметил», — подумал Илья.

— Что, я нарушил? — вызывающе грубо спросил он.

— Что нарушил? — равнодушно спросил милиционер. Это был пожилой уставший человек.

— Неважно, что-нибудь… Но учтите — трешки у меня нет, значит, я пойду в отделение.

Милиционер посмотрел на Илью безразличным взглядом — у него были опухшие, в красных прожилках глаза — рано встал на пост — и сказал негромко:

— Пойди проспись, сопляк.

Он бросил монетку в прорезь автомата и ждал, когда наберется вода.

…Совсем рассвело. Илья зашел в свой подъезд, машинально нагнулся к почтовому ящику — там что-то белело. Он отомкнул ящик. Это Семен Ильич перевод прислал, на шестьдесят рублей. Илья повертел в руках корешок перевода и вдруг рассмеялся. Он сидел на холодной нижней ступеньке и громко смеялся. «А ведь я сказку сочинил!» — вспомнил он и опять рассмеялся. Потом он представил, как Наташин муж возвращается домой, как, стараясь бесшумно открыть дверь, проходит в плаще и туфлях в спальню, опускается на колени и тычется разбитым носом в плечо спящей Наташи.

«Да не спит она, — прервал себя Илья, — это ты бы спал, бревно, а она не спит, все они не спят — Наташа, мать, бабаня, Семен Ильич…»

Сидеть на ступеньке было холодно, цепкая мозглая осень начинала новый день, бессветный и тягостный. Илья смотрел сквозь дверной проем на мокрый двор. На низеньком детском турнике висела чья-то забытая футболка. Она отрешенно и прощально покачивала на осеннем ветру тощими голубыми рукавами.


Оглавление

  • Дина Рубина Чужие подъезды
  • X