Дэвид Митчелл - Лужок Черного Лебедя

Лужок Черного Лебедя [Black Swan Green ru] 4M, 322 с. (пер. Боровикова)   (скачать) - Дэвид Митчелл

Дэвид Митчелл
Лужок Черного Лебедя


Январский день рождения

«Ко мне в кабинет — ни ногой». Такое правило установил папа. Но телефон прозвонил уже двадцать пять раз. Нормальные люди обычно сдаются после десяти-одиннадцати звонков, если только речь не идет о жизни и смерти. Правда же? У папы есть автоответчик, как у Джеймса Гарнера в сериале «Рокфордские файлы», с большими бобинами пленки. Но в последнее время папа перестал его включать. Тридцать звонков. Джулия не слышит, у нее в мансарде грохочет на полную катушку Don’t You Want Me группы Human League. Сорок звонков. Мама тоже не слышит — она пылесосит гостиную, и к тому же у нее стиральная машина трясется как бешеная. Пятьдесят звонков. Тут что-то не так. А если папу раскатало в лепешку в аварии на M5 и у полиции есть только этот номер телефона, потому что остальные папины документы сгорели? Тогда мы лишимся последнего шанса повидать обгоревшего отца перед смертью в больнице.

И я переступил порог, чувствуя себя как жена Синей Бороды, которая нарушила запрет. (Конечно, Синей Бороде только того и надо было.) В папином кабинете пахнет фунтовыми банкнотами — бумажный и одновременно металлический запах. Из-за опущенных жалюзи казалось, что сейчас вечер, а не десять утра. На стене очень суровые часы — у нас в школе везде висят точно такие же. И фотография: Крэйг Солт пожимает папе руку по случаю того, что папу сделали региональным директором продаж «Гринландии» (через «и», так называется сеть супермаркетов, а не через «е», как остров). На стальном столе — папин компьютер марки IBM. Он стоит тысячи фунтов, чесслово. Телефон у папы в кабинете красный, как будто аппарат экстренной связи у какого-нибудь президента. У него кнопки, которые надо нажимать, а не диск, как у нормальных телефонов.

В общем, я набрал воздуху в грудь, поднял трубку и назвал наш домашний номер. Хотя бы его я могу произнести не запинаясь. Обычно.

Но в трубке молчали.

— Алло! — произнес я. — Алло?

Человек на том конце дышал так, как будто порезался бумагой.

— Вы меня слышите? Я вас не слышу.

Еле слышно заиграла мелодия из «Улицы Сезам».

— Если вы меня слышите, стукните по трубке один раз. — Я вспомнил детский фильм, в котором так делали.

Стука не последовало, только музыка из «Улицы Сезам» продолжала играть.

— Наверно, вы ошиблись номером, — предположил я, теряясь в догадках.

На том конце завопил младенец, и трубку бросили.

Когда тебя кто-то слушает в телефоне, получается слушательный звук.

Я его слышал. Значит, на том конце слышали меня.

* * *

«Семь бед — один ответ». Эту пословицу мы сто лет назад проходили с мисс Трокмортон. Раз уж подвернулся предлог зайти в папин кабинет, я раздвинул полоски жалюзи, острые, как бритва, и глянул в окно — за приходские земли, сквозь ветви флюгерного дерева с петухом, за поля, — на Мальвернские холмы. Бледное утро, ледяное небо, холмы покрыты коркой льда, но снег, кажется, не задержался надолго. Обидно. У папы вращающееся кресло — почти такое же, как в орудийных башнях «Тысячелетнего сокола» у лазерных батарей. Я принялся палить в советские «МиГи», заполонившие небо над Мальвернскими холмами. Вскоре я уже героически спас десятки тысяч мирных жителей отсюда до Кардиффа. Приходская земля покрылась обломками фюзеляжей и обугленными крыльями. Я метал снотворные дротики, стрелял в советских летчиков, пока они катапультировались. Наши морские пехотинцы с ними разберутся. Меня захотят осыпать медалями, но я откажусь. «Нет, спасибо, — отвечу я Маргарет Тэтчер и Рональду Рейгану, когда они придут к маме на чай. — Я лишь выполнял свой долг».

У папы на столе прикручена невероятно клевая точилка для карандашей. Они становятся такими острыми, что хоть рыцарские латы прокалывай. Самые острые — Т. Это папины любимые. Я предпочитаю 2M.

Позвонили в дверь. Я поправил жалюзи, убедился, что не оставил других следов, выскользнул из кабинета и помчался вниз — посмотреть, кто пришел. Последние шесть ступенек я преодолел одним отчаянным скачком.

* * *

Это оказался Дурень — лыбящийся и прыщавый, как всегда. Пух у него на лице стал заметно гуще.

— Спорим, не угадаешь, что случилось!

— Что?

— Знаешь озеро в лесу?

— Что с ним такое?

— А оно, — тут Дурень оглянулся, чтобы проверить, не подслушивает ли кто, — взяло да и замерзло! Половина ребят уже там. Круто, а?

— Джейсон! — Из кухни вышла мама. — Холоду напустишь! Либо пригласи Дина в дом — здравствуй, Дин, — либо закрой дверь.

— Э… мам, я выйду ненадолго.

— Э… куда?

— Подышать воздухом. Это очень полезно для здоровья.

Большая ошибка.

— Что это ты затеял?

Я хотел сказать «ничего», но Висельник не позволил.

— Почему ты думаешь, что я что-то затеял?

Я стал надевать темно-синее пальто, старательно избегая ее взгляда.

— А что не так с твоей новой черной курткой, позволь спросить?

Я по-прежнему не мог выговорить «ничего». (Вообще-то надеть черное — значит заявить о своей принадлежности к крутым пацанам. Но взрослым таких вещей не понять.)

— Пальто потеплее. На улице холодновато.

— Имей в виду, обед ровно в час. Папа приедет. Надень вязаную шапку, а то голова замерзнет.

Вязаные шапки — это для педиков, но я послушался — потом суну ее в карман.

— До свиданья, миссис Тейлор, — сказал Дурень.

— До свидания, Дин, — ответила мама. Она его недолюбливает.

* * *

Дурень одного роста со мной. Парень он ничего, но от него ужасно разит супом. Он носит всегда слишком короткие штаны из секонд-хенда и живет на Драггерс Энд, в маленьком кирпичном домике, который тоже весь пропах супом. На самом деле Дурня зовут Дин Дуран, но наш учитель физкультуры, мистер Карвер, сразу же стал звать его «дурень», и кличка прилипла. Я зову его Дин, когда нас больше никто не слышит, но с именами все не так просто. Самых популярных парней зовут просто по имени — например, Ника Юэна всегда называют только «Ник». Среднепопулярных — как Гилберт Свинъярд — зовут кличками, вроде как почтительными, типа «Ярди». На ступень ниже стоят ребята вроде меня, которые называют друг друга по фамилии. Еще ниже — с издевательскими кличками: прилепят, и ходи с ней. Вот как Дуран — «Дурень», или Бест Руссо, у которого кличка «Без трусов». Если уж родился мальчиком, то от иерархии, как в армии, тебе никуда не деться. Назови я Гилберта Свинъярда просто «Свинъярд», он заедет мне в морду с ноги. А стану звать Дурня по имени при всех, это меня самого понизит. Приходится быть бдительным.

Девочки обычно не так следят за иерархией, кроме Дон Мэдден — она, мне кажется, на самом деле мальчик и только по ошибке получилась девочкой. Они и дерутся гораздо меньше. (Впрочем, как раз перед рождественскими каникулами Дон Мэдден зверски сцепилась с Андреа Бозард. Они стояли в очереди на автобус после школы и начали обзывать друг друга суками и шлюхами. Потом принялись молотить друг друга кулаками по сиськам, таскать за волосы и все такое.) Иногда я жалею, что не родился девчонкой. Они обычно гораздо более цивилизованны. Но стоит проговориться об этом, как на моем шкафчике в школе обязательно нацарапают «ПЕДИК». Так случилось с Флойдом Чейсли, когда он признался, что любит музыку Баха. Имейте в виду: если в школе когда-нибудь узнают, что Элиот Боливар, чьи стихи публикуются в приходском журнале Лужка Черного Лебедя, — это я, меня забьют до смерти за теннисным кортом молотками из школьной мастерской и намалюют логотип Sex Pistols на моем надгробии.

Короче, пока мы с Дурнем шли к озеру, он рассказал мне про электрическую автодорогу, которую ему подарили на Рождество. На следующий же день трансформатор от нее взорвался, и всю семью чуть не убило. «Ага, щаз», — сказал я. Но Дурень поклялся могилой своей бабушки. Тогда я посоветовал ему написать в передачу «Это жизнь» на Би-би-си — тогда Эстер Ранцен заставит производителя выплатить компенсацию. Дурень сказал, что это вряд ли получится, потому как его папка купил эту штуку у одного «брамми» на рынке в Тьюксбери перед Рождеством. Я не рискнул спросить, что такое «брамми» — вдруг это матерное слово. И только сказал: «Ага, ясно». Дурень спросил, что подарили на Рождество мне. Я на самом деле получил подарочных карточек в книжный магазин на 13 фунтов 50 пенсов и плакат с картой Средиземья, но книги — это для педиков, так что я рассказал Дурню про игру «Жизнь», которую мне подарили дядя Брайан и тетя Алиса. Это настольная игра — ее цель в том, чтобы как можно быстрее провести свою фишку-автомобиль по «жизненному пути» и набрать при этом как можно больше денег. Мы пересекли дорогу у «Черного лебедя» и вошли в лес. Я пожалел, что не помазал губы вазелином — они у меня трескаются от холода.

Скоро мы услышали за деревьями вопли, крики и возню ребят.

— Кто последним добежит до озера, тот калека! — крикнул Дурень и помчался, застав меня врасплох. Но тут же споткнулся о край мерзлой колеи, взлетел в воздух и приземлился на задницу. Дуран в своем репертуаре.

— Кажется, у меня сотрясение, — сказал он.

— Сотрясение бывает, когда ударишься головой. Но если у тебя мозги в жопе, тогда конечно.

Какая отличная реплика! Жаль, кто надо этого не слышал.

* * *

Озеро в лесу было просто эпическое. Во льду застыли пузырьки воздуха, совсем как в мятных карамельках. У Нила Броза были настоящие олимпийские коньки, и он сдавал их напрокат всем желающим по 5 пенсов за раз. Питу Редмарли Броз разрешал кататься бесплатно, чтобы другие ребята увидели коньки и тоже захотели прокатиться. На льду и без коньков трудно. Я упал тыщу раз, пока наконец не приноровился скользить на подошвах кроссовок. Пришел Росс Уилкокс со своим двоюродным братом Гэри Дрейком и с Дон Мэдден. Все трое неплохо катаются. Дрейк и Уилкокс теперь тоже выше меня. (Они были в перчатках без пальцев — пальцы специально отрезали, чтобы похвалиться шрамами, заработанными в игре «Королева шрамов». Меня бы мама за такое убила.) На кочковатом островке посреди озера, где летом живут утки, сидел Подгузник и орал «Зопой квелху! Зопой квелху!» каждый раз, когда кто-нибудь падал. У Подгузника не в порядке с головой, потому что он родился раньше времени. Поэтому его никогда не бьют. Во всяком случае, сильно не бьют. Грант Бэрч взял велосипед-чоппер своего слуги Филипа Фелпса и прямо выехал на нем на лед. Сперва он держался, но потом решил задрать переднее колесо и взлетел в воздух. Когда велосипед приземлился, то выглядел так, как будто Ури Геллер замучил его до смерти. Фелпс криво ухмылялся. Наверняка пытался сообразить, что скажет отцу. Потом Пит Редмарли и Грант Бэрч решили, что замерзшее озеро идеально подходит для игры в «британских бульдогов». Ник Юэн сказал: «Я за», так что дело было решено. Я терпеть не могу «британских бульдогов». Когда мисс Трокмортон в начальной школе запретила нам в это играть — после того, как Ли Биггсу выбили три зуба, — я чуть не умер от радости. Но сегодня утром любой отказавшийся играть в «британских бульдогов» выглядел бы полным педиком. Особенно если он живет на Кингфишер-Медоуз, как я.

Мы — человек двадцать — двадцать пять мальчишек и Дон Мэдден — встали в ряд, и капитаны команд стали нас выбирать, как рабов на рынке. Грант Бэрч и Ник Юэн были вместе капитанами в одной команде. Капитанами другой были Пит Редмарли и Гилберт Свинъярд. Росса Уилкокса и Гэри Дрейка выбрал Пит Редмарли — раньше меня, но меня выбрал Грант Бэрч на шестом проходе, то есть это был не полный позор. Дурень и Подгузник остались последними. Грант Бэрч и Пит Редмарли пошутили: «Нет, не берите их обоих, мы хотим выиграть!», и Подгузнику с Дурнем пришлось смеяться, как будто им тоже смешно. Может, Подгузнику и правда было смешно. (Дурню — не было. Когда все отвернулись, лицо у него стало как в тот раз, когда мы сказали ему, что играем в прятки, и послали его прятаться, и он только через час сообразил, что его никто не ищет.) Подбросили монетку, и Ник Юэн выиграл, так что наша команда стала «бегунами», а Пита Редмарли — «бульдогами». Пальто ребят-парий бросили на лед в обоих концах озера, чтобы обозначить ворота, которые надо атаковать и защищать. Девчонок, кроме Дон Мэдден, и малышей прогнали со льда. «Бульдоги» Редмарли сбились в кучу посреди озера, а мы, «бегуны», отошли на старт. У меня колотилось сердце. «Бульдоги» и «бегуны» пригнулись, как конькобежцы. Капитаны команд принялись скандировать.

— Бульдоги! Раз-два-три!

* * *

Мы ринулись в бой, вопя, как камикадзе. Я поскользнулся (нечаянно-нарочно) прямо перед тем, как первая волна «бегунов» врезалась в «бульдогов». После столкновения самые крутые «бульдоги» завяжут драку с первыми «бегунами». («Бульдогам» надо положить «бегуна» на обе лопатки на лед и продержать его там столько времени, чтобы успеть крикнуть «Бульдоги! Раз-два-три!») При некоторой удаче моя стратегия расчистит путь, так что наши, лавируя в толпе «бульдогов», доберутся до линии ворот. Сначала мой план вроде бы сработал. Братья Тьюки и Гэри Дрейк все разом врезались в Ника Юэна. Мне заехали ногой по щиколотке, но я удачно прорвался. Но потом на меня бросился Росс Уилкокс. Я хотел увернуться, но он крепко схватил мое запястье и потянул меня вниз. Я даже не пытался вырваться, а вместо этого схватил покрепче за руку его самого и отшвырнул от себя, прямо на Энта Литтла и Даррена Крума. Класс, правда? В спортивных и всяких других играх главное — не победа и даже не участие. На самом деле главная цель — унизить противника. Ли Биггс попробовал на мне подленький приемчик из регби, но я его стряхнул только так. Он слишком боится за оставшиеся зубы, а потому не может быть хорошим «бульдогом». Я оказался у линии четвертым. Грант Бэрч крикнул: «Отлично, Джейс!» Ник Юэн отделался от Дрейка и братьев Тьюки и тоже добежал до ворот. Примерно треть «бегунов» попали в плен и сами стали «бульдогами» — следующий проход будет для нас тяжелее. Вот за это я не люблю игру в «британских бульдогов» — тебя насильно делают предателем.

В общем, мы хором крикнули «Бульдоги — раз, два, три!» и снова ринулись в бой, но на этот раз у меня не было шансов. Росс Уилкокс, и Гэри Дрейк, и Дон Мэдден нацелились на меня с самого начала. Я уворачивался изо всех сил, но ничего не мог поделать. Я и до середины не пробежал, как они меня заловили. Росс Уилкокс бросился под ноги, Гэри Дрейк повалил меня, а Дон Мэдден села мне на грудь и придавила коленями мои плечи. Я лежал и ничего не мог поделать, а меня превращали в «бульдога». Но в сердце я навсегда останусь «бегуном». Гэри Дрейк отсидел мне ногу — может, нарочно, а может, и нет. У Дон Мэдден жестокие глаза, как у китайской императрицы. Иногда ей достаточно в школе один раз с утра на меня посмотреть, и я потом весь день о ней думаю. Росс Уилкокс подпрыгнул и двинул воздух кулаком, как будто гол забил в «Олд Траффорде». Вот ведь калека. «Да, да, Уилкокс, трое на одного, молодцы», — сказал я. Уилкокс показал мне «викторию» и умчался прочь, ввязываться в другую битву. Грант Бэрч и Ник Юэн врезались со всей скорости в толпу «бульдогов», размахивая руками, как мельницы, и половина «бульдогов» разлетелась в разные стороны.

Тут Гилберт Свинъярд заорал во всю глотку:

— КУЧА МАЛАААА!!!

Это был сигнал всем «бегунам» и «бульдогам», кто был на озере, повалиться друг на друга, чтобы вышла извивающаяся, стонущая и все растущая пирамида из ребят. Про игру вроде как забыли. Я задержался в сторонке, притворяясь, что хромаю из-за отсиженной ноги. Вдруг в лесу послышался звук бензопилы — она как будто летела по дороге прямо к нам.

Но это была не бензопила. Это был Том Юэн на своем фиолетовом кроссовом «Сузуки» на 150 кубиков. Сзади за Тома цеплялся Плуто Ноук без шлема. Про «британских бульдогов» тут же забыли: Том Юэн у нас в Лужке Черного Лебедя — живая легенда. Он служит во флоте, на эскадренном миноносце — корабле Ее Величества «Ковентри». И еще у него есть все альбомы Led Zeppelin, которые вообще бывают, и он умеет играть на гитаре вступление к Stairway to Heaven. Том Юэн сам пожимал руку Питеру Шилтону, голкиперу сборной Англии! Плуто Ноук — тоже легенда, но поменьше. Он в прошлом году ушел из школы, даже не сдав экзамены на аттестат зрелости. А теперь работает на фабрике свиных шкварок в Аптоне-на-Северне. (Ходят слухи, что он курил каннабис, но, видимо, не того сорта, от которого мозги превращаются в капусту и прыгаешь с крыши на острые прутья ограды.) Том Юэн припарковал «Сузуки» у скамьи на узком конце озера и сел в седле боком. Плуто Ноук двинул его кулаком в спину (это он так спасибо сказал) и пошел разговаривать с Колеттой Тюрбо. Если верить Келли, сестре Дурня, у Плуто с Колеттой были половые сношения. Ребята постарше уселись на скамейке лицом к Тому Юэну, как апостолы с Иисусом, и стали передавать по кругу бычки. (Росс Уилкокс и Гэри Дрейк теперь курят. Что еще хуже, Росс Уилкокс спросил Тома Юэна что-то про глушитель «Сузуки», и Том Юэн ему ответил, как будто Россу тоже восемнадцать лет, не меньше.) Грант Бэрч велел своему слуге Фелпсу сбегать в лавку Ридда и принести ему арахисовый шоколадный батончик и банку газировки «Топ дек», да еще заорал ему в спину: «Бегом, я сказал!», чтобы произвести впечатление на Тома Юэна. Мы, средние по рангу ребята, расселись на подмороженной земле вокруг скамьи. Парни постарше заговорили о том, какую самую лучшую передачу показывали по телевизору на Рождество и Новый год. Том Юэн сказал, что смотрел «Большой побег», и все согласились, что рядом с «Большим побегом» все остальные фильмы — говно, особенно по сравнению с той сценой, где фашисты ловят Стива Маккуина на колючей проволоке. Но тут Том Юэн сказал, что, по его мнению, фильм длинноват, и все согласились, что он, конечно, классика, но тянется безумно долго. (Я не видел «Большой побег», потому что мама и папа смотрели особую рождественскую программу «Два Ронни». Но я очень внимательно слушал разговор парней, чтобы в понедельник, когда начнется школа, прикинуться, что все-таки видел.)

Разговор каким-то образом перешел на тему «как хуже всего умирать».

— Хуже всего — когда тебя укусила зеленая мамба, — высказал предположение Гилберт Свинъярд. — Это самая ядовитая змея в мире. Все органы внутри лопаются, так что моча перемешивается с кровью. До ужаса мучительно.

— Мучительно-то мучительно, зато быстро, — фыркнул Грант Бэрч. — Гораздо хуже, когда с тебя кожу сдирают, этак носком. Так делают индейцы-апачи со своими жертвами. Самые лучшие могут это на целую ночь растянуть.

Пит Редмарли сказал, что слышал про казнь, которую любят вьетконговцы.

— Они тебя раздевают, привязывают, потом засовывают плавленый сырок тебе в жопу. А потом запирают тебя в гробу, в который ведет трубка. И пускают по трубке голодных крыс. Крысы, они сжирают сыр, а потом вгрызаются в тебя.

Все посмотрели на Тома Юэна — какой будет окончательный ответ.

— Я часто вижу один такой сон, — он затянулся сигаретой — казалось, целая вечность прошла. — Я в кучке последних людей, выживших после атомной войны. Мы идем по шоссе. Машин на нем нет, только сорняки растут. И каждый раз, как я оглядываюсь, нас все меньше. Радиация, понимаете, убивает одного за другим.

Он посмотрел на своего брата Ника, потом куда-то далеко за ледяное озеро.

— И меня пугает даже не то, что я умру. А то, что я окажусь последним.

После этого все долго молчали.

Тут вылез Росс Уилкокс. Он затянулся сигаретой — казалось, целая вечность прошла. Фу, позер.

— Вот если б не Уинстон Черчилль, вы сейчас все говорили бы по-немецки.

Ну конечно, а Росс Уилкокс ловко избежал бы немецкого плена и лично возглавил ячейку сопротивления. Мне до смерти хотелось сказать этому выскочке, что на самом деле, если бы японцы не разбомбили Перл-Харбор, Америка никогда не вступила бы в войну, Британию заморили бы голодом и вынудили бы сдаться в плен, и Черчилля казнили бы как военного преступника. Но я знал, что не смогу. В этих предложениях была куча запинательных слов, а Висельник в последнее время стал совершенно безжалостен. Поэтому я только сказал, что умираю — хочу отлить, встал и прошел чуть подальше по тропке, ведущей в деревню. Гэри Дрейк заорал:

— Эй, Тейлор! Не стряхивай больше двух раз, а то выйдет, что ты дрочишь!

Нил Броз и Росс Уилкокс довольно заржали. Я показал им «викторию» через плечо. Присказка про «стряхивать и дрочить» сейчас у парней дико модная. Жаль, я никому не могу довериться, чтобы спросить, что это на самом деле значит.

* * *

Среди деревьев всегда хорошо, в отличие от людей. Может, Дрейк и Уилкокс надо мной издевались, но в любом случае, чем слабее становились их голоса, тем меньше мне хотелось идти назад. Я просто ненавидел себя за то, что не поставил Уилкокса на место, когда он говорил про немецкий язык. Но если бы я начал запинаться при всех, это был бы конец. Изморозь на колючих ветвях таяла, и большие капли кап-кап-капали на землю. Звук капели меня немножко успокоил. В ямках, куда не доставало солнце, еще оставался крупнозернистый снег, но слепить снежок не хватило бы. (Нерон убивал своих гостей, заставляя их есть стеклянную еду — просто так, для смеху.) Я увидел малиновку, дятла, сороку — и вроде бы где-то вдалеке услышал соловья, но я не уверен, что соловьи встречаются в январе. Я дошел до места, где едва заметная тропа от Дома в лесах вливается в главную тропу, ведущую к озеру, и тут услышал пыхтение — какой-то мальчишка, задыхаясь, мчался в мою сторону. Я спрятался, вжался между двумя елками с раздвоенными вершинами. Мимо пронесся Фелпс, прижимая к груди арахисовый батончик и банку «Тайзера» для своего хозяина. (Должно быть, «Топ дек» у Ридда кончился.) За елками вверх по склону вело что-то похожее на тропу. Я знаю все тропы в этой части леса, подумал я. Но не эту. Когда Том Юэн уйдет, Пит Редмарли и Грант Бэрч снова затеют «британских бульдогов». Не было смысла возвращаться. Я решил пойти по тропе — просто так, посмотреть, куда она ведет.

* * *

В чаще только один дом, поэтому его так и называют — Дом в чаще. Там живет какая-то старуха, но я не знаю, как ее зовут, и никогда ее не видел. У дома четыре окна и труба, совсем как дети обычно рисуют домик. Его окружает кирпичная стена в мой рост, а одичавшие кусты вымахали еще выше. Когда мы играем в войну в лесах, то держимся подальше от этого дома. Не потому, что про него ходят рассказы с привидениями. Просто эта часть леса не очень хорошая.

Но сегодня утром дом выглядел таким приземистым и запертым, что я решил: похоже, там больше никто не живет. Кроме того, я уже до того хотел в туалет, что чуть не лопался, а в такие моменты забываешь об осторожности. Так что я помочился на заиндевелую стену. Я только закончил выводить свой автограф парящей желтой струей, как с тихим взвизгом открылась ржавая калитка и оттуда возникла бабка с кислым лицом времен черно-белого кино. Она просто так стояла и смотрела на меня.

У меня струя пересохла.

— Боже мой! Извините!

Я застегнулся, бормоча извинения — сейчас меня с землей смешают. Если бы моя мама застала мальчишку, писающего на нашу изгородь, она бы с него кожу содрала заживо, а тело пустила бы на компост. Любого мальчишку, включая меня.

— Я не знал… не знал, что тут кто-то живет.

Кисломордая бабка продолжала на меня пялиться.

Мои штаны пестрели брызгами мочи.

— Мы с братом родились в этом доме, — сказала наконец бабка. Шея у нее была дряблая и морщинистая, как у ящерицы. — И не собираемся никуда переезжать.

— О… хорошо… — я все еще не был уверен — вдруг она сейчас откроет огонь.

— Какие вы, юнцы, шумные!

— Извините…

— Очень неосторожно с вашей стороны было разбудить моего брата.

У меня от ужаса склеился рот.

— Там было много народу, не только я. Честное слово.

— В иные дни мой брат любит юнцов. — Бабка смотрела не мигая. — Но в такие дни, как сегодня, они его приводят в ярость, о да.

— Простите, мне очень жаль, я уже сказал.

— Ты еще пожалеешь, если мой брат до тебя доберется, — с видимым отвращением произнесла она.

Тихие звуки стали чрезмерно громкими, а обычно громких звуков стало совсем не слышно.

— А он… э… где-то здесь? Сейчас? Ваш брат, то есть?

— Его комната осталась точно в том же виде.

— Он что, болен?

Она как будто не слышала.

— Мне пора домой.

— Ты еще пожалеешь, еще как пожалеешь, — она обильно сплюнула, как делают старики, чтобы слюна не текла изо рта, — когда лед треснет.

— Лед? На озере? Он крепкий как не знаю что.

— Вы всегда так говорите. Ральф Бредон так говорил.

— Кто это?

— Ральф Бредон. Мальчишка мясника.

Что-то тут было очень не так.

— Мне правда нужно домой.

* * *

Обед в доме по адресу «дом 9, улица Кингфишер-Медоуз, Лужок Черного Лебедя, графство Вустершир» состоял из хрустящих-блинчиков-с-ветчиной-и-сыром марки «Финдус», жареной рифленой картошки и брюссельской капусты. Брюссельская капуста на вкус как свежая блевотина, но мама сказала, что я должен съесть пять штук, а то не видать мне карамельного пудинга «Ангельский восторг». Мама говорит, что не потерпит подросткового бунта за обеденным столом. Еще перед Рождеством я спросил, какое отношение к подростковому бунту имеет то, что я не люблю брюссельскую капусту. Мама велела мне перестать строить из себя «умника-отличника». Мне бы заткнуться, но я обратил ее внимание на то, что папа никогда не заставляет ее есть дыню (которую она ненавидит), а она не заставляет папу есть чеснок (который ненавидит он). Она взбесилась и отправила меня в мою комнату. А когда папа пришел с работы, то еще и прочитал мне лекцию про наглость.

И карманных денег я в ту неделю тоже не получил.

В общем, в этот раз за обедом я порезал свою брюссельскую капусту на мелкие кусочки и наплюхал сверху побольше кетчупа.

— Папа?

— Да, Джейсон?

— Если человек утонет, что случится с его телом?

Джулия закатила глаза, как Иисус на кресте.

— Мрачноватая тема для обеденного стола, ты не находишь? — Папа прожевал положенный в рот кусок хрустящего блинчика. — А почему ты спрашиваешь?

Про замерзший пруд лучше было не упоминать.

— Ну, в этой книжке, «Полярные приключения», там два брата, Хэл и Роджер Ханты, и за ними бегает нехороший человек по имени Кэггс, и он проваливается в…

Папа жестом остановил меня.

— Ну, я так думаю, что Кэггса съели рыбы. Обглодали дочиста.

— А что, в Арктике есть пираньи?

— Любые рыбы съедят что угодно, лишь бы достаточно мягкое. Но имей в виду, если бы он свалился в Темзу, его тело вскоре выбросило бы на берег. Темза всегда отдает своих мертвых, это точно.

Мой обходной маневр был завершен.

— А если он, например, провалится через лед в озеро? Что с ним тогда будет? Может, он так и останется… замороженным?

— Ма-а-ама! — пропищала Джулия. — Тварь нарочно изгаляется, когда мы едим.

Мама свернула салфетку трубочкой.

— Майкл, к Лоренцо Хассингтри завезли новую кафельную плитку.

(Моя сестра, жертва аборта, победоносно ухмыльнулась мне в лицо.)

— Майкл?

— Да, Хелена?

— Я подумала, что, может быть, у нас получится заглянуть в салон к Лоренцо Хассингтри по дороге в Вустер. У него новые плитки. Просто исключительные.

— Без сомнения, Лоренцо Хассингтри заломит за них исключительную цену, из соображений гармонии.

— Нам все равно платить за работу, так почему бы не сделать все как следует? Мне уже стыдно перед людьми за нашу кухню.

— Хелена, с какой стати…

Джулия иногда раньше папы и мамы успевает учуять их ссору.

— Можно выйти из-за стола?

— Милая, у нас карамельный пудинг на десерт. «Ангельский восторг»! — Кажется, мама по-настоящему обиделась.

— Да-да, просто объеденье, но можно я съем свою порцию вечером? Меня ждут Роберт Пил и просвещенные виги. И вообще, Тварь мне весь аппетит отбил.

— Аппетит тебе отбили шоколадные конфеты, которые вы с Кейт Элфрик жрете коробками, — парировал я.

— А куда, интересно, девался шоколадный апельсин? А, Тварь?

— Джулия! — мама вздохнула. — Пожалуйста, не называй так Джейсона. В конце концов, у тебя только один брат.

— На одного больше, чем нужно, — заявила Джулия и встала.

Тут папа что-то вспомнил.

— Кто из вас заходил ко мне в кабинет?

— Только не я, папа! — Джулия зависла в дверях, почуяв кровь. — Должно быть, это мой честный, милый, послушный младший братик.

Откуда он знает?

— Я задал простой вопрос.

Значит, у него есть улики. Единственный известный мне взрослый, который пытается блефовать в разговорах с детьми, это мистер Никсон, наш директор школы.

Карандаш! Когда Дин позвонил в дверь, я, наверно, оставил карандаш в точилке. Чертов Дурень.

— У тебя телефон звонил и никак не останавливался, минут пять, честно, так что я…

— Каково правило относительно моего кабинета? — мой рассказ папе явно был не интересен.

— Но я подумал, это может быть что-то важное, поэтому я взял трубку и стал… — Висельник перехватил слово «слушать», — и там кто-то был, но…

Отец жестом скомандовал «СТОП!»

— Я, кажется, задал простой вопрос.

— Да, но…

— Какой вопрос я тебе задал?

— «Каково правило относительно моего кабинета?»

— Верно.

Папа иногда похож на ножницы. Щелк, щелк, щелк.

— Так почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

Тут Джулия сделала странный ход.

— Вот забавно.

— Я не вижу, чтобы кто-нибудь смеялся.

— Нет, папа, я про то, что на второй день Рождества, когда вы повезли Тварь в Вустер, у тебя в кабинете вдруг зазвонил телефон. Честно, он звонил сто лет. Я не могла заниматься. И чем больше я себе говорила, что это вовсе не «Скорая помощь» и не полиция, тем больше уверялась, что это они и есть. В конце концов я чуть с ума не сошла. У меня не было выбора. Я сказала «алло», но на том конце не ответили. Так что я повесила трубку — вдруг это маньяк.

Папа затих, но гнев у него еще не прошел.

— Вот, со мной было то же самое, — рискнул я. — Но я не сразу повесил трубку, потому что думал, может, они меня не слышат. Джулия, у тебя там в трубке ребенок не плакал?

— Так, слушайте меня, вы двое. Нечего строить из себя частных сыщиков. Если какой-то шутник обрывает нам телефон, я не хочу, чтобы кто-либо из вас отвечал. Что бы ни случилось. Если эти звонки повторятся, просто выдерните аппарат из розетки. Ясно?

Мама все это время сидела молча. Что-то тут очень не так.

— ВЫ МЕНЯ СЛЫШАЛИ? — Папины слова были как кирпич, брошенный в окно. Мы с Джулией подскочили.

— Да, папа.

* * *

Мама, папа и я съели «Ангельский восторг» в полном молчании. Я не осмеливался даже глаза поднять на родителей. Я не мог попроситься из-за стола, потому что Джулия уже пошла с этой карты. Понятно, почему я оказался в немилости, но почему родители друг с другом не разговаривают? Проглотив последнюю ложку «Ангельского восторга», папа сказал:

— Очень вкусно, Хелена, спасибо. Мы с Джейсоном вымоем посуду — да, Джейсон?

Мама только издала не-звук и ушла наверх.

Папа принялся мыть посуду, мурлыча себе под нос не-песенку. Я составил грязные тарелки на окно, соединяющее гостиную с кухней, а потом пошел на кухню вытирать мытую посуду. Мне следовало бы заткнуться, но я думал, что день еще можно спасти и превратить в обычный, безопасный и нормальный, стоит только найти нужные слова.

— А соловьи, — Висельник просто обожает ставить мне подножки на этом слове, — бывают в январе? А, папа? Мне сегодня утром показалось, что я слышал одного. В лесу.

Папа тер сковородку железной мочалкой.

— Откуда я знаю?

Я не отставал. Обычно папа любит поговорить о природе и всяком таком.

— Ну тогда, в хосписе у дедушки. Ты сказал, что это соловей.

— А. Надо же, ты запомнил.

Папа уставился в окно на задний двор и увешанный сосульками летний домик. Потом издал такой звук, словно участвовал в конкурсе «Самый несчастный человек года-1982».

— Сосредоточься лучше на стаканах, Джейсон, а то непременно уронишь.

Папа включил радио, второй канал, чтобы послушать прогноз погоды, и принялся кромсать ножницами «Правила дорожного движения» редакции 1981 года. Папа купил «Правила дорожного движения» редакции 1982 года в тот же день, как они вышли. Сегодня на большей части Британских островов температура упадет намного ниже нуля. Водителям в Шотландии и северной части Англии следует быть осторожными, так как на дорогах гололедица, а жителям срединных графств надо повсеместно ждать больших массивов замерзающего тумана.

* * *

Я ушел к себе наверх и поиграл в «Жизнь», но играть самому с собой оказалось неинтересно. К Джулии пришла подружка, Кейт Элфрик, чтобы делать уроки вместе. На самом деле они только сплетничали о том, кто из шестого класса[1] с кем гуляет, и ставили синглы группы «Полис». Мои сто тысяч бед все время всплывали у меня в голове, как трупы в затопленном городе. Папа и мама за обедом. Висельник мало-помалу оккупирует весь алфавит. Если так пойдет и дальше, мне придется учить язык глухонемых. Гэри Дрейк и Росс Уилкокс. Они со мной и так никогда не дружили, но сегодня вообще сговорились против меня. И Нил Броз был с ними заодно. И наконец, у меня из головы не шла кисломордая бабка в лесу. Что все это значит?

Жаль, я не могу просочиться в какую-нибудь трещину, чтобы все проблемы остались позади. На следующей неделе мне исполняется тринадцать лет, но тринадцать, судя по всему, еще хуже, чем двенадцать. Джулия без конца стонет, как трудно жить в восемнадцать лет, но, с моей точки зрения, восемнадцать — просто эпический возраст. Никто не гонит в постель к определенному часу, карманных денег дают вдвое больше, чем мне, а свой восемнадцатый день рождения Джулия праздновала в ночном клубе «У Тани» в Вустере и пригласила тысячу друзей. «У Тани» — единственная в Европе дискотека, оборудованная ксеноновым лазером! Круть!

По Кингфишер-Медоуз проехал папа в машине — один.

Мама, скорее всего, еще у себя в комнате. Она там стала подолгу сидеть в последнее время.

Чтобы развеселиться немножко, я надел на руку дедушкины часы «Омега». На второй день Рождества папа позвал меня к себе в кабинет и сказал, что должен вручить мне одну очень важную вещь, дедушкину. Папа хранил ее, пока я не вырос достаточно, чтобы мне ее доверить. Это были часы. «Омега Симастер Де Вилль». Дедушка купил их у настоящего живого араба в порту, который называется Аден, в 1949 году. Аден — это в Аравии, когда-то он был британской территорией. Дедушка носил эти часы не снимая, всю жизнь, и даже умер в них. Но от этого часы меня не пугали, а только стали еще важнее. Циферблат у них серебряный и большой, размером с монету в 50 пенсов, но тонкий, как фишка для игры в «блошки».

— Тонкость — это признак качественных часов, — сказал папа, серьезный, как могила. — Не то что пластиковые лоханки, которые нынешние подростки цепляют себе на руки, чтобы повыставляться.

Я гениально спрятал «Омегу» — по надежности этот тайник уступает только моему другому тайнику, жестянке от бульонных кубиков под половицей. Я вырезал перочинным ножом дырку в дурацкой книжке под названием «Столярное дело для мальчиков». Она стоит у меня на полке среди настоящих книг. Джулия часто роется в моих вещах, но этот тайник она не обнаружила. Я знаю, потому что уравновесил на книжке сверху полупенсовик. Кроме того, если бы Джулия нашла этот тайник, она точно украла бы мою идею. А я проверил ее книжную полку на предмет тайников в книгах и ни одного не нашел.

Снаружи раздался звук незнакомой машины. Небесно-голубой «Фольксваген Джетта» полз вдоль тротуара, словно водитель всматривался в номера домов. Доехав до конца нашего тупика, водитель — он оказался женщиной — развернулся (при этом мотор один раз заглох), и машина удалилась по Кингфишер-Медоуз. Надо было запомнить номер — вдруг его покажут в передаче «Телефон полиции 999».

Дедушка умер последним из всех моих дедушек и бабушек, и он единственный из них, кого я помню. Хотя бы отрывочно. Я рисую мелом дорогу для игрушечных машинок на дорожке в дедовом саду. Я в доме у деда в Грейндж-овер-Сэндз, смотрю фильм про войну и пью газировку под названием «Одуванчик и лопушок».

Часы стоят — я завожу их и ставлю стрелки на три часа с минутами.

«Иди на озеро», — бормочет Нерожденный Близнец.

* * *

На тропе через лес есть узкое место, на котором, как страж, стоит вязовый пень. На этом пне сидел Подгузник. Подгузника по-настоящему зовут Мервин Хилл, но один раз мы переодевались на физкультуру, он стянул штаны, и мы увидели, что на нем надет подгузник. Ему тогда было лет девять. Грант Бэрч начал его звать Подгузником, и уже много лет его никто не зовет настоящим именем. Проще поменять глазные яблоки, чем кличку.

Короче, Подгузник качал на сгибе локтя и поглаживал что-то пушистое, лунно-серое.

— Было ницьё, стало моё. Кто насёл — белёт себе!

— Привет, Подгузник. Что это у тебя там?

У Подгузника все зубы в каких-то пятнах.

— Не показу!

— Ну ладно тебе. Мне-то покажи.

— Кит… кит… — забормотал Подгузник.

— Кит-кэт? Батончик?

Подгузник приоткрыл голову спящего котенка.

— Китька! Была ницья, стала моя.

— Ух ты. Кошка. Где ты ее нашел?

— У озела. Лано-лано утлом, когда есё никто не плисёл. Я ее сплятал, пока все иглали. Сплятал в колобке.

— А почему ты никому не показал?

— Бэлч и Ледмалли и Свиньялд у меня бы ее отоблали! Вот посему! Я ее сплятал. А тепель велнулся.

Подгузник иногда выкидывает фортели.

— Она как-то тихо сидит, а?

Подгузник молча гладил кошку.

— Мерв, ну можно я ее подержу?

— Только никому ни слова! Тогда я тебе лазлешу ее погладить. Только сними пелчатки. Они колючие.

Я снял вратарские перчатки и потянулся к котенку.

Подгузник швырнул котенком в меня.

— Она тепель твоя!

Я машинально поймал котенка.

— Твоя! — Подгузник захохотал и помчался прочь, к деревне. — Твоя!

Котенок был холодный и окоченевший, как упаковка мяса из холодильника. Я только теперь понял, что он дохлый. Я уронил котенка. Он стукнулся об землю.

— Кто насёл — белёт себе! — завопил Подгузник и затих вдали.

Двумя палочками я поднял котенка и перекинул его в заросли первых подснежников, рискнувших пробиться наверх.

Он был такой неподвижный и полный достоинства. Наверно, замерз прошлой ночью.

Мертвые существа показывают нам, какими и мы станем когда-нибудь.

* * *

Я думал, что на замерзшем озере не будет ни души, и так и оказалось. По телевизору в это время шел «Супермен-2». Я уже видел его в кинотеатре в Мальверне года три назад, когда мы туда ходили на день рождения Нила Броза. Фильм неплохой, но замерзшее озеро в моем личном распоряжении — это гораздо круче. Кларк Кент отдал свою суперсилу ради того, чтобы иметь половые сношения с Лоис Лейн на сверкающей постели. Кто согласится на такой дурацкий обмен? Ведь он умел летать! Отражал ядерные боеголовки в космос! Поворачивал время вспять, крутя Землю в обратную сторону! Не может быть, чтобы половое сношение всего этого стоило.

Я сел на пустую скамью и съел кусок ямайской имбирной коврижки, а потом вышел на лед. Конечно, когда никто не смотрел, я не упал ни разу. Я кружился и кружился, закладывая виражи против часовой стрелки, словно камень, привязанный на веревку. Нависшие над озером деревья скрюченными пальцами тянулись к моей голове. Грачи кр-кр-кричали, как старики, которые забыли, зачем пошли на второй этаж.

Это вроде транса.

* * *

День уже кончился, и небо начало превращаться в открытый космос, когда я заметил на льду другого мальчика. Он катался с той же скоростью, что и я, и по моей траектории, но все время держался на противоположном от меня конце озера. Когда я был на двенадцати часах, он был на шести. Когда я добирался до одиннадцати, он оказывался на пяти, и так далее, всегда в самой дальней точке. Я решил, что это может быть Ник Юэн — он был такой, приземистый. Но странное дело: стоило мне вглядеться в этого мальчишку больше чем на секунду, и его съедали какие-то темные пятна. В первые несколько раз я решил, что он ушел домой. Но стоило мне сделать полкруга по озеру, как он возникал снова. Я его видел краем глаза. Один раз я покатил напрямую через озеро, чтобы его перехватить, но он исчез, не успел я добраться и до острова в середине. Когда я вернулся на орбиту, идущую по окружности озера, мальчик опять появился.

«Беги домой! — кричал у меня в голове Глист. — Что, если он — привидение?»

Мой Нерожденный Близнец терпеть не может Глиста. «Что, если он — привидение?»

— Ник? — крикнул я. Голос прозвучал как будто в комнате. — Ник Юэн?

Мальчик продолжал катиться.

— Ральф Бредон? — крикнул я.

Ответ долетел до меня только через полный оборот по орбите.

«Мальчишка мясника».

Если бы врач сказал мне, что мальчик на озере — моя выдумка, а его слова прозвучали только у меня в голове, я бы не стал спорить. Если бы Джулия сказала мне, что я сам себя убедил в присутствии Ральфа Бредона, чтобы счесть себя особенным, я бы не стал спорить. Если бы какой-нибудь мистик сказал мне, что в один конкретный момент в одной конкретной точке пространства может, как антенна, принимать слабые сигналы от уже не существующих людей, я бы не стал спорить.

— Каково там? — крикнул я. — Холодно, наверно?

Ответ долетел до меня только через еще один оборот по орбите.

«К холоду привыкаешь».

Может, дети, утонувшие в озере за многие годы, сердятся, что я бегаю у них по крыше? Может, они хотят, чтобы к ним попадали все новые дети? Для компании? Может, они завидуют живущим? Даже мне?

Я крикнул:

— Ты можешь мне показать? Показать, каково там?

В небесное озеро вплыла луна.

Мы сделали один оборот по орбите.

Призрачный мальчишка был все еще тут — он несся по льду, пригибаясь, совсем как я.

Мы сделали еще один оборот по орбите.

Сова или что-то такое пропорхнуло низко надо льдом.

— Эй! — крикнул я. — Ты меня слышал? Я хотел узнать, каково…

Лед смахнул меня с ног. Хаотическую долю секунды я висел в воздухе на совершенно неправдоподобной высоте. Как Брюс Ли в каратешном ударе — вот так высоко. Я знал, что мягкой посадки не выйдет, но все равно не ожидал, что будет так больно. Трещина пробежала по всему телу, от щиколотки до челюсти, до костяшек пальцев, как ледяной кубик, брошенный в теплый лимонад. Нет, больше, чем ледяной кубик. Зеркало, брошенное на землю с высоты «Скайлэба». И место, где оно ударилось о землю, распавшись на кинжалы, шипы и невидимые занозы — это и была моя щиколотка.

Я завертелся на льду и остановился, дрожа, у берега.

Несколько секунд я только и мог что лежать, купаясь в сверхъестественной боли. Даже Великанский Стог[2] на моем месте заскулил бы.

— Чертова сука! — выдохнул я, чтобы не заплакать. — Сука, сука, сука!

Сквозь острые, как кремневые осколки, деревья едва доносился слабый шум с шоссе, но мне туда было не добрести. Я попробовал встать, но плюхнулся на задницу, морщась от нового приступа боли. Я не мог двинуться. Если я здесь останусь, то умру от воспаления легких. Я не знал, что делать.

* * *

— Опять ты, — вздохнула кислая бабка. — Мы так и думали, что ты скоро опять заявишься.

— Мне больно, — голос меня не слушался. — Я повредил ногу.

— Вижу.

— Так больно, что я сейчас умру.

— Да уж наверно.

— Можно я только позвоню от вас папе, чтобы он меня забрал?

— Мы не любим телефонов.

— А вы не могли бы сходить и позвать кого-нибудь? Пожалуйста!

— Мы никогда не выходим из дома. Ночью-то. Здесь-то.

— Пожалуйста! — боль накрывала и трясла меня, как будто я был под водой, и голос вышел громкий, как электрогитара. — Я не могу идти.

— Я понимаю в костях и суставах. Зайди-ка в дом.

В доме было холоднее, чем снаружи. У меня за спиной скользнула на место задвижка и повернулась ручка замка.

— Пошел-пошел, — произнес голос кислой бабки, — пошел вперед, в гостиную. Я приду сразу, как приготовлю, чем тебя лечить. Но что бы ты там ни делал, веди себя тихо. Ты очень пожалеешь, если разбудишь моего брата.

— Хорошо… — я отвел взгляд. — Где у вас гостиная?

Но в темноте зашаркало, и кислая бабка исчезла.

Далеко в другом конце коридора виднелось лезвие мутного света, и я похромал туда. Одному Богу известно, как я пришел сюда на раздробленной лодыжке от замерзшего озера по кривой, бугрящейся корнями тропе. Но как-то, должно быть, пришел, раз я здесь. Я проковылял мимо лестницы. На нее падал приглушенный лунный свет, и я разглядел старую фотографию на стене. Подводная лодка в каком-то порту, судя по виду — где-то в Арктике. Экипаж стоит на палубе, салютует. Я побрел дальше. Лезвие света никак не приближалось.

* * *

Гостиная была чуть больше большого гардероба и вся набита музейным барахлом. Пустая клетка для попугая, валки для отжима белья, огромный комод, коса. И всякий мусор. Гнутое велосипедное колесо и одна футбольная бутса, покрытая закаменевшим илом. Пара древних коньков висела на вешалке для пальто. Здесь не было ни одного современного предмета. И камина тоже не было. Ничего электрического, кроме побуревшей голой лампочки. Волосатые растения высовывали беловатые корни из крохотных горшков. Боже, как холодно! Диван промялся подо мной, выпуская из себя звук «ссссс». Из гостиной вел еще один дверной проем, завешенный занавеской из бус. Я попытался найти позу, в которой щиколотка болела бы меньше, но не вышло.

Наверно, прошло какое-то время.

Кислая бабка держала в одной руке фарфоровую миску, а в другой — мутный стакан.

— Снимай носок.

Щиколотка раздулась, ступня висела мертвым грузом. Кислая бабка подставила мне под икру табуретку и встала на колени рядом. Ее платье шуршало. Это был единственный звук в комнате, если не считать звона крови у меня в ушах и моего прерывистого дыхания. Бабка сунула руку в миску и принялась размазывать по моей щиколотке кашу, похожую на хлебный мякиш.

Щиколотка вздрагивала.

— Это компресс. — Бабка ухватила поудобнее мою ногу. — Чтобы снять отек.

Компресс покалывал, но боль не унималась, и еще я изо всех сил сопротивлялся холоду. Кислая бабка вымазала всю кашу мне на щиколотку, и каша схватилась, как клей. Бабка сунула мне мутный стакан.

— Выпей.

— Оно пахнет… марципаном.

— Не нюхай. Пей.

— Но что это?

— Это снимает боль.

По ее лицу я понял, что выбора у меня нет. Я осушил стакан одним глотком, как пьют микстуру магнезии. Жидкость была густая, как сироп, без особого вкуса.

— А ваш брат спит наверху? — спросил я.

— А где же ему быть, Ральф? А теперь тсссс.

— Я не Ральф, — сообщил я, но она как будто не слышала. Я бы прояснил это явное недоразумение, но потребовалось бы много сил, а теперь, когда я перестал двигаться, я уже больше не мог бороться с холодом. Странное дело: как только я сдался, меня окутала дивная сонливость и словно потянула вниз. Я представил себе маму, папу и Джулию — как они сидят дома на диване и смотрят по телевизору «Волшебство Пола Дэниелса», но их лица растаяли и уплыли, как отражения на выпуклой стороне ложки.

* * *

Я проснулся — холод будто растолкал меня. Я не знал, где я, кто я и когда я. Уши болели, как будто их кто-то откусил, и я видел в воздухе свое дыхание. На табуретке стояла фарфоровая миска, а моя щиколотка была покрыта какой-то жесткой губчатой коркой. Тут я все вспомнил и сел. Нога уже не болела, но в голове что-то было не так, как будто в нее залетела ворона и не могла вылететь обратно. Я обтер щиколотку засморканным носовым платком. Чудно: ступня прекрасно вертелась, излеченная, словно по волшебству. Я натянул носок, обулся, встал и осторожно перенес вес на поврежденную ногу. В ней слабо кольнуло, но я это почувствовал только потому, что изо всех сил прислушивался.

— Ау? — крикнул я через занавеску из бус.

Ответа не было. Я прошел сквозь сухо щелкающие бусы в крохотную кухоньку с каменной раковиной и огромной печью. В ней поместился бы ребенок. Дверца печки была оставлена открытой, но внутри было темно, как в треснутой гробнице в подземелье под церковью Св. Гавриила. Я хотел поблагодарить кислую бабку за то, что она вылечила мне ногу.

«Проверь лучше, открывается ли задняя дверь», — предостерег Нерожденный Близнец.

Дверь не открывалась. И подъемное окно в морозных узорах — тоже. Его задвижки и петли были давным-давно закрашены сверху, и даже для того, чтобы слегка сдвинуть раму вверх, понадобилось бы зубило. Интересно, сколько времени. Я попытался разглядеть циферблат дедушкиной «Омеги», но в кухоньке было слишком темно. А если сейчас поздний вечер? Я приду домой, а ужин будет ждать меня на столе под жаропрочной стеклянной миской. Папа и мама взбесятся, если я не вернусь к ужину. А если уже за полночь? Вдруг они обратились в полицию? Господи. А что, если я проспал целый короткий день и сейчас уже следующая ночь? «Мальверн-газеттир» и «Мидлэндс тудей» уже напечатали мою школьную фотографию и обращение к возможным свидетелям. Господи. Подгузник наверняка сообщил, что видел меня у замерзшего озера. Может, меня уже там ищут с аквалангами.

Это какой-то дурной сон.

Но все оказалось еще гораздо хуже. Вернувшись в гостиную, я посмотрел на дедушкину «Омегу» и увидел, что времени нет. «Не-е-ет!» — проскулил я. Стекло, часовая стрелка, минутная — все исчезло. Осталась только гнутая секундная стрелка. Наверно, это случилось, когда я упал на лед. Корпус часов треснул, и начинка лезла наружу.

Дедушкины часы сорок лет шли секунда в секунду.

Я прикончил их меньше чем за две недели.

* * *

Шатаясь от ужаса, я прошел по коридору и просипел, глядя на верх кривой лестницы:

— Ау?

Темнота и безмолвие, как ночью в ледниковый период.

— Мне надо идти!

Я боялся из-за раздавленных часов и боялся оставаться в этом доме, но все же не осмеливался кричать, чтобы не разбудить этого самого брата.

— Мне пора домой, — произнес я чуть погромче. Ответа не было. Я решил попросту выйти через переднюю дверь. Потом вернусь при свете дня и поблагодарю бабку. Задвижки легко отъехали в сторону, но старомодный замок не поддавался. Он не откроется без ключа. Ничего не поделаешь. Надо идти наверх, будить бабку, брать у нее ключ, а если она разозлится — что ж тут. Я должен, должен что-то сделать, исправить катастрофу с часами. Одному богу известно, что, но внутри Дома в лесах я этого точно сделать не смогу.

Лестница оборачивалась вокруг себя и становилась все круче. Скоро мне пришлось цепляться за ступеньки руками, чтобы не упасть. Как, ради всего святого, бабка, похожая на шахматную ладью в своем негнущемся платье, лазит по этой лестнице? Наконец я вылез на крохотную площадку с двумя дверями. Через окошко-щель брезжил свет. Одна из этих дверей должна быть бабкина. Вторая, стало быть, брата.

«Левая — волшебная». Я схватился за круглую железную ручку левой двери. Она высосала все тепло из кисти, потом из всей руки, из всей моей крови.

Скрич-скрач.

Я замер.

Скрич-скрач.

Жук-древоточец? Крыса на чердаке? Труба потрескивает, замерзая?

Из какой комнаты доносится это «скрич-скрач»?

Я повернул круглую железную ручку, и раздался хитрый, словно закрученный, скрип.

* * *

Сквозь кружевную занавеску со снежинками лунный свет словно пудрой осыпал чердачную комнату. Я угадал. Кислая бабка лежала под лоскутным одеялом — неподвижно, как мраморная герцогиня на крышке саркофага. На тумбочке у кровати стояла банка со вставной челюстью. Я прошаркал к кровати по корявому полу. Мысль о том, что надо будить бабку, меня пугала. Что, если она про меня забыла и решит, что я пришел ее убить, начнет звать на помощь и ее хватит кондрашка? Волосы рассыпались по впавшему лицу, как водоросли. Каждые десять-двадцать сердцебиений изо рта бабки вылетало облачко дыхания. Если бы не это, невозможно было бы поверить, что она из плоти и крови, как я.

— Вы меня слышите?

Нет, придется ее трясти.

Я потянулся к ее плечу — моя рука прошла половину расстояния, когда «скрич-скрач» послышался снова, глубоко в недрах бабки.

Это не храп. Это предсмертный хрип.

Пойти в другую спальню. Разбудить ее брата. Нужно вызвать «Скорую». Нет. Разбить окно и выбраться из дома. Побежать к Айзеку Паю в «Черный лебедь» за помощью. Нет. Тебя первым делом спросят, что ты делал в Доме в чаще. Что ты скажешь? Ты даже не знаешь, как зовут эту женщину. Слишком поздно. Она умирает, вот прямо сейчас умирает. Я не сомневался. «Скрич-скрач» набирал силу, звучал громче, насекомее, острее, кинжальнее.

Трахея бабки выпирает, пока душа выдавливается из сердца.

Изработанные глаза распахиваются, словно кукольные — черные, стеклянистые, испуганные.

Из черного провала рта вылетает молния.

В воздухе висит безмолвный рев.

Мне уже никуда не уйти.


Висельник

Тьма, свет, тьма, свет, тьма, свет. Дворники «Датсуна» даже на максимальной отметке не справляются с дождем. Когда навстречу пролетают огромные многоосные грузовики, на лобовом стекле взбивается пена. Видимость, как в автомойке — я едва-едва разглядел два военных радара, крутящихся с немыслимой скоростью. Ждут, когда на нас обрушится вся мощь войск Варшавского договора. Мы с мамой почти всю дорогу молчим. Частично, думаю, из-за того, куда она меня везет. (Часы на приборной доске показывают 16:05. Ровно через семнадцать часов состоится моя публичная казнь.) Мы остановились перед светофором на переходе, где надо нажимать на кнопочку, у закрытого косметического салона, мама спросила, как прошел мой день, и я ответил «Ничего». Я в ответ спросил, как прошел ее день, и она сказала: «Спасибо, хорошо — я смогла реализовать свое искрометное творческое начало и теперь испытываю чувство глубокого удовлетворения». Мама умеет быть убийственно саркастичной, хотя меня за это ругает.

— Тебе кто-нибудь подарил валентинку?

Я сказал, что нет, но даже если бы и подарили, я все равно сказал бы маме, что нет. (Точнее, мне пришла одна, но я ее выкинул. На ней было написано «Пососи у меня» и стояла подпись «Бест Руссо», хотя почерк скорее смахивал на Гэри Дрейка.) Данкен Прист получил четыре штуки. Нил Броз — семь (во всяком случае, он так сказал). Энт Литтл выведал, что Ник Юэн получил двадцать. Я не стал спрашивать маму, досталась ли ей валентинка. Папа говорит, что День святого Валентина, День матери, День безрукого вратаря и тому подобное — все это изобрели производители поздравительных открыток и шоколадных конфет.

В общем, мама высадила меня у светофора в Мальверн-Линк, возле поликлиники. Я забыл свой дневник в бардачке машины, и если бы свет не сменился на красный, мама бы так и уехала к Лоренцо Хассингтри с моим дневником. (Джейсон — не особенно крутое имя, но если бы в нашу школу забрел какой-нибудь Лоренцо, его бы сожгли бунзеновскими горелками до смерти.) Надежно спрятав дневник в сумку, я пересек залитую водой стоянку машин при поликлинике, прыгая с одного сухого места на другое, как Джеймс Бонд, несущийся по спинам крокодилов. У входа ошивалась пара ребят из второго или третьего класса школы имени Дайсона Перринса. Они увидели, что на мне форма враждебной школы. Если верить Питу Редмарли и Гилберту Свинъярду, каждый год все четвероклассники Дайсона Перринса и четвероклассники нашей школы вместо уроков встречаются в тайном месте, огороженном кустами, на Пулбрукском общинном лугу для драки стенка на стенку. Кто струсит, тот педик, а кто стукнет учителям, тот покойник. И три года назад Плуто Ноук треснул их самого крутого пацана так, что тому в больнице пришивали челюсть обратно. И он до сих пор ест только жидкое через соломинку. К счастью, дождь был такой сильный, что парни из Дайсона Перринса не стали со мной связываться.

* * *

Я пришел уже второй раз в этом году, поэтому хорошенькая девушка в регистратуре клиники меня узнала.

— Джейсон, я сейчас вызову миссис де Ру. Присядь пока.

Эта девушка мне нравится. Она знает, зачем я здесь, и потому не заводит со мной бессмысленных разговоров, которые только вытащат на свет мою проблему. В вестибюле пахнет дезинфекцией и нагретой пластмассой. Люди, которые тут сидят и ждут приема у врача, обычно выглядят вполне нормально, как будто у них нет ничего серьезного. Но и у меня нет ничего такого, во всяком случае с виду. Мы сидим очень близко друг к другу, но о чем нам говорить, кроме темы, на которую никто из нас говорить не хочет: «Так почему вы здесь?» Одна бабка вязала. Спицы сплетали шум дождя с пряжей. Мужчина со слезящимися глазками, похожий на хоббита, раскачивался взад-вперед. Женщина с проволочными вешалками вместо костей сидела и читала «Великое путешествие кроликов». В вестибюле есть клетка для младенцев, с кучей обсосанных игрушек, но сегодня она пустовала. Зазвонил телефон, и хорошенькая регистраторша взяла трубку. Наверно, это была какая-нибудь подружка, потому что регистраторша прикрыла трубку и рот рукой и понизила голос. Господи, как я завидую людям, которые могут говорить, что им вздумается, как только оно в голову придет, не проверяя предварительно, нет ли там запинательных слов. Часы со слоненком Дамбо выстукивали: «зав-тра ско-ро при-дет, по-зор с со-бой при-не-сет, те-бе до трех не со-счи-тать, на-чни о-пять, о-пять, о-пять». (Четверть пятого. Мне осталось жить шестнадцать часов пятьдесят минут.) Я взял потрепанный журнал «Нэшнл джиогрэфик». В нем была статья про то, как одна американка научила шимпанзе разговаривать на языке глухонемых.

* * *

Большинство людей думают, что заикаться и запинаться — это одно и то же. На самом деле это такие же разные вещи, как запор и понос. Заикание — это когда ты произносишь первую часть слова, но не можешь удержаться и повторяешь ее много раз. Вот так: «За-за-за-за-ика». А запинание — это когда ты произносишь первый кусок слова и застреваешь. Вот так: «За… ПИНка!» Я запинаюсь, и именно поэтому хожу к миссис де Ру. (Ее на самом деле так зовут. Фамилия у нее голландская, а не австралийская, хоть и рифмуется с «кенгуру».) Я начал к ней ходить пять лет назад, когда было засушливое лето и Мальвернские холмы все побурели. Как-то в школе мисс Трокмортон играла с нами в «виселицу» на классной доске. В окно вливались струи солнечного света. На доске было написано:

СО-О-ЕЙ

Любой дебил угадал бы это слово, так что я поднял руку. Мисс Трокмортон кивнула мне, и этот момент разделил мою жизнь на две эпохи: до прихода Висельника и после. Слово «соловей» билось у меня в черепе, но никак не вылезало. Я сказал «с», но чем сильнее выдавливал из себя остальное, тем сильнее затягивалась петля. Помню, как Люси Снидс зашептала на ухо Анджеле Буллок и обе захихикали в кулачок. Помню, как удивленно смотрел на меня Робин Саут. Я бы отреагировал точно так же, если бы такое творилось с кем-нибудь другим. Когда человек запинается, у него выпучиваются глаза, он багровеет и трясется, как участники матча по армрестлингу, когда силы равны, а губы хлопают, как у рыбы, бьющейся в сети. Должно быть, со стороны это выглядит забавно.

Мне, впрочем, было не до смеха. Мисс Трокмортон ждала. Весь класс ждал. Ждали все до единой вороны и все пауки в Лужке Черного Лебедя. Каждое облако в небе, каждая машина на шоссе, даже миссис Тэтчер в Палате общин — все замерли, прислушиваясь, наблюдая и думая: «Что такое творится с Джейсоном Тейлором?»

Но несмотря на весь мой шок, страх, удушье и стыд, несмотря на то, что я выглядел полнейшим калекой, несмотря на то, что я ненавидел себя за неспособность произнести обычное слово на своем родном языке, я не смог сказать «соловей». В конце концов мне пришлось выдавить из себя «Не могу сказать», и мисс Трокмортон сказала: «Понятно». Ей действительно было все понятно. В тот же вечер она позвонила моей маме, и через неделю меня повели на прием к миссис де Ру, логопеду из поликлиники в Мальверн-Линк. Это было пять лет назад.

Должно быть, как раз в это время (может быть, в тот самый день) мое запинание приняло облик Висельника. Щучьи губы, сломанный нос, брыли как у носорога, красные глазки (потому что он никогда не спит). Я представил себе, как он стоит над новорожденными младенцами в Престонской больнице и водит пальцем, бормоча считалочку — выбирает себе добычу. Он касается моих расслабленных губ и бормочет: «Моё». Но лучше всего я знаю не лицо его, а руки. Его змеистые пальцы, что проникают в мой язык и сжимают горло, чтобы я уж точно не мог ничего сказать. Он всегда больше всего любил слова на «С». Когда мне было семь, я боялся вопроса «Сколько тебе лет?». В конце концов я начал в ответ показывать семь пальцев, как будто в шутку. Но я знаю, что собеседники всегда думали: «Вот дебил, почему нельзя просто сказать?» Висельник любил и слова на «У», но в последнее время охладел к ним и переключился на «П». Это очень плохо. Загляните в любой словарь: слов на «П» там больше всего. На «П» и «С» начинаются в общей сложности двадцать миллионов слов. После того, что русские начнут атомную войну, я больше всего боюсь, что Висельник заинтересуется словами на «Д», потому что тогда я даже свое собственное имя перестану выговаривать. Придется официально менять имя по документам, но папа мне этого никогда не позволит.

Единственный способ перехитрить Висельника — заранее обдумывать каждую фразу, и если в ней окажется запинательное слово, менять его на другое. Конечно, все это надо делать так, чтобы собеседник ни о чем не догадался. Я читаю словари — это помогает совершать финты и увертки, но нужно еще помнить, с кем разговариваешь. (Например, если бы я говорил с другим тринадцатилетним парнем и сказал бы «меланхоличный», чтобы не запнуться на слове «печальный», меня подняли бы на смех, потому что детям не положено использовать взрослые слова вроде «меланхоличный». Во всяком случае, в общеобразовательной школе Аптона-на-Северне не положено.) Другая стратегия — говорить «э-э-э», чтобы выиграть время: может быть, Висельник отвлечется и тебе удастся контрабандой протащить наружу заветное слово. Но если все время говорить «э-э-э», будешь выглядеть как полный дебил. И наконец, если учитель задает тебе прямой вопрос, ответ на который — запинательное слово, то лучше притвориться, что не знаешь ответа. Я так делал бесчисленное количество раз. Иногда учителя в ответ слетают с катушек (особенно если они только что пол-урока объясняли как раз эту тему), но я на все готов, лишь бы не получить звание «школьного заики».

До сих пор я кое-как выворачивался, но завтра утром в пять минут десятого окажусь в безвыходном положении. Мне придется встать на виду у Гэри Дрейка и Нила Броза и всего класса и читать вслух из книги мистера Кемпси «Простые молитвы для сложного мира». В тексте будут десятки запинательных слов, которые я не смогу заменить, и не смогу притвориться, что не знаю их, потому что вот они — напечатаны прямо на странице. Пока я буду читать, Висельник будет радостно забегать вперед, подчеркивая все свои любимые слова на «П» и на «С» и бормоча мне в ухо: «Ну-ка, Тейлор, попробуй выжать из себя это словечко!» Я знаю, что на глазах у Гэри Дрейка, Нила Броза и всего класса Висельник просто раздавит мне горло в кашу, изувечит язык, скомкает лицо. Хуже, чем у Джоуи Дикона.[3] Я буду запинаться так, как никогда в жизни еще не запинался. К четверти десятого моя тайна разнесется по всей школе, как ядовитый газ во время химической атаки. К концу первой перемены мне уже будет незачем жить на свете.

Вот самая чудовищная история, какую я когда-либо слышал. Пит Редмарли поклялся могилой своей бабушки, что это правда, значит, наверно, все на самом деле так и было. Один мальчик в шестом классе сдавал экзамены. У него были ужасные родители, которые все время на него давили, чтобы он учился только на «отлично», и когда этот мальчик пришел на экзамен, он просто сломался и даже не смог понять ни одного вопроса. И вот что он сделал: взял из пенала две шариковые ручки «Бик», наставил острыми концами себе на глаза, встал и со всей силы ударил головой о парту. Прямо в экзаменационном классе. Ручки проткнули ему глазные яблоки и вошли так глубоко, что из глазниц торчали только пеньки длиной в дюйм, и с них капало. Директор школы, мистер Никсон, замял дело, так что оно не попало ни в газеты, никуда. Ужасная, тошнотворная история, но лучше я убью Висельника таким образом, чем позволю ему убить меня завтра утром.

Я серьезно.

* * *

Подошвы туфель миссис де Ру громко стучат, поэтому я всегда знаю, когда она за мной идет. Ей сорок лет, а может, чуть больше; у нее волнистые волосы бронзового цвета, она носит крупные серебряные броши и одежду в цветочек. Миссис де Ру отдала хорошенькой регистраторше папку, неодобрительно цокнула языком при виде дождя за окном и сказала: «Никак, муссоны разгулялись в темных дебрях Вустершира!» Я согласился, что льет как из ведра, и быстро ушел с миссис де Ру. Пока другие пациенты не догадались, что со мной не так. Мы пошли по длинному коридору мимо указателей со словами вроде «Педиатрия» и «Ультразвуковое обследование». (В мой мозг никакому ультразвуку не проникнуть. Я его обману — буду перечислять в уме все спутники в Солнечной системе.)

— Февраль в этих местах ужасно мрачный, — заметила миссис де Ру. — Правда? Прямо не месяц, а какое-то утро понедельника длиной в двадцать восемь дней. Уходишь из дому — темно, возвращаешься — опять темно. А в такие дождливые дни живешь как будто в пещере за водопадом.

Я рассказал миссис де Ру то, что слышал про эскимосских детей — как они проводят время под лампами искусственного солнечного света, чтобы не болеть цингой, потому что на Северном полюсе зима длится большую часть года. Я посоветовал миссис де Ру купить лежак с лампами для загара, как в солярии. Она сказала, что подумает.

Мы прошли мимо кабинета, где воющему младенцу только что сделали укол. В следующем кабинете девушка возраста Джулии сидела в инвалидном кресле. Вместо одной ноги у нее ничего не было. Эта девушка наверняка согласилась бы взять мое запинание, лишь бы ей вернули ногу. Интересно, неужели нам, чтобы быть счастливыми, нужно чужое несчастье. Впрочем, это работает в обе стороны. После завтрашнего утра люди будут при виде меня думать: «Может, я и сижу в дерьме, но мне хотя бы не приходится быть на месте Джейсона Тейлора. Я хотя бы разговаривать умею».

* * *

Февраль — любимый месяц Висельника. Ближе к лету он впадает в спячку до осени, и я начинаю говорить получше. Надо сказать, что пять лет назад, после первой серии посещений миссис де Ру, ко времени, когда у меня началась сенная лихорадка, все решили, что мое запинание прошло. Но в ноябре Висельник просыпается опять, вроде Джона Ячменное Зерно наоборот. К январю он уже как новенький, и я снова начинаю ходить к миссис де Ру. В этом году Висельник злобствует как никогда. Две недели назад у нас гостила тетя Алиса, и как-то вечером я переходил лестничную площадку и услышал, как тетя внизу говорит маме:

— Честное слово, Хелена, ты вообще собираешься делать что-нибудь с его заиканием? Это же социальное самоубийство! Я никогда не знаю, то ли закончить за него фразу, то ли так и оставить в подвешенном состоянии.

Подслушивать страшно интересно, потому что узнаешь, что люди на самом деле про тебя думают. Но иногда от подслушивания портится настроение — по той же самой причине. Когда тетя Алиса уехала обратно в Ричмонд, мама усадила меня для разговора и сказала, что, наверно, мне не повредит снова сходить к миссис де Ру. Я согласился, потому что и сам хотел, но не просил об этом, потому что мне было стыдно, и еще потому что, когда я говорю о своем запинании, оно становится более настоящим.

* * *

В кабинете у миссис де Ру пахнет растворимым «Нескафе». Она беспрестанно пьет «Нескафе голд». У нее в кабинете два продавленных дивана, один ковер цвета желтка, пресс-папье в виде драконьего яйца, игрушечная многоэтажная автомобильная стоянка фирмы «Фишер-прайс» и огромная зулусская маска из Южной Африки. Миссис де Ру родилась в Южной Африке, но в один прекрасный день правительство велело ей покинуть страну в двадцать четыре часа, или ее посадят в тюрьму. Не потому, что миссис де Ру сделала что-то плохое, а потому, что правительство в Южной Африке так поступает с людьми, которые не согласны, что цветных надо сгонять в резервации, в глиняные хижины с соломенными крышами, без школ, больниц и работы. Джулия говорит, что южноафриканская полиция иногда не заморачивается с тюрьмами, а просто сбрасывает людей с крыши высотного здания и говорит, что они пытались бежать. Миссис де Ру и ее муж (он индиец, нейрохирург) сбежали на джипе в Родезию, но все имущество им пришлось оставить. Правительство забрало его себе. (Я все это знаю из интервью, которое миссис де Ру дала «Мальверн-газеттир».) Когда у нас зима, в Южной Африке лето, поэтому февраль у них — чудный жаркий месяц. У миссис де Ру до сих пор остался забавный акцент. Вместо «да» она говорит «до».

— Ну что, Джейсон? Как дела?

Обычно когда у тебя спрашивают, как дела, в ответ ожидают услышать только «Спасибо, хорошо», но миссис де Ру на самом деле интересно, как у меня дела. Поэтому я рассказал ей про завтрашний классный час. Мне почти так же стыдно говорить про свое запинание, как собственно запинаться, но к разговорам с миссис де Ру это не относится. Висельник знает, что с ней шутки плохи, поэтому в ее присутствии делает вид, что его нет. Это хорошо — значит, я все-таки способен разговаривать как нормальный человек, но и плохо — как миссис де Ру побьет Висельника, если он все время от нее прячется?

Миссис де Ру поинтересовалась, не просил ли я мистера Кемпси дать мне освобождение на несколько недель. Я сказал, что уже просил, и вот что он ответил: «Тейлор, каждому из нас в один прекрасный день придется взглянуть в лицо своим демонам, и для тебя настал этот день». На классных часах все ученики читают по очереди, по алфавиту. Мы дошли до буквы «Т», а раз моя фамилия Тейлор, значит, наступила моя очередь, и, по мнению мистера Кемпси, ничего не поделаешь.

Миссис де Ру издала звук, который означал «понятно».

Мы минуту помолчали.

— Как твой дневник — продвигается?

Дневник — это новая идея, поданная папой. Папа позвонил миссис де Ру и сказал, что, учитывая мою «тенденцию к ежегодным рецидивам», не мешало бы задавать мне побольше «домашних заданий». И миссис де Ру предложила мне вести дневник. Одну-две строчки в день. Записывать, где, когда и на каком слове я запнулся и как себя при этом чувствовал. Первая неделя выглядела так:



— Значит, скорее таблица, чем дневник в обычном понимании этого слова, — сказала миссис де Ру. (На самом деле я все это написал вчера ночью. Не то чтобы это неправда или что-то такое, это все правда, просто придуманная. Если бы я записывал каждый раз, как мне удалось обмануть Висельника, дневник скоро стал бы толще телефонного справочника.) — Очень информативно. И разлиновано чрезвычайно аккуратно.

Я спросил, следует ли продолжать вести дневник и на следующей неделе тоже. Миссис де Ру сказала, что если я перестану, мой отец будет разочарован, так что, по ее мнению, лучше продолжать.

Вслед за этим миссис де Ру достала метрогном. Метрогном — это такой перевернутый маятник, но без часов. Он отстукивает ритм. Он маленький (может быть, потому и называется «гном»). Их обычно используют, когда учатся музыке, но логопеды ими тоже пользуются. Нужно читать в такт ударам, вот так: «Вот за-жгу я па-ру свеч, ты в пос-тель-ку мо-жешь лечь, вот во-зьму я ост-рый меч, и го-лов-ка тво-я с плеч[4]». Сегодня мы читали слова на «Н», прямо из словаря, одно за другим. Под метрогном очень легко произносить слова — так же легко, как петь, но не могу же я таскать его с собой. Кто-нибудь — тот же Росс Уилкокс — скажет: «Тейлор, а это еще что за хрень?», за одну наносекунду отломит маятник и добавит: «Хлипкая штуковина».

После метрогнома я читал вслух из книги, которую миссис де Ру держит специально для меня, «З — значит Захария». Это книга про девочку по имени Энн — она живет в долине с необычной погодной системой, благодаря которой спаслась, когда случилась атомная война и вся остальная страна оказалась отравленной. Энн, может быть, вообще последний живой человек на Британских островах — она не знает. Книга просто класс, но мрачноватая. Может быть, миссис де Ру выбрала ее специально, чтобы я понял, как мне повезло по сравнению с Энн, хоть я и запинаюсь. Я запнулся только на паре слов, но это было даже незаметно, если специально не вслушиваться. Я знал, что хочет сказать миссис де Ру. «Вот видишь, ты можешь читать вслух, не запинаясь». Но есть вещи, которых не понять даже логопеду. Очень часто, даже в период самого сильного обострения, Висельник по временам позволяет мне говорить все, что угодно, даже слова на опасные буквы. Он это делает: а) чтобы дать мне надежду, что я вылечился, и потом с наслаждением эту надежду уничтожить, и б) чтобы позволить мне обмануть других ребят и сделать вид, что я нормальный, и при этом держать меня в страхе, что все откроется.

Но это еще не все. Однажды я сформулировал четыре заповеди Висельника.


Первая заповедь.

Да убоишься ты логопедов и будешь вечно прятаться от них.


Вторая заповедь.

Да будешь ты душить Тейлора, когда он боится, что начнет запинаться.


Третья заповедь.

Да застанешь ты Тейлора врасплох, когда он не боится, что начнет запинаться.


Четвертая заповедь.

Как только Тейлор получит звание «заики» в глазах всего света, да станет он твоей добычей навечно.


Когда наше время закончилось, миссис де Ру спросила меня, стал ли я меньше бояться классного часа. Она хотела, чтобы я сказал «Конечно!», но только если это будет правда. Я сказал:

— Если честно, не очень.

Потом я спросил, похоже ли запинание на прыщи — может, оно само проходит с возрастом. Или дети с заиканием — как игрушки, неправильно собранные на фабрике: так и остаются на всю жизнь ущербными. (На канале Би-би-си-1 есть комедийный сериал «Работаем круглосуточно», его показывают в воскресенье вечером. Там Ронни Баркер играет владельца лавки, который заикается так сильно, так смешно, что все зрители просто писаются от смеха. Стоит мне только вспомнить про этот сериал, и я съеживаюсь, как целлофановая обертка в огне.)

— До, — сказала миссис де Ру. — Это вопрос. А ответ на него — «по-всякому бывает». Логопедия столь же неточна как наука, сколь сложна человеческая речь. Когда мы говорим, мы используем семьдесят две мышцы. Чтобы произнести эту фразу, мой мозг только что задействовал десятки миллионов нейронных соединений. Поэтому неудивительно, что доля людей с расстройствами речи, по данным одного исследования, составляет не менее двенадцати процентов. Не жди чудодейственного исцеления. В подавляющем большинстве случаев успех приносят не попытки придушить проблему. Если ты попытаешься усилием воли уничтожить свое расстройство речи, оно лишь вернется с новой силой. Правда ведь? То, что я сейчас скажу, покажется безумием, но единственный путь — это понять свое расстройство, построить с ним рабочие отношения, уважать его, а не бояться. До, оно будет время от времени вспыхивать с новой силой, но если ты будешь знать, почему оно вспыхивает, ты научишься гасить то, что питает эти вспышки. Давно, еще в Дурбане, я дружила с человеком, который когда-то был алкоголиком. Однажды я спросила его, как он вылечился. Он ответил, что вовсе не вылечивался. «Как это?! — удивилась я. — Ведь ты не пьешь ни капли уже три года!» И мой друг сказал, что как был, так и остался алкоголиком — просто перестал пить. Вот в этом и состоит моя цель. Я помогаю людям превратиться из заик, которые заикаются, в заик, которые не заикаются.

Миссис де Ру не глупа, и все, что она говорит, очень правильно.

Только это ни шиша не поможет мне завтра на классном часе.

* * *

На ужин был пирог с мясом и почками. Против мяса я ничего не имею, но от почек меня тянет блевать. Я стараюсь глотать куски почек целиком. Раньше я тайком складывал их в карман, но это рискованно — Джулия заметила и выдала меня. Папа рассказывал маме про нового торгового агента-стажера по имени Дэнни Лоулор, работающего в новом супермаркете «Гринландия» в Рединге.

— Он только что закончил какие-то курсы менеджмента. Он ирландец до мозга костей, не хуже Урагана Хиггинса,[5] но боже мой, он не просто поцеловал «камень красноречия» в Бларни, а, должно быть, кусок от него откусил. Вот у кого язык подвешен! Я приехал в Рединг, чтобы навести порядок и дисциплину в войсках, и в это же время туда заглянул Крэйг Солт, и через пять минут он уже ел из рук у Дэнни. Помяни мое слово, этот парень будет топ-менеджером. Когда Крэйг Солт на следующий год сделает меня главным директором по продажам в Британии, я заберу с собой на повышение Дэнни Лоулора, и мне плевать, кого я при этом обойду.

— Ирландцам всегда приходилось изворачиваться и жить собственной сметкой, — сказала мама.

Папа не вспомнил, что я сегодня ходил к логопеду, пока мама не упомянула, что выписала «немаленький» чек Лоренцо Хассингтри в Мальверн-Линке. Папа спросил, что сказала миссис де Ру про его идею дневника. Я ответил, что она сочла дневник «весьма информативным», и это привело папу в замечательное настроение.

— Информативный? Да он просто незаменим! Принципы эффективного менеджмента применимы в любой области. Как я только сегодня сказал Дэнни Лоулору, любой управленец хорош ровно настолько, насколько хороши данные в его распоряжении. Без данных ты все равно что «Титаник», без радара пересекающий Атлантический океан, битком набитый айсбергами. Результат? Столкновение, катастрофа, капут.

— А разве радар не изобрели только во Вторую мировую войну? — Джулия вонзила вилку в кусок мяса. — А «Титаник», кажется, затонул еще до первой.

— Принцип, о дочь моя, универсален. Кто не ведет записи, тот не может измерять движение вперед. Это верно для розничной торговли, для преподавателей, для военных и вообще при управлении любой системой. В один прекрасный день в ходе своей блестящей карьеры в Олд Бейли ты убедишься в этом на горьком опыте и воскликнешь: «О, если б я только слушала своего старого мудрого отца! Как он был прав!»

Джулия фыркнула, как лошадь — ей это сходит с рук, потому что она Джулия. Я вот не могу так прямо сказать папе все, что думаю. Я чувствую, как невысказанное гниет у меня внутри, словно плесневелая картошка в мешке. Кто запинается, тому никогда не выиграть спор, потому что стоит только раз запнуться, и в-в-сё, з-з-з-з-заика, т-т-т-ты п-п-п-проиграл! Если я начинаю запинаться при папе, у него делается лицо, как в тот раз, когда он принес из магазина верстак «Блэк энд Деккер» и обнаружил, что в коробке не хватает пакетика с самыми важными винтами. Висельник просто обожает такое лицо.

* * *

Мы с Джулией вымыли посуду, а папа с мамой сели к телевизору смотреть гламурную новую телевикторину «Пробел-пробел» с ведущим Терри Воганом. Участники должны были отгадать пропущенное слово в предложении, и если они отгадывали то же слово, что и жюри, состоящее из всяких знаменитостей, им давали дурацкие призы, типа вешалки для кружек с развешанными на ней кружками.

Я пошел к себе наверх и начал делать домашнее задание по истории — миссис Коском задала нам про феодальную систему. Но тут меня затянуло стихотворение про мальчика, который катается на коньках по замерзшему озеру и очень хочет знать, каково быть мертвым — и он убеждает себя, что с ним разговаривает другой мальчик, когда-то утонувший в этом озере. Я отпечатал стихотворение на своей ручной пишущей машинке «Силвер Рид Илан 20». Мне очень нравится, что на ней нет цифры 1, так что приходится использовать букву «I».

Если у нас в доме случится пожар, я первым делом кинусь спасать свою пишущую машинку. Раньше это были бы дедушкины часы, но я их разбил — в чудовищном кошмаре в запертом доме в страшном сне.

Вдруг я обнаружил, что мой радиоприемник-будильник показывает 21:15. У меня осталось меньше 12 часов. По окну барабанил дождь. Ритмы метрогнома слышны в дожде и в стихах, и в человеческом дыхании, а не только в тиканье часов.

Наверху послышались шаги Джулии, пересекли ее комнату и стали спускаться по лестнице. Джулия открыла дверь гостиной и спросила у родителей разрешения позвонить Кейт Элфрик — что-то насчет домашнего задания по экономике. Наш телефон расположен в коридоре первого этажа, чтобы им было неудобно пользоваться, поэтому, если прокрасться на площадку и занять стратегическую позицию, все прекрасно слышно.

— Да, да, я получила твою валентинку, и она очень милая, но ты же знаешь, зачем я звоню! Ты сдал?

Пауза.

— Ну скажи уже, Эван! Ты сдал?

Пауза. (Кто такой Эван?!)

— Здорово! Отлично! Потрясно! Если бы ты не сдал, я бы, конечно, тебя бросила. Зачем мне бойфренд, который не умеет водить?

(Бойфренд?! Бросила?!) Сдавленный смех, пауза.

— Не может быть! Не верю!

Пауза.

Джулия застонала в нос, как она делает, когда ее одолевает мегазависть.

— Боже, ну почему у меня нету непристойно богатого дядюшки, который бы дарил мне спортивные машины?! Давай ты мне подаришь одну из своих? Ну же, у тебя их и так больше, чем нужно…

Пауза.

— А то! Давай в субботу? А, ты же учишься утром, я забыла…

Учится по утрам в субботу? Похоже, этот Эван ходит в школу «Вустерский собор». Значит, он из мажоров.

— …тогда в кафе Расселла и Доррелла. В час тридцать. Кейт меня привезет.

Хитрый смешок Джулии.

— Нет, его я точно не собираюсь приводить. Тварь по субботам прячется в склизких норах или крадучись лазит на деревья.

Открылась дверь гостиной, и коридор заполнили звуки девятичасовых новостей. Джулия тут же переключилась на голос, которым она говорит с Кейт.

— Да-да, Кейт, я поняла, но до меня все равно не доходит, как решать девятую задачу. Я лучше посмотрю перед контрольной, как ты решала. Хорошо… хорошо. Спасибо. До завтра. Спокойной ночи.

— Разобрались? — крикнул папа из кухни.

— Да, вполне, — ответила Джулия, застегивая пенал на молнию.

* * *

Джулия просто виртуозно умеет врать и юлить. Она подала документы на юридический, и ей уже предложили несколько мест в разных университетах. (Юрист-юлист… Как я этого раньше не замечал?) При мысли о том, что какой-то мальчишка будет лапать мою сестру, меня натурально тошнит, но вообще Джулия нравится многим шестиклассникам. Наверняка этот Эван — из тех самоуверенных парней, которые пользуются одеколоном «Блю Стратос» и носят туфли с острыми загнутыми носами и прическу, как у Ника Хейворда из группы «Haircut-100». Я уверен, что Эван разговаривает хорошо закругленными предложениями, которые следуют одно за другим безупречной цепочкой. Как мой двоюродный брат Хьюго. Хорошо говорить — то же самое, что командовать.

Одному богу известно, какую работу смогу делать я. Адвокатом мне не быть, это точно. В суде не позапинаешься. В классе — тоже. Если я стану учителем, ученики меня просто распнут. На свете очень мало работ, которые не требуют разговоров. Профессиональным поэтом я стать не могу — как сказала однажды мисс Липпетс, стихи не продаются. Можно пойти в монахи, но сидеть в церкви еще скучнее, чем созерцать по телевизору таблицу для настройки. Когда мы были поменьше, мама таскала нас в воскресную школу при церкви Св. Гавриила, и каждое воскресное утро превращалось в пытку скукой. Даже маме наскучило через несколько месяцев. Может, смотрителем маяка? Но все эти шторма, закаты и сэндвичи с сырной пастой… в конце концов начнешь страдать от одиночества. Впрочем, мне все равно надо привыкать к одиночеству. Какая девчонка станет гулять с парнем, который запинается? Или хотя бы танцевать с ним? Пока я выдавлю из себя «ппппппозвольте вас пппппригласить», кончится последняя песня на дискотеке. А если я начну запинаться на собственной свадьбе и не смогу даже сказать «да»?

— Ты сейчас подслушивал?

Джулия прислонилась к дверному косяку.

— Что?

— Ты прекрасно знаешь что. Ты подслушивал сейчас, когда я говорила по телефону?

— Когда это? — ответил я слишком быстро и слишком невинным голосом.

— Вообще-то, — сестра пронзила меня таким взглядом, что у меня задымилось лицо, — все, чего я от тебя прошу — это чтобы ты не лез в мои дела. По-моему, это не слишком много. Если бы у тебя были друзья и ты разговаривал с ними по телефону, я бы не стала подслушивать. Те, кто подслушивает чужие разговоры, — это не люди, а черви.

— Я не подслушивал! — вышло очень пискляво.

— А почему тогда три минуты назад твоя дверь была закрыта, а сейчас — открыта?

— Я н… — (Висельник перехватил «не знаю», так что мне пришлось, как полному калеке, оборвать предложение и начать новое.) — А тебе-то что? У меня в комнате было душно. Я ходил в туалет. Дверь открылась из-за сквозняка.

На этот раз Висельник разрешил мне сказать «сквозняк».

— Из-за сквозняка? Да, у нас на площадке просто ураган дует. Я едва на ногах стою.

— Я тебя не подслушивал!

Джулия промолчала ровно столько, чтобы дать мне понять: она знает, что я вру.

— А кто разрешил тебе брать «Abbey Road»?

Ее пластинка лежала рядом с моим паршивеньким проигрывателем.

— Ты же ее все равно не крутишь.

— Врешь, а даже если бы и не врал, это не значило бы, что она теперь твоя. Ты вот не носишь дедушкины часы. Это же не значит, что они теперь мои?

Она вошла ко мне в комнату, чтобы забрать «Abbey Road», по дороге перешагнула мою сумку «Адидас» и кинула взгляд на печатную машинку. Корчась от стыда, я попытался закрыть стихи своим телом.

— Так ты согласен, что каждый имеет право на капельку собственной тайны? — Намек был прозрачным, как треск ореховой скорлупы в щипцах. — Если я увижу на этой пластинке хоть одну царапину, считай себя покойником.

* * *

Но через потолочное перекрытие послышалась не «Abbey Road», а «The Man with the Child in His Eyes» Кейт Буш. Джулия ставит эту песню, только если ее обуревают эмоции или когда у нее месячные. У Джулии, должно быть, не жизнь, а малина. Ей восемнадцать лет, через несколько месяцев она уедет из Лужка Черного Лебедя, у нее есть бойфренд со спортивным автомобилем, она получает вдвое больше карманных денег, чем я, и может заставить других людей делать что угодно просто словами.

Одними словами.

Джулия наверху поставила «Songbird» группы «Fleetwood Mac».

* * *

По средам папа встает еще затемно, потому что ему надо ехать в Оксфорд на еженедельное совещание в штаб-квартире «Гринландии». Гараж находится под моей спальней, так что я слышу, как взревывает, оживая, папин «Ровер-3500». Если идет дождь, то шины шшшшипят на покрытой лужами дорожке, а капли дождя шмяк-блямс-разбиваются на подъемной двери гаража. На моем будильнике светились техническим зеленым светом цифры: 06:35. Мне осталось ровно 150 минут жизни. И всё. Ряды лиц в классе уже выстроились у меня перед глазами, словно фигурки инопланетян в игре «Космические захватчики». Одни будут ржать, другие недоумевать, третьи ужасаться, четвертые — жалеть меня. Кто решает, какое уродство забавно, а какое — трагично? Никто ведь не смеется над слепыми или над людьми, которые дышат с помощью искусственных легких.

Если бы Бог сделал так, чтобы каждая минута продолжалась полгода, я бы достиг средних лет к завтраку и умер от старости к тому времени, как пора будет садиться в школьный автобус. Я готов был проспать целую вечность. Я попытался отогнать мысли о будущем — лег обратно в кровать и представил себе, что потолок — это неразведанная поверхность планеты G-класса, обращающейся вокруг Альфы Центавра. На всей планете не было ни живой души. Мне бы не пришлось произносить ни слова.

* * *

— Джейсон! Пора вставать! — прокричала мама на лестничной площадке. Мне снилось, что я проснулся в лесу, окутанном синей дымкой, и нашел дедушкину «Омегу», целенькую, в зарослях огненных крокусов. Тут во сне послышался топот бегущих ног, и появилась мысль, что это кто-то из «призраков» спешит к месту сбора, на кладбище при церкви Св. Гавриила. Мама снова закричала: «Джейсон!», и я увидел, что уже 07.41.

Я сонно ответил «О’кей» и приказал ногам спуститься с кровати — остальное тело поневоле последует за ними. Вопреки моим надеждам зеркало в ванной не отразило свежих признаков проказы. Я подумал, что, может быть, стоит прижать ко лбу горячую тряпку, а потом пожаловаться, что у меня температура. Но маму не так легко обмануть. Мои счастливые красные трусы оказались в стирке, и я надел бананово-желтые — физкультуры сегодня нет, так что это все равно. Внизу мама смотрела по Би-би-си-1 новую утреннюю передачу, а Джулия резала банан себе в мюсли.

— Добрутро, — пробормотал я. — Что это за журнал?

Джулия показала мне обложку «Фейс».

— Если ты хоть пальцем до него дотронешься, пока меня не будет, я тебя придушу.

«Это я должен был родиться, а не ты, поганая корова», — прошипел Нерожденный Близнец.

— Ты что-то хочешь сказать? У тебя такое лицо, как будто ты сейчас обмочишься. — Джулия явно не забыла вчерашний вечер.

Я мог бы дать отпор, спросив Джулию, придушит ли она и Эвана тоже, если он тронет ее журнал, но это значило бы объявить себя подслушивающим червяком. Мои «витабиксы» были на вкус как опилки. Прожевав завтрак, я почистил зубы, положил сегодняшние учебники в сумку «Адидас», а ручки «Бик» — в пенал. Джулия к этому времени уже ушла. Она ездит в то отделение школы, где располагаются шестые классы — за ней заезжает Кейт Элфрик, которая уже сдала на права.

Мама висела на телефоне — рассказывала тете Алисе про нашу новую ванную комнату.

— Алиса, погоди минуту, — мама прикрыла трубку ладонью. — У тебя есть деньги на обед?

Я кивнул. Я решил сказать ей про классный час.

— Мама, я х…

Висельник перехватил слово «хотел».

— Скорее, Джейсон! Опоздаешь на автобус!

* * *

На улице было мокро и ветрено, словно на Лужок Черного Лебедя направили дождевальную установку. От Кингфишер-Медоуз остались только заляпанные дождем стены, исходящие каплями птичьи кормушки, мокрые садовые гномы, переполненные прудики и блестящие от воды альпийские горки. Лунно-серая кошка наблюдала за мной с сухого крыльца мистера Касла. О, если б я мог превратиться в кошку! Я миновал перелаз у выхода на верховую тропу. Будь я Грант Бэрч, Росс Уилкокс или кто угодно из ребят, живущих в социальных домах на Веллингтон-Энд, я бы сейчас перемахнул через изгородь и пошел по верховой тропе, куда приведет. Даже посмотрел бы, не идет ли она к заброшенному туннелю под Мальвернскими холмами. Но для таких, как я, это невозможно. Мистер Кемпси тут же заметит, что меня нету в день классного часа, которого я так боялся. На первой перемене он позвонит маме. Мистера Никсона тоже поставят в известность. Папу вытащат с еженедельного совещания. По моим следам пустят школьных надзирателей с собаками. Меня захватят в плен, допросят, сдерут с меня кожу заживо, и потом мистер Кемпси все равно заставит меня прочитать отрывок из «Простых молитв для сложного мира».

Если начинаешь задумываться о последствиях — все, пиши пропало.

У «Черного лебедя» стояли девчонки под зонтами. Мальчикам так нельзя, потому что зонты — это для педиков. (Кроме Гранта Бэрча, который не мокнет, потому что приказал своему слуге Филипу Фелпсу притащить огромный зонт, с каким играют в гольф.) Я шел в куртке, поэтому верхняя половина тела у меня была почти сухая, но на углу главной улицы меня обогнал «Воксхол Шеветт», расплескал огромную лужу и промочил мне все ноги. Носки стали шершавые и мокрые. Пит Редмарли, Гилберт Свинъярд, Ник Юэн, Росс Уилкокс и вся их шайка устроили битву в луже, но как раз когда я подошел к остановке подъехал школьный автобус с глазами как у Нодди. Норман Бейтс смотрел на нас с водительского места, как вечно бодрствующий мясник на загон, полный откормленных свиней. Мы залезли в автобус, и двери зашипели, закрываясь. На моих «Касио» было 8.35.

В дождливые утра школьный автобус разит парнями, отрыжкой и пепельницей. Передние сиденья занимают девочки, они садятся на Гарлфорд и Блэкмор-Энд и говорят только об уроках. Чоткие пацаны сразу проходят назад, но даже ребята вроде Пита Редмарли и Гилберта Свинъярда сидят смирно, когда автобус ведет Норман Бейтс. Норман Бейтс — из людей, похожих на треснутые каменные статуи, с таким лучше не связываться. Как-то раз Плуто Ноук открыл аварийную дверь — просто так, от нечего делать. Норман Бейтс прошел назад, схватил Плуто за шиворот, протащил по всей длине автобуса вперед и реально вышвырнул наружу. Плуто Ноук заорал из канавы:

— Я на тебя в суд подам! Ты мне руку сломал, блин!

Норман Бейтс в ответ вытащил сигарету из угла рта, наклонился со ступенек автобуса, высунул язык, как индеец маори, и медленно, целенаправленно потушил о собственный язык еще горящий окурок. Раздалось шипение. Норман Бейтс щелчком отшвырнул окурок на парня, сидящего в канаве.

Потом сел за руль и поехал дальше.

С тех пор никто не трогает пожарную дверь в его автобусе.

* * *

Дин Дуран влез в автобус на Драггерс Энд, на самом краю деревни.

— Эй, Дин, — сказал я, — садись со мной, если хочешь.

Он страшно обрадовался, что я назвал его по имени при всех. Осклабился и мгновенно плюхнулся рядом.

— Господи! Льет, прямо уссывается. Если и дальше так пойдет, то к послешколы Северн выйдет из берегов во всем Аптоне. И в Вустере. И в Тьюксбери.

— Определенно.

Я из кожи вон лез, стараясь быть дружелюбным — не столько ради него, сколько ради себя. Вечером, в автобусе из школы домой, я могу считать себя везунчиком, если хоть Человек-Невидимка захочет сесть рядом с Д-д-джейсоном Т-т-т-тейлором, ш-ш-школьным з-з-з-заикой. Мы с Дураном стали играть в «Четыре в ряд» на запотевшем окне. Дуран выиграл у меня одну игру, не успели мы и до Велланд-Кросс доехать. Дуран учится в классе мисс Уайч, 2У. 2У — второй с конца класс. Но Дуран на самом деле не глупый. Просто если бы он вдруг начал учиться слишком хорошо, ему бы ото всех досталось.

В болотистом поле стояла черная лошадь, очень несчастная. Но я буду гораздо несчастней через двадцать одну минуту, даже уже немного меньше.

Под нашим сиденьем был радиатор отопления, так что мои школьные брюки расплавились и прилипли к ногам. Кто-то вонюче пернул. «Подгузник запустил газовую бомбу!» — заорал Гилберт Свинъярд. Подгузник ухмыльнулся, показав бурые зубы, высморкался в пакет из-под чипсов и швырнул его. Пакеты из-под чипсов далеко не летают, так что он попал в Робина Саута, сидящего прямо позади.

Не успел я оглянуться, как автобус заехал на школьный двор, и мы все высыпались наружу. В дождь мы ждем начала уроков не во дворе, а в актовом зале. Школа сегодня утром, казалось, состояла из мокрых замызганных полов, исходящих паром сырых курток, учителей, ругающих учеников за крик, первоклассников, играющих в запрещенные салочки в коридорах, и третьеклассниц, которые прочесывали коридоры, сцепив руки и распевая песню «Претендерс». У начала туннеля в учительскую, где учеников ставят на время обеда в наказание, висят часы. По этим часам мне оставалось жить пять минут.

* * *

— А, Тейлор! Превосходно, — мистер Кемпси ущипнул меня за мочку уха. — Тебя-то я и искал. Следуй за мной. Я желаю поместить ряд слов в твои органы слуха.

Наш классный руководитель повел меня по мрачному коридору, ведущему к учительской. Учительская — это как Бог: кто ее видел, тот не жилец. Распахнутая дверь в учительскую брезжила впереди, и сигаретный дым вылетал оттуда клубами, как туман в Лондоне времен Джека-потрошителя. Но мы свернули, не дойдя до нее, и оказались в кладовке, где хранятся канцелярские товары. Кладовка служит чем-то вроде КПЗ для ребят, которые влипли. Я попытался сообразить, что я такое сделал.

— Пять минут назад ко мне был перенаправлен телефонный звонок. Содержание разговора касалось Джейсона Тейлора. Звонила некая персона, которую заботило твое благосостояние.

Мистера Кемпси не поторопишь, остается только ждать.

— Эта персона призвала меня к свершению акта милосердия в последнюю минуту перед казнью.

Мимо открытой двери кладовки промчался мистер Никсон, директор школы, источая волны гнева и пара от мокрого твида.

— Простите, сэр?

Мистер Кемпси поморщился, раздраженный моей тупостью.

— Правильно ли я понимаю, что ты ждешь сегодняшнего утреннего классного часа с трепетом, который можно описать как «ужас, парализующий мозговые функции»?

Я почуял белую магию миссис де Ру, но не смел надеяться на спасение.

— Да, сэр.

— Да, Тейлор. По-видимому, твой самоотверженный логопед придерживается того мнения, что, отложив испытание огнем, назначенное на сегодняшнее утро, мы поспособствуем росту уровня твоей уверенности в себе в приложение к искусству риторики и публичных выступлений в более долгосрочной перспективе. Ты разделяешь это убеждение?

Я понял, что он сказал, но он ждал, что я не пойму.

— Простите, сэр?

— Ты хочешь или не хочешь, чтобы тебя освободили от чтения сегодня утром?

— Да, сэр, очень хочу, да.

Мистер Кемпси плотно сжал губы. Люди всегда думают, что излечить человека от запинания можно по принципу «брось его в глубокую воду — поневоле выплывет». По принципу крещения огнем. Люди видят по телевизору заик, которых в один прекрасный день заставляют выйти на сцену перед тысячью зрителей, и глядь! — из уст бывшего заики вылетает идеальная речь. Все радостно улыбаются: «Видите, он все прекрасно может! Надо было его только по-дружески подтолкнуть! Теперь он совершенно излечился!» Но это полная чушь. Если такое случается, это просто Висельник выполняет первую заповедь. Вернитесь к «излеченному» заике через неделю и посмотрите, что с ним будет. Сами увидите. На самом деле, если бросить человека на глубину, он просто утонет. А крещение огнем вызывает ожоги третьей степени.

— Тейлор, ты не можешь всю жизнь бегать, поджав хвост, от публичных выступлений.

«Поспорим?» — парировал Глист.

— Я знаю, сэр. Потому и делаю все возможное, чтобы этому научиться. С помощью миссис де Ру.

Мистер Кемпси делал вид, что еще не сдался, но я уже чувствовал, что спасен.

— Очень хорошо, Тейлор. Но я думал, у тебя больше мужества. Я вынужден заключить, что ошибался в тебе.

Я проводил его взглядом.

Будь я папой римским, я бы произвел миссис де Ру в святые. Прямо тут же, на месте.

* * *

Сегодняшнее чтение из «Простых молитв для сложного мира» мистера Кемпси было про то, как дождь лил сорок дней и сорок ночей, но Господь обещал человеку, что в конце концов на небе появится радуга. (Джулия говорит, это совершенно абсурдно, что в 1982 году детям до сих пор преподносят байки из Библии как исторические факты.) Потом мы спели гимн «Все, как есть, дары благие// Посылают небеса, //Скажем Господу спасибо// За любовь и чудеса». Я решил, что пронесло, но после того, как мистер Кемпси зачитал все распоряжения и послания директора, Гэри Дрейк вдруг поднял руку.

— Простите, сэр, мне казалось, что сегодня очередь Джейсона Тейлора читать вслух. Я очень ждал этого и надеялся его послушать. Он что, будет вместо сегодняшнего дня читать на следующей неделе?

Класс чуть не свернул себе шеи — все пооборачивались на меня.

Я вспотел в пятидесяти местах сразу. И только сверлил взглядом меловую туманность на доске.

Через несколько секунд, которые показались мне за несколько часов, мистер Кемпси произнес:

— Дрейк, твое проникновенное выступление в защиту установленного порядка весьма похвально и, без сомнения, продиктовано альтруистическими соображениями. Однако я располагаю информацией о том, что функционирование вокального аппарата Тейлора оставляет желать лучшего. Таким образом, твой одноклассник освобождается по квазимедицинским показаниям.

— Значит, он будет читать на следующей неделе, да, сэр?

— Алфавит марширует вперед, не считаясь с человеческими слабостями, Дрейк. Следующей по алфавиту у нас идет Мишель Тирли. «Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен».[6]

— Мне кажется, это не очень справедливо — как вы думаете, сэр?

За что Гэри Дрейк меня ненавидит? Что я ему сделал?!

— Жизнь очень часто бывает несправедливой, Дрейк, несмотря на все прилагаемые нами усилия, — мистер Кемпси захлопнул крышку пианино, — и мы должны мужественно встречать невзгоды. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше.

При последних словах он пронзил взглядом не Гэри Дрейка, а меня.

* * *

Уроки в среду начинаются со сдвоенной математики, которую ведет мистер Инкберроу. Сдвоенная математика — это самый ужасный урок за всю неделю. Обычно я сижу с Алистером Нэртоном, но сегодня Нэртон сел с Дэвидом Окриджем. Единственное свободное место оказалось рядом с Карлом Норрестом, прямо перед учительским столом, так что у меня не было выбора. Дождь лил так сильно, что фермы и поля за окном как будто растворялись в белых пятнах. Мистер Инкберроу винтовым броском раскидал нам на парты тетради для упражнений с прошлой недели и начал урок с нескольких дебильно простых задач, чтобы «размять мозги».

— Тейлор! — он заметил, что я избегаю его взгляда.

— Да, сэр?

— Тебе не помешает немножко сосредоточиться, а? Если a равно одиннадцати, b — семи, а x — произведение a и b, чему равен x?

Ответ прост, как два пальца обоссать: семьдесят семь.

Но «семьдесят семь» — это два слова на «с». Два запинательных слова сразу. Висельник жаждал мести за отмененную казнь. Его пальцы скользнули ко мне в язык и принялись сжимать горло, перекрывая вены, питающие мозг кислородом. Раз уж Висельник так разъярился, я выглядел бы полным калекой, если бы попытался выдавить из себя запретное слово.

— Девяносто девять, сэр?

Ребята в классе, кто поумнее, застонали.

Гэри Дрейк громко хрюкнул.

— Да он гений!

Мистер Инкберроу снял очки, подышал на них и протер широким концом галстука.

— Семью одиннадцать — девяносто девять, говоришь? А? Позволь, Тейлор, я задам тебе дополнительный вопрос. Зачем я вообще сюда хожу, а? Скажи мне! Зачем, блин, зачем я вообще сюда хожу?!


Родственники

— Они здесь! — заорал я, когда белый «Форд Гранада Гиа» дяди Брайана вплыл на Кингфишер-Медоуз. Джулия захлопнула дверь в свою комнату, словно говоря: «Тоже мне событие», но родители внизу зашебуршали и застучали, как всегда, когда в дом вот-вот войдут гости. Я уже снял со стены карту Средиземья, спрятал глобус и все остальное, что кузен Хьюго мог бы счесть забавой для малышей. Так что мне можно было не трогаться с подоконника. Вчера ночью ураган шумел так, словно Кинг-Конг пытался содрать с нашего дома крышу, и ветер до сих пор еще не затих окончательно. Мистер Вулмер, сосед напротив, разбирал у себя на участке куски поваленного забора. Машина дяди Брайана свернула на нашу площадку перед гаражом и встала рядом с маминым «Датсуном Черри». Первой из машины вышла тетя Алиса, мамина сестра. Потом с заднего сиденья вылезли трое моих двоюродных братьев Лэм. Сначала Алекс — на нем была майка с надписью «SCOPRPIONS — CONCERT 1981», а на голове повязка, как у Бьорна Борга. Алексу семнадцать лет, у него прыщи, как чумные бубоны, и тело ему на три размера велико. За ним вылез Найджел, он же Сопляк — младший, полностью погруженный в кубик Рубика, который он вертел со страшной скоростью. Последним вышел Хьюго.

Тело Хьюго сидит на нем идеально, как перчатка. Он на два года старше меня. Для большинства ребят имя Хьюго было бы страшным проклятием, но моего кузена оно озаряет ореолом. (Кроме того, Лэмы ходят в независимую школу в Ричмонде, где травят не мажоров, а тех, кто недостаточно мажорен.) Хьюго был одет в черную кофту на молнии без капюшона и без логотипов, «ливайсы» на пуговицах, эльфийские сапожки и плетеный браслет, какой надевают, чтобы показать, что ты уже не девственник. Хьюго — любимчик фортуны. За игрой в «Монополию», пока мы с Алексом и Найджелом еще лихорадочно вымениваем Юстон-роуд на Олд-Кент-Роуд с доплатой в 300 фунтов и надеемся сорвать куш на клетке «Бесплатная парковка», Хьюго уже успевает обзавестись отелями в Мэйфере и на Парк-лейн.

— Наконец-то! — мама пробежала по дорожке и обняла тетю Алису.

Я приоткрыл окно на щелочку, чтобы лучше слышать.

В это время из теплицы вышел папа при всем параде — в облачении садовода-огородника.

— Брайан, ну и ветерок вы нам привезли!

Дядя Брайан вылез из машины и при виде папы отступил в деланом изумлении.

— Только посмотрите на этого бесстрашного садовода!

Папа взмахнул совком.

— Чертов ветер просто сплющил все мои нарциссы! К нам ходит человек делать основную работу по саду, но он сможет прийти только во вторник, а как говорит древняя китайская пословица…

— Мистер Бродвас — этакий самобытный деревенский персонаж, — вмешалась мама. — Он стоит всех тех денег, что мы ему платим, и еще столько же сверх того — ему приходится исправлять все, что натворит в саду Майкл…

— …как говорит древняя китайская пословица, «Мудлец сказял: хосесь быть сясливым неделю, возьми зену. Хосесь быть сясливым месяс, забей свиню. Хосесь быть сясливым сю зизнь, посяди сяд». Правда, очень остроумно?

Дядя Брайан притворился, что это очень остроумно.

— Эту пословицу Майкл услышал в передаче «Вопросы и ответы для садовников», и там свинья шла раньше жены, — заметила мама. — Но посмотреть только на твоих мальчиков! Они опять выросли! Алиса, что ты подсыпаешь им в еду? Мне надо бы дать Джейсону того же, да побольше.

Вот это был удар под дых.

— Давайте скорее в дом, пока нас не сдуло, — сказал папа.

Хьюго уловил мой телепатический сигнал и поднял голову.

Я слегка шевельнул рукой в знак приветствия.

* * *

Наш домашний бар открывают только к приезду гостей и родственников. Из него пахнет лаком и хересом. (Однажды, когда никого не было дома, я попробовал херес. Вкус был как у сиропа на основе «Доместоса».) Мама велела мне притащить стул из столовой в гостиную, потому что там не хватило посадочных мест. Стул весил не меньше тонны и всю дорогу колотил меня по щиколотке, но я сделал вид, что мне нипочем. Найджел плюхнулся на кресло-мешок, а Алексу досталось одно из обычных кресел. Он тут же принялся выбивать ритм на подлокотнике. Хьюго сел по-турецки на ковер, а когда мама принялась выговаривать мне за то, что я принес мало стульев, сказал: «Ничего-ничего, тетя Хелена, мне удобно». Джулия так и не вышла. Только прокричала сверху, уже двадцать часов назад: «Сейчас иду!»

Как обычно, вечер открыли папа с дядей Брайаном, заспорив, как лучше ехать из Ричмонда в Вустершир. (На каждом было джерси для гольфа, которое другой подарил ему на Рождество.) Папа заявил, что если ехать по А40, можно сэкономить двадцать минут по сравнению с А419. Дядя Брайан не согласился. Потом дядя Брайан сказал, что, погостив у нас, он собирается поехать в Бат через Сайренсестер и А417, и лицо папы исказилось ужасом.

— А417? Ты собираешься пересекать Котсуолды в праздничный день? Брайан, это будет настоящий ад!

— Майкл, я уверена — Брайан знает, что делает, — сказала мама.

— А417? Да это преддверие ада! — папа уже листал свой «Атлас Королевского автомобильного общества», и дядя Брайан взглянул на маму, как бы говоря: «Если ему это доставляет удовольствие, пусть себе». (Я очень обиделся за папу.) — Видишь ли, Брайан, у нас в стране есть такие недавно изобретенные штуки, они называются «автомагистрали»… Вот, тебе нужна М5, пятнадцатый съезд… — Папа с размаху ткнул в карту указательным пальцем. — Вот! А отсюда просто повернешь на восток. Незачем тебе торчать в бристольских пробках. М4, восемнадцатый съезд, потом А46 до Бата. И дело в шляпе.

— Последний раз, когда мы навещали Дона и Друциллу, мы именно так и поехали, — дядя Брайан подчеркнуто не смотрел на «Атлас Королевского автомобильного общества». — Обогнули Бристоль с севера по М4. И угадай, что было дальше. Мы простояли, бампер к бамперу, два часа! Верно, Алиса?

— Да, мы довольно долго стояли.

— Два часа, Алиса.

— Но это было, когда строили новую полосу! — парировал папа. — А сегодня вы просто пролетите по М4. Как на крыльях. Гарантирую.

— Спасибо, Майкл, — обиженно растягивая слова, сказал дядя Брайан. — Но я не особенный поклонник автомагистралей.

— Что ж, Брайан, — папа с грохотом захлопнул «Атлас Королевского автомобильного общества», — если тебе нравится торчать в пробках среди гериатрических водил с автоприцепами, А417 до Сайренсестера для тебя самое то.

* * *

— Джейсон, пойди-ка помоги мне.

«Помоги мне» означает «принеси вообще всё». Мама показывала тете Алисе свою недавно переоборудованную кухню. Из духовки сочились мясные ароматы. Тетя Алиса поглаживала новую плитку и говорила: «Потрясающе!», а мама в это время наливала три стакана кока-колы — Алексу, Найджелу и мне. Хьюго попросил стакан холодной воды. Я высыпал в вазу пакет «твиглетов». (Твиглеты — это такая еда; она, по мнению взрослых, должна нравиться детям; на самом деле твиглеты на вкус как горелые спички, которые обмакнули в «Мармит».[7]) Потом я составил все на поднос, поднос выставил на окно между кухней и гостиной, обошел кругом, взял поднос и отнес его на кофейный столик. Ужасно нечестно, что мне приходится делать абсолютно всё. Если бы я застрял у себя в комнате, как Джулия, за мной уже давно послали бы команду спецназа.

— Вижу, мемсаиб тебя выдрессировала как следует, — заметил дядя Брайан. Я притворился, что не знаю, что такое мемсаиб.

— Брайан? — папа взмахнул графином. — Еще капельку хереса?

— Не откажусь, черт побери! Не откажусь!

Я выдал Алексу кока-колу, и он в ответ хрюкнул. И зачерпнул пригоршню твиглетов.

Найджел бодро прокричал «Большое спасибо!» и тоже набрал твиглетов.

Хьюго, получив воду, сказал «Спасибо, Джейс», а на твиглеты — «Нет, спасибо».

Дядя Брайан и папа обсудили пункт «Обстановка на дорогах» и перешли к пункту «Рецессия».

— Нет, Майкл, ты в кои-то веки ошибаешься, — произнес дядя Брайан. — Бухгалтерия — это такая игра, которая более или менее неподвластна причудам экономики.

— Не хочешь же ты сказать, что твои клиенты не страдают от спада?

— Страдают?! Ёксель-моксель, Майкл, они забегали как муравьи! Банкротства, взыскания по закладным с утра до ночи! Мы уже затраханы работой, простите мой французский. Я тебе говорю, я благодарен этой бабе на Даунинг-стрит за эту финансовую, как ее теперь модно называть, анорексию. Наша бухгалтерская братия деньги просто лопатой гребет! А поскольку бонусы партнеров зависят от прибыли, ваш покорный слуга чувствует себя очень неплохо.

— Банкроты вряд ли станут постоянными клиентами, — подколол его папа.

— Ну и плевать, зато им нет конца! — Дядя Брайан вылил в глотку остаток хереса. — Так что я в этой ситуации боюсь за вас, розничных торговцев. Еще рецессия не кончится, как вы все положите зубы на полку. Помяни мое слово.

Папа задиристо потряс пальцем в воздухе.

— При хорошем управлении компания процветает не только в тучные, но и в тощие годы. Может, в стране и три миллиона безработных, но «Гринландия» только что взяла десять менеджеров-стажеров. Качественные продукты в розницу по оптовым ценам всегда найдут спрос.

— Расслабься, Майкл, — дядя Брайан шутливо поднял руки, сдаваясь. — Ты не на слете директоров по продажам. Но мне кажется, ты прячешь голову в песок. Даже тори поговаривают о том, что надо затянуть пояса. Профсоюзы дохнут на глазах… хотя по мне, так это хорошо, а не плохо. «Бритиш Лейланд» остается без заказов… доки затихают… «Бритиш Стил» умирает… Все заказывают корабли в этой сраной Южной Корее, или где там, а не в доках Тайна и Клайда. Товарищ Скаргилл грозит нам революцией… Очень трудно поверить, что все это в конечном итоге никак не повлияет на сбыт замороженных блинчиков и рыбных палочек. Мы с Алисой за вас беспокоимся, знаете ли.

— Что ж, очень мило с вашей стороны, — папа откинулся в кресле, — но розничная торговля пока держится, и «Гринландия» прочно стоит на ногах.

— Рад слышать, Майкл. Честное слово, рад.

(Я тоже был рад это слышать. Папу Гэвина Коули сократили с фабрики «Металбокс» в Тьюксбери. День рождения Гэвина, который должен был пройти в парке аттракционов «Олтон Тауэрс», отменили. Гэвин так осунулся, что глаза у него на несколько миллиметров запали в череп. Через год его родители развелись. Келли Дуран мне говорила, что его отец до сих пор сидит на пособии.)

У Хьюго на шее тонкий кожаный ремешок. Я тоже такой хочу.

* * *

Когда у нас гостят Лэмы, соль и перец волшебным образом превращаются в «специи». На ужин были: на закуску — коктейль из креветок в винных бокалах, на главное — бараньи котлеты в папильотках с картофелем «дюшес» и тушеным сельдереем, а на «десерт» (не на «сладкое») — «запеченная Аляска». Стол сервировали с салфетками в перламутровых кольцах. (Дедушка — папин папа — привез эти кольца из Бирмы, из той же поездки, в которой он купил «Омегу», разбитую мной в январе.) Перед тем как приступить к закуске, дядя Брайан открыл привезенное им вино. Джулия и Алекс получили по целому стакану, Хьюго и я — по полстакана, а Найджелу налили «только свисток смочить».

Тетя Алиса произнесла свой традиционный тост:

— За династию Тейлоров и Лэмов!

Дядя Брайан поднял свой традиционный тост:

— Выпьем за то, что я смотрю на тебя, малыш![8]

Папа притворился, что его это очень рассмешило.

Мы все (кроме Алекса) сдвинули бокалы и пригубили вино.

Папа непременно должен посмотреть свой бокал на просвет и воскликнуть: «Как легко пьется!» Вот и сегодня он не подвел. Мама пронзила его взглядом, но папа этого никогда не замечает.

— Умеешь ты выбрать выпивон, Брайан, этого у тебя не отнять.

— Я счастлив, что заслужил твое одобрение, Майкл. Я решил себя побаловать и купил целый ящик. Его делают на винограднике рядом с тем очаровательным коттеджем на озерах, где мы отдыхали в прошлом году.

— Вино? В Озерном крае? В Камбрии? Не может быть. Я уверен, окажется, что ты ошибся.

— Да нет же, Майкл, не на английских озерах. На итальянских. В Ломбардии.

Дядя Брайан крутанул бокал, ополаскивая вином стенки, понюхал и вылил в себя.

— Тысяча девятьсот семьдесят третий год. С нотками ежевики, дыни и дуба. Впрочем, Майкл, с твоим суждением истинного знатока я согласен. Неплохое винцо.

— Ну что ж, — сказала мама, — налегайте на еду!

После первого раунда восторженных восклицаний тетя Алиса сказала:

— В школе было много событий в этом семестре, правда, мальчики? Найджел теперь капитан шахматного клуба.

— Президент вообще-то, — поправил Найджел.

— Ах, пардоньте! Найджел теперь президент шахматного клуба. А Алекс делает что-то невероятное со школьным компьютером, правда, Алекс? Я вот даже видеомагнитофон на запись не умею включить, а он…

— Правду сказать, Алекс давно обскакал своих учителей, — сказал дядя Брайан. — Что ты там делаешь на компьютере, а, Алекс?

— Фортран. Бейсик. — Алекс говорил так, будто словам было больно выходить наружу. — Паскаль. Ассемблер Z-80.

— Ты, наверно, ужасно умный, — воскликнула Джулия с таким жаром, что я даже не понял, был ли это сарказм.

— О, Алекс у нас умный, еще бы, — сказал Хьюго. — Мозг Александра Лэма — это передовой край современной британской науки.

Алекс пронзил брата злобным взглядом.

— За компьютерами будущее, — папа набрал полную ложку креветок. — Технология, дизайн, электрические автомобили. Вот чему должны учить в школах. А не мусору всякому, разному там «я одиноким облаком блуждал».[9] Как я только вчера сказал Крэйгу Солту, это наш директор по маркетингу…

— Майкл, я с тобой абсолютно согласен, — дядя Брайан сделал лицо, как у злого властелина, раскрывающего свой план захвата мирового господства. — Поэтому Алекс у меня получает новенькую двадцатифунтовую бумажку за каждую пятерку в году и десять фунтов — за каждую четверку. Чтобы купить свой собственный «Ай-би-эм».

(Зависть, как зубная боль, запульсировала у меня в голове. Папа считает, что платить детям за учебу — «прошлый век».)

— Еще никто не придумал стимула лучше материального поощрения, — продолжал дядя.

В разговор вступила мама.

— Хьюго, а ты чем занимаешься?

Наконец-то я мог разглядывать Хьюго открыто, а не исподтишка.

— Я, тетя Хелена, несколько раз довольно удачно выступил в гребной команде. — Хьюго отпил воды из стакана.

— Хьюго просто покрыл себя славой! — дядя Брайан рыгнул. — По справедливости его должны были сделать главной шишкой в команде, но один толстожопый — ах, простите мой французский, — надутый денежный мешок, владелец половины страховой компании Ллойда, пригрозил поднять ужасную вонь, если главным не выберут его отпрыска, маленького лорда Фаунтлероя… как его там, Хьюго?

— Ты имеешь в виду Доминика Фитцсиммонса?

— «Доминик Фитцсиммонс!» Вот это имечко — нарочно не придумаешь, а?

Я мысленно молился, чтобы всеобщее внимание перекинулось на Джулию. Я умолял небеса, чтобы мама не упомянула о моей победе в поэтическом конкурсе. Только не при Хьюго!

— Джейсон занял первое место на поэтическом конкурсе библиотек Хирфорда и Вустера. Правда, Джейсон? — сказала мама.

У меня уши чуть не закипели от стыда, и я не знал, куда смотреть, так что уставился в собственную тарелку.

— Мне пришлось участвовать. Нас заставили писать на уроке английского. Я даже не, — я мысленно опробовал слово «представлял» и понял, что чудовищно запнусь на нем, — не знал, что мисс Липпетс собирается отправить наши стихи на конкурс.

— Не прячь свой светильник под спудом! — воскликнула тетя Алиса.

— Джейсону вручили замечательный словарь, — сказала мама. — Правда, Джейсон?

— Я был бы счастлив послушать твое стихотворение, — Алекс, урод этакий, искусно замаскировал сарказм, так что взрослые ничего не заметили.

— Не выйдет. У меня нет этой тетради.

— Какая жалость!

— В «Мальверн-газеттир» напечатали стихи победителей, — сказала мама. — И даже фотографию Джейсона! Я могу найти вырезку после ужина.

(Само воспоминание было пыткой. Газета послала фотографа в школу, и меня заставили позировать в библиотеке, с книгой в руках — прямо король педиков.)

Дядя Брайан смачно облизал губы:

— Я слыхал, что поэты цепляют гадкие болезни от парижских дам легкого поведения и умирают в нетопленых бастардах на набережных Сены. Отличная карьера, а, Майк?

— Хелена, креветки очень вкусные, — сказала тетя Алиса.

— Замороженные, из вустерской «Гринландии», — пояснил папа.

— Свежие, Майкл. Из рыбной лавки.

— Да? Я и не знал, что на свете еще остались рыбные лавки.

Алексу никак не давала покоя моя поэтическая премия.

— Джейсон, ну хоть расскажи, про что твои стихи. Про первые весенние цветочки? Или про любовь?

— Алекс, я боюсь, они тебе не понравятся, — сказала Джулия. — Произведениям Джейсона, безусловно, недостает тонкости и глубины, характерной для песен «Скорпионс».

Хьюго фыркнул — специально чтобы позлить Алекса. И еще чтобы дать мне понять, за кого он. Меня так переполняла благодарность, что я готов был расцеловать Джулию. Ну, почти готов.

— Да-да, очень смешно, — буркнул Алекс, обращаясь к Хьюго.

— Алекс, не дуйся. Портишь красоту.

— Мальчики, — предостерегающе произнесла тетя Алиса.

* * *

Вокруг стола начали передавать мажорную соусницу с соусом. Я построил берега из картофельного пюре и йоркширских мини-пудингов и налил между ними маленькое Средиземное море из соуса. Роль Гибралтара играл кончик морковки.

— Налетайте! — сказала мама.

Первой заговорила тетя Алиса:

— Отбивные просто божественные, Хелена.

— Шарман! — воскликнул дядя Брайан с карикатурным французским акцентом.

Найджел ухмыльнулся, обожающе глядя на отца.

— Весь секрет в маринаде, — ответила мама тете Алисе. — Я тебе потом дам рецепт.

— Спасибо, Хелена, я без него просто не уеду!

— Майкл, еще капельку вина? — папа не успел ответить, как дядя Брайан долил его стакан (уже из второй бутылки), а потом свой. — Спасибо, Майкл, не откажусь. Выпьем за то, что я смотрю на тебя, малыш! Так что, Хелена, я гляжу, твоя передвижная пагода еще не отправилась на великую восточную свалку в небесах?

Мама надела на лицо вежливое непонимание.

— Я про твой «Датсун», Хелена! Не будь ты такой отличной поварихой, я бы ни за что не простил тебе нарушение первой заповеди автомобилиста: не доверяй япошкам и мусору, который они делают! Я в кои-то веки вынужден согласиться с немчишками. Знаешь эту новую рекламу «Фольксвагена»? Крохотная японская машинка ездит кругами, лихорадочно пытаясь найти новый «Фольксваген Гольф», а он вдруг падает на нее с потолка и давит в лепешку! Я просто уписался от смеха, когда первый раз увидел этот ролик, правда, Алиса?

— А ведь вы снимаете «Никоном», дядя Брайан, — Джулия вытерла рот салфеткой.

— И с японским хай-фаем тоже, кажется, все в порядке, — сказал Хьюго.

— И с микросхемами для компьютеров, — добавил Найджел.

Ну и я решил высказаться:

— И японские мотоциклы тоже — классика.

Дядя Брайан картинно пожал плечами, показывая, что он чудовищно изумлен.

— Именно об этом я и говорю, мальчики и девочки! Япошки берут технологию у всех подряд, уменьшают под собственный размер, а потом продают обратно всему остальному миру, верно, Майк? А, Майк? Надеюсь, хоть в этом ты меня поддержишь! Чего можно ожидать от единственной державы Оси зла, которая не извинилась за войну! И это сошло им с рук, заметьте.

— Двести тысяч мирных жителей погибли при атомной бомбардировке, и еще два миллиона сгорели от зажигательных бомб, — сказала Джулия. — Вряд ли это можно назвать «сошло с рук».

— Но самое главное, — дядя Брайан умеет не слышать то, чего не хочет, — что япошки с нами до сих пор воюют! Уолл-стрит уже принадлежит им. Лондон на очереди. Пока идешь от Барбикена до моей конторы, понадобится двадцать пар рук… не меньше… чтобы сосчитать всех двойников Фу Манчу,[10] которые попадутся на пути. Слушай меня, Хелена. Моя секретарша купила себе одну из этих… как их там… ну знаешь, вроде коляски рикши с мотором… «Хонду Сивик», вот. «Хонду Сивик» навозного цвета. Она выехала на новой машине из автосалона, и на первом же повороте — я не шучу — у этой жестянки отвалилась выхлопная труба. Начисто! Хлоп! Вот поэтому у них такие привлекательные цены. Потому что их продукция — дерьмо. Нельзя иметь в жизни все. Или приходится за это расплачиваться — например, тем, что подцепишь какую-нибудь грибковую инфекцию. Да, Майкл?

— Джулия, передай мне, пожалуйста, специи, — сказал папа.

Мы с Хьюго встретились глазами — и на миг нас словно было только двое живых в комнате, полной восковых фигур.

— Мой «Датсун» прошел техосмотр на ура. — Мама предложила тете Алисе еще сельдерея, и та жестом отказалась.

Дядя Брайан фыркнул.

— Только не говори мне, что ты проходила техосмотр там же, где тебе продали эту пагоду на колесах!

— А почему нет, собственно?

— Ах, Хелена, — покачал головой дядя Брайан.

— Я не очень понимаю, о чем ты.

— Ах, Хелена, Хелена, Хелена.

* * *

Хьюго попросил «совсем маленький кусочек» «запеченной Аляски», и мама положила ему такой же шмат, как папе.

— Ты здоровый растущий мальчик, тебе нужна энергия!

Я запомнил эту фразу на будущее.

— Налетайте все, пока мороженое не растаяло!

После первой ложки тетя Алиса сказала:

— Просто божественно!

— Майк, ты же не собираешься оставлять эту бутылку пропадать недопитой, а? — дядя Брайан от души плеснул в бокал папе, потом себе, потом поднял бокал, салютуя моей сестре. — Выпьем за то, что я смотрю на тебя, малыш! Но я все же не пойму, почему столь явно одаренная юная дама не целится в один из университетов Большой Двойки. В Ричмондской подготовительной школе с утра до ночи только и слышно: Оксфорд да Кембридж. Верно, Алекс?

Алекс на четверть секунды приподнял голову на десять градусов и буркнул «да».

— С утра до ночи, — серьезно подтвердил Хьюго.

— У нашего консультанта по профориентации, мистера Уильямса, — Джулия ложкой поймала кусочек полурастаявшего мороженого, который собирался плюхнуться на скатерть, — есть приятель в Лондоне, адвокат из группы радикальных, и он говорит, что если я хочу специализироваться на природоохранном законодательстве, то мне надо идти в Эдинбург или Дарэм.

— О, простите меня, — дядя Брайан рубанул ладонью воздух, как каратист, — простите, простите, простите, но вашего мистера Уильямса — он, без сомнения, тайный валлиец! — надо вымазать смолой, обвалять в перьях, посадить на мула и отправить обратно в Хаверфордуэст.

Дядя Брайан побагровел так, что чуть не дымился.

— Дело не в том, чему учат в университете, дело в том, с кем ты там водишь знакомство! Только в Оксбридже можно завести связи с будущей элитой! Если бы я носил галстук другого колледжа, меня бы сделали партнером на десять лет раньше! Я не шучу! Майк! Хелена! Неужели вы намерены сидеть и смотреть, как ваша единоутробная дочь губит свои таланты в заштатном сельском университете?

На лицо Джулии набежала тучка раздражения.

(Я на этой стадии обычно прячусь куда-нибудь подальше.)

— У Эдинбургского и Дарэмского университетов неплохая репутация, — сказала мама.

— Конечно, конечно, но не забывайте вот о чем, — дядя Брайан практически перешел на визг. — Главный вопрос: лучшие ли они на рынке? А ответ — хрена с два! Ёксель-моксель, именно поэтому государственные школы никуда не годятся. Они, конечно, вполне подходят для Джека и Джилл Незнамокто, но разве они стимулируют развитие самых способных и талантливых детей? Хрена с два! Для учительских профсоюзов «способный» и «талантливый» — грязные ругательства.

Тетя Алиса положила руку на предплечье мужа.

— Брайан, я думаю…

— Нечего меня «брайанить», когда на карту поставлено будущее нашей единственной племянницы! Оно меня волнует! Если это значит, что я сноб, то и хер с ним, простите мой французский, пусть я буду снобом, и я буду носить это звание с гордостью! Я просто не в силах понять, почему девушка с мозгами, достойными Оксбриджа, нацелилась на какую-то дыру.

Дядя Брайан залпом осушил стакан.

— Разве что… — ярость на дядином лице за три секунды сменилась сальной ухмылкой, — разве что, Джулия, у тебя где-нибудь припрятан юный шотландский жеребец с большим волосатым спорраном?[11] А, Майк, а? А, Хелена? Вы об этом не думали?

— Брайан

— Не беспокойтесь, тетя Алиса, — улыбнулась Джулия. — Дядя Брайан знает, что я охотнее попаду под машину, чем стану обсуждать с ним свою личную жизнь. Я собираюсь изучать право в Эдинбурге, и всем Брайанам Лэмам, элите будущего, придется заниматься нетворкингом без меня.

Вот если бы я такое сказал, мне бы это никогда не сошло с рук, никогда в жизни.

Хьюго поднял бокал, салютуя моей сестре.

— Отлично сказано, Джулия!

— Ах, — дядя Брайан издал какой-то проколотый смешок, — вы далеко пойдете в юриспруденции, девушка, хоть вас и тянет во второсортный университет. Вы в совершенстве владеете приемом под названием «нон-секатор».[12]

— Я счастлива, что заслужила ваше одобрение, дядя Брайан.

Возникла пауза — неловкая, словно корова на льду.

— Ура! — фыркнул дядя Брайан. — За ней всегда должно остаться последнее слово.

— У вас на подбородке волоконце сельдерея, дядя Брайан.

* * *

Самое холодное место в нашем доме — сортир на первом этаже. Зимой там задница примерзает к сиденью. Джулия попрощалась с Лэмами и ушла к Кейт Элфрик повторять историю. Дядя Брайан удалился в гостевую спальню, чтобы «дать отдых глазам». Алекс уже в третий раз за время визита сидел в туалете. Каждый раз он просиживает не меньше двадцати минут. Уж не знаю, что за занятие он там находит. Папа показывал Найджелу и Хьюго свою новую «Минолту». Мама и тетя Алиса пошли прогуляться по ветреному саду. Я изучал свое лицо в зеркале над раковиной, ища хоть тени сходства с Хьюго. Могу ли я превратиться в него одним усилием воли? Одна клеточка за другой. У Росса Уилкокса получается. В начальной школе он был тупым ничтожеством, а теперь курит со старшими ребятами вроде Гилберта Свинъярда и Пита Редмарли, и все зовут его «Росс», а не «Уилкокс». Значит, какой-то способ есть.

Я сел и отложил порядочную личинку. И вдруг совсем близко послышались голоса. Я знаю, что подслушивать нехорошо, но я же не виноват, если мама и тетя Алиса вздумали поболтать прямо рядом с отверстием вентилятора?

* * *

— Хелена, это не ты должна извиняться. Брайан вел себя как… Боже, я готова была его убить!

— Майкл всегда пробуждает в нем худшие качества.

— Ладно, давай просто… Ой, Хелена, какой у тебя розмарин! Почти дерево. У меня зелень вообще не растет. Кроме мяты, мята прет как ненормальная.

Пауза.

— Интересно, что сказал бы папа, — произнесла мама. — Ну, если бы увидел их сейчас.

— Брайана и Майкла?

— Да.

— Ну, первым делом он заявил бы нам с тобой: «Я же говорил!» Потом закатал бы рукава, нашел точку зрения, прямо противоположную обоим, и не сошел бы с ринга, не раскатав обоих в тряпочку.

— Это, пожалуй, резковато.

— Папа еще и не так был резковат! Вот Джулия с ним, пожалуй, потягалась бы.

— Да, она порой… довольно уверенно отстаивает свои мнения.

— Хорошо хоть, что ее мнения касаются «Кампании за ядерное разоружение» и «Международной амнистии», а не этих, как их, «Витлуфа» и «Сиси-диси».

Пауза.

— Хьюго у тебя стал такой галантный.

— Галантный, говоришь?

— Ну посмотри, как он настаивал на том, чтобы вымыть посуду. Конечно, я не могла ему этого позволить.

— Да, он мастер прикидываться овечкой. А Джейсон до сих пор болезненно молчалив. Как его дела у логопеда?

(Я не хотел этого слушать! Но не мог уйти, не спустив за собой. А если спустить, они поймут, что я их подслушивал. Так что я был в ловушке.)

— Так себе. Он ходит к этой даме из Южной Африки, по имени миссис де Ру. Она говорит, что мы не должны ждать чудодейственного исцеления. Мы и не ждем. Она говорит, что мы должны быть терпеливы с ним. Мы терпеливы. Больше мне сказать нечего.

Долгая пауза.

— Знаешь, Алиса, даже после всех этих лет мне никак не верится, что папы и мамы больше нет на свете. Что они по правде… умерли. А не просто уехали в круиз по Индийскому океану на полгода и не подают вестей. Или… что ты смеешься?

— Представь себе: застрять с папой на круизном лайнере на полгода! За это, пожалуй, все грехи простятся.

Мама не ответила.

Еще более долгая пауза.

Тетя Алиса заговорила каким-то другим голосом.

— Хелена, прости, я не хочу лезть не в свое дело, но ты с января ни разу не упоминала про те призрачные телефонные звонки.

Пауза.

— Прости, Хелена, я совершенно зря сую свой нос…

— Нет, нет… Видит Бог, с кем я еще могу об этом поговорить? Нет, их больше не было. Я даже чувствую себя немного виноватой за свои тогдашние выводы. Я уверена, что это была буря в стакане воды. Выдуманная буря. Если бы не тот… ну, знаешь, тот «инцидент» Майкла пять лет назад, или когда там, я бы мгновенно забыла об этих звонках. Люди постоянно ошибаются номером, линии соединяются неправильно, и все такое. Правда же?

(«Инцидент»?)

— Совершенно верно, — ответила тетя Алиса. — Совершенно верно. Ты ничего не сказала?..

— Ты же понимаешь, припереть Майкла к стенке и потребовать ответа — все равно что своими руками выкопать себе могилу.

(У меня вскочили такие огромные мурашки, что коже стало больно.)

— Еще бы, — согласилась тетя Алиса.

— Средний стажер в «Гринландии» половину всего времени лучше представляет себе, что творится в голове у Майкла Тейлора, чем его собственная жена. Имей в виду, теперь я знаю, почему мамочка половину всего времени была такая депрессивная.

(Я не понимал. И не хотел. Хотел. Не знаю.)

— Ты погрязаешь в унынии, старшая сестричка.

— Ты меня спасаешь, Алиса. Ты, как волшебная швабра, впитываешь мое уныние. Вот ты ведешь гламурную жизнь. Все время общаешься с китайскими скрипачами и смуглыми ацтеками, играющими на сампоньо. Кто у тебя в театре на этой неделе?

— Гастроли Бэзила Браша.[13] «Бум-бум!»

— Вот видишь.

— Их агент чудовищно капризен. Можно подумать, Либераче приехал, а не заштатный телевизионный актеришка с рукой в лисьей жопе.

— Нет бизнеса, кроме шоу-бизнеса!

Пауза.

— Хелена, я знаю, что уже двадцать тысяч раз это говорила. Но тебе нужны задачи посложнее «запеченной Аляски». Джулия в этом году выпорхнет из гнезда. Почему бы тебе не пойти опять работать?

Короткая пауза.

— Во-первых, сейчас рецессия, и людей увольняют, а не набирают. Во-вторых, я унылая домохозяйка. В-третьих, я живу не в пригороде Лондона, а в мрачных дебрях Вустершира, и возможностей для работы здесь намного меньше. В-четвертых, я не работала с тех пор, как родился Джейсон.

— Ну значит, твой отпуск по уходу за ребенком немного затянулся. На тринадцать лет. Ну и что?

Мама издала одинокий смешок — так обычно смеются люди, которым вовсе не смешно.

— Даже папа хвалился твоими эскизами перед дружками по гольф-клубу. Я всю жизнь только и слышала: Хелена то, Хелена сё.

— А я всю жизнь слышала: Алиса то, Алиса сё.

— Ну папа в своем репертуаре, что ты хочешь? Пойдем. Покажешь мне, где ты собралась делать альпийскую горку.

Я спустил воду, задержал дыхание и попрыскал освежителем воздуха. «Утренняя свежесть» — удивительно отвратный запах.

* * *

Папин «Ровер-3500» живет в одном из наших двух гаражей, но мама обычно ставит свой «Датсун Черри» на площадке снаружи, и второй гараж пустует. Вдоль одной стены там живут велосипеды. Папины инструменты на аккуратных полках над верстаком. Картошка в бездонном мешке. В свободном гараже тихо даже в ветреный день, как сегодня. Папа ходит сюда курить, так что в гараже часто попахивает табаком. Мне нравятся даже пятна машинного масла на бетонном полу.

Но лучше всего — доска для игры в дартс. Дартс — это классно. Я обожаю звук, с которым острие впивается в доску. И вытягивать дротики из мишени тоже очень люблю. Я пригласил Хьюго поиграть, и он сказал: «Конечно!» И Найджел вдруг тоже стал проситься с нами. Папа сказал, что это отличная идея, и мы трое пошли в гараж и стали играть в «Раунд». (Нужно целиться в 1, пока не выбьешь 1, потом в 2, потом в 3 и так далее. Выигрывает тот, кто первым дойдет до 20.)

Мы бросили по одному дротику, чтобы определить очередность.

Хьюго выкинул 18, я 10, а Найджел 4.

— Слушай, — спросил меня Найджел, пока его брат попал в единицу первым же броском, — ты читал «Властелина колец»?

— Нет, — соврал Глист, чтобы Хьюго не подумал, что я пытаюсь подружиться с Найджелом.

Хьюго промахнулся мимо двойки, но попал в нее следующим броском.

— Это просто эпическая книга, — сообщил Найджел.

Хьюго принес все три дротика и вручил мне.

— Найджел, никто уже давно не говорит «эпический».

(Я принялся вспоминать, не говорил ли сегодня «эпический» при Лэмах.)

Я промахнулся по единице первыми двумя бросками, но попал третьим.

— Хороший бросок, — заметил Хьюго.

— Мы проходили «Хоббита» в школе, — дротики перешли к Найджелу, — но «Хоббит», по сути дела, обычная сказка.

— Я пытался читать «Властелина колец», но это мусор какой-то, — сказал Хьюго. — Там всех зовут как-нибудь вроде «Гондогорн» или «Сарулон», и все бегают кругами и кричат: «Ибо к ночи лес наводнят орки!» А этот Сэм! «Ох, сударь Фродо, да какой же у вас распрекрасный большой кинжал!» Чистая гомоэротическая порнуха, детей к такому даже и близко нельзя подпускать. Может, тебя как раз это и привлекает, а, Найджел?

Найджел промахнулся, и дротик отскочил от кирпичной стены.

Хьюго вздохнул.

— Найджел, старайся все-таки быть поаккуратнее. Ты портишь Джейсовы дротики.

Мне следовало бы сказать Найджелу: «Ничего страшного». Но Глист промолчал.

Второй дротик Найджела попал во внешний край доски. Промах.

— Ты знаешь, Джейс, что гомосексуалисты не могут метко бросать? Научный факт, — между делом заметил Хьюго.

Я встревожился — Найджел явно готов был вот-вот расплакаться.

Хьюго умеет управлять чужим везением.

Третий дротик Найджела ударился о внешний край доски и отскочил. У Найджела внутри что-то лопнуло.

— Ты всегда настраиваешь людей против меня! — Он побагровел от ярости. — Я тебя ненавижу! Ты поганый ублюдок!

— Это нехорошее слово, Найджел. Ты знаешь, что такое ублюдок, или просто повторяешь, как попугай, за своими шахматными дружками?

— Да, между прочим!

— Да — знаешь, что такое ублюдок? Или да — повторяешь, как попугай, за дружками?

— Да, я знаю, что такое ублюдок, и это ты!

— Если я ублюдок — значит, наша мать зачала меня от другого мужчины? Ты обвиняешь ее в аморальном поведении?

Глаза Найджела переполнились слезами.

Надвигались неприятности, я это прямо чувствовал.

Хьюго, который явно забавлялся, укоризненно поцокал языком.

— Папе тоже будет не очень приятно такое услышать. Знаешь что, иди-ка ты лучше вертеть свой кубик Рубика где-нибудь в укромном уголке. А мы с Джейсоном изо всех сил постараемся забыть, как плохо ты себя вел.

* * *

— Не стоит обижаться на Найджела. — Хьюго выбил 3, промахнулся, выбил 4. — Он такой… с приветом. Вообще не умеет ловить намеки и поступать соответственно. В один прекрасный день он будет мне благодарен за мое наставничество. Увы, Его Неандертальское Величество Алекс, боюсь, уже безнадежен.

Я изобразил смешок, думая о том, как это у Хьюго получается, что, произнося слова вроде «увы» и «наставничество», он выглядит сильной личностью, а не полным идиотом. Я промахнулся, потом выбил 2 и сразу 3.

— В прошлой четверти к нам в школу приезжал Тед Хьюз, — заметил он.

Теперь я точно знал, что моя премия в его глазах не порок, а достоинство.

— Правда?

Хьюго выбил 5, потом 6, потом промахнулся.

— Он подписал мне «Ястреба под дождем».

— «Ястреб под дождем» — гениальные стихи.

4, промах, промах.

— Я лично больше люблю поэтов Первой мировой, — Хьюго выбил 7, 8 и промахнулся. — Уилфреда Оуэна, Руперта Брука, всю эту компанию.

— Угу, — я выбил 5, промахнулся, выбил 6. — Мне тоже они больше нравятся, если честно.

— Но мой кумир — Джордж Оруэлл, — 9, промах, промах. — У меня есть все, что он когда-либо написал, и даже первоиздание «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертого».

Промах, промах, 7.

— «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» — просто потрясающая книга. «Скотный двор» тоже.

(На самом деле я не дочитал «1984» — увяз в длинном сочинении О’Брайена.[14] А «Скотный двор» мы проходили в школе.)

Хьюго выбил 10.

— Но если ты не читал его публицистику, — он чуть не промахнулся, — ты не можешь утверждать, что знаешь творчество Оруэлла.

Он снова чуть не промахнулся.

— Черт. Я пришлю тебе по почте его сборник эссе, «Во чреве китовом».

— Спасибо.

Я по чистой удаче выбил 8, 9 и 10 подряд и сделал вид, что в этом нет ничего особенного.

— Классно бросаешь! Слушай, Джейс, давай немножко оживим игру? У тебя есть при себе какие-нибудь деньги?

У меня было 50 пенсов.

— Отлично, я ставлю столько же. Первый, кто дойдет до 20, выигрывает у другого пятьдесят пенсов.

Половина моих карманных денег — риск немалый.

— Ну давай, Джейс, — Хьюго ухмыльнулся так, будто я ему по правде нравлюсь. — Не будь Найджелом. Ну хочешь, я тебе дам еще раз кинуть вне очереди. Три броска.

Если я скажу «да», то стану больше похож на Хьюго.

— Ну ладно.

— Молодец! Только лучше не упоминать об этом при предках, — Хьюго кивком показал сквозь стену гаража, — а то придется весь остаток дня играть в «Лудо» или «Жизнь» под неусыпным родительским оком.

— Заметано, — я промахнулся, попал в стену и снова промахнулся.

— Не повезло, — заметил Хьюго. Промах, 11, промах.

— Тебе нравится гребля? — я тоже выбил 11, промахнулся, выбил 12. — Я до сих пор греб только на водных велосипедах в Мальвернском зимнем саду.

Хьюго засмеялся так, словно я по правде смешно пошутил, и я ухмыльнулся, как будто это на самом деле так и было. Он стал кидать в 12 и промахнулся три раза подряд.

— Не повезло, — сказал я.

— Гребля — это потрясающе. Скорость, напряжение мускулов, ритм, гонка… все устремлено в одну точку. Сосредотачиваешься настолько, что лишь изредка слышишь всплеск воды или сопение товарища по команде. Если вдуматься, это похоже на секс. Ну и раздавить противника тоже очень приятно. Как говорит наш тренер, «Парни! Главное — не участвовать, а побеждать!»

Я выбросил 13, 14 и 15.

— Боже мой! — Хьюго сделал такое лицо, словно был совершенно поражен. — Да ты, Джейс, не собираешься ли меня развести, как невинного младенца? Слушай, а хочешь ободрать меня на целый фунт?

Он вытащил из кармана «ливайсов» портмоне из блестящей кожи и помахал в воздухе фунтовой бумажкой.

— Судя по тому, как ты сегодня играешь, деньги будут твои через пять бросков. Как твоя копилка, выдержит?

Если я проиграю, то останусь без гроша до следующей субботы.

— Нуууу, — заворковал Хьюго. — Джейс, да неужели ты струсишь в такой момент?

Я представил себе, как Хьюго рассказывает другим Хьюго в гребном клубе: «Мой кузен Джейсон, он такой… с приветом».

— Ну хорошо.

— Отлично!

Хьюго сунул фунтовую бумажку в верхний карман. И выбил 12, 13 и 14. И удивленно воскликнул:

— Да неужто удача повернулась ко мне лицом?

Мой первый дротик ударился о кирпичи. Второй — о железку. Третий не попал в цель.

Хьюго без колебаний выбросил 15, 16 и 17.

Послышались шаги — кто-то шел от задней двери дома к двери гаража. Хьюго выругался под нос и взглядом сказал мне: «Молчи, говорить буду я».

Впрочем, ничего другого я и не мог бы сделать.

— Хьюго! — в гараж ворвалась тетя Алиса. — Объясни мне, пожалуйста, почему Найджел плачет!

— Плачет? — если бы голливудские киношники сейчас видели Хьюго, он бы точно получил «Оскара».

— Да!

— Плачет?! Мама, я просто не могу поверить в то, как этот мальчик себя ведет по временам!

— Я не прошу тебя ни во что верить! Я требую, чтобы ты объяснил!

— А что тут объяснять? — Хьюго беспомощно, обиженно пожал плечами. — Джейсон любезно пригласил меня и Найджела поиграть в дротики. Найджел все время промахивался. Я дал ему пару советов, а он в итоге обиделся и выбежал вон. И ругался при этом — плохими словами. Мама, ну почему у него такое больное самолюбие и он совершенно не умеет проигрывать? Помнишь, мы его поймали на том, что он придумывал несуществующие слова, чтобы выиграть в «Скрэббл»? Как ты думаешь, он это перерастет?

Тетя Алиса посмотрела на меня.

— Джейсон, какова твоя версия событий?

Хьюго мог бы продать Найджела на скотобойню, и Глист все равно его поддержал бы.

— Тетя Алиса, Хьюго все правильно говорит. Так и было.

— Мы с удовольствием примем его опять в игру, как только он перестанет дуться, — заверил Хьюго. — Джейс, ты не возражаешь? Я знаю, что он тебя обозвал гадким словом, но он ничего такого не имел в виду.

— Я не возражаю.

Тетя Алиса поняла, что ей поставили пат.

— Лучше вот что. У тети Хелены кончился кофе, а твоему отцу нужно будет выпить кофе, когда он проснется. Поэтому я записываю вас в добровольцы — сходите в магазин. Джейсон, покажи дорогу своему красноречивому кузену, раз вы так крепко подружились.

— Мама, мы почти закончили игру, так что…

Тетя Алиса решительно выставила нижнюю челюсть.

* * *

Айзек Пай, владелец «Черного лебедя», зашел в игровую комнату в задней части паба, чтобы поглядеть, из-за чего такой шум. Хьюго стоял у игрового автомата «Астероиды», а вокруг толпились я, Грант Бэрч, слуга Бэрча Филип Фелпс, Нил Броз, Энт Литтл, Освальд Уайр и Даррен Крум. Мы все не верили своим глазам. Хьюго играл уже двадцать минут, опустив в автомат один-единственный десятипенсовик. На экране кишели астероиды — я бы не продержался и трех секунд. Но Хьюго схватывает глазами весь экран, а не только один, самый опасный, астероид. Он почти никогда не использует реактивные двигатели для маневра. Он не тратит зря ни одной торпеды. Когда к нему зигзагами подлетает НЛО, он ставит завесу из торпед, только если астероидная буря не слишком сильная. Иначе он просто не обращает на НЛО внимания. Он использует кнопку гиперпространства только в исключительных обстоятельствах. Лицо его все это время спокойно, словно он читает очень интересную книгу.

— Три мильёна?! Не может быть, — сказал Айзек Пай.

— Почти три с половиной, — подтвердил Грант Бэрч.

Когда последняя, бонусная жизнь Хьюго наконец разлетелась фейерверком из звезд, игровой автомат электронно загудел и сообщил, что установлен глобальный рекорд. Эта запись останется в машине, даже если ее выключить.

— Я давеча истратил пятерку, дошел до двух с половиной миллионов и думал, что я кум королю, — буркнул Айзек Пай. — Я бы выставил тебе пинту за свой счет, да в баре сидят два легавых.

— Очень мило с вашей стороны, но я не сажусь пьяным за штурвал — вдруг меня задержит космическая полиция, — ответил Хьюго.

Айзек Пай ухмыльнулся, как соломенный Страшила, и пошлепал обратно в бар.

Хьюго ввел свое имя в игральный автомат: «ИИХ».

— А полностью как? — спросил Грант Бэрч.

— Иисус И. Христос.

Грант Бэрч заржал, поэтому все остальные тоже заржали. Боже, как я был горд. Нил Броз теперь расскажет Гэри Дрейку, что Джейсон Тейлор — приятель Иисуса Христа.

— Сколько лет ты учился так играть? — спросил Освальд Уайр.

— Лет? — Акцент Хьюго стал чуточку менее мажорным и чуточку более лондонским. — Чтобы освоить игровой автомат, столько времени не нужно.

— Но наверняка нужно много денег, — сказал Нил Броз. — На тренировки.

— Деньги не проблема, если у человека есть хоть капля мозгов.

— Не проблема?

— Деньги? Конечно, нет. Найди спрос, найди возможность обеспечить предложение, завоюй благодарность покупателей, убей конкурентов.

Нил Броз впитывал каждое слово.

Грант Бэрч вынул пачку сигарет.

— Закурим, приятель?

Если бы Хьюго отказался, он бы испортил только что произведенное впечатление.

— Спасибо, — Хьюго глянул на пачку «Плейерс № 6», — но я курю только «Лэмберт и Батлер», иначе потом у меня несколько часов такое чувство, словно мне в горло дерьма напихали. Чур, без обид.

Я впитывал каждое слово. Какой отличный способ отвертеться от курения.

— Ага, — подтвердил Грант Бэрч, — со мной то же самое бывает от «Вудбайнс».

Из бара донесся голос Айзека Пая, который повторял:

— «…я не сажусь пьяным за штурвал — вдруг меня задержит космическая полиция»!

Из задымленного дверного проема, ведущего в бар, выглянула мать Дон Мэдден.

— Слушайте, у нее сиськи по правде такие? — шепотом спросил Хьюго. — Или это две запасные головы?

* * *

Мистер Ридд лепит на окна своей лавки пластиковые листы, желтые, как «Люкозэйд», чтобы товары на витрине не выгорали. Но у него на витрине сроду стояли только пирамиды из банок консервированных груш, а из-за желтого пластика внутренность его лавки напоминает фотографию из викторианской эры. Мы с Хьюго принялись читать объявления на доске: кто-то продавал подержанный набор «Лего», кто-то — стиральную машину за 10 фунтов («совсем как новая, торг уместен»), кто-то пристраивал котят, а кто-то предлагал работу на дому («зарабатывайте сотни фунтов в свободное от основной работы время!»). Холодно-мыльный, гнило-апельсиновый, газетный запах лавки мистера Ридда ударяет в нос, как только войдешь. В углу — почтовый прилавок, где миссис Ридд, почтальонша, обычно продает почтовые марки и лицензии на собак, только не сегодня, потому что сегодня суббота. Миссис Ридд подписывала «Акт о неразглашении государственной тайны», но с виду она совершенно обычный человек. На подставке стоят разные поздравительные открытки — мужчины, одетые как принц Филип, удят рыбу в реке, и надпись гласит «С днем отца!», или наперстянки в саду перед сельским домиком, а снизу написано «Любимой бабушке». На полках — банки алфавитных макарон в томатном соусе, собачьего корма и рисовой каши «Амброзия». И игрушки — духовой футбол, наборы игрушечных денег, только их никто никогда не покупает, потому что они дерьмового качества. Машинка «Слаш паппи» делает сладкий крашеный снег цвета фломастеров, но только не в марте. На полках за прилавком — сигареты, пиво и вино. Повыше — банки с «шербетными бомбочками», «кола-кубиками», «яблочными шипучками» и «морскими таблетками». Их продают на развес в бумажных кульках.

— Ух ты, — сказал Хьюго. — Какое царство потребления. Похоже, я умер и попал в «Харродс».[15]

И тут в лавку впорхнула Кейт Элфрик, лучшая подружка Джулии. Она подошла к прилавку одновременно с мамой Робина Саута. Мама Робина Саута пропустила Кейт вперед, потому что та покупала только бутылку вина. Кейт уже исполнилось восемнадцать лет, поэтому ей продают вино.

— Пасиб, — мистер Ридд протянул Кейт сдачу. — Отмечаете что-то?

— Да нет. Папа с мамой завтра вечером возвращаются из Норфолка. Хочу встретить их хорошим ужином. А это, — она постучала пальцем по бутылке, — завершающий штрих.

— Молодец, молодец, — сказал мистер Ридд. — Слушаю вас, миссис Саут…

Кейт миновала нас по пути к выходу.

— Привет, Джейсон.

— Привет, Кейт.

— Привет, Кейт, — сказал Хьюго. — Я его кузен.

— Тот, которого зовут Хьюго, — Кейт окинула Хьюго взглядом через очки, как у русской секретарши.

Хьюго картинно зашатался от изумления.

— Я всего лишь три часа в Лужке Черного Лебедя, и обо мне уже говорят?

Я объяснил Хьюго, что это именно к Кейт Джулия пошла заниматься.

— А, так вы та самая Кейт! — он показал на вино. — «Либфраумильх»?

— Да, — в голосе Кейт явственно слышалось «а твое какое дело?». — «Либфраумильх».

— Сладковато. Вы, на мой взгляд, более сухого типа. Вам подошло бы «Шардоне».

(Я вот из всех вин знаю только красное, белое, шипучее и розовое.)

— Может, вы не так уж и хорошо разбираетесь в типах.

— Все может быть, Кейт, — Хьюго пятерней зачесал волосы со лба, — все может быть. Ну что ж, не будем вас отрывать от повторения учебного материала. Без сомнения, вы с Джулией сидите над книгами не разгибаясь. Надеюсь, мы с вами еще пересечемся как-нибудь.

Она зловеще улыбнулась.

— Не надейтесь особенно.

— О, я не буду возлагать все мои надежды. Это было бы необдуманно. Но жизнь порою нас удивляет. Я еще молод, но это знаю твердо.

Дойдя до двери, Кейт оглянулась.

У Хьюго на лице уже читалось уверенное: «Вот видишь?»

Кейт сердито вышла.

— Какая… аппетитная.

В этот миг Хьюго был похож на дядю Брайана.

* * *

Я заплатил мистеру Ридду за кофе.

— Да неужто это у вас настоящий засахаренный имбирь вон в той банке, на верхней полке? — спросил Хьюго.

— Он самый, Блю, — мистер Ридд зовет всех ребят «Блю», чтобы не запоминать имена. Он высморкался — нос у него как у Панча. — Матушка миссис Юэн его любила, так что я для нее заказывал. Она отошла в лучший мир, и у меня осталась едва начатая банка.

— Замечательно. Моя тетя Друцилла, к которой мы сейчас едем, просто обожает засахаренный имбирь. Простите, что я вас опять гоняю по лестнице, но…

— Нет проблем, Блю, — мистер Ридд сунул носовой платок в карман, — никаких проблем!

Он перетащил стремянку в нужное место, забрался на нее и потянулся за широкогорлой банкой.

Хьюго оглянулся, проверяя, нет ли кого еще в лавке.

Он ужом скользнул вперед, через прилавок, протянул руку между перекладинами лестницы, в шести дюймах от туфель мистера Ридда, схватил пачку сигарет «Лэмберт и Батлер» и так же ловко скользнул назад.

Я произнес одними губами: «Что ты делаешь?!»

Хьюго сунул сигареты в карман штанов.

Мистер Ридд оглянулся на нас с высоты и тряхнул банкой.

— Тебе эту надо, Блю?

— Да, мистер Ридд, именно эту мне и надо, — ответил Хьюго.

— Отлично, отлично.

Я чуть не обделался.

И тут, пока мистер Ридд спускался по лестнице, Хьюго схватил с подставки два шоколадных яйца «Кэдбери» с кремовой начинкой и уронил в карман моего пальто. Если бы я начал сопротивляться или попытался положить их на место, мистер Ридд непременно увидел бы. И в довершение всего, в долю секунды между моментом, когда мистер Ридд коснулся ногами пола, и моментом, когда он повернулся к нам, Хьюго схватил пакетик ментолового драже от кашля «Друг рыбака» и сунул вслед за шоколадными яйцами. Пакетик зашуршал. Мистер Ридд смахнул пыль с банки.

— Сколько тебе, Блю? Четверть фунта хватит?

— Четверть фунта — отлично, мистер Ридд.

* * *

— Почему ты… — Висельник перехватил «спер», потом «свистнул», — украл курево?

— «Курево» курят плебеи. Я курю сигареты. И я не краду. Крадут плебеи. Я — освобождаю.

— Тогда почему ты освободил, — теперь я не мог выговорить «сигареты».

— Я тебя внимательно слушаю, — подбодрил меня Хьюго.

— «Лэмберт и Батлер».

— Если ты хотел спросить, почему я освободил сигареты, ответ будет такой: потому что курение — простое удовольствие без каких-либо осложнений, если не считать рака легких и болезней сердца. Но я надеюсь умереть раньше от чего-нибудь другого. Если же ты хотел спросить, почему я выбрал именно «Лэмберт и Батлер», то я выбрал их, потому что даже под страхом смерти не стану курить ничего другого, за исключением «Пассин клауд». Но «Пассин клауд» этот старый бомж у себя в лавчонке наверняка не держит.

Я все еще не понимал.

— У тебя что, нет денег на сигареты?

Его это рассмешило.

— Я что, похож на человека, у которого нет денег на сигареты?

— Но зачем тогда рисковать?

— О, освобожденная сигарета намного слаще.

Теперь я знал, что чувствовала тетя Алиса тогда в гараже.

— Но зачем ты взял шоколадные яйца и «Друг рыбака»?

— «Друг рыбака» — моя защита от табачного запаха изо рта. А шоколадные яйца — защита от тебя.

— Защита от меня?

— Ты меня не заложишь, если у тебя самого в кармане освобожденный товар.

Мимо, изрыгая ядовитые пары, поползла автоцистерна с бензином.

— Я же не заложил тебя сегодня, когда ты довел Найджела до слез.

— Довел Найджела до слез? Кто это довел Найджела до слез?

Тут я обратил внимание на дом Кейт Элфрик — точнее, на серебристый «MG», стоящий в боковом проулке. Какой-то парень, который совершенно точно не был Джулией, открыл парадную дверь для Кейт, идущей к дому по дорожке с бутылкой в руках. В окне второго этажа пошевелилась занавеска.

— Эй, гляди…

— Идем! — Хьюго ринулся в открывшийся просвет между машинами. — Что «эй, гляди»?

Мы рванули через дорогу, к тропе, которая ведет к озеру в лесах.

— Ничего.

* * *

— Да нет же, ты ее держишь, как голливудский фашист. Расслабься! Держи ее как авторучку. Вот. Теперь — да будет свет…

Хьюго полез в карман куртки.

— Конечно, если хочешь впечатлить клевую телку, спички не годятся. Нужна зажигалка. Но зажигалки выдают человека с головой, будучи откопаны у него в кармане чересчур любопытными найджелами. Так что для сегодняшнего урока придется обойтись спичками.

Озеро нервно рябило волночками и противоволночками.

— Я не видел, как ты и их освободил у мистера Ридда.

— Нет, я их взял в пабе, у того неформала, который обозвал меня «приятелем».

— Ты обокрал Гранта Бэрча?!

— Не надо так ужасаться. Грант Бэрч меня в жизни не заподозрит. Я же отказался от его вшивой папироски. Еще одно идеальное преступление.

Хьюго зажег спичку, прикрыл ее ладонью и склонился ко мне.

Внезапный порыв ветра выхватил у меня сигарету. Она провалилась в щель скамейки.

— О черт, — сказал я, нагибаясь за сигаретой. — Сорьки.

— Возьми другую и не говори «сорьки». Мне все равно придется принести весь лишний табак в жертву местной природе. — Он протянул мне пачку сигарет. — Мудрый дилер никогда не рискует, что при нем найдут товар.

Я посмотрел на протянутую пачку.

— Хьюго, я тебе очень благодарен, что ты, ну, предлагаешь меня научить и все такое, но, если честно, я не уверен, что…

— Джейс! — Хьюго сделал карикатурно-изумленное лицо. — Неужели ты хочешь сейчас пойти на попятный? Я думал, мы решили избавить тебя от позорной девственности в этом плане?

— Да… но… может быть… не сегодня.

— «Не сегодня», значит?

Я кивнул, боясь, что он обидится.

— Решать тебе, Джейс, — Хьюго состроил нежнейшее лицо. — То есть мы же с тобой друзья, верно? Я ни в коем случае не собираюсь выкручивать тебе руки и заставлять делать что-то такое, что тебе не по нраву.

— Спасибо, — я был ему до смешного благодарен.

— Однако, — Хьюго зажег собственную сигарету, — я считаю своим долгом указать тебе на то, что речь идет не просто о выкуривании скромной канцерогенной палочки.

— О чем ты?

Хьюго изобразил лицом серьезные моральные колебания.

— Ну давай, говори уже.

— Кузен, я должен сообщить тебе несколько неприятных истин, — он глубоко затянулся, — но сперва я хочу убедиться, что ты понял: я говорю тебе все это ради твоего же блага.

— Хорошо. Я, — Висельник перехватил «понял», — осознал.

— Точно?

— Точно.

Глаза у Хьюго могут быть серыми или зелеными — зависит от погоды.

— Это твое «не сегодня» — истинный рак! Рак воли. Оно угнетает твой рост. Другие парни чувствуют твое «не сегодня» и презирают тебя за него. Из-за «не сегодня» ты боишься тех плебеев из «Черного лебедя». Бьюсь об заклад, что причина твоего дефекта речи — то же самое «не сегодня».

(У меня в голове взорвалась бомба стыда.)

— «Не сегодня» обрекает тебя на роль шестерки при любом авторитете, любом хулигане, любом тиране. Они чувствуют, что ты не можешь им противостоять. Не сегодня и вообще никогда. «Не сегодня» — слепой раб любого паршивого правила. Даже правила, которое гласит, — тут Хьюго заблеял, — «Хорошие мальчики не курят! Не слушай этого гадкого Хьюго Лэма!» Джейсон, ты должен убить «не сегодня».

Это была правда — столь чудовищная, что я лишь силился улыбнуться.

Хьюго продолжал:

— Джейс, я сам когда-то был на твоем месте. Я был такой же. Вечно боялся. Но есть и другая причина, по которой ты должен выкурить эту сигарету. Не потому, что это первый шаг к превращению в человека, которого твои деревенщины-одноклассники будут уважать, вместо того чтобы вытирать об него ноги. И не потому, что юноша с достойной сигаретой привлекательней для дам, чем мальчишка с карамелькой. А вот почему. Иди сюда, я шепну тебе на ухо.

Хьюго наклонился так близко, что коснулся губами моего уха, и десять тысяч вольт пронизали каждый мой нерв. (На долю секунды перед глазами вспыхнуло видение: Великий Гребец Хьюго несется по воде, соборы и речные берега сливаются в единое пятно, бицепсы напрягаются и расслабляются под майкой, а вдоль берега выстроились поклонницы. Поклонницы, готовые вылизать ему любое место по его приказу.)

— Если ты не убьешь «не сегодня», — голос его зазвучал как закадровый комментарий в трейлере фильма ужасов, — в один прекрасный день ты проснешься, посмотришь в зеркало и увидишь Брайана и дядю Майкла!

* * *

— Вот молодец… вдыхай… через рот, не через нос…

Газообразная грязь покинула мой рот.

Хьюго был непреклонен.

— Ты ведь не вдыхал в легкие, верно?

Я мотнул головой. Мне хотелось сплюнуть.

— Понимаешь, Джейс, нужно вдыхать. В легкие. Иначе это все равно что секс без оргазма.

— Хорошо. Ладно.

(Я не знал, что такое оргазм, за исключением того, что этим словом называют человека, отмочившего какую-нибудь совсем тупую корку.)

— Я сейчас зажму тебе ноздри, чтобы ты не мог меня обмануть, — пальцы Хьюго защемили мне нос. — Глубокий вдох — не слишком глубокий — чтобы дым вошел в легкие вместе с воздухом.

Другая рука зажала мне рот. Воздух был холодный, но пальцы у Хьюго — теплые.

— Раз… два… три!

Горячая газообразная грязь вошла в меня. Затопила мне легкие.

— Держи в себе, — подбадривал меня Хьюго. — Раз, два, три, четыре, пять… выпускай!

Он отпустил мои губы.

Дым вытек струйкой, как джинн из бутылки.

Ветер распылил его на молекулы.

— Вот и всё, — бодро сказал Хьюго.

— Здорово.

«Какая мерзость».

— Ты привыкнешь. Докури до конца.

Хьюго уселся на спинку скамейки и закурил другую «Лэмберт и Батлер».

— Кстати сказать, в плане водных просторов я вашим озером не впечатлен. Это здесь у вас лебеди?

— В Лужке Черного Лебедя на самом деле нет никаких лебедей, — вторая затяжка была так же омерзительна, как первая. — Это, в общем, такая шутка. Но озеро в январе было просто классное. Оно замерзло. Мы играли в «британских бульдогов» прямо на льду. Хотя потом я узнал, что здесь утонуло в общей сложности около двадцати ребят. За много лет.

— Их трудно винить, — Хьюго устало вздохнул. — Лужок Черного Лебедя, может, и не жопа мира, но из него открывается прекрасный вид на эту самую жопу. Джейс, ты что-то побледнел.

— Я в порядке.

* * *

Первая волна вырвалась из меня со звуком «ГЭЭЭЭРРРР» и хлынула на грязную траву. В горячей жиже плыли ошметки моркови и креветок. Часть попала мне на растопыренные пальцы. На ощупь оно было как теплый рисовый пудинг. Я чувствовал приближение второй волны. Перед закрытыми глазами стояла картинка: пачка «Лэмберт и Батлер» с одной высунутой сигаретой, как в рекламе. Вторая волна оказалась желтоватой, горчичной. Я хватал губами кислород, как человек, запертый в воздушном шлюзе. Я молился, чтобы на этом все кончилось. Последовали три коротких залпа, гуще и липче первых. Должно быть, это «Аляска».

Господисусе.

Я вымыл в озере заляпанную рвотой руку, вытер слезы с глаз, слезящихся от рвоты. Мне было дико стыдно. Хьюго пытается научить меня, чтобы я стал как он, а я даже одной сигареты не осилил.

— Прости, пожалуйста, — я вытираю рот, — прости меня!

Но Хьюго на меня даже не смотрит.

Он извивается на скамейке, запрокинув лицо к взъерошенному небу.

Мой кузен рыдает от смеха.


Верховая тропа

Мой взгляд бочком, как паук, пересекает плакат с черными рыбами, переходящими в белых лебедей, потом карту Средиземья, огибает дверной косяк, врезается в занавески, озаренные яростным сиреневым светом весеннего солнца, и падает в колодец ослепительной яркости.

Когда слушаешь, как дышит дом, становишься невесомым.

Но тайное шпионство менее притягательно, когда в доме больше никого нет, так что я соскочил с кровати. Занавески на окне на лестничной площадке были все еще задернуты, потому что мама с Джулией уехали в Лондон затемно. Папа все выходные на очередной конференции в очередном Ньюкасле-на-Тайне или Ньюкасле-под-Лаймом. Сегодня дом принадлежит только мне.

Первым делом я поссал при широко распахнутой двери ванной. Потом зашел в комнату к Джулии и поставил ее пластинку «Roxy Music». Джулия мне голову оторвала бы. Я врубил полную громкость. Папа лопнул бы от злости. Я развалился на полосатом диване в комнате Джулии, слушая эту казушную[16] песню «Virginia Plains». Большим пальцем ноги я позвякивал «китайскими колокольчиками» из ракушек, которые Кейт Элфрик подарила Джулии на день рождения пару лет назад. Просто потому, что некому было мне запретить. Потом я стал шарить в комоде, ища тайный дневник Джулии. Но наткнулся на коробку тампонов, застеснялся и бросил.

В стылом кабинете папы я пооткрывал его железные шкафчики для бумаг и вдохнул их металлический запах. (После визита дяди Брайана в кабинете добавился блок «Бенсон и Хеджес» из дьюти-фри.) Я покрутился на папином стуле с «Тысячелетнего сокола», вспомнил, что сегодня первое апреля, снял трубку с папиного телефона, к которому запрещено прикасаться, и сказал: «Алло! Крэйг Солт? Говорит Джейсон Тейлор. Слушай, Солт, ты уволен. Что значит „почему“? Потому что ты жирный оргазм, вот почему. Ну-ка немедленно соедини меня с Россом Уилкоксом! А, Уилкокс? Джейсон Тейлор у телефона. Слушай! Сегодня придет ветеринар и усыпит тебя, чтобы ты больше не мучился. Пока, мешок с дерьмом. Неприятно было познакомиться».

В кремовой спальне родителей я присел за мамин туалетный столик, изобразил на голове ирокез при помощи мусса для волос «Л’Ореаль», намалевал поперек лица полосу, как у Адама Анта, и поднес к одному глазу мамину опаловую брошь. Я посмотрел сквозь нее на солнце и увидел тайные цвета, которым люди еще не дали имени.

* * *

На первом этаже узкая облатка света из того места, где чуть-чуть не сходились кухонные занавески, падала на золотой ключ и записку:


Дорогой Джейсон!

Вот твой ключ от парадной двери. НЕ ПОТЕРЯЙ. Если все-таки потеряешь, я оставила запасной у миссис Вулмер. Номер телефона тети Алисы — в блокноте. Если вдруг плохо себя почувствуешь, иди к миссис Вулмер. На обед можешь сделать себе сэндвич, но положи хлеб обратно в хлебницу, а то он зачерствеет. На ужин — киш лорен в холодильнике. Съешь миску фруктового салата. Я вернусь в 10 вечера. Когда будешь уходить, выключи везде всё. ЗАПРИ ДВЕРЬ. Никого не приглашай в дом. Не увлекайся телевизором.

Целую.

Мама


Ух ты. Мой собственный ключ от дома. Должно быть, мама решила мне его оставить сегодня утром, в последний момент. Обычно мы прячем запасной ключ в резиновом сапоге в гараже. Я сбегал наверх и нашел брелок, когдатошний подарок дяди Брайана — кролик в черном галстуке-бабочке. Я прицепил ключ на шлевку пояса и съехал вниз по перилам. На завтрак я поел ямайского имбирного кекса «Маквити» и запил его смесью молока, кока-колы и «Овалтайна». Неплохо. Прямо-таки замечательно! Каждый час сегодняшнего дня — как шоколадка «Черная магия», ждущая в коробке. Я вернул кухонное радио с четвертого канала на первый. Там передавали эту потрясающую песню «Man at Work», в которой звучит пыльноватая флейта. Я съел три шоколадные конфеты «Французская причуда» от Маркса и Спенсера, прямо из пакета. Галочки птиц дальнего следования испещрили небо. Облака-русалки плыли над приходской землей, над флюгерным деревом, над Мальвернскими холмами. О, как рвется туда мое сердце.

А что меня останавливает?

* * *

Мистер Касл в зеленых резиновых сапогах мыл из шланга свой «Воксхолл Вива». Передняя дверь его дома была распахнута, но в прихожей царила непроглядная темень. Может быть, в этой темноте притаилась миссис Касл и следит за мной. Миссис Касл почти не показывается на людях. Мама зовет ее «эта бедная женщина» и говорит, что та страдает от «нервов». А вдруг «нервы» — это заразно? Я не хотел омрачать сияющее утро запинанием, так что попытался проскользнуть мимо мистера Касла незамеченным

— Доброе утро, юноша!

— Доброе утро, мистер Касл, — ответил я.

— Идешь по важному делу?

Я помотал головой. Я почему-то побаиваюсь мистера Касла. Я однажды подслушал, как папа говорил дяде Брайану, что мистер Касл — франкмасон. Это имеет какое-то отношение к колдовству и пентанглям.

— Просто сегодня такое… — Висельник перехватил «приятное», — хорошее утро, что я…

— О, прекрасное утро! Просто прекрасное!

Жидкий солнечный свет струился по лобовому стеклу машины.

— Так сколько же тебе лет, а, Джейсон? — мистер Касл спросил так, словно этот вопрос дебатировался советом экспертов на протяжении многих дней.

— Тринадцать, — сказал я, догадавшись: он думает, что мне еще только двенадцать.

— Тринадцать?! Правда?!

— Тринадцать.

— Тринадцать! — мистер Касл посмотрел сквозь меня. — Древний старец!

* * *

Перелаз возле устья Кингфишер-Медоуз — начало верховой тропы. Это доказывает зеленый знак «ОБЩЕСТВЕННАЯ ВЕРХОВАЯ ТРОПА» с изображением лошади. Где верховая тропа кончается — другой вопрос, и с ним уже полная неясность. Мистер Бродвас говорит, что тропа сходит на нет в лесу Ред Эрл. Пит Редмарли и Ник Юэн рассказывают, что как-то ходили со своими ручными хорьками охотиться на кроликов вдоль верховой тропы, и ее якобы перегораживает новая застройка в Мальверн-Уэллс. Но мне больше всего нравится слух, что тропа доходит до подножия холма Пиннакл, и там, если продраться сквозь плети ежевики, темный плющ и злобную крапиву, можно найти вход в старый туннель. Пройди через него — и выйдешь в Хирфордшире, возле обелиска. Где находится этот туннель, люди уже давно забыли, поэтому кто его найдет, попадет на первую страницу «Мальверн-газеттир». Вот круто было бы, а?

Я пройду по верховой тропе до ее загадочного конца, где бы он ни был.

* * *

В первой части верховой тропы нет ничего таинственного. Все дети в деревне излазили ее вдоль и поперек. Она идет мимо участков на задворках домов к футбольному полю. Футбольное поле на самом деле просто кусок земли за общинным центром, принадлежащий папе Гилберта Свинъярда. Когда овцы мистера Свинъярда там не пасутся, он разрешает нам играть в футбол. Ворота мы обозначаем куртками и не заморачиваемся вбрасыванием. Счет может быть сколь угодно высоким, как в регби, и игра может длиться часами, пока предпоследнего игрока не позовут домой. Иногда приходят велландские и каслмортонские парни — приезжают на велосипедах, и тогда игра становится больше похожа на битву.

Сегодня утром на футбольном поле не было ни одной живой души, кроме меня. Наверняка сегодня чуть попозже будет игра. И никто из игроков не узнает, что Джейсон Тейлор был сегодня на футбольном поле раньше их. В это время я уже буду за много полей отсюда. Может даже, глубоко под Мальвернскими холмами.

Жирные мухи кормились на коровьих лепешках цвета карри.

Новые листья сочились из прутьев оград.

Воздух был густ от семян, словно сладкий кисель.

* * *

В рощице верховая тропа слилась с дорогой, изрытой словно лунными кратерами. Деревья сплетались над головой, так что от неба были видны только узелки и петли. Здесь было темно и прохладно, и я подумал, что стоило захватить куртку. Дорога прошла по лощине, свернула, и я вышел к домику из закопченного кирпича и кривых балок, под соломенной крышей. Под стрехами сновали стрижи. «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ», гласило объявление на дощатых воротах, где обычно бывает имя владельца. Новорожденные цветы в саду были как лакричное ассорти — голубые, розовые и желтые. Кажется, я услышал звук ножниц. Кажется, я услышал в их щелканье зачатки стихов. Я встал и прислушался — так голодная малиновка ищет червей на слух. Всего на минутку.

Или на две, или на три.

* * *

Собаки неслись на меня, как пушечные ядра.

Я отскочил назад, через тропу, и плюхнулся на задницу.

Ворота взвизгнули, но, хвала Господу, не открылись.

Два — нет, три — добермана пихались и таранили ворота, стоя на задних лапах и лая как безумные. Даже когда я встал, они были одного роста со мной. Надо было бежать, пока можно, но собаки были прямо-таки саблезубые, с оголтелыми от бешенства глазами, ветчинными языками, и у каждой — стальная цепь вокруг шеи. Внутри замшевых шкур, будто смазанных черным гуталином по бурому, прятались не только собачьи тела, но еще и нечто, которое хочет убивать.

Я боялся, но не мог оторвать взгляд от собак.

Тут меня больно ткнули в то место, где у человека невидимый снаружи хвостик:

— Ты что это дразнишь моих ребят?

Я молниеносно обернулся. У человека была корявая верхняя губа, а волосы — цвета сажи с белой прядью, словно он зачесал в волосы птичьего дерьма. В руке он держал трость, такую толстую, что она проломила бы и череп.

— Да, дразнишь моих ребят!

Я сглотнул. На верховой тропе царят иные законы, не такие, как на главных дорогах.

— Я такого не терплю.

Он кинул взгляд на доберманов.

— Заткнитесь!

Собаки замолчали и перестали наскакивать на ворота.

— А ты, видать, смелый больно, дразнишь моих ребят через забор!

— Они… очень славные собачки.

— Ах вот как? Да я только кивну, и они из тебя фарш сделают. Тогда небось уже не будешь называть их славными собачками?

— Надо полагать, что нет.

— Надо полагать, что нет. Ты из этих навороченных новых домов, а?

Я кивнул.

— Я так и знал. Местные больше уважают моих ребят, чем всякие там городские. Вы сюда претесь, шатаетесь кругом, оставляете ворота открытыми, ставите свои игрушечные дворцы на земле, где мы работали спокон веку! Аж блевать тянет. Только посмотреть на тебя.

— Я не хотел сделать ничего плохого. Честно.

Он покрутил палкой в воздухе.

— Давай вали отсюда.

Я пошел прочь — быстро, и оглянулся через плечо только один раз.

Человек пристально смотрел мне вслед.

«Быстрее, — предостерег Нерожденный Близнец. — Бегом!»

Я замер, глядя, как человек открывает ворота. Он помахал мне рукой — почти дружелюбно.

— ВЗЯТЬ ЕГО, РЕБЯТА!

Три черных добермана понеслись прямо на меня.

Я помчался со всех ног, но знал, что тринадцатилетнему мальчику не убежать от трех оскалившихся доберманов. Ноги пробарабанили по дерну, я перелетел через копну, удар об землю вышиб из меня дух, и где-то сбоку мелькнул бархатный круп в прыжке. Я завизжал, как девчонка, и сжался в комок в ожидании клыков, которые вопьются мне в бок и в лодыжки и будут терзать и рвать и мусолить, мотая головой, и оторвут мне яйца и побегут прочь с моими яйцами в зубах, и печенкой, и почками, и сердцем.

* * *

Где-то очень близко закуковала кукушка. Но ведь уже прошло не меньше минуты?

Я открыл глаза и поднял голову.

Ни собак, ни хозяина не видно.

Нездешняя бабочка веером раскрывала и захлопывала крылья в паре дюймов от меня. Я осторожно встал.

Придется в ближайшие дни ходить с роскошными синяками, и пульс был до сих пор неровный и частил. В остальном я был в полном порядке.

В порядке, но чувствовал себя отравленным. Хозяин собак презирает меня за то, что я не здешний. Он презирает меня за то, что я живу на Кингфишер-Медоуз. С таким презрением не поспоришь. Как не поспоришь с обозленными доберманами.

Я пошел дальше по верховой тропе, вон из рощи.

Паутинки в опалах росы звон-лопались у меня на лице.

* * *

Большое поле было полно настороженных овец и новеньких, свеженьких ягнят. Ягнята приближались ко мне, скача, как Тигра в мультике, и толкая друг друга. Их блеяние звучало как гудок маленькой паршивой машинки «Фиат Нодди» — при виде меня они испытывали дебильную радость. Яд, оставленный доберманами и их хозяином, стал мало-помалу рассасываться. Одна-две овцы-матери начали подбираться ко мне. Они мне не очень-то доверяли. Овцам повезло, что они не знают, почему фермер о них заботится. (Людям тоже надо очень осторожно относиться к чужой беспричинной доброте. Доброта не бывает беспричинной, а причина обычно весьма неприятна.)

В общем, я уже был на середине поля, когда заметил трех ребят на старой железнодорожной насыпи. Они сидели на Пустом бревне, которое лежит у кирпичного мостика. Они меня уже увидели, и если бы я изменил курс, они поняли бы, что я струсил и избегаю их. Так что я двинулся прямо к ним. Я жевал пластинку «Джуси-фрут», найденную в кармане. Время от времени я сбивал по пути головку цветущего чертополоха, чтобы казаться круче.

И не зря. Это оказались Грант Бэрч, его слуга Филип Фелпс и Энт Литтл — они курили, передавая бычок по кругу. Из Пустого бревна вылезли Даррен Крум, Дин Дуран и Подгузник.

— Эй, Тейлор! — крикнул Грант Бэрч с бревна.

— Пришел посмотреть на драку? — спросил Фелпс.

— Какую драку? — крикнул я от подножия железнодорожной насыпи.

— Я собираюсь раздавить в лепешку Его Дрочистое Величество Росса Уилкокса Третьего, — Грант Бэрч зажал пальцем одну ноздрю и выстрелил горячей соплей из другой.

Какая хорошая новость.

— А чего это?

— Прикинь, мы со Свинъярдом вчера играем в «Астероиды» в «Черном лебеде». Приходит Уилкокс, ведет себя так, как будто он главная шишка, и, ни слова не говоря, берет и роняет окурок прямо мне в шенди![17] Ты можешь в это поверить? Я ему говорю: «Ты что, нарочно?» А он такой: «А как ты думаешь?» И я ему говорю: «Ты об этом пожалеешь, девчачья пиписька!»

— Круть! — осклабился Филип Фелпс. — «Девчачья пиписька»!

Грант Бэрч нахмурился.

— Фелпс, не перебивай меня.

— Прости, Грант.

— Ну вот, я ему говорю: «Ты об этом пожалеешь, девчачья пиписька!» А он такой: «Уж не ты ли меня заставишь?» А я такой: «Пойдем выйдем». А он такой: «Ну конечно, ты только и ждешь, что выйдет Айзек Пай и не даст мне измолотить тебя как следует». Я говорю: «Ну хорошо, вонь подзалупная, тогда ты скажи где». И он такой: «Завтра утром, у Пустого бревна, в полдесятого». А я ему: «Тогда заранее вызови „Скорую“, говноед. Увидимся». И он такой сказал «хорошо» и вышел.

— Уилкокс просто чокнулся, — сказал Энт Литтл. — Грант, ты же его в порошок сотрешь.

— Да, — сказал Даррен Крум. — И еще как.

Отличные новости. Росс Уилкокс в последнее время сколачивает свою банду в школе и не скрывает особо, что у него на меня зуб. Грант Бэрч один из самых крутых ребят во всех третьих классах. Уилкокс уйдет с битой мордой и клеймом чмошника и изгоя.

— Сколько времени, Фелпс?

Тот посмотрел на часы.

— Без четверти десять, Грант.

— Уилкокс, похоже, струсил, — сказал Энт Литтл.

Грант Бэрч харкнул на землю.

— Подождем до десяти. Потом пойдем на Веллингтон-Гарденс и позовем Уилкокса поиграть с нами. Такой борзости я не спускаю.

— Грант, а его папка? — спросил Фелпс.

— Что «его папка», Фелпс?

— Он ведь побил Уилкоксову мамку так, что она загремела в больницу.

— Прям я испугался какого-то пидора. Дай-ка еще сигаретку.

— Только не сердись, Грант, у меня остались одни «Вудбайнс», — пробормотал Фелпс.

— «Вудбайнс»?!

— У мамки в сумке других не было. Извини.

— А «шестерки», что твой старик курит?

— Ой, у него не было. Сорьки.

— Господисусе! Ну ладно. Давай сюда «Вудбайнс». Тейлор, хочешь сигаретку?

— Ты ведь бросил, верно, Тейлор? — насмешливо сказал Энт Литтл.

— Снова начал, — сказал я Гранту Бэрчу, карабкаясь вверх по насыпи.

Дин Дуран помог мне перелезть через грязный выступ обрыва.

— Привет.

— Привет, — ответил я.

— И-ГО-ГО-ГО-ГО! — Подгузник оседлал Пустое бревно и нахлестывал сам себя прутом по заднице. — Сейчас я напинаю задницу этому мальчишке отсюда до Китая!

Должно быть, слышал эту фразу в каком-нибудь фильме.

Средний по рангу парень, такой как я, не имеет права отказаться от приглашения парня постарше, такого как Грант Бэрч. Я взял сигарету, как тогда показывал мне Хьюго, и притворился, что глубоко затягиваюсь. (На самом деле я только держал дым во рту.) Энт Литтл, конечно, надеялся, что я закашляюсь. Но я только выдохнул дым, как будто уже миллион раз это делал, и передал сигарету Даррену Круму. (Если детям не разрешают курить, почему это так противно?) Я искоса глянул на Гранта Бэрча — проверить, насколько я его впечатлил, — но он смотрел на турникет в ограде церкви Св. Гавриила.

— Смотрите, кто к нам пришел!

* * *

Противники встали перед Пустым бревном и смерили друг друга взглядом. Грант Бэрч на пару дюймов повыше Росса Уилкокса, но Уилкокс мосластее. С Уилкоксом пришли Гэри Дрейк и Уэйн Нэшенд, как секунданты. Уэйн Нэшенд раньше был аптонским панком, потом недолго побыл аптонским новым романтиком,[18] но теперь стал аптонским модом,[19] уже насовсем. Он полный дебил. Гэри Дрейк — вот он отнюдь не дебил. Он учится в нашем классе. Но он двоюродный брат Уилкокса, так что они вечно отвисают вдвоем.

— А ну вали домой к мамочке, пока я еще добрый, — сказал Грант Бэрч.

Гнусное начало. Про мамку Уилкокса все знают.

Уилкокс сплюнул Гранту Бэрчу под ноги.

— Ну попробуй, сделай так, чтобы я свалил.

Плевок попал Гранту Бэрчу на кроссовку.

— Ты это языком слижешь, девчачья пиписька.

— Попробуй, заставь меня.

— Папку своего заставь говно кушать.

— Ах, как остроумно, Бэрч.

Ненависть пахнет старыми сгоревшими фейерверками.

* * *

Когда бывают драки в школе, это очень весело. Мы все орем «ДРАКААААААА!» и кидаемся в гущу боя. Потом прибегают мистер Карвер или мистер Уитлок, расталкивая зрителей. Но сегодняшняя драка была хладнокровнее. После каждого удара мое тело машинально дергалось, как дергаются ноги, когда смотришь на прыжки в высоту по телевизору. Грант Бэрч мигом кинулся в ноги Уилкоксу, чтобы свалить его.

Уилкокс нанес слабый удар, но был вынужден извернуться боком, чтобы не упасть.

Грант Бэрч вцепился Уилкоксу в горло.

— Пидор!

Уилкокс вцепился в горло Гранту Бэрчу.

— Сам пидор!

Уилкокс двинул Гранта Бэрча кулаком по голове. Больно.

Грант Бэрч захватил шею и голову Уилкокса в тиски. Вот это по правде больно.

Грант Бэрч качнул Уилкокса в одну сторону, в другую, но не мог его свалить и только двинул кулаком в лицо. Уилкокс извернулся, изогнул руку кверху и впился пальцами в лицо Гранта Бэрча.

Грант Бэрч пихнул Уилкокса и двинул ему ботинком в ребра.

Они тут же со страшной силой столкнулись лбами, как два барана.

Они возились и дергали друг друга, сплевывая ругательства сквозь зубы.

У Гранта Бэрча из носа потекла алая струйка. Она запачкала лицо Уилкокса.

Уилкокс попытался поставить подножку Гранту Бэрчу.

Грант Бэрч поставил контр-подножку Уилкоксу.

Уилкокс поставил контр-контр-подножку Гранту Бэрчу.

К этому времени они доковыляли до края насыпи.

— Осторожно! — заорал Гэри Дрейк. — Вы на самом краю!

Сплетенные тела зашатались на краю обрыва.

И сверзились вниз.

* * *

Когда они докатились донизу, Уилкокс немедленно вскочил на ноги. Грант Бэрч полусидел, баюкая правую руку левой и морщась от страшной боли. «Черт», — подумал я. Лицо Гранта Бэрча было запачкано землей и кровью.

— Уй-юй-юй, — издевательски произнес Уилкокс. — Ну что, хватит с тебя?

— Ты сломал мне руку, ты, гребаный дрочила! — морщась, произнес Грант Бэрч.

Уилкокс небрежно харкнул под ноги.

— Мне как-то сдается, что ты проиграл, а?

— Я не проиграл, ты, ебаный дрочила! Это ничья!

Уилкокс ухмыльнулся Дрейку и Нэшенду.

— Грант Девчачья Пиписька Бэрч говорит, что это ничья! Ну что, давай тогда на второй раунд? С ничьей надо разобраться, а?

У Гранта Бэрча осталась единственная надежда — превратить поражение в несчастный случай.

— А, ну конечно, Уилкокс, ты не прочь подраться с человеком, у которого рука сломана.

— А хочешь, я тебе и другую сломаю?

— У, какой крутой! — Грант Бэрч умудрился встать. — Фелпс! Мы уходим!

— Да-да, иди-иди. Домой к мамочке.

Грант Бэрч не рискнул сказать «У меня хотя бы есть мамочка». Он поднял голову и злобно взглянул на испуганно замершего бледного слугу.

— ФЕЛПС! Я тебе что сказал, глухая тетеря! Мы уходим!

Филип Фелпс дернулся, оживая, и поехал на заднице вниз по насыпи. Но у него на пути встал Уилкокс.

— Слушай, Фелпс, тебе не надоело, что этот дебил тобой командует? Он тебя не купил. Ты можешь его послать. Что он тебе сделает?

— ФЕЛПС! — заорал Грант Бэрч. — Я повторять не буду!

Я отчетливо видел, что Фелпс на миг задумался. Но потом обогнул Уилкокса и потрусил за хозяином. Грант Бэрч здоровой рукой показал Уилкоксу «викторию» через плечо.

— Эй! — Уилкокс подобрал ком земли. — Завтрак забыли, говноеды!

Грант Бэрч, видимо, приказал Фелпсу не оборачиваться.

Траектория земляного комка выглядела идеальной.

Она и была идеальной. Комок земли взорвался, разбившись о затылок Фелпса.

* * *

Росс Уилкокс многим рисковал, согласившись на драку, но и много выиграл. Скальп Бэрча сделает Уилкокса самым основным пацаном во всех вторых классах. Наверняка его пригласят вступить в «призраки». Он взгромоздился на Пустое бревно и уселся, как на троне.

— Росс, я знал, что ты победишь Гранта Бэрча! — сказал Энт Литтл.

— Я тоже знал! — сказал Даррен Крум. — Мы как раз об этом говорили, когда сюда шли!

Энт Литтл достал пачку «шестерок».

— Закурим?

Росс Уилкокс выхватил у него всю пачку.

Энт Литтл был явно доволен.

— Росс, а где ты прокалывал ухо под серьгу?

— Сам. Иголку простерилизовал на свечке. Больно как черт знает что, но ничего сложного, как два пальца обоссать.

Гэри Дрейк чиркнул спичкой о кору дерева.

— А вы двое… — Уэйн Нэшенд прищурился, глядя на Дина Дурана и меня. — Вы ведь с Бэрчем пришли, да?

— Я даже не знал про драку, — запротестовал Дин Дуран. — Я шел в Уайт-Ливд-Оук, к бабушке.

— Шел? — прищурился Энт Литтл. — Уайт-Ливд-Оук это по другую сторону Мальверна. Туда за сто лет не дойдешь. Почему твой предок тебя не повез?

Дуран неловко отвел взгляд.

— Он болеет.

— Опять в запой ушел, а? — сказал Уэйн Нэшенд.

Дуран опустил глаза.

— А мамка чего тебя не отвезла?

— Она смотрит за папкой, не понимаешь, что ли?

— А наш Джейсон Тейлор, Президент Ассоциации Лизателей Жопы Гранта Бэрча? Ты что тут делаешь? — ядовито осведомился Гэри Дрейк.

Не мог же я сказать, что вышел прогуляться. Прогулки — это для педиков.

— И-ГО-ГО-ГО-ГО! — Подгузник оседлал отросток Пустого бревна и нахлестывал сам себя прутом. — Сейчас я напинаю задницу этому мальчишке отсюда до Китая!

Даррен Крум сплюнул.

— А твое место, Подгузник, в дурдоме в Малом Мальверне.

— Ну так что, Тейлор? — Уилкокса не так просто отвлечь.

Я выплюнул уже безвкусную «Джуси-фрут», отчаянно ища выход. Висельник выкручивал мне язык, и все буквы алфавита стали запинательными.

— Он тоже идет со мной к моей бабушке, — сказал Дин Дуран.

— Ты ничего такого не говорил, Тейлор, пока Росс не вздрючил этого засранца Бэрча, — обвиняюще произнес Энт Литтл.

— Ты же не спрашивал, — умудрился выговорить я.

— Мы с Тейлором договорились встретиться здесь. Такой у нас был план с самого начала. Он тоже идет к моей бабушке. Пойдем, Джейсон.

Дуран зашагал прочь.

* * *

На плантации рождественских елок было темно, как во время солнечного затмения, и припахивало хлоркой. Целые дивизии елок выстроились бесконечными рядами. Мухи, мелкие, как запятые, лезли в глаза и ноздри. Мне следовало бы поблагодарить Дурана за то, что он меня выручил у Пустого бревна, но это равносильно признанию в том, что я отчаянно нуждался в спасении. Так что вместо этого я рассказал ему про доберманов. Оказалось, для Дурана они не новость.

— А, Кит Харрис? Его-то я знаю. Он развелся с одной и той же женщиной целых три раза. Ей бы надо голову полечить. Кит Харрис любит только одно на всем свете — своих собак. Он работает учителем, хочешь верь, хочешь нет.

— Учителем?! Но он же псих.

— Да. Он в колонии работает, это туда, в сторону Першора. Его прозвали «Барсук» за белый пучок волос. Правда, в лицо его никто так не зовет. Однажды один парень из колонии насрал ему на капот машины. Угадай, как Барсук узнал, кто это был.

— Как?

— Он загонял бамбуковые щепки под ногти всем ученикам, одному за другим, пока кто-то не донес на парня, который это сделал.

— Не может быть!

— Как перед Богом. Мне рассказала моя сестра, Келли. В колониях дисциплина очень строгая, потому они и колонии. Сперва Барсук хотел добиться, чтобы того парня исключили. Но директор колонии не согласился, потому что кого исключают из колонии, того сразу отправляют в тюрьму. Автоматически. И вот через несколько недель Барсук устроил захват флага на Бредонском холме. Ночью.

— Это как?

— Ну, военная игра. Скауты тоже в нее играют. Нужно захватить флаг противника и все такое. В общем, на следующее утро парень, который насрал Барсуку на машину, исчез.

— Куда?

— В том-то и дело! Директор сообщил в Интерпол и все такое, что парень убежал во время игры. В колониях это часто бывает. Но Келли докопалась до истины. Только поклянись своей собственной могилой, что никому никогда не скажешь.

— Клянусь.

— Своей собственной могилой.

— Своей собственной могилой.

— Келли была в лавке у Ридда, и вдруг входит Барсук. Это было через три недели после того, как тот парень пропал, сечешь? Ну вот. Барсук покупает хлеб и все такое прочее. И уже собирается уходить, и вдруг мистер Ридд его спрашивает: «А что ж вы не берете „Педигри“ для своих собачек?» А Барсук такой: «Мои ребята на диете, мистер Ридд». Прямо вот так, спокойно: «Мои ребята на диете». И ушел, и тут Келли слышит, как мистер Ридд говорит мамке Пита Редмарли, что Барсук уже три недели не покупал «Педигри», как обычно покупает.

— Угу, — сказал я, не очень понимая, к чему он клонит.

— Не надо быть гением, чтобы догадаться, что ели доберманы Барсука все эти три недели.

— Что?

— Он их кормил мясом пропавшего парня!

— Господи Исусе! — я по-настоящему задрожал.

— Значит, если Барсук только перепугал тебя до усрачки, ты еще легко отделался, — Дуран хлопнул меня по плечу.

* * *

Канава — вонючая, будто кто-то напердел — затопила тропу в одном месте, и мы оба с разбегу перепрыгнули потоп. Я как великий спортсмен перескочил на сухое место. Дуран замочил одну ногу до щиколотки.

— Так куда ты шел, Джейс?

(Висельник перехватил «никуда».)

— Так, просто шел. От нечего делать.

Кроссовка Дурана хлюпала.

— Но куда-то ты же направлялся.

— Ну, понимаешь, — сознался я, — я слыхал, что верховая тропа ведет к туннелю под Мальвернскими холмами. Решил позырить.

— Туннель? — Дуран остановился и вроде как хлопнул меня по руке от удивления. — Да ведь и я шел его искать!

— А как же твоя бабушка в Уайт-Ливд-Оук?

— Я иду к ней через потерянный туннель, который для этого нужно найти! Понимаешь? Тот самый, который римляне построили, чтобы вторгнуться в Хирфорд.

— Римляне? Туннель?

— А как еще они могли выгнать этих сволочей викингов? Видишь, я изучил историю. У меня и фонарик есть, и моток бечевки, и все прочее. Под Мальвернскими холмами проходят три туннеля. Один — железнодорожный, через который поезда ходят в Хирфорд. Там живет привидение — машинист в оранжевом комбинезоне, с черной полосой поперек, где его переехал поезд. Второй туннель — министерства обороны.

— Что?

— Туннель, который прокопало министерство обороны. Он ведет к бомбоубежищу. А вход в него — в отделе садовых товаров «Вулворта» в Большом Мальверне. Чесслово. Одна стена отдела садовых товаров фальшивая, она скрывает железную дверь, как в банке. Когда прозвучит сигнал «четыре минуты до ядерной бомбардировки», военная полиция эвакуирует туда всех сотрудников Королевского института сигналов и радиолокации. Еще туда пустят членов Мальвернского городского совета, директора «Вулворта» и заместителей директора. Ну и пару самых хорошеньких продавщиц захватят, чтобы размножаться. Так что моя сестра в пролете, верно? Потом дверь закроется, а от всех нас останется мокрое место.

— Это что, Келли тебе рассказала?

— Нет, мужик, у которого мой папка покупает лошадиный навоз для сада. Его приятель работает барменом в Королевском институте.

Значит, это все правда.

— Господи Исусе.

Мне показалось, что из камуфляжной кучки сосновых игл торчат оленьи рога Херна-Охотника, но это оказалась ветка.

— Ну что ж, мы можем объединить силы, — сказал я. — Вместе искать третий туннель. Забытый.

— А кто же будет давать интервью «Мальверн-газеттир»? — Дуран пнул сосновую шишку, но промахнулся.

Я поддал ногой шишку, и она улетела вдоль сумрачной тропы.

— Мы оба.

* * *

Бежим по ромашковому полю со сверхсветовой скоростью, не отводя глаз от земли. Просто круть. Звезды-цветы и кометы-одуванчики проносятся по зеленой вселенной. Мы с Дураном добежали до сарая на той стороне — голова кружилась после межгалактического путешествия. Я смеялся больше Дурана, потому что его сухая кроссовка уже не была сухой — она блестела свежим коровьим навозом. Тюки соломы образовали лестницу, по которой можно было залезть на расчерченную дырками-квадратами крышу сарая, так что мы полезли. Флюгерное дерево с петухом отсюда было видно не слева направо, как из моего окна, а справа налево.

— Крутое место для пулеметного гнезда, — сказал я, демонстрируя свои познания в военном деле.

Дуран спихнул с ноги загаженную кроссовку и лег на спину.

Я тоже лег. Ржавое железо было жарким, как горячая грелка.

— Такова жизнь, — вздохнул Дуран чуть погодя.

— Да что ты говоришь, — отозвался я.

— Я сказал «такова жизнь», — тут же сострил он.

Я так и знал, что он так скажет.

— Как оригинально!

За несколько полей позади нас блеяли овцы с ягнятами.

За несколько полей впереди грохотал трактор.

— А твой предок когда-нибудь напивается? — спросил Дуран.

Если бы я сказал «да», то соврал бы, но если бы сказал «нет», то выглядел бы полнейшим педиком.

— Он пропускает пару рюмок, когда у нас гостит дядя Брайан.

— Я не про пару рюмок. Я спрашиваю, он когда-нибудь нажирается так, что… что не может слова сказать?

— Нет.

Это «нет» превратило разделяющие нас три фута в три мили.

— Нет, — Дуран закрыл глаза. — Твой папка, он и не похож на такого.

— Да ведь и твой не похож. Он такой… дружелюбный, и шутит всегда…

Самолет сверкнул каплей ртути в темной высокой синеве.

— Максина это так называет… она говорит «папа потемнел». Она права. Это как солнечное затмение. Он начинает… ну, с пары банок пива, и принимается шуметь и рассказывать несмешные анекдоты, над которыми мы все должны смеяться. Орет и все такое. Соседи колотят в стену и ругаются. Он колотит в ответ, обзывает их по-всякому… потом запирается у себя в комнате, но у него там бутылки. Мы слышим, как он их бьет… Одну за другой… Потом он засыпает и спит, пока не проспится. Потом извиняется, просит прощения… клянется, что больше и в рот не возьмет… Это едва ли не хуже. Знаешь, на что это похоже? Как будто какой-то нытик, мерзкий плаксивый гад, который на самом деле не мой отец, занимает место моего отца на все время запоя, но на самом деле это не он… но об этом знаю только я… и мама, и Келли, и Салли, и Макс. А больше никто не знает. Все думают: «Вот Фрэнк Дуран показывает свое настоящее лицо». Но это неправда.

Дуран изогнул шею, глядя на меня.

— Но это правда. Нет, неправда. Нет, правда. Черт, откуда мне знать, что правда и что нет?

Прошла мучительная минута.

Зеленый цвет состоит из желтого и синего, и больше ни из чего, но когда смотришь на зеленый, то непонятно, куда делись желтый и синий. Это имеет какое-то отношение к папе Дурана. Вдруг оказывается, что это имеет отношение ко всему и всем. Но если я попытаюсь сказать это Дурану, то вызову бесчисленное количество бед.

— Небось не откажешься от холодненького «Вудпекера»? — Дуран шмыгнул носом.

— Сидра? Ты принес сидр?

— Нет. Папка его весь выпил. Но у меня есть банка «Айрн-брю».

«Айрн-брю» — это жидкая газированная жвачка, но я сказал «конечно, я буду», потому что не взял с собой никакого питья, а даже «Айрн-брю» лучше, чем ничего. Я думал, что буду пить студеную воду лесных ручьев, но единственная вода, которая мне попалась за все это время, была в той вонючей канаве.

Банка «Айрн-брю» взорвалась у Дурана в руках, как граната.

— Черт!

— Осторожно с банкой, она вся переболталась и может взорваться.

— Да что ты говоришь!

Дуран дал мне отхлебнуть первым, а сам стал облизывать руку. В обмен я дал ему шоколадный батончик «Кэдбери» с карамелью. Батончик растаял и вытек из обертки, но мы отковыряли от него пух и мусор из кармана, и на вкус он оказался ничего. На меня напала сенная лихорадка, и я чихнул раз десять или двадцать подряд в носовой платок, усаженный засохшими соплями.

Реактивный след вспорол небо.

Но небо тут же зажило само. Без лишнего шума.

* * *

КРРААААААААРРРР!!!

Я с грохотом съехал до середины изогнутой крыши, трепыхаясь между сном и пробуждением, пока не обрел координацию и не остановился.

Там, где я последний раз видел Дурана, сидели три чудовищно огромные вороны.

Дурана и след простыл.

Вороньи клювы торчали кинжалами. В масленых глазках таились кровожадные планы.

— Пошли вон!

Вороны знают, когда силы равны.

Колокол церкви Св. Гавриила прозвонил одиннадцать или двенадцать раз — я слишком боялся ворон и потому сбился со счета. Крохотные водяные дротики осыпали мне лицо и шею. Пока я спал, погода переменилась. Мальвернские холмы исчезли под крыльями дождя, хлопающими всего лишь за несколько полей отсюда. Вороны парапланами взмыли ввысь и пропали.

Внутри сарая Дурана тоже не оказалось. Очевидно, он решил не делиться со мной местом на первой полосе «Мальверн-газеттир». Вот предатель! Но если он решил поиграть в Скотта в Антарктиде, а мне оставить роль Амундсена, я не против. Дуран еще никогда в жизни ни во что у меня не выиграл.

В сарае пахло подмышками, сеном и мочой.

Дождь затеял блицкриг, осыпая крышу дождем пуль и обстреливая лужицы на полу сарая. (Если дезертир Дуран промокнет и подхватит воспаление легких, так ему и надо!) Дождь смыл двадцатый век. От дождя мир выцвел, остались только серые и белые цвета.

* * *

Над спящим великаном Мальвернских холмов раскинулась двойная радуга, соединяя холм Вустер-Бикон со Стоянкой бриттов. Когда-то на этом месте римские войска вырезали поселение древних британцев. Солнце-дыня источало парной свет. Я двинулся вперед в темпе марш-броска: пятьдесят шагов бегом, пятьдесят шагом. Я решил, что если нагоню Дурана, то даже слова ему не скажу. Буду игнорировать этого предателя. Мокрый дерн чавкал под кроссовками. Я перелез через шаткие ворота и пересек паддок, в котором стояли препятствия для прыжков лошадей, сделанные из полицейских конусов и полосатых шестов. За паддоком оказался скотный двор. Две силосные башни блестели, как космические корабли «Аполлон» викторианской эры. Цветы-тромбоны вились по трельяжам. Облезлое объявление гласило: ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ КОНСКИЙ НАВОЗ. Петух, гордый, как петух, озирал своих кур. На веревке висело промокшее под дождем белье — простыни и наволочки. И еще кружевные трусы и лифчики. Замшелая тропа исчезала за холмом, в направлении большой дороги на Мальверн. Я прошел мимо стойла и заглянул в жаркую, разящую навозом темноту.

Я различил трех лошадей. Одна встряхивала гривой, одна фыркала, одна смотрела на меня. Я поспешил дальше. Если верховая тропа проходит через скотный двор, он не может быть частным владением, но вряд ли скотный двор можно считать общинной территорией. Я боялся в любую минуту услышать: «Посторонний! Я тебе сейчас так воспрещу, что ты не скоро забудешь!» (В детстве я думал, что слова в молитве «не введи нас во искушение» — это про то, что нельзя заходить на чужой двор.)

В общем, за следующими воротами оказалось поле среднего размера. Трактор «Джон Дир» пахал его, проделывая склизкие борозды. Чайки летали вокруг, охотясь на легкую добычу — жирных червей. Я прятался, пока трактор не повернул в другую сторону, прочь от тропы.

Тогда я рванул через поле, как агент спецназа.

* * *

— ТЕЙЛОР!!!

Я попался, не успев даже разогнаться до бега.

В кабине древнего трактора сидела Дон Мэдден и выстругивала палочку. На Дон Мэдден была куртка пилота и заляпанные звездочками грязи «мартенсы» с красными шнурками.

Я перевел дух.

— Привет, — я хотел назвать ее «Мэдден», потому что она назвала меня «Тейлор», — …Дон.

— Где горит? — из-под ее ножа скользили тоненькие петли древесины.

— А?

Она передразнила мое «А?».

— Чего ты бежишь?

У нее масляно-черные волосы, чем-то напоминающие панковскую прическу. Наверно, она пользуется гелем для укладки. О, чего бы я только не отдал за право втирать ей в волосы этот гель.

— Я люблю бегать. Иногда. Просто так.

— Да ну? А что тебя занесло так далеко по верховой тропе?

— Ничего. Я просто вышел. От нечего делать.

— Ну так можешь ничего не делать здесь, — она указала на капот трактора.

Мне страшно хотелось ее послушаться.

— Смысл? — мне страшно не хотелось ее слушаться.

Губная помада у нее была такого цвета, как фруктовая жвачка со вкусом красной смородины.

— Смысл такой, что я велю.

Я вскарабкался на переднее колесо.

— Ну а ты что тут делаешь?

— Я тут живу, представь себе.

От мокрого капота трактора у меня отсырела задница.

— В этом фермерском доме? Вон там?

Дон Мэдден расстегнула пилотскую куртку.

— В этом фермерском доме, вон там.

У нее на шее был крест — массивный, черный, как у гота. Он примостился между бутонами грудей.

— А я думал, ты живешь в том доме возле паба.

— Раньше жила. Там очень шумно. И Айзек Пай, хозяин дома, склизкий гад. Правда, этот, — она кивнула на трактор, пашущий в поле, — немногим лучше.

— А «этот» это кто?

— Официальный отчим. Это его дом. Ты что, Тейлор, вообще ничего не знаешь? Мы с мамкой теперь живем тут. Они поженились в прошлом году.

Правда, теперь я вспомнил.

— А что он за человек?

— Мозги как у быка. — Она прищурилась на меня, словно из-за невидимой занавески. — И не только мозги, судя по тому, какой тарарам они с мамкой иногда подымают по ночам.

Парной воздух поглаживал ее молочно-шоколадное горло.

— А эти пони в стойле — ваши?

— Я гляжу, ты тут все хорошенько разнюхал.

Трактор отчима снова развернулся в нашу сторону.

— Я только в стойло заглянул. Честно.

Она снова взялась за нож и палочку.

— Лошадей дико дорого содержать.

Струг, струг, струг.

— Это лошади из школы верховой езды — этот взял их на постой, пока там ремонт. Еще вопросы есть?

Да, каких-нибудь штук пятьсот.

— А что это ты делаешь?

— Стрелу.

— Смысл?

— Для лука.

— А смысл? Зачем тебе лук и стрела?

— Смысл-смысл-сссмысссл!

(На протяжении жуткой секунды я думал, что она издевается над моим запинанием, но потом решил, что ее раздражение — более общего характера.)

— Не много ли у тебя вопросов, Тейлор? Стрела и лук мне для того, чтобы охотиться на мальчишек. Я их убиваю. Мир без них становится лучше. Знаешь, из чего сделаны мальчики? Из вонючей слизи — надавишь, и брызнет.

— Ну спасибо.

— На здоровье.

— А дай посмотреть нож?

Дон Мэдден швырнула нож прямо в меня. Только по чистой удаче он попал мне в ребра рукояткой, а не острием.

— Мэдден!

«Что такое?» — спросила она взглядом. Глаза у нее цвета темного меда.

— Ты меня чуть не проткнула!

Глаза у нее цвета темного меда.

— Ой, бедненький Тейлор.

Лязгающий трактор доехал до нас и начал медленно разворачиваться. Отчим Дон Мэдден прямо-таки излучал ненависть в мою сторону. Ржавая земля струилась с лопаток плуга.

Дон Мэдден взглянула на трактор и заговорила тупым деревенским голосом:

— Я не погляжу, родная дочь или нет, но ты, барышня, в этом доме будешь вести себя уважительно, а то вылетишь у меня в три счета, пинком под жопу, и не думай, что я это просто так говорю, потому как я что говорю, то и делаю!

Ручка ножа была теплой и липкой от ее пальцев. Лезвие такое острое, что может и руку отрубить.

— Хороший нож.

— Ты голодный? — спросила Дон Мэдден.

— Смотря что у тебя есть.

— Привередливый какой. — Дон Мэдден достала бумажный пакет и принялась выколупывать из него раздавленную булочку с вареньем.

— От этого небось не станешь морду воротить?

Она оторвала кусок булки и помахала передо мной.

Я на четвереньках подполз поближе по капоту. Не потому, что хотел изображать собаку, а из осторожности — вдруг она решит смахнуть меня в крапиву. С Дон Мэдден никогда заранее не скажешь. Она подалась ко мне, и я увидел бугорки сосков. Она без лифчика. Я потянулся к ней рукой.

— Лапы убрать! Зубами, песик!

Так она меня и кормила. Со стрелы в рот.

Лимонная глазурь, коричное тесто, острая сладость изюмин.

Сама Дон Мэдден тоже ела. Я видел жвачку мякиша у нее на языке.

Отсюда было видно, что на кресте — тощий Иисус. Наверно, согревается теплом ее тела. Везунчик. Булочки хватило ненадолго. Дон Мэдден аккуратно насадила на стрелу вишню. Я аккуратно снял вишню зубами.

Солнце зашло за облако.

— Тейлор! — Дон Мэдден в ярости разглядывала острие стрелы. — Ты украл мою вишенку!

Вишня застряла у меня в горле.

— Ты… сама мне дала.

— Ты украл мою вишенку и теперь за это заплатишь!

— Дон, ты…

— С каких пор тебе разрешено звать меня Дон!

Что это — та же игра, другая или вообще не игра?

Она кольнула мне кадык стрелой. Наклонилась так близко, что я ощущал ее сладкое дыхание.

— Я что, по-твоему, шучу, а, Тейлор?

Стрела была по правде острая. Наверно, я мог бы ее отбить в сторону, прежде чем Дон Мэдден проколет мне горло. Наверно. Но все было не так просто. Начать с того, что у меня был стояк размером с добермана.

— Кто хапает чужие булки, должен за это расплатиться. Таков закон.

— У меня нет денег.

— Тогда думай, Тейлор, думай хорошенько. Как еще ты можешь мне заплатить?

— Я… — Ямочка на щеке. Бороздка над верхней губой бархатная от крохотных волосков. Губы — лепестки. Улыбка, похожая на крючок. Два отраженных меня глядят из глаз капризной газели. — Я… у меня в кармане есть пачка фруктовых леденцов. Но они все склеились. Тебе придется их разбивать камнем.

Чары развеялись. Стрела перестала упираться мне в горло.

Дон Мэдден, заскучав, полезла обратно на сиденье трактора.

— Что такое?

Она ответила взглядом, полным такого отвращения, словно я превратился в пару штанов-клеш на вешалке для уцененного товара на рынке в Тьюксбери.

О, как я хотел, чтобы стрела вернулась на место.

— Чего ты?

Дон Мэдден всунула пластинку мятной жвачки меж дивных губ.

— Я считаю до двадцати. Если к этому времени ты не уберешься с нашей земли, я скажу отчиму, что ты меня лапал. А если не уберешься к тому времени, как я досчитаю до тридцати, я скажу, что ты меня трогал, — ее язык словно облизал последнее слово. — Разрази меня гром, если не скажу.

— Но я до тебя даже не дотронулся!

— Мой отчим держит ружье на кухне. Ему ничего не стоит перепутать тебя с масеньким пуфыфтым зайчиком. Раз… Два… Три…

* * *

Верховая тропа забрела в бывший фруктовый сад. Колкий чертополох и пышная трава выросли мне по пояс, так что приходилось не столько идти, сколько пробираться вброд. Дон Мэдден не шла у меня из головы. Я ничего не понимал. Наверно, я ей в каком-то смысле нравлюсь. Она не отдала бы свою единственную булку первому попавшемуся мальчишке. А уж Дон Мэдден мне точно нравилась, тут сомнений не было. Но когда девочка тебе нравится, это опасно. Не то чтобы опасно, но, во всяком случае, непросто. И да, может быть опасно. Поначалу в школе задразнят до смерти. «У-у-у, жених и невеста!» — кричат они, если увидят, что кто-то держится за руки в коридоре. А потом, когда вы официально станете парой, наподобие Ли Биггса и Мишель Тирли, придется терпеть, что ее подружки изрисуют все тетради вашими инициалами и словами «любовь навеки» в сердце, пронзенном стрелой. И учителя тоже не прочь поучаствовать. Когда мы в прошлой четверти проходили гермафродитное размножение у червей, мистер Уитлок назвал одного червяка «Червяк Ли», а другого — «Червяк Мишель». Мальчики решили, что это забавно, а девочки просто выли от смеха, как зрители телесериала «Счастливые дни». Кроме самой Мишель Тирли, которая побагровела, как свекла, закрыла лицо руками и разрыдалась. Но мистер Уитлок и за это по ней проехался как следует.

Между мной и Дон Мэдден — пропасть. Кингфишер-Медоуз — самый мажорный район в Лужке Черного Лебедя, по мнению большинства ребят. А дом отчима Дон Мэдден — полная противоположность. Я в 2КМ, лучшем классе школы. Дон Мэдден — в 2ЛП, втором от конца. Такую пропасть нелегко игнорировать. Существуют законы.

А еще половое сношение. Оно у нас начинается только в третьем классе, по биологии. В учебнике нарисован эрегированный пенис, входящий во влагалище, но это одно, а на самом деле этим заниматься — совсем другое. Я только один раз видел настоящее влагалище — на засаленной фотографии, которую Нил Броз давал посмотреть за 5 центов. Эмбрион-кенгуру, скрюченный креветкой в волосатой сумке матери. Меня чуть не стошнило только что съеденным «марсом» и чипсами.

Я даже не целовался еще ни разу.

Глаза у Дон Мэдден цвета темного меда.

* * *

Конский каштан рвется вверх из земли, выбрасывая в стороны миллионы крепких рук и крепких ног. Кто-то подвесил на него качели из шины. Шина тихо крутится, потому что Земля под ней поворачивается. В шину набралась дождевая вода, но я ее вытряс и покачался. Невесомость на орбите Альфы Центавра — это круто, но невесомость на качелях — тоже неплохо. Жаль, Дурана тут нет, мы бы клево посмеялись вместе. Я залез вверх по истертой веревке качелей, как по канату, чтобы посмотреть, насколько дерево подходит для лазания. Оказалось, просто классно подходит, если ты уже наверху. Я даже нашел развалины древесного дома. Впрочем, с тех пор, как им пользовались, явно прошли века. Я забрался еще повыше, прополз по ветке и выглянул из зеленой колокольной кроны. Отсюда было видно на мили. В ту сторону, откуда я пришел — Лужок Черного Лебедя, силосные башни фермы Дон Мэдден, спиральную лестницу дыма, посадки рождественских елок, шпиль Св. Гавриила и растущие рядом две сосны почти такой же высоты.

Я достал швейцарский армейский нож и вырезал на ребристой коре:


Дж. Т. + Д.М.


Древесный сок на лезвии ножа пах зеленью. Мисс Трокмортон часто говорила нам, что люди, которые вырезают надписи на деревьях, — самые ужасные вандалы, потому что они не только портят вид, но и вредят живым существам. Может, мисс Трокмортон и права, но она никогда не была тринадцатилетним мальчиком, знакомым с такой девочкой, как Дон Мэдден. В один прекрасный день я приведу ее сюда и покажу ей эту надпись. И у меня будет первый поцелуй. С ней. Прямо вот тут. И она меня потрогает. Прямо вот тут.

Я перебрался на другую сторону каштана и посмотрел, что лежит дальше по верховой тропе. Вьется проселочная дорога, идущая в Марлбэнк и Каслмортон, поля, еще поля, смутные очертания серой башни, вздымающейся над елями. Линия электропередачи. Уже можно различить кое-что на Мальвернских холмах. Блики солнца на окнах машин, едущих по Уэллс-роуд. Пешие туристы размером с муравьев лезут по холму Персеверанс. Где-то под всем этим проходит третий туннель. Я съел свои припасы — кусок уэнслидейлского сыра и раскрошенные крекеры. Жаль, что нет воды. Я вернулся на ветку, где были привязаны качели, и уже собирался соскользнуть по веревке вниз, как вдруг услышал два голоса, женский и мужской.

* * *

— Вот видишь? — Это был Том Юэн, я его сразу узнал по голосу. — Я же тебе говорил, что надо самую чуточку еще пройти.

— Ага, ага, всего в двадцать раз дольше, — ответил женский голос.

— Ты же сама хотела в укромный уголок.

— Но не на полдороге до Уэльса.

Теперь я увидел, что это Дебби Кромби. С Дебби Кромби я ни разу не разговаривал, а Том Юэн — старший брат Ника Юэна, он служит на флоте и сейчас в отпуске. Я мог бы просто крикнуть «Эй» и соскользнуть вниз по веревке, и все было бы в порядке. Но мне нравилось быть невидимкой. Я залез обратно по ветке до развилки в стволе и стал ждать, пока они уйдут.

Но они не уходили.

— Вот оно, — Том Юэн остановился прямо у качелей. — Собственный распрекрасный каштан мальчиков Юэн.

— Тут, наверно, полно муравьев, пчел и всякого такого?

— Дебс, это называется природа. В сельской местности она часто встречается.

Дебби Кромби расстелила одеяло в ложбинке меж корнями.

Даже сейчас я мог бы (и должен был) дать им знать, что я тут.

Я хотел. Но не успел я составить в уме извинение, в котором не было бы запинательных слов, Том Юэн и Дебби Кромби улеглись на одеяло и принялись целоваться. Он расстегнул пуговицы ее платья цвета лаванды — все, одну за другой, от колен до загорелой шеи.

Если я теперь подам голос, то могу считать себя покойником.

Каштан скрипел, шелестел и покачивался.

Дебби Кромби сунула палец в ширинку Тому и пробормотала:

— Привет, морячок.

Оба захихикали так, что на минуту прекратили целоваться. Том полез в рюкзак, достал две бутылки пива и сковырнул крышки швейцарским армейским ножом. (У меня нож с красной ручкой. А у него с черной.)

Они чокнулись бутылками. Том сказал:

— За…

— …меня, хорошую и красивую.

— …меня, такого классного парня.

— Я первая сказала.

— Хорошо, за тебя.

Они принялись глотать жидкий солнечный свет из коричневого стекла.

— И за то, чтобы ты благополучно отслужил, — серьезно добавила Дебби.

— Конечно, со мной ничего не случится! Пятимесячный круиз по Адриатике, Эгейскому морю, Суэцкому каналу и Персидскому заливу. Самое страшное — обгорю на солнце.

— Да, но только ты взойдешь на борт «Ковентри», как сразу забудешь о подружке, что тоскует по тебе, и о скучном старом Вустершире, — Дебби Кромби надулась, или только притворилась, что надулась. — В Афинах ты пойдешь по злачным местам и подцепишь какую-нибудь гадость от греческой искусительницы по имени…

— По имени?

— Яннос.

— «Яннос» — это мужское имя. Соответствует нашему «Джон».

— Да, но ты об этом узнаешь, только когда он накачает тебя узо и привяжет к кровати.

Том Юэн, ухмыляясь, откинулся на спину и посмотрел прямо на меня.

Слава богу, что он смотрел, но не видел. Кобры замечают подвижную добычу за полмили. Но если не двигать ни одним мускулом, они тебя не увидят даже с пяти футов. Именно это спасло меня в тот день.

— Знаешь, когда Ник был еще малышом, мы с ним лазили на это самое дерево. Как-то летом построили древесный дом. Интересно, он еще там?

Дебби Кромби поглаживала его в паху.

— Этот малыш с тех пор точно вырос, Томас Уильям Юэн.

Она стянула с него футболку «Харлей-Дэвидсон» и отшвырнула в сторону. Спина у Тома оказалась блестящей и мускулистой, как у «Экшн мэна». На плече татуировка, рыба-меч.

Дебби высвободилась из расстегнутого лавандового платья.

Если у Дон Мэдден груди как пара булочек с вишенками посредине, у Дебби Кромби — как два гимнастических мяча. Каждый — с пумпыркой-соском посередине. Том Юэн поцеловал каждый из них по очереди, и его слюна заблестела на апрельском солнце. Я знал, что подглядывать нехорошо, но не мог не смотреть. Том Юэн стянул с Дебби красные трусики и начал поглаживать волосы, которые кучеряво кресс-салатились там, внизу.

— Если вы, мадам Кромби, хотите, чтобы я остановился, то скажите мне сейчас.

— У-у-у, мистер Юэн, — проворковала она, — не смейте даже думать об этом.

Том залез на нее и стал вроде как елозить туда-сюда, а она ахнула, как будто он сделал ей «крапивку», и по-лягушачьи обвила его ногами. Теперь он двигался вверх-вниз, как Человек из Атлантиды. На шее у него болталась серебряная цепочка.

Ее шершавые пятки сомкнулись, как руки в молитве.

У него на коже выступил пот, как на куске свинины, который запекают в духовке.

Она издала звук — как будто пытают муми-тролля.

Тело Тома Юэна судорожно задердердергалось, дрожа-сложилось, как перочинный нож, и у него из груди вырвался звук, как будто лопается стальной кабель. И еще раз — словно ему заехали сапогом по яйцам.

Ее ногти впились ему в ягодицы, оставляя лососевого цвета рубцы.

Рот Дебби Кромби открылся идеальной буквой «О».

* * *

Водовороты ветра донесли звон с колокольни Св. Гавриила — час дня, а может, два. Дезертир Дуран наверняка ушел на много миль вперед по верховой тропе. Мне оставалось надеяться только на то, что он попадет ногой в ржавый барсучий капкан. Дуран будет умолять меня сбегать позвать кого-нибудь на помощь. А я скажу: «Что ж, Дуран, я это всесторонне обдумаю».

Дебби Кромби и Том Юэн так и не разлепились. Она слегка задремала, но Том храпел вовсю. Бабочка «красный адмирал» присела ему на спину — попить из набежавшей в ложбинку лужицы пота.

Меня одолевали голод, нервы, тошнота, зависть, сонливость, стыд и еще тысяча разных чувств. Я точно не был горд, мне не было приятно, и вообще я решил, что этим заниматься меня как-то не тянет. Они во время этого занятия издавали какие-то совершенно нечеловеческие звуки. Ветер укачивал каштан, а каштан укачивал меня.

* * *

— ГААААААААААААААААА! — орал Том Юэн. — ВАААААААААААААА!

Дебби Кромби тоже заорала. Глаза у нее были широко распахнутые, совсем белые.

Он подскочил и свалился с нее на бок.

— Том! Том! Все хорошо! Все в порядке! Успокойся!

— Черт черт черт черт черт черт!!!

— Милый! Это я, Дебс! Успокойся! Тебе просто кошмар приснился! Плохой сон.

Голый, запеченный солнцем Том закрыл испуганные глаза, кивнул, чтобы показать, что он понял, скрючился у корня-щупальца и схватил себя за горло. Таким криком он наверняка сорвал связки.

— Все в порядке! — Дебби Кромби натянула свое лавандовое платье и обняла Тома Юэна, как мать ребенка. — Милый, ты дрожишь! Надень на себя что-нибудь. Все хорошо, успокойся.

— Прости, — голос у него был какой-то мятый. — Я тебя напугал.

Она прикрыла ему плечи его же футболкой.

— Что тебе приснилось?

— Ничего.

— Черта с два ничего. Расскажи!

— Я был на «Ковентри». Под огнем противника…

— Ну, ну?

Том плотно зажмурил глаза и замотал головой.

— Продолжай!

— Нет, Дебс. Это слишком… слишком живой сон. Елки.

— Но, Том! Я тебя люблю. И хочу знать.

— Да, и я тебя тоже люблю — слишком сильно, чтобы тебе такое рассказывать. И все тут. Давай, пошли уже обратно в деревню. Пока нас не увидел какой-нибудь пацан.

* * *

Между островерхими грядами росла аккуратными рядками цветная капуста. Я дошел до середины поля, когда с ревом налетели самолеты, раздирая в клочья небо над долиной Северна. «Торнадо» летают над нашей школой по нескольку раз на дню, так что я был готов зажать уши ладонями. Но к чему я не был готов, так это к появлению трех «хоукер харриеров» с вертикальным взлетом — они пронеслись так низко, что, казалось, можно бейсбольной битой достать. Шум был чудовищный! Я скрючился в комок и осторожно подглядывал. «Харриеры» заложили крутой вираж, врезались в Мальвернские холмы… почти… и с визгом ушли на Бирмингам ровно на такой высоте, чтобы их не мог засечь советский радар. Когда начнется третья мировая война, так будут летать «МиГи» с аэродромов в Варшаве и Восточной Германии — с визгом, на такой высоте, чтобы не засекли радары. Бомбить таких, как мы. Английские города и деревни — такие, как Вустер, Мальверн и Лужок Черного Лебедя.

Дрезден, Лондонский Блиц и Нагасаки.

Я лежал, свернувшись в комок, пока рев «харриеров» не затих наконец вдали, растворившись в шуме машин и шелесте ближних деревьев. Земля — это дверь, если только приложить к ней ухо. Вчера по телевизору миссис Тэтчер беседовала с какими-то школьниками о крылатых ракетах.

— Единственный способ остановить хулигана, который обижает других детей на площадке, — это показать ему: если он тебя стукнет, то в ответ получит сдачи!

Кажется, она так же не сомневалась в истине этих слов, как в том, что глаза у нее голубые.

Но ведь Росс Уилкокс и Грант Бэрч знали, что могут получить сдачи, и это не помешало им подраться. Разве не так?

Я стряхнул с себя солому и грязь и пошел дальше. В углу следующего поля я заметил старомодную ванну. Судя по истоптанной копытами грязи вокруг, ванна использовалась как кормушка. В ней лежало что-то, прикрытое огромным мешком из-под удобрений. Меня одолело любопытство, и я сдернул мешок.

В ванне лежал замазанный грязью труп мальчика моего возраста.

Вдруг он сел и схватил меня за горло.

— ПРАХ ЕСИ И В ПРАХ ОБРАТИШЬСЯ!!! — прохрипел он.

* * *

Прошла уже целая минута, но Дин Дуран все еще уссывался.

— Видел бы ты свою рожу! — хрипел он сквозь смех. — Видел бы ты!

— Ну хорошо, хорошо, — снова сказал я. — Поздравляю. Ты гений.

— У тебя была такая рожа, как будто ты обосрался!

— Да, Дуран. Считай, ты меня поймал. Успокойся уже.

— Классный розыгрыш! Я лучше и не припомню!

— Так чего ты свалил? Я думал, мы собирались искать туннель вместе?

Дуран перестал ржать.

— Ну… ты же знаешь…

— Нет, не знаю. Я думал, у нас уговор.

— Я не хотел тебя будить, — неловко сказал Дуран.

«Это что-то связанное с его отцом», — догадался Нерожденный Близнец.

Дуран спас меня от Гэри Дрейка, так что я решил его простить.

— Так что, ты все-таки идешь? Искать туннель? Или снова смоешься куда-нибудь в одиночку?

— Я же ждал тебя здесь, чтобы снова пойти вместе! Скажешь, нет?

* * *

Следующее поле оказалось заброшенным. Оно шло вверх, и дальнего края не было видно за взгорком.

— Ты ни за что не угадаешь, кого я встретил, — принялся я рассказывать Дурану.

— Дон Мэдден, на тракторе.

Эх.

— Ты тоже ее видел?

— Она психованная. Заставила меня залезть на ее трактор.

— Правда?

— Ага! И устроила матч по армрестлингу. Ее нож против моей булки.

— И кто выиграл?

— Я, конечно! Чтоб я еще девчонке проиграл! Но она все равно забрала мою булку. И велела мне убираться с земли ее отчима, а то она натравит его на меня, а у него есть ружье. Психованная.

Представьте себе, что вы пошли в магазин за рождественскими подарками в середине декабря, нашли все, что искали, но на Рождество ваша наволочка оказывается абсолютно пуста. Вот именно так я себя почувствовал в этот момент.

— Ну что ж, я видел и кое-что другое, гораздо лучше, чем Дон Мэдден на тракторе!

— Да ну?

— Я видел Тома Юэна с Дебби Кромби!

— Не может быть! — Дуран осклабился. — Она сиськи доставала?

— Ну…

Я совершенно отчетливо представил себе, как разойдется эта сплетня. Я расскажу Дурану. Дуран расскажет своей сестре Келли. Келли расскажет Рут, сестре Пита Редмарли. Пит Редмарли расскажет Нику Юэну. Ник Юэн расскажет Тому. Том Юэн приедет к нашему дому на своем «Сузуки», завяжет меня в мешок и утопит в озере.

— Что «ну»?

— Нет, они только целовались.

— Что ж ты не задержался там подольше? — Дуран показал свой коронный трюк — достал языком до носа. — Может, увидел бы ее хозяйство.

* * *

Лиловые колокольчики роились в лужицах света, натекших через дыры в кронах деревьев. Воздух был пропитан их запахом. Дикий чеснок пах поджаренной харкотиной. Дрозды пели так, словно от этого зависела их жизнь. Птичья песня — это мысль леса. Она прекрасна, но мальчикам запрещено говорить «прекрасный», потому что это самое что ни на есть педиковое слово. Тропа сузилась так, что идти можно было только гуськом. Я пропустил Дурана вперед — пусть закрывает меня своим телом. (Даром, что ли, я много лет подряд читал «Уорлорд»[20] — кое-каким методам выживания научился.) Так что когда Дуран вдруг остановился, я налетел прямо на него.

Дуран прижал палец к губам. Шагах в двадцати от нас на тропе стоял сморщенный, как черносливина, человек в бирюзовом халате. Человек-черносливина смотрел снизу вверх, со дна колодца, полного ослепительной яркости и жужжания — мы поняли, что этот колодец состоит из пчел.

— Что он делает? — прошептал Дуран.

Я чуть не сказал «молится».

— Понятия не имею.

— Над ним дикий рой, — шепнул Дуран. — На том дубе. Видишь?

Я не видел.

— Он что, пчеловод?

Дуран сначала не ответил. У пчелиного человека не было никакой сетки или маски, хотя пчелы облепили его халат и лицо. У меня самого лицо от одного этого зрелища зачесалось и задергалось. У человека был бритый череп со шрамами, напоминающими электрические разъемы. Рваные туфли больше походили на тапочки.

— Не знаю. Проскочим мы мимо него, как ты думаешь?

— А если они отроятся? — я вспомнил фильм ужасов про пчел.

Прямо в том месте, где мы стояли, от верховой тропы ответвлялась едва заметная тропинка. Нас с Дураном осенило одновременно. Он пошел первым — это не так уж смело, если опасность за спиной. Тропинка петляла, и вдруг Дуран встревоженно повернулся ко мне и прошипел:

— Слушай!

Пчелы? Шаги? Становятся громче?

Определенно!

Мы помчались, спасая свои жизни, проламывая одну волну ветвей за другой — восковая зелень и когтистый остролист. Коренистая земля качалась, кренилась и вдруг ринулась вниз.

* * *

Мы с Дураном плюхнулись на землю в укромном болотистом кармашке, задушенном портьерами плюща и омелы. Мы задыхались и не могли больше сделать ни шагу. Мне здесь не нравилось. В такое место душитель вполне может привести свою жертву, чтобы задушить и закопать. Такая это была стремная лощина. Мы с Дураном прислушивались — не гонится ли кто за нами. Очень трудно затаить дыхание, когда у тебя колет в боку.

Но пчелы нас не преследовали. И человек, который был с ними, — тоже.

Может, это сам лес решил напугать нас, чтобы развлечься.

Дуран с хрюканьем втянул сопли из носа в гортань и проглотил их.

— По ходу, мы оторвались.

— По ходу так. Но где же тропа?

* * *

Мы протиснулись в дырку там, где в замшелом штакетнике не хватало одной планки, и оказались в нижней части бугристого газона. Там и сям торчали кротовины. С пригорка за нами наблюдал большой молчаливый особняк, из которого торчали башнеобразные штуки. Солнце цвета грушевых леденцов растворялось в наклонном пруду. Перегретые мухи устроили гонки болидов над водой. У сгнившей эстрады деревья на пике цветения кипели темными сливками. Вокруг особняка шло что-то вроде террасы, на которой стояли складные столы с кувшинами лимонада и оранжада. Просто так стояли. Мы смотрели, как ветер свалил пизанскую башню бумажных стаканчиков. Несколько штук покатилось по газону в нашу сторону. Вокруг не было ни души.

Ни души.

— Боже, я готов жизнь отдать за стакан этого лимонада, — сказал я Дурану.

— Я тоже. Наверно, это весенняя ярмарка или что-то такое.

— Да, но где все?

Рот у меня был соленый и запекшийся, как чипсы.

— Может, она еще не началась. Давай подойдем и попьем. Если кто-нибудь увидит, скажем, что собирались расплатиться. Сколько там это будет стоить, два пенса, ну пять.

Дурану этот план тоже не нравился.

— Ладно.

Но нам ужасно хотелось пить.

— Ну пошли.

Пьяные помпоны пчел зависли над лавандой.

— Тихо тут как-то, — бормотание Дурана раздавалось чересчур громко.

— Угу.

А где же столы с товарами на продажу? Колесо лотереи, в которой можно выиграть бутылку сидра? «Охота на сокровища» с зарытыми в песок яичными скорлупками? Аттракцион «Попади в бокал мячиком для пинг-понга»?

Окна особняка вблизи не выдали никаких зрелищ, кроме нас самих на фоне зеркального сада. В кувшине оранжада утонули муравьи, так что я стал наливать лимонад, а Дуран держал бумажные стаканчики. Кувшин весил целую тонну, и в нем звякали кубики льда. Он отморозил мне руки. Есть куча сказок, в которых герои едят и пьют чужую еду и питье, и это для них очень нехорошо кончается.

— Твое здоровье, — мы с Дураном изобразили, что чокаемся, и выпили.

От лимонада у меня рот стал холодный и мокрый, как декабрь, и все тело вздохнуло: «Ах».

* * *

Особняк лопнул по швам, и люди хлынули из дверей вслед собственной болтовне. Они уже отрезали нам путь к отступлению. Большинство обитателей особняка было одето в бирюзовые халаты, как тот человек, который наблюдал за пчелами. Некоторые, скрюченные, сидели в инвалидных креслах, которые толкали медсестры, одетые в форму медсестер. Другие шли сами — но какими-то рваными движениями, как сломанные роботы.

Я с дрожью ужаса понял.

— Это дурдом в Малом Мальверне! — зашипел я Дурану.

Но Дурана уже не было рядом. Я едва успел заметить, как он стремительно пронесся обратно по газону и протиснулся через дырку в штакетнике. Может, он думал, что я бегу следом, а может, бросил меня в беде. Но если я попытаюсь смыться и меня поймают, получится, что лимонад мы сперли. Маме и папе сообщат, что я вор. Даже если меня не поймают, за нами могут послать людей с собаками.

Так что у меня не было выхода. Надо остаться и найти кого-нибудь, кому можно заплатить.

— Огастен Моунс убежал! — ко мне подлетела медсестра с волосами, похожими на швабру. — Суп исходил паром, но Огастена нигде не было!

— Вы говорите о том человеке, которого мы встретили в лесу? — я сглотнул. — О том, который смотрел на пчел? Он там, в обратную сторону по верховой тропе. Я могу показать, если надо.

Я махнул рукой в нужную сторону.

— Огастен Моунс! — она разглядела меня хорошенько. — Как ты мог?

— Нет, вы меня не за того, — Висельник перехватил «приняли», — вы обознались. Меня зовут Джейсон.

— Ты думаешь, я из чокнутых? Я точно знаю, кто ты такой! Ты сбежал в погоне за своей инфантильной мечтой в самый день нашей свадьбы! Ради этого идиота Ганаша! Ради обещания, данного в детской! А еще клялся, что любишь меня! А потом услышал совиное уханье в ветвях елей — и умчался прочь, оставив меня с ребенком и… и…

Я попятился.

— Я могу заплатить за лимонад, если…

— Нет, не можешь! Смотри! — Кошмарная медсестра очень крепко схватила меня за руку. — Последствия!

Она сунула мне в лицо свое запястье.

— Последствия!

Отвратительные шрамы, реально отвратительные, сеткой пересекали вены.

— Это, по твоему, любовь? Это, по-твоему, значит, любить, уважать и повиноваться?

С каждым словом мне на лицо летели брызги слюны, так что я отвернулся и закрыл глаза.

— Какое — ты — имеешь — право — так — обращаться — с кем бы то ни было?

— Розмари! — к нам подошла другая медсестра. — Розмари! Я вам сто раз говорила, чтобы вы не брали нашу форму. Говорила ведь?

У нее был успокоительный шотландский акцент. Она ободряюще кивнула мне.

— Розмари, он для вас чуточку молод, и я сомневаюсь, что он значится в официальном списке наших гостей.

— А я вам говорила, тысячу раз говорила, что меня зовут Ивонна! Мое имя — Ивонна де Галэ!

Настоящая живая сумасшедшая из дурдома в Малом Мальверне снова повернулась ко мне.

— Слушай меня, — у нее изо рта пахло дезинфекцией и бараниной. — Такой вещи, как «что-то», не существует! Почему? Потому что все, что есть, уже начало превращаться в нечто другое!

— Ну пойдемте, — настоящая медсестра уговаривала Розмари, как уговаривают пугливую лошадь. — Давайте-ка отпустим мальца. Или вы хотите, чтобы я позвала больших ребят? Позвать больших ребят, а, Розмари?

* * *

Не знаю, чего я ждал, но только не этого. Из Розмари вырвался вопль — он взмыл ввысь, разверзнув ей челюсти, шире и громче любого человеческого крика, слыханного мною раньше; он рос, как полицейская сирена, но гораздо медленней и трагичней. Внезапно все психи, все медсестры и доктора на лужайке застыли каменными статуями. Вой Розмари все карабкался вверх, все сильней сбивал с ног, сильней обжигал, одинокий в пространстве. Его услышат за милю, а скорей всего и за две. По ком она воет? По Гранту Бэрчу и его сломанному запястью. По жене мистера Касла с ее замученными «нервами». По Дуранову папке, ушедшему в ядовитый запой. По мальчику из колонии, скормленному псам. По Подгузнику, что слишком рано вылез из своей мамки. По колокольчикам, что не переживут одного лета. И даже если я прорвусь через спутанные плети ежевики, процарапаю ногтями крошащуюся кирпичную стену и заберусь в забытый туннель — даже там, в гулкой пустоте глубоко под Мальвернскими холмами этот вой меня достанет. Без сомнения. Даже там.


Роковой рокарий

Просто невероятно.

Газетам сперва не разрешали писать о том, который из наших военных кораблей пострадал первым — все из-за «Акта о неразглашении государственной тайны». Но теперь об этом говорят по Би-би-си и Ай-ти-ви. Корабль Ее Величества «Шеффилд». Ракета «Экзосет», пущенная с «Суперэтандара», попала в эсминец и «вызвала неподтвержденное количество серьезных взрывов». Мама, папа, Джулия и я — мы все вместе сидели в гостиной (впервые за тыщу лет) и молча смотрели телик. Кинохроники битвы не было. Только мутное фото корабля, из которого валит дым. Брайан Хэнрахан в это время рассказывал, как выживших спасали корабль Ее Величества «Стрела» и вертолеты «Си-кинг». «Шеффилд» еще не затонул, но в условиях Южной Атлантики это лишь вопрос времени. Сорок наших моряков до сих пор считаются пропавшими, и по крайней мере столько же получили сильные ожоги. Мы все думаем про Тома Юэна на «Ковентри». Ужасно в таком признаваться, но весь Лужок Черного Лебедя вздохнул с облегчением, что это всего лишь «Шеффилд», а не «Ковентри». Это кошмар. До сих пор война на Фолклендах была чем-то вроде мирового чемпионата по футболу. У Аргентины сильная команда, но с военной точки зрения они всего лишь производители мясных консервов. Три недели назад, когда вся страна смотрела, как флот выходит из Плимута и Портсмута, всем было ясно, что Британия из Аргентины котлету сделает. Духовые оркестры играли на эспланадах, женщины махали, на воду вышли сто тысяч яхт, все гудели, пожарные суда салютовали струями воды из брандспойтов. У нас были корабли «Гермес», «Непобедимый», «Сиятельный», Специальная воздушная служба и Специальная лодочная служба. «Пумы», «Рапиры», «Сайдвиндеры», «Линксы», «Си скьюа», торпеды «Тайгерфиш» и адмирал Сэнди Вудвард. У аргентишек не корабли, а лоханки, названные в честь испанских генералов с дурацкими усами. Александр Хэйг не может заявить об этом открыто — вдруг Советский Союз на стороне Аргентины — но Рональд Рейган тоже за нас.

А теперь оказалось, что мы вполне можем и проиграть.

Наше министерство иностранных дел пыталось возобновить переговоры, но хунта их послала. У нас кончатся корабли раньше, чем у них — «Экзосеты». Во всяком случае, они на это ставят. И кто скажет, что они ошибаются? У дворца Леопольдо Галтьери тысячная толпа скандирует раз за разом: «Мы видим твое величие!» Они шумят так, что я не могу спать. Галтьери стоит на балконе и упивается криком толпы. Какие-то юнцы кривляются в камеру: «Сдавайтесь! Убирайтесь домой! Англия больна! Англия умирает! История говорит, что Мальвинские острова — наши!»

— Стая гиен, — заметил папа. — Британцы вели бы себя достойней. Люди погибли, между прочим! Вот вам разница между нами и ними. Только посмотрите на них!

* * *

Папа ушел спать. Он теперь спит в гостевой комнате, потому что у него болит спина. Правда, мама мне сказала — потому, что он слишком много ворочается и лягается во сне. Наверно, и из-за того, и из-за другого. Сегодня вечером папа с мамой опять поругались, прямо за ужином. При мне и Джулии.

— Я тут подумала… — начала мама.

— Главное, не увлекайся, — перебил ее папа — в шутку, раньше он часто так шутил.

— …сейчас может быть подходящее время, чтобы построить ту альпийскую горку.

— Какую еще… фигорку?

— Альпийскую, Майкл.

— Ты только что получила новенькую с иголочки кухню от Лоренцо Хассингтри, — в папином голосе слышалось «не выдумывай». — Зачем тебе куча грязи с камнями наверху?

— Я ничего не говорила о куче грязи. Альпийские горки делаются из камня. И еще я думала о том, чтобы добавить водяной элемент.

Папа делано засмеялся.

— А это еще что за зверь?

— Декоративный пруд. Может быть, фонтан или миниатюрный каскад.

— А, — папа издал звук, который означал «подумать только».

— Майкл, мы уже много лет обсуждаем, что нужно что-нибудь сделать с тем клочком земли у розария.

— Ты, может быть, и обсуждаешь. Я — нет.

— Нет, мы с тобой говорили об этом перед Рождеством. Ты сказал: «Может быть, на следующий год». И в прошлом году ты то же самое говорил, и в позапрошлом. Кроме того, ты сам хвалил альпийскую горку Брайана.

— Когда это?

— Прошлой осенью. И Алиса сказала: «Альпийская горка будет замечательно смотреться в вашем саду за домом», и ты с ней согласился.

— Твоя мать — просто какой-то диктофон в человеческом образе, — сказал папа, обращаясь к Джулии.

Джулия отказалась вступить в ряды его сторонников.

Папа глотнул воды из стакана.

— Уж не помню, что я там сказал Алисе, но я ничего этого в виду не имел. Говорил исключительно из вежливости.

— Жаль, что ты не считаешь нужным проявлять такую же вежливость по отношению к своей жене.

Мы с Джулией переглянулись.

— О каком масштабе мы говорим? — папа устало набрал на вилку горошек. — Модель Озерного края в натуральную величину?

Мама взяла с тумбочки журнал.

— Что-то вроде этого.

— А, я понял. «Харперс базар» напечатал статью про альпийские горки, так что теперь мы обязаны завести себе такую же.

— У Кейт красивая альпийская горка, — нейтрально заметила Джулия. — С разными видами вереска.

— Везучка эта Кейт, — папа надел очки и принялся разглядывать журнал. — Очень мило, но они использовали настоящий мрамор.

— Именно, — сказала мама. Это означало «я тоже собираюсь использовать настоящий мрамор».

— Ты имеешь хоть малейшее представление, сколько это будет стоить?

— Имею, очень даже неплохое. Я говорила с ландшафтным архитектором в Киддерминстере.

— А почему я должен выкидывать деньги на кучу камней?

Папа швырнул журнал на пол.

В этом месте мама обычно идет на попятный. Обычно, но не сегодня.

— Значит, когда ты тратишь шестьсот фунтов на членство в гольф-клубе, в который даже не ходишь, — это нормально? А мне нельзя потратить деньги на улучшение нашей собственности?

— Гольф-клуб, — папа старался не кричать, — как я тебе уже пытался объяснить, как я миллион раз повторял и повторял и повторял и повторял, это место, где заключаются сделки. Где зарабатываются повышения. Это может не нравиться тебе, это может не нравиться мне, но так обстоят дела. И Крэйг Солт не играет в гольф в публичных гольф-клубах!

— Майкл, не тычь в меня вилкой.

Но папа не положил вилку.

— Эту семью содержу я! И имею право тратить по крайней мере часть моего дохода так, как я, черт побери все на свете, считаю нужным.

У меня остыло картофельное пюре.

— То есть ты, по сути, — мама сложила салфетку, — сообщаешь мне, что мое дело — варить варенье, а взрослые решения должен принимать тот, кто носит брюки?

Папа закатил глаза. (Меня бы за такое убили.)

— Хелена, побереги свои феминистские выступления для встреч женского кружка. Я тебя по-хорошему прошу. У меня был очень длинный день.

— Свысока ты будешь разговаривать со своими подручными в супермаркетах, — мама с лязгом сложила тарелки в стопку и отнесла их на окошко, ведущее в кухню. — Но не пытайся этого делать дома. Я тебя по-хорошему прошу. У меня тоже был очень длинный день.

Она ушла на кухню.

Папа уставился на ее пустой стул.

— Джейсон, как сегодня школа?

У меня желудок завязался в «бабьи узлы». Я хотел ответить «неплохо», но Висельник не позволил.

— Джейсон! — папин голос раскалился докрасна. — Я спросил тебя, как прошел день в школе.

— Хорошо.

(День выдался дерьмовый. Мистер Кемпси отругал меня за то, что у меня в учебнике по музыке крошки. А мистер Карвер сказал, что от меня на хоккее не больше толку, чем от паралитика.)

Было слышно, как мама соскребает остатки еды с тарелок в мусорное ведро.

Нож по фарфору — скрип-стук.

— Превосходно! А у тебя, Джулия?

Не успела моя сестра ответить, как тарелка с лязгом разбилась о кухонный пол. Папа вскочил.

— Хелена? — все его небрежное добродушие куда-то подевалось.

Мама в ответ только хлопнула задней дверью.

Папа вскочил и побежал за ней.

Вокруг шпиля Св. Гавриила каркали грачи.

Джулия надула щеки и выпустила воздух.

— Три звезды?

Я уныло показал четыре пальца.

— Ничего, Джейс, это просто период такой. — Джулия умеет очень храбро улыбаться. — И все. Большинство семей через это проходит. Честно. Не беспокойся.

* * *

Сегодня вечером на Би-би-си-1 миссис Тэтчер просто в лепешку раскатала этого пискливого болтуна в галстуке-бабочке. Он сказал, что мы не имели права потопить «Генерала Бельграно» за пределами объявленной военной зоны — что это неправильно и с моральной, и с юридической точки зрения. (На самом деле мы потопили «Бельграно» несколько дней назад, но фотографии попали в газеты только сейчас, а после «Шеффилда» у нас нет ни капли сочувствия к аргентинским сволочам.)Миссис Тэтчер устремила на этого козла голубые глаза (они у нее такого цвета, как стекло на витражах) и напомнила ему, что вражеский крейсер весь день перемещался зигзагами, то заходя в военную зону, то выходя из нее. Она сказала что-то вроде: «Отцы и матери этой страны не для того выбирали меня премьер-министром этой страны, чтобы я рисковала жизнями их сыновей из-за каких-то юридических тонкостей. Вы случайно не забыли, что мы ведем войну?»

Вся студия одобрительно кричала и хлопала, и вся страна, наверно, тоже. Кроме Майкла Фута, Красного Кена Ливингстона, Энтони Веджвуда Бенна и всех этих чокнутых леваков. Миссис Тэтчер крута как не знаю кто. Она такая сильная, такая спокойная, такая уверенная. От нее куда больше пользы, чем от королевы, которая за все время с начала войны даже не чирикнула. Кое-какие страны — Испания, например, — заявляют, что мы не имели права стрелять по «Бельграно», но если бы другие корабли этого конвоя не разбежались, вместо того чтобы спасать своих людей, аргентишек утонуло бы куда меньше. Наш королевский флот никогда, ни за что не бросил бы своих, чтобы они вот так потонули. И вообще, если человек пошел служить в армию или на флот — все равно, в какой стране — ему платят за то, что он рискует жизнью. Как Том Юэн. Теперь Галтьери пытается усадить нас за стол переговоров, но Мэгги ему сразу сказала, что обсуждать будет только резолюцию ООН за номером 502 — безусловный вывод аргентинских войск с британской территории. Какой-то аргентинский дипломат в Нью-Йорке никак не унимался — все ныл, что «Бельграно» был за пределами военной зоны, и в числе прочего сказанул, что «когда-то Британия правила волнами — тогда ее и правила волновали». По мнению «Дейли мейл», чего еще и ждать от мелкотравчатого латинского писаки: речь идет о жизни и смерти, а он отпускает дурацкие шуточки. «Дейли мейл» пишет, что аргентишки должны были задуматься о последствиях до того, как воткнули свой паршивый бело-синий флаг в землю нашей суверенной колонии. «Дейли-мейл» совершенно права. «Дейли-мейл» пишет, что Леопольдо Галтьери вторгся на Фолкленды только затем, чтобы отвлечь внимание от страданий своих подданных, которых он пытает, убивает и выталкивает из вертолетов в море. Тут «Дейли-мейл» опять права. «Дейли-мейл» пишет, что патриотизм, свойственный Галтьери, — последнее прибежище негодяя. «Дейли-мейл» так же права, как Маргарет Тэтчер! Вся Англия гудит, словно динамо-машина. Люди стоят в очередях у больниц, чтобы сдать кровь. Недавно на биологии мистер Уитлок большую часть урока рассказывал нам, как «некие молодые люди, истинные патриоты» поехали на велосипедах в Вустерскую больницу, чтобы сдать кровь. (Все знали, что он говорит про Гилберта Свинъярда и Пита Редмарли.) Медсестра их прогнала — сказала, что они еще маленькие. И мистер Уитлок написал Майклу Спайсеру, нашему члену парламента, и пожаловался, что детям Англии не дают внести свой вклад для победы. Его письмо уже напечатали в «Мальверн-газеттир».

Ник Юэн ходит в героях — из-за Тома. Ник сказал, что с «Шеффилдом» просто не повезло. Мы уже переделываем свои противоракетные комплексы — теперь они будут сразу сбивать «Экзосеты». Так что мы скоро получим свои острова назад. Газета «Сан» объявила конкурс на лучший анекдот против аргентишек, премия — сто фунтов. Я не умею сочинять анекдоты, но веду тетрадь, куда подклеиваю все вырезки про войну. Нил Броз тоже такую ведет. Он считает, что лет через двадцать-тридцать, когда Фолклендская война отойдет в историю, такая тетрадь будет стоить кучу денег. Но весь этот единодушный порыв британского народа никогда не отойдет в пыльные бурые страницы архивов. Ни за что. Люди будут помнить всё о Фолклендской войне до скончания века.

* * *

Когда я пришел из школы, мама сидела за обеденным столом, разложив кругом бумаги из банка. Папин несгораемый железный сейф был вытащен и открыт. Я спросил с кухни, через окно, хорошо ли мама провела день.

— Не то чтобы хорошо, но я определенно узнала много нового и интересного, — ответила мама, не поднимая головы от калькулятора.

— Это хорошо, — сказал я, сам тому не веря. Я взял пару печений и развел себе стакан «Рибены». Джулия сожрала все печенья с апельсиновой начинкой, потому что сидела дома весь день — готовилась к экзаменам. Жадная обжора.

— Мама, а что ты делаешь?

— На скейтборде катаюсь.

Надо было просто молча уйти наверх.

— А что у нас сегодня на ужин?

— Жареная жаба.

Неужели трудно ответить по-человечески хотя бы на один вопрос.

— А вроде бы это папа всегда занимается выписками из банка и всяким таким?

— Ну да, — мама наконец подняла голову и посмотрела на меня. — Представляешь, какой везунчик твой папа? Придет домой, а тут для него сюрприз.

В голосе у нее звучал яд. От этого у меня в животе завязались узлы, и я никак не мог их развязать.

* * *

Лучше б на ужин и правда была жареная жаба, а не консервированная морковь, консервированная фасоль в томате и консервированные тефтели с подливкой. Тарелка буро-оранжевой еды. Мама умеет готовить настоящую еду — например, когда приезжают родственники. Похоже, она решила объявить итальянскую забастовку, пока не получит свою горку. Папа сказал, что еда «совершенно восхитительна». Он даже не позаботился замаскировать свой сарказм. И мама тоже. «Я рада, что ты ее оценил», — ответила она. (То, что мама с папой говорят друг другу, находится на противоположной стороне земного шара от того, что они на самом деле имеют в виду. Обычные вежливые слова не должны быть такими ядовитыми, но могут, и еще как.) Это более или менее все, что они сказали друг другу за все время ужина. На сладкое был бисквит с яблочной подливкой. С моей ложки тянулась нитка сиропа — это была тропа для наших морских пехотинцев. Чтобы забыть о ядовитой атмосфере ужина, я повел наших парней на приступ через сугробы заварного крема к решающей победе в Порт-Стэнли.

Очередь мыть посуду была Джулии, но мы с ней стали вроде как союзниками за последние пару недель, поэтому она мыла, а я вытирал. Моя сестра не все время бывает отвратительной личностью. Она даже немножко рассказала про своего бойфренда Эвана, пока мы с ней мыли посуду. Его мама работает в Бирмингамском симфоническом оркестре. Она играет на ударных: грохает в тарелки и молотит по громовым литаврам. По-моему, здоровская профессия. Но Висельник совсем меня замучил со дня последней ссоры мамы и папы, когда мама разбила тарелку. Поэтому я в основном молчал, а говорила Джулия. Первое, о чем я вспоминаю, проснувшись утром, и последнее, о чем думаю перед сном, — война, так что приятно было для разнообразия послушать о чем-то другом. Вечернее солнце заливало долину между нашим садом и Мальвернскими холмами.

Тюльпаны — как черные сливы, белая эмульсионная краска и желтковое золото.

* * *

Похоже, пока мы были на кухне, папа и мама объявили что-то вроде шаткого перемирия, потому что, когда мы пришли, они сидели за столом и с виду нормально разговаривали о том, как прошел день и все такое. Джулия спросила, не хотят ли они кофе, и папа ответил: «Это было бы замечательно, дорогая», а мама — «Спасибо, милая». Наверно, я неправильно истолковал то, что увидел, когда пришел домой после школы. Узлы в животе начали потихоньку ослабевать. Папа рассказывал маме забавную историю про то, как его начальник Крэйг Солт дал свой спортивный «Делореан» папиному стажеру Дэнни Лоулору — покататься по треку для картов, когда они ездили на тимбилдинг в выходные. Так что я не поплелся к себе наверх, а пошел в гостиную смотреть по телевизору «Мир завтрашнего дня».

Поэтому я услышал, как мама вылетела из засады.

— Кстати, Майкл. А почему ты в январе взял в «Натвесте» пять тысяч под вторую закладную на наш дом?

Пять тысяч фунтов! Наш дом стоил всего двадцать две тысячи!

В телевизоре сказали, что машины завтрашнего дня будут ездить сами, ориентируясь по специальным полоскам, вделанным в дорожное покрытие. Нам останется только набрать адрес места назначения. Автомобильным авариям придет конец.

— Ты что, лазила в мои счета?

— Если бы я не посмотрела твои счета, я бы до сих пор находилась в блаженном неведении.

— То есть ты просто взяла, зашла ко мне в кабинет и начала рыться в моих вещах.

«Папа! — думал я. — Папа! Не говори так с мамой!»

— Ты серьезно, — у мамы задрожал голос, — серьезно говоришь мне… мне, Майкл, мне! — что мне закрыт вход в твой кабинет? Что не только детям, но и мне запрещено заглядывать в твои бумаги? Ты это хочешь сказать?

Папа промолчал.

— Можешь назвать меня старомодной, но я считаю: жена, обнаружившая, что ее муж только что заложил семейного имущества на пять тысяч, имеет, черт возьми, право задать кое-какие вопросы и получить ответы.

Я чувствовал себя больным и старым. Мне было холодно.

— А могу ли я поинтересоваться, откуда вдруг такой неожиданный интерес к бухгалтерии? — спросил наконец папа.

— Почему ты перезаложил наш дом?

Ведущий «Мира завтрашнего дня» висел, приклеившись к потолку студии. «Британский мозг изобрел химические связи, которые крепче гравитации! — ухмылялся он. — Вы можете доверить им свою жизнь!»

— Ах, вот как. Ты хочешь, чтобы я тебе сказал почему.

— Да, жду с нетерпением.

— Реструктуризация.

— Ты что, пытаешься задурить мне голову бухалтерским жаргоном? — мама почти рассмеялась.

— Это не жаргон. Это реструктуризация. Пожалуйста, не устраивай мне истерик только из-за того, что…

— А как я, по-твоему, должна реагировать? Ты заложил наш дом! А деньги аккуратными пачечками идут бог знает куда. Или… Бог знает кому?

— Что ты хочешь этим сказать? — смертельно тихим голосом произнес папа.

— Я вежливо спрашиваю тебя, что происходит, — мама, похоже, отступила назад от края какой-то пропасти, — а в ответ получаю только увертки. И что я, по-твоему, должна думать? Скажи мне, я тебя очень прошу! Потому что я не понимаю…

— Вот именно, Хелена! Спасибо! Ты подчеркнула очень важный момент! Ты не понимаешь! Я взял деньги под закладную, потому что у нас был дефицит! Я знаю, что ты выше этого — предоставляешь мелким людишкам заниматься деньгами, но как ты могла заметить, когда строила из себя Шерлока Холмса, мы платим огромные взносы по ипотеке! А страховка на весь этот хлам, который ты непрерывно покупаешь! А счета за газ, электричество и воду! Твоя кухня, черт бы ее побрал, и этот сраный сервиз «Королевский Далтон»! Мы его используем от силы два раза в год, чтобы пустить пыль в глаза твоей сестре и Брайану! Но за все это приходится платить! Ты меняешь машину, как только в ней пепельница выйдет из моды! А теперь, теперь ты решила, что для полноты жизни тебе не хватает… приключений в области садового дизайна!

— Не кричи. Дети услышат.

— Тебя это почему-то никогда не волнует.

— Теперь ты впадаешь в истерику.

— Ах, «в истерику». Отлично. Очень хорошо. Ты просила меня выдвинуть предложение. Так вот оно. Давай это ты будешь проводить целые дни на одних совещаниях, других совещаниях, получать выговоры за дыры в штатном расписании, усушку и утруску товара, неблагоприятный балансовый отчет! Давай это ты испортишь себе спину, накручивая по двадцать, двадцать пять, тридцать тысяч миль разъездов в год! Вот тогда, тогда ты и получишь право говорить, что я впадаю в истерику. А до тех пор я тебе буду очень благодарен, если ты не станешь устраивать мне допросов с пристрастием по поводу того, как я пытаюсь жонглировать твоими счетами. Вот это мое предложение.

Он, топая, ушел наверх.

Сейчас он с лязгом закрывает ящики шкафчиков для бумаг у себя в кабинете.

Мама осталась в столовой. Господи, сделай так, чтобы она не плакала.

Я мечтал, чтобы «Мир завтрашнего дня» разверзся и поглотил меня.

* * *

Война — это аукцион, в котором выигрывает тот, кто заплатил больше всего (в смысле потерь) и при этом по-прежнему держится на ногах. Новости плохие. Брайан Хэнрахан сказал, что высадка в заливе Сан-Карлос была самым большим кровопусканием для королевского флота со времен Второй мировой войны. Горы блокировали сигнал радара, и наши войска не видели самолетов противника, пока те не оказались прямо над головой. Утро выдалось ясное — подарок для аргентинцев. Они напали на основные корабли, а не на войсковые транспорты, потому что если потопить тактическую группу, пехоту снять уже проще простого. Корабль Ее Величества «Ардент» потопили, «Сверкающий» непоправимо поврежден. «Антрим» и «Аргонавт» уже негодны к боевым действиям. По телевизору весь день показывают одни и те же картинки. Вражеский «Мираж III-E» акулой пронзает небо, полное «Си-кэтов», «Си-вулфов» и «Си-слагов». Вода в заливе вздувается пузырем: «кербууум»! Черный дым валит из корпуса «Ардента». Впервые мы видим собственно Фолклендские острова. Ни леса, ни дома, ни изгороди, все серое и зеленое, больше никаких цветов нет вообще. Джулия сказала, что это похоже на Гебриды. Она права. (Мы ездили на остров Малл три года назад, это был самый дождливый отпуск во всей истории семьи Тейлоров, но и самый лучший. Мы с папой всю неделю играли в настольный футбол. Я за Ливерпуль, а он за «Ноттингем Форест».) Брайан Хэнрахан в репортаже сказал, что лишь контратака наших «Си-харриеров» предотвратила окончательную катастрофу. Он описал, как «Харриер» сбил вражеский самолет, и тот вошел в штопор прямо у него над головой и под конец грохнулся в море.

Про корабль Ее Величества «Ковентри» в репортаже ничего не было.

Одному богу известно, кто сейчас выигрывает в войне и кто проигрывает. Ходят слухи, что СССР передает аргентинцам спутниковые фотографии нашего флота, и потому аргентинцы всегда знают, где его искать. (Брежнев не то умирает, не то уже умер, поэтому что творится в Кремле — никто не знает.) Нил Броз сказал, что, если это правда, тогда Рейгану поневоле придется вмешаться, из-за НАТО. И тогда может начаться третья мировая война.

«Дейли-мейл» перечислила всю ложь, которую хунта скармливает аргентинскому народу. Я был дико зол. Вот наш министр обороны, Джон Нотт, никогда не стал бы нас обманывать. Джулия спросила, откуда я знаю, что нас не обманывают.

— Мы британцы! — ответил я. — Зачем правительство вдруг будет нам врать?

Джулия ответила: чтобы мы думали, что наша замечательная война идет как по маслу, хотя на самом деле мы в глубокой заднице.

— Но нас не обманывают! — возразил я.

Джулия сказала, что именно это прямо сейчас говорят друг другу аргентинцы.

Прямо сейчас. Эта мысль приводит меня в ужас. Я окунаю ручку в чернильницу, а в это время вертолет «Уэссекс» разбивается о ледник на острове Южная Георгия. Я на математике прикладываю линейку к транспортиру, а ракета «Сайдвиндер» засекает цель — «Мираж III». Я черчу круг циркулем, а валлийский гвардеец встает из горящего кустарника и получает пулю в глаз.

Как же это мир продолжает жить, будто ничего не происходит?

* * *

Я как раз переодевался, придя из школы, когда на Кингфишер-Медоуз показалось дивное видение — серебристый «MG». Видение свернуло к нам на площадку перед гаражом и остановилось прямо под окном моей спальни. Дождь сегодня плевался с неба весь день, так что верх машины был поднят. Так и получилось, что впервые я увидел бойфренда своей сестры в ходе рекогносцировки с воздуха. Я ожидал, что он будет похож на принца Эдварда, но оказалось, что у него буйная копна рыжих волос, лицо все в веснушках (словно закоптилось) и пружинистая походка. На нем были персиковая рубашка под мешковатым джемпером цвета индиго, черные брюки-дудочки, пояс с заклепками — из тех, что свободно лежат на бедрах — и сапожки с длинными острыми носами и с белыми гамашами, как все подряд сейчас ходят. Я заорал Джулии на чердак, что Эван приехал. Наверху затопали шаги, свалился флакон, и Джулия чертыхнулась. (Я не понимаю, что такое делают девушки перед выходом из дома. У Джулии сборы каждый раз занимают целую вечность. Дин Дуран говорит, что его сестры точно такие же.) Потом Джулия заорала:

— МАМА! Открой дверь, пожалуйста!

Мама уже бежала к двери. Я занял свою обычную снайперскую позицию на лестничной площадке.

— Эван, я полагаю! — мама говорила специальным голосом, которым она обычно успокаивает нервных людей. — Очень приятно наконец-то с вами познакомиться.

Эван с виду был абсолютно спокоен.

— Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, миссис Тейлор, — он выговаривал слова как мажор, но его мажорность была меньше, чем напускная мажорность мамы.

— Джулия нам очень много о вас рассказывала.

— О боже, — Эван ухмыльнулся, распялив рот до ушей, как лягушка. — Я пропал.

— Нет-нет-нет, — мама засмеялась, как будто конфетти просыпалось, — только хорошее.

— Она и мне о вас очень много рассказывала.

— Хорошо, хорошо. Прекрасно. Ну что ж, зайдите в дом, пока Ее Светлость заканчивает… то, что она там заканчивает.

— Спасибо.

Мама закрыла дверь.

— Вот. Джулия сказала, что вы учитесь в школе «Вустерский собор»? Верхний шестой класс?[21]

— Да. Как и Джулия. Экзамены не за горами.

— Да, да. И как вам это… э… нравится?

— Что именно, экзамены? Или школа?

— Э… — Мама шутливо пожала плечами. — Школа.

— Она слегка… консервативна. Но если бы это от меня зависело, я не слишком многое поменял бы.

— В традициях есть немало хорошего. Слишком легко выплеснуть вместе с водой и младенца.

— Я с вами целиком и полностью согласен, миссис Тейлор.

— Да. Ну что ж, — мама взглянула на потолок. — Джулия все еще собирается. Может быть, вы хотите чаю или кофе?

— Большое спасибо, миссис Тейлор, — отказ Эвана был безупречен по форме, — но моя мать организует дни рождения с военной четкостью. Если она заподозрит, что я где-то замешкался, то на рассвете меня выведут во двор и расстреляют.

— О, как я ее понимаю! Брат Джулии не соизволит выйти к столу, пока еда полностью не остынет. Меня это просто до исступления доводит. Но я очень надеюсь, что вы как-нибудь придете к нам на ужин. Отец Джулии просто умирает от желания с вами познакомиться.

(Это для меня новость.)

— Я боюсь вас обеспокоить.

— Что вы!

— Видите ли, я вегетарианец.

— Я только рада буду тряхнуть кулинарной книгой и приготовить что-нибудь неизбитое. Вы обещаете прийти как-нибудь вскоре?

(Папа называет вегетарианцев «травоядная бригада».)

Эван изобразил вежливую улыбку, которая не то чтобы означала согласие:

— Прекрасно. Отлично. Я, пожалуй… загляну наверх, а то вдруг Джулия не знает, что вы здесь. Вас не затруднит подождать минутку-другую?

* * *

Эван принялся разглядывать семейные фотографии, висящие над телефоном. (При виде той, на которой «наш Джейсон еще малыш», я корчусь от стыда, но родители ни за что не соглашаются ее убрать.) Я разглядывал Эвана — загадочное существо, по своей воле проводящее время в обществе моей сестры. Он даже тратит деньги на всякие штуки для нее — бусы, пластинки и все такое. Почему?

Эван не слишком удивился, когда я спустился по лестнице.

— Джейсон, верно?

— Нет, меня зовут Тварь.

— Она тебя так называет, только если разозлится по-настоящему.

— Ну да, всего лишь каждую секунду каждой минуты каждого часа.

— Это неправда. Честное слово. И потом — ты бы слышал, как она меня назвала, когда провела все утро в парикмахерской, а я не обратил внимания на ее новую прическу.

Эван состроил забавную виноватую рожу.

— Как?

— Если я повторю дословно, — он понизил голос, — куски штукатурки посыплются с потолка от ужаса. Обои отлепятся от стен. Боюсь, тогда первое впечатление, произведенное мной на твоих родителей, будет не слишком благоприятным. Прости, но есть вещи, которым лучше оставаться под завесой тайны.

Круто, наверно, быть Эваном. Так разговаривать. Ну что ж, пожалуй, это не самый худший вариант. Джулия могла выбрать и кого похуже.

— А можно мне посидеть в твоем «MG»?

Эван глянул на массивную «Секонду» (на металлическом браслете).

— Почему бы нет?

* * *

— Ну как, нравится?

Обтянутый замшей руль. Кожа цвета бычьей крови, отделка — каштан и хром. Круглая ручка на рычаге переключения передач удобно легла в ладонь. Низкая, обтекаемая машина, сиденья словно обнимают тебя, когда откидываешься на спинку. Эван вставил ключ зажигания, и приборная доска засветилась призрачным светом. Стрелки плавают в циферблатах. Складная крыша, пахнущая гудроном, не пускает внутрь ветер. Просто невероятная песня полилась сразу из четырех колонок и наполнила машину. («Это „Heaven“, — объяснил мне Эван, вроде бы небрежно, но не скрывая гордости. — Группа „Talking Heads“. Дэвид Бирн — гений». Я лишь молча кивнул, впитывая ощущения.) Из освежителя воздуха в виде горсти кристаллов льется запах горького апельсина. Логотип «Кампании за ядерное разоружение» на стекле рядом с диском автомобильного налога. Боже, если б у меня была такая машина, я бы вылетел из Лужка Черного Лебедя со скоростью «Суперэтандара». Подальше от мамы, папы и их скандалов на три, четыре и пять звездочек. Подальше от школы, Росса Уилкокса, Гэри Дрейка, Нила Броза и мистера Карвера. Дон Мэдден пускай едет со мной, но больше я никого не возьму. Я вылечу, как Ивел Книвел, с белых скал Дувра и полечу над Ла-Маншем, над безупречным рассветом без единого пятнышка. Мы приземлимся на нормандских пляжах и двинемся на юг, соврем, прибавив себе лет, и будем работать на виноградниках или на лыжных курортах. Мои стихи напечатает «Фабер и Фабер», и на обложке будет мой портрет карандашом. Фотографы будут драться за право поснимать Дон. Наша школа будет хвалиться нами в своих рекламных проспектах, но я никогда, никогда в жизни не вернусь в заляпанный грязью Вустершир.

— Давай поменяемся, — предложил я Эвану. — Мой «Биг-трак» с дистанционным управлением на твой «MG». Он программируемый, до двадцати команд.

Эван притворился, что это очень соблазнительное предложение и что его терзают муки выбора.

— Боюсь, что одностороннее движение в Вустере я даже на «Биг-траке» не осилю, — его дыхание пахло мятным «Тик-таком», и еще я уловил слабый аромат «Олд спайс». — Извини.

В окно с моей стороны постучала Джулия — в глазах у нее прыгало шутливое «эй!». Я вдруг понял, что моя вредина-сестра — взрослая женщина. Губы накрашены темной помадой, на шее — ожерелье из голубоватого жемчуга, которое когда-то принадлежало нашей бабушке. Я покрутил ручку, и окно опустилось. Джулия уставилась на Эвана, потом на меня, потом опять на Эвана.

— Ты опоздал.

Эван прикрутил «Talking Heads».

— Я опоздал?!

Эта улыбка уже адресовалась не мне.

Может, папа и мама тоже когда-то были такие?

* * *

Наша столовая вроде как подпрыг-вздрогнула, словно взорвалась бесшумная бомба. По четвертому каналу радио назвали имя подбитого корабля, и мы с мамой и Джулией застыли. «Ковентри» стоял на якоре в обычном месте, к северу от острова Пеббл, вместе с эсминцем «Бродсуорд». Примерно в 14.00 два вражеских «Скайхока» вылетели из ниоткуда на малой высоте. «Ковентри» выпустил ракеты «Си-дарт», но промахнулся, и «Скайхоки» сбросили четыре тысячефунтовые бомбы практически в упор. Одна упала в море, но три вспороли корабль по левому борту. Все три взорвались глубоко внутри корабля, и система электроснабжения отказала. Пожарные команды корабля очень скоро перестали справляться с пожаром, и через несколько минут «Ковентри» уже сильно кренился влево. Наши вертолеты «Си-кинг» и «Уэссекс» вылетели из Сан-Карлоса, чтобы подобрать людей, плавающих в ледяной воде. Тех, кто не был ранен, поселили в палаточный лагерь. Серьезно раненных перевезли на госпитальные суда.

Диктор новостей стал рассказывать про что-то другое, но я не запомнил, про что.

— Девятнадцать из скольких человек? — произнесла мама сквозь пальцы, зажимающие рот.

Я знал — из-за того, что вел тетрадь с вырезками.

— Из трехсот примерно.

Джулия посчитала в уме.

— Значит, шансы больше девяноста из ста, что с Томом все в порядке.

Мама побледнела.

— Бедная его мать! Она, должно быть, места себе не находит.

— И бедная Дебби Кромби, — подумал я вслух.

— А при чем тут Дебби Кромби? — мама явно ничего не знала.

— Дебби — подружка Тома, — объяснила Джулия.

— Ох, — сказала мама. — Ох.

Может, для стран война и вправду аукцион, но для солдат она — лотерея.

* * *

Было уже восемь пятнадцать, а школьный автобус все не шел. Птичьи трели рассыпались очередями и морзянкой с дуба на общинном лугу. В окне на втором этаже «Черного лебедя» раздернулись занавески, и, кажется, мелькнул Айзек Пай в ромбе солнечного света, пронзив нас всех злобным взглядом. Ника Юэна пока не видно, но он всегда приходит последним, потому что ему надо идти пешком аж от Хейкс-лейн.

— Моя бабка пыталась позвонить миссис Юэн, но у нее было занято. Невпробой, — сказал Джон Тьюки.

— Полдеревни пыталось ей позвонить, вот никто и не мог пробиться, — объяснила Дон Мэдден.

— Да, — согласился я. — Линии оказались перегружены.

Но Дон Мэдден даже виду не подала, что я что-то сказал.

— Бум-бум-бубум, — распевал Подгузник, — бух-ба-ба-бум!

— Захлопни пасть, Подгузник, а то я ее тебе захлопну! — рявкнул Росс Уилкокс.

— Не приставай к нему, — заступилась Дон Мэдден. — Он-то не виноват, что у него мозги всмятку.

— Захлопни пасть, Подгузник, а то я ее тебе захлопну! — проскрипел Подгузник.

— Том в порядке, — сказал Грант Бэрч. — Если б нет, мы бы узнали.

— Ага, — согласился Филип Фелпс. — Если б нет, мы бы узнали.

— Тут что, эхо? — хрюкнул Росс Уилкокс. — Вам-то двоим откуда знать?

— Оттуда, что как только сами Юэны узнают — им сообщат из военной канцелярии, — они сразу позвонят моему предку, потому что он и папан Тома росли вместе. Вот откуда я знаю, — Грант Бэрч харкнул на землю.

— Ну конечно, Бэрч, — издевательски произнес Уилкокс.

— Да, конечно, — у Гранта Бэрча запястье до сих пор в гипсе, так что он мало что мог сделать с Уилкоксовым сарказмом. Но у Гранта Бэрча хорошая память.

— Эй! — воскликнул Гэвин Коули. — Смотрите!

Далеко за перекрестком показались Гилберт Свинъярд и Пит Редмарли.

— Должно быть, заходили на Хейкс-лейн, — догадался Кит Бродвас. — Вышли в самую рань. Чтобы зайти к Юэнам. И узнать про Тома.

Стало видно, что Гилберт Свинъярд и Пит Редмарли почти бегут.

Я мысленно опробовал фразу «Почему Ник не с ними?», но Висельник перехватил «Ник».

— А чего это Ник не с ними? — спросил Даррен Крум.

Птицы шарахнули с дуба без предупреждения — мы подскочили, но не засмеялись. Зрелище было невероятное. Бесчисленные сотни птиц обогнули общинный луг по орбите — сперва длинной, как эластичная резинка, второй раз — покороче, встав на крыло, и третий — и, словно повинуясь приказу, опять исчезли в кроне.

— Может, Никсон разрешил Нику не ходить сегодня в школу, — догадалась Дон Мэдден. — Ну, из-за всего.

Догадка была вполне правдоподобной, но к этому времени мы уже могли разглядеть выражения лиц Свинъярда и Редмарли.

— Ой, бля… — пробормотал Грант Бэрч.

* * *

Мистер Никсон прокашлялся.

— Без сомнения, вы все уже знаете, что Томас Юэн, выпускник нашей школы, только что был убит в ходе вооруженного конфликта на Фолклендских островах.

Он был прав, мы все знали. У Нормана Бейтса было включено «Радио Уайверн», и там упомянули Тома Юэна по имени.

— Томас был не самым прилежным из учеников, когда-либо осчастлививших своим присутствием стены этого заведения. Не был он и самым послушным. В моем кондуите отмечено четыре случая, когда я был вынужден применить к нему туфлю.[22] Но Томас не из тех… — мрачная пауза, — был не из тех, кто поминает старое, и я тоже. Когда начальник призывного отделения Королевского военно-морского флота запросил у меня характеристику на Томаса, я был рад рекомендовать этого задорного юношу всей душой и безоговорочно. Несколькими месяцами позже Томас ответил любезностью на любезность, пригласив меня и мою жену на свою выпускную церемонию в Портсмуте.

По залу пробежал шумок — мы были поражены, что на свете нашлась женщина, которая согласилась выйти замуж за мистера Никсона. Но директор одним взглядом восстановил тишину.

— Не припомню, когда еще я с таким удовольствием и с такой личной гордостью принимал приглашение на официальное мероприятие. Томасу явно пошла на пользу военная дисциплина. Он стал зрелым человеком, достойным представителем нашей школы, и делал честь военно-морскому флоту Ее Величества. Поэтому скорбь, которую я ощутил сегодня утром, узнав о его смерти…

Да неужели у Никсона дрогнул голос?

— …на борту корабля Ее Величества «Ковентри», столь же глубока, сколь и остра. Судя по подавленному настроению в учительской и в этом зале, мою скорбь разделяет вся школа.

Мистер Никсон снял очки и на миг превратился из коменданта фашистского концлагеря в обычного усталого человека, чьего-нибудь папу.

— По окончании этого собрания я направлю семье Томаса телеграмму с соболезнованиями от имени всей школы. Надеюсь, те из вас, кто близок к семье Юэнов, поддержат ее в этот трудный час. Жизнь бывает жестока, но мало какие из ее жестокостей сравнятся — возможно, и ни одна не сравнится — с потерей сына… или брата. Однако я также надеюсь, что вы не будете докучать Юэнам излишним вниманием, чтобы они могли справиться со скорбью.

Несколько третьеклассниц уже ревели. Мистер Никсон взглянул на них — но, похоже, он временно отключил свой луч смерти. Он ничего не говорил пять секунд… десять… пятнадцать. Слушатели заерзали. Двадцать секунд… двадцать пять… тридцать. Я заметил, что мисс Ронксвуд бросила на мисс Уайч вопросительный взгляд: «С ним все в порядке?» Мисс Уайч еле заметно пожала плечами.

Наконец мистер Никсон заговорил снова:

— Я надеюсь, что, размышляя о жертве, принесенной Томасом, вы задумаетесь также о последствиях насилия, как военного, так и эмоционального. Надеюсь, вы обратите внимание на то, кто является инициатором насилия, кто его осуществляет и кто вынужден за него расплачиваться. Войны не приходят просто так, из ниоткуда. Они зарождаются в течение длительного периода времени, и, поверьте, всегда существует груз вины, который ложится на всех, кто не смог предотвратить их кровавое пришествие. Я также надеюсь, вы поразмышляете о том, что в ваших жизнях поистине драгоценно, а что — просто… вздор… гордыня… накипь… напыщенные позы… эгоизм.

Казалось, эта речь отняла у него все силы.

— Это всё. — Мистер Никсон кивнул мистеру Кемпси, который сидел за пианино. Мистер Кемпси велел нам открыть книги на том гимне, где есть слова: «На море гибнущих в борьбе услышь, взывающих к Тебе».[23] Мы все встали и спели этот гимн в память Тома Юэна.

Обычно любому дураку ясно, какой теме было посвящено школьное собрание. Например, «помогать людям — это хорошо» или «даже самый дебильный дебил добьется успеха, если будет стараться как следует». Но я думаю, даже учителя не могли бы сказать с уверенностью, что имел в виду мистер Никсон сегодня утром.

* * *

Смерть Тома Юэна как-то убила весь пыл, с которым мы раньше следили за ходом войны. Тело Тома никак нельзя было привезти в Вустершир, так что его похоронили прямо там, на каменистых островах, за которые еще шла драка. Жизнь пока так и не вернулась в нормальное русло. Изображать, что скорбишь, очень приятно. Но когда кто-нибудь по-настоящему умирает, остается только чувство нескончаемой тягучей тоски. Войны длятся месяцы… годы. Как вьетнамская. Кто скажет, что с этой будет по-другому? У аргентинцев тридцать тысяч человек на Фолклендах, все в окопах. А наших только шесть тысяч, и все их силы уходят на попытки выбраться с завоеванной позиции. Мы потеряли два «Чинука» (а у нас их и было-то всего три), когда враги потопили «Атлантик Конвейор», так что нашим солдатам пришлось идти на Порт-Стэнли пешком. Ведь наверняка даже у Люксембурга больше трех нормальных вертолетов? Ходят слухи, что аргентинский флот делает вылазки из портов и перерезает наши морские пути к острову Вознесения. И еще у нас не хватает бензина. (Как будто вооруженные силы Великобритании — это какой-то паршивый легковой автомобиль.) Гора Кент, гора Две Сестры, гора Тамблдаун, то есть «Вверх тормашками». Имена звучат мирно, но сама местность — враждебная. Брайан Хэнрахан говорит, что нашим морским пехотинцам негде спрятаться, кроме как за огромными валунами. Наши вертолеты не могут прикрывать войска с воздуха из-за тумана, снега, града, шквалов. Он сказал, что погода тут — как зимой в Дартмуре. Наши десантники не могут копать окопы — земля слишком твердая, и некоторые уже страдают от «траншейной стопы». (Дедушка однажды рассказывал, как у его папы была «траншейная стопа» при Паскендале в 1916 году.) Восточные Фолкленды — это одно сплошное минное поле. Пляжи, мосты, овраги — все заминировано. По ночам ихние снайперы запрашивают у артиллерии обстрел осветительными снарядами, так что весь пейзаж озаряется светом, как холодильник, когда его открываешь. Сыплется дождь из пуль. Один специалист сказал, что аргентинцы тратят боеприпасы так, словно тем никогда конца не будет. А наши просто не могут бомбить здания, чтобы не поубивать тех самых мирных жителей, которых собирались защищать. Хотя их там и не так много. Генерал Галтьери знает, что зима — его союзник. С балкона своего дворца он сказал, что Аргентина будет сражаться до последнего человека, живого или мертвого.

Ник Юэн так и не вернулся в школу. Дин Дуран видел его в лавке мистера Ридда — он покупал коробку яиц и жидкость для мытья посуды. Дуран не знал, что ему сказать. Он говорит, что лицо у Ника было мертвое.

На прошлой неделе «Мальверн-газеттир» напечатала фотографию Тома Юэна. Он был в морской форме, улыбался и салютовал. Я вырезал фотографию и наклеил к себе в тетрадь. У меня уже кончаются страницы.

* * *

В понедельник, когда я пришел из школы, на нашей площадке перед гаражом лежали штук десять гранитных валунов и еще пять мешков с надписью «Наполнитель — дробленый ракушечник». И еще огромный черепаший панцирь из стекловолокна, который оказался перевернутым резервуаром для водоема. Мистер Касл стоял на стремянке и подравнивал ножницами живую изгородь, которая отделяет его садик перед домом от нашего.

— Что, папа решил вавилонские висячие сады себе построить?

— Что-то вроде.

— Надеюсь, у него в гараже завалялся автопогрузчик.

— Что?

— У вас тут больше тонны камня. Такое на тачке не перевезешь. Да и покрытие площадки они вам в кашу превратили, — мистер Касл одновременно улыбнулся и поморщился. — Я был тут, смотрел, как они выгружали.

Мама приехала минут через двадцать, злая, как черт. Я смотрел войну по телевизору, так что мне было хорошо слышно, как она орет по телефону: «Вы должны были привезти камни ЗАВТРА! И положить их В САДУ! А не просто свалить перед нашим гаражом! Случайно перепутали? Нет, это преступная глупость! Где мы, по-вашему, теперь должны ставить машины?» Под конец она рявкнула: «Я немедленно свяжусь со своим адвокатом» и бросила трубку.

* * *

Папа вернулся в семь часов вечера и ни словом не обмолвился о камнях на площадке перед гаражом. Но его умалчивание было виртуозным. Мама тоже ничего не сказала про камни. Перемирие, вооруженное до зубов. В воздухе висело такое напряжение, что казалось: если прислушаться, услышишь его, как скрип натянутого троса. Мама вечно хвалится перед гостями и родственниками, как мы всегда, что бы ни случилось, собираемся за ужином всей семьей. Для нас для всех было бы лучше, если бы сегодня мама пренебрегла этой традицией. Джулия старалась изо всех сил: она плела какую-то историю про свой письменный экзамен по международной политике (ей достались как раз те вопросы, которые она повторяла), мама и папа вежливо слушали, но я прямо чувствовал, как эти камни затаились на площадке снаружи и ждут, когда о них упомянут в разговоре.

Мама подала пирог с патокой и ванильное мороженое.

— Хелена, я ни в коем случае не хотел бы создать впечатление, что я тебя пилю, но мне хотелось бы знать, когда у меня появится возможность поставить машину в гараж.

— Рабочие установят камни на место завтра. Вышла путаница со временем доставки. Они закончат к завтрашнему вечеру.

— Очень хорошо. Просто наша страховка покрывает машины только в том случае, если они стоят не на дороге, поэтому…

— Завтра, Майкл.

— Превосходно. Кстати, очень вкусный пирог. Это из «Гринландии»?

— «Сэйнсбери».

Было слышно, как ложки скребут по тарелкам.

— Хелена, я ни в коем случае не хотел бы создать впечатление, что я лезу в твои дела, но я надеюсь, что ты еще не заплатила этим людям?

— Нет. Я внесла задаток.

— Задаток. Понятно. Просто я вечно слышу ужасные истории про то, как люди платят большие суммы денег каким-то ковбоям из только что организованных контор. А потом, не успел клиент и адвокату позвонить, как директор конторы уже смылся куда-нибудь в Коста-дель-Чипс. И бедный клиент остается без своих потом и кровью заработанных грошей. Удивительно, как разные мошенники разводят доверчивых простаков.

— Майкл, ты же сказал, что умыл руки и не желаешь участвовать во всем этом деле.

— Да, сказал, — злорадство из папы так и перло, — но я же не рассчитывал, что лишусь возможности парковаться на собственном участке. Вот и все.

Что-то бесшумно разбилось, хотя никто ничего не ронял.

Мама вышла из-за стола. Она не злилась, не плакала — гораздо хуже. Она вышла из-за стола так, словно никого из нас тут не было.

Папа остался сидеть, глядя на ее пустой стул.

— Папа, мне сегодня на экзамене попалось выражение, которое мне было не совсем понятно, — Джулия покрутила прядь волос. — «Пиррова победа». Ты знаешь, папа, что такое пиррова победа?

Папа посмотрел на Джулию взглядом, в котором смешалось очень многое.

Джулия не дрогнула.

Папа встал и ушел в гараж — наверно, курить.

Между мной и Джулией лежали руины десерта.

Мы созерцали их некоторое время.

— Какая победа?

— Пиррова. Это из Древней Греции. Пиррова победа — это если ты победил, но заплатил такую цену, что дешевле было бы просто не затевать войну. Полезное выражение, правда? Ну что, Джейс, кажется, посуда опять на нас. Ты хочешь мыть или вытирать?

* * *

Вся Британия празднует — как будто сегодня разом ночь Гая Фокса, Рождество, День святого Георгия и 25-летие царствования королевы. Миссис Тэтчер вышла на крыльцо дома 10 по Даунинг-стрит со словами: «Радуйтесь! Просто радуйтесь!» Фотографы со вспышками и толпа просто с ума посходили, как будто это не миссис Тэтчер, а все четыре участника «Бак Физз», только что взявшие первый приз на Евровидении. Все принялись петь «Правь, Британия, волнами, никогда британцы не будут рабами», снова и снова, без конца. (Интересно, в этой песне есть хоть какие-нибудь куплеты, или только один сплошной припев?) Это лето — не зеленое, оно окрашено в цвета «Юнион Джека» — красный, белый и синий. Звонят колокола, горят огни на сигнальных вышках, по всей Британии идут уличные празднества. Айзек Пай вчера объявил «счастливый час» — весь вечер в «Черном лебеде» торговал со скидкой. В новостях объявили, что в крупных городах Аргентины начались беспорядки, грабеж магазинов, стрельба, и идут разговоры, что хунту скоро свергнут. «Дейли мейл» без конца распространяется о том, как мужество и лидерские качества британцев помогли им выиграть эту войну. Согласно опросам общественного мнения, Маргарет Тэтчер — самый популярный премьер-министр за всю историю опросов общественного мнения.

Мне следовало бы радоваться по-настоящему.

Джулия читает «Гардиан» — там пишут про всякое, о чем в «Дейли мейл» ничего нет. Она говорит, что из тридцати тысяч солдат противника большинство было призывниками или индейцами. Элитные войска просто сбежали в Порт-Стэнли, когда наши десантники начали наступать. Из тех, кто остался, некоторых убили штыками. Умереть от того, что тебе вытащили кишки через дырку в животе! Можно подумать, сейчас 1914 год, а не 1982-й. Брайан Хэнрахан говорит, что присутствовал на допросе одного военнопленного, который даже не знал, что такое Мальвинские острова и зачем их всех на эти острова привезли. Джулия говорит, главные причины того, что мы выиграли войну: а) то, что аргентинцы не могли больше покупать «Экзосеты», б) то, что их флот в основном отсиживался на материковых базах, и с) у их военно-воздушных сил кончились обученные пилоты. Джулия говорит, война стоила так дорого, что дешевле вышло бы купить каждому островитянину с Фолклендов по ферме в Котсуолде. Джулия считает, что за уборку территории никто платить не будет, так что большая часть сельскохозяйственной земли на островах останется непригодной для сельского хозяйства, пока все мины не проржавеют.

А это может занять лет сто.

Сегодня главная статья в «Дейли мейл» посвящена вопросу: спит ли певец Клифф Ричард с теннисисткой Сью Баркер или они просто друзья.

* * *

За день до того, как «Ковентри» потопили, Том Юэн написал домой. Письмо пришло в Лужок Черного Лебедя всего несколько дней назад. Мама Дина Дурана его читала, потому что она — крестная мать Тома Юэна, и Келли Дуран вытянула из нее все подробности. Жители Фолклендов так долго скрещивались между собой, что совершенно выродились. («Честное слово, — писал Том, — некоторые из них приходятся отцами самим себе!») Они тупые, как Бенни, тупой разнорабочий из телесериала «Перекресток». Наши моряки даже прозвали островитян «Бенни». («Честно, не вру — сегодня утром я встретил одного Бенни, который думал, что силиконовые чипы — это импортные чипсы из Сицилии!») Скоро все нижние чины только и говорили «Бенни то, Бенни сё». Когда офицеры узнали, они издали приказ, запрещающий называть островитян этим прозвищем. Матросы перестали. Но через день-другой Тома вызвал к себе лейтенант и потребовал его к ответу: почему теперь команда называет островитян «всётаками». «Ну я ему и сказал: потому что они все-таки Бенни, сэр!»

* * *

Предсказание папы о том, что компания садового дизайна растворится в голубой дали, наполовину сбылось. Когда телефон компании перестал отвечать, мама поехала в Киддерминстер, но нашла только сломанный стул в пустом помещении. Из стен торчали провода. Два человека грузили ксерокс в машину — они сказали маме, что фирма обанкротилась. Так что камни для альпийской горки пролежали перед нашим гаражом еще две недели, пока мистер Бродвас не вернулся из Ильфракума, из отпуска. Мистер Бродвас делает всякую работу по саду для моих родителей. Папа вроде как отодвинул маму в сторону и сам возглавил спасательную операцию. Сегодня в восемь часов утра (сегодня суббота) к нашему дому подъехал автопогрузчик. Из такси вылезли мистер Бродвас, его сыновья Гордон и Кит. Дуг, зять мистера Бродваса, был за рулем автопогрузчика. Сначала папа с Дугом сняли боковую калитку, чтобы можно было перевезти камни в сад. Потом мы все принялись копать яму под пруд. Было жарко и потно. Мама бродила неподалеку, в тени, но мужчины с лопатами словно выстроили вокруг себя невидимую стену. Мама принесла поднос с кофе и масляным печеньем. Все вежливо говорили маме «спасибо», и она вежливо отвечала «на здоровье». Папа отправил меня на велосипеде в лавку мистера Ридда за «Севен-ап» и батончиками «Марс». (Мистер Ридд сообщил мне, что сегодня — самый жаркий день 1982 года.) Когда я вернулся, мы с Гордоном Бродвасом принялись таскать ведрами плодородную землю в тот конец сада. Я не знал, как с ним разговаривать. Он учится в одном из параллельных классов (в том, который для тупых), и мой папа платит его папе. Я дико стеснялся. Гордон в основном молчал, так что, может быть, он тоже стеснялся. У мамы взгляд все больше каменел по мере того, как альпийская горка в саду становилась все меньше похожа на альпийскую горку на ее чертеже. Когда резервуар пруда установили на место и мы все пошли есть горячие сэндвичи, мама объявила, что отправляется в Тьюксбери за покупками. Ее машина скрылась из виду, а мы все пошли опять работать. Папа шутливо вздохнул.

— Женщины, а? Она меня годами пилила из-за этой горки, а теперь упорхнула по магазинам…

Мистер Бродвас кивнул. Но как садовник, не как союзник.

* * *

Когда мама вернулась, мистера Бродваса с сыновьями, зятем и погрузчиком уже не было. Папа позволил мне наполнить пруд водой из шланга. Потом я отправился играть в свингбол сам с собой. Джулия уехала в Вустер, в ночной клуб «У Тани», с Кейт, Эваном и какими-то друзьями Эвана — праздновать окончание экзаменов. Папа примащивал меж камнями растеньица, похожие на папоротник.

— Ну что, — он взмахнул совком, — каков вердикт?

— Очень мило, — сказала мама.

Я сразу понял: она знает что-то такое, чего мы не знаем.

— Мальчики неплохо справились, а?

— Очень неплохо.

— Мистер Бродвас говорит, это будет лучший пруд в деревне, когда мои кустики приживутся. Ты как, приятно прокатилась по Тьюксбери?

— Очень приятно, спасибо.

Тут из-за дома вышел толстый приземистый человечек с бакенбардами, какие продаются в магазинах товаров для розыгрышей. Он тащил за собой большое белое ведро с крышкой, на колесиках.

— Мистер Сакли, это мой муж, а это мой сын Джейсон. Майкл, это мистер Сакли.

— Очприятно, — буркнул мистер Сакли мне и папе.

— Вот он, пруд, — сказала мама. — Прошу вас, мистер Сакли.

Мистер Сакли подкатил ведро к пруду, примостил на краю и поднял что-то вроде калиточки. Из ведра хлынула вода, а с ней — две огромные рыбы. Не мальки, каких продают в полиэтиленовых пакетах на сельских ярмарках. Эти красавцы наверняка обошлись в круглую сумму.

— Японцы почитают карпов, как живые сокровища, — сообщила мама. — Карпы символизируют долгую жизнь. Они живут десятилетиями. Скорее всего и нас переживут.

Папа был явно очень, очень недоволен.

— Майкл, я знаю, что тебе пришлось потратиться на автопогрузчик. Но подумай, сколько мы сэкономили на том, что использовали гранит вместо мрамора. И согласись, если это лучший пруд в деревне, он заслуживает и лучших рыб. Мистер Сакли, напомните мне еще раз, пожалуйста, как они называются по-японски?

— Кои, — мистер Сакли выплеснул в пруд последние капли воды из ведра.

— Кои, — мама окинула пруд материнским взглядом. — Длинная золотая — это Моби. А пеструю мы будем звать Диком.

* * *

Сегодняшний день был так полон событий, что на мистере Сакли можно было бы и закончить. Но после чая я играл в дротики в гараже, когда с грохотом распахнулась задняя дверь.

— Пошла вон! — мамин вопль дребезжал от гнева. — Пошла вон, ты, наглая скотина!

Я примчался в сад за домом как раз в тот момент, когда мама швырнула чайную чашку с принцем Чарльзом и принцессой Дианой в огромную цаплю, сидящую на альпийской горке. Чай выплыл из чашки, как в невесомости, а сам снаряд просвистел сквозь облачко озаренных солнцем мошек, ударился о камень и разлетелся на куски. Цапля воздела ангельские крыла. Неторопливо — один взмах за другим — она поднялась в воздух. У нее в клюве трепыхался Моби.

— ОСТАВЬ МОЮ РЫБУ! — вопила мама. — ЧЕРТОВА ПТИЦА!

Из-за живой изгороди, как чертик из коробочки, выскочила голова мистера Касла.

Мама в отчаянии глядела вслед цапле, исчезающей в бездонной голубизне.

Моби трепыхался в ярком свете Судного дня.

Папа смотрел на все это из окна кухни. Он не смеется. Он победил.

А я? Я хочу двинуть этот дебильный поганый мир ногой в зубы, и пинать, и пинать его, чтобы он понял, что не ранить людей — в десять миллионов раз, блин, важнее, чем доказать свою правоту.


Призраки

И вот я привязывал нитку к дверному молотку мистера Блейка, усираясь от страха. Молоток у мистера Блейка — в виде рычащего льва.


«Хулиганишь? Ай-яй-яй! Спать не ляжешь — так и знай: злое чудище придет и головку отгрызет».


За спиной у меня, на детской площадке, Росс Уилкокс только и мечтал, чтобы я облажался. Дон Мэдден сидела рядом с ним на шведской стенке. Уличный фонарь подсвечивал ее волосы, окружая голову нимбом. Что думала она — кто ее знает. Гилберт Свинъярд и Пит Редмарли медленно крутились на карусели, наблюдая за мной. Дин Дуран взобрался на верхний конец доски качелей. Нижний конец прижимал Плуто Ноук. Огонек его сигареты светился в сумерках. Из-за Плуто Ноука я сейчас и возился с дверным молотком. Когда Гилберт Свинъярд забил гол в палисадник мистера Блейка и мистер Блейк конфисковал мяч, Ноук сказал:

— По мне, этот козел заслуживает, чтобы ему хорошенько постучали.

Слово «постучать» звучит безобидно, но, как это часто бывает, безобидное название прикрывает неприятную суть. Это значит — постучать в дверь и быстро убежать до того, как жертва откроет. Вроде ничего страшного, но если с тобой такое случилось, начинаешь думать: «Что это — ветер, или дети хулиганят, или кто-то пришел, чтобы зарезать меня в собственной постели? Почему изо всех домов в деревне выбрали именно мой?»

Очень неприятно.

А может, это из-за Росса Уилкокса я тут. Если бы он не лизался с Дон Мэдден, засовывая ей язык чуть не в самое горло, я свалил бы домой, как только Плуто Ноук упомянул про «постучать». Я бы не начал хвастливо рассказывать, как мой кузен Хьюго привязывает нитку к дверному молотку, а потом сводит жертву с ума, стуча в дверь с безопасного расстояния.

Уилкокс попытался высмеять всю затею.

— Нитку же видно.

— Нет, — парировал я, — не видно, если взять черную и потом ослабить ее, чтобы упала на землю.

— А ты-то откуда знаешь? Можно подумать, ты пробовал.

— Еще как пробовал. У моего двоюродного брата, в Ричмонде.

— Ричмонд — это где ваще?

— Практически в Лондоне. Мы тогда классно поржали.

— Да, должно получиться, — вмешался Плуто Ноук. — Но самое сложное — это привязать нитку.

— Это ж какая смелость нужна, — на Дон Мэдден сегодня были джинсы с рисунком под змеиную кожу.

— Не-а, это как два пальца обоссать, — возразил я. Раз уж я сам предложил эту затею…

* * *

Привязывать нитку к дверному молотку, когда одно неловкое движение — и ты покойник, — это далеко не как два пальца обоссать. У мистера Блейка работал телевизор — передавали девятичасовые новости. Через открытое окно доносился аромат жареного лука и рассказ о войне в Бейруте. По слухам, у мистера Блейка есть пневматическая винтовка. Он работал в Вустере на фабрике горнодобывающего оборудования, но его сократили, и с тех пор он нигде не работает. Жена его умерла от лейкемии. У него есть сын по имени Мартин, которому сейчас должно быть лет двадцать, но однажды вечером (если верить Келли Дуран) они поссорились, и Мартина с тех пор никто не видел. Кто-то получил от него письмо с нефтяной вышки на Северном море, кто-то еще — с консервной фабрики на Аляске.

Короче, Плуто Ноук, Гилберт Свинъярд и Пит Редмарли зассали, так что очень впечатлились, когда я сказал, что сам привяжу нитку. Но теперь у меня дрожали пальцы, и я никак не мог завязать простой «бабий» узел.

Готово.

У меня пересохло в горле.

Я смертельно осторожно опустил молоток на латунного льва.

Главное теперь — не испортить все в последний момент, не паниковать и не думать, что сделают со мной родители и мистер Блейк, если я попадусь.

Я начал пятиться и постепенно разматывать нитку, стараясь не оставлять следов на мелком гравии дорожки.

Доисторические деревья мистера Блейка отбрасывали саблезубые тени.

Ржавые петли калитки заскрипели, как стекло, которое вот-вот разобьется со звоном.

Окно мистера Блейка распахнулось.

Пневматическая винтовка выстрелила, и пуля ударила меня в шею.

* * *

До меня дошло, что телевизор стал тише, и я запоздало сообразил, что окно не открылось, а захлопнулось. А пуля на самом деле была летящим жуком или чем-нибудь вроде.

— Видел бы ты свою рожу! — гоготнул Росс Уилкокс, когда я вернулся на детскую площадку. — Вид был, как будто ты обделался!

Но его никто не поддержал.

Пит Редмарли харкнул на землю.

— Зато он дело сделал.

— Ага, — Гилберт Свинъярд тоже сплюнул, — а у некоторых кишка тонка.

— Круто, Джейс, — сказал Дин Дуран.

Я послал Дон Мэдден телепатическое сообщение: «Твой калека-дружок небось на такое не отважится».

— Пора начинать игру, детки, — Плуто Ноук вскочил с доски, и Дуран грохнулся на землю и с воплем покатился по грязи. — Джейсон, дай-ка нам нитку.

(Впервые в жизни он назвал меня не «Тейлор» и не «эй, ты».)

— Нанесем козлу визит.

Мне стало тепло от похвалы. Я протянул ему нитку.

— Пусти-ка меня, Плуто, — сказал Пит Редмарли. — Это моя нитка.

— Ладно врать — твоя, ты ее спер у своей бабки, — Плуто Ноук полез на детскую горку, по дороге стравливая с катушки побольше нитки. — Тут нужно умеючи, поняли? Готовы?

Мы все закивали и приняли позы ни к чему не причастных людей.

Плуто Ноук намотал нитку на катушку и осторожно потянул.

Ему ответил латунный дверной молоток в форме льва. Раз, два, три.

— Мастер, — пробормотал Плуто Ноук. Похвала горячей волной разбилась о мое сердце.

Тупой топор тишины казнил все звуки на детской площадке.

Плуто Ноук, Свинъярд и Редмарли переглянулись.

Потом посмотрели на меня, словно я был одним из них.

— Да? — в прямоугольнике желтого света появился мистер Блейк. — Кто тут?

Мне стало жарко, и кровь словно заплескалась в жилах. «Ой, в какое дерьмо мы можем вляпаться».

Мистер Блейк сделал шаг вперед.

— Кто тут?

Он заметил нас.

— Папан Ника Юэна продает старый «Сузуки» Тома Гранту Бэрчу, — Пит Редмарли словно продолжал уже давно завязавшийся интересный разговор.

— Бэрчу? — хрюкнул Уилкокс. — Зачем этому калеке мотоцикл?

— Если у человека сломана рука, это еще не значит, что он калека. По-моему, так, — сказал Гилберт Свинъярд.

Уилкокс не осмелился возразить. К моему восторгу.

Все это время мистер Блейк сверлил нас злобным взглядом. И наконец вернулся в дом.

Когда дверь захлопнулась, Плуто Ноук захлебнулся смехом.

— Круть, а, бля?!

— Круть, — отозвался Дин Дуран.

Дон Мэдден прикусила нижнюю губу и одарила меня откровенной, зовущей улыбкой.

«Я привяжу пятьдесят ниток, — мысленно телеграфировал я ей, — к пятидесяти дверным молоткам».

— Совсем из ума выжил, козел старый, — пробормотал Росс Уилкокс. — Он наверняка слепой, как крот, бля. Наверняка наступил на нитку.

— Да он и не искал никакую нитку, — ответил Гилберт Свинъярд.

— Дай-ка нам теперь, Плуто, — сказал Пит Редмарли.

— Обойдешься, Пит. Такую круть я никому не отдам. Пошли на второй раунд?

Молоток на двери мистера Блейка ударил раз, другой…

Дверь немедленно распахнулась, и катушка вылетела из руки у Плуто Ноука. Она стукнулась о гудроновое покрытие под качелями.

— Ах ты… — рявкнул мистер Блейк на несуществующего шутника, который вовсе не стоял, дрожа от страха, на крыльце мистера Блейка или где-либо еще.

У меня возникло странное ощущение, что все происходящее на самом деле происходит не сейчас.

Мистер Блейк обследовал свой палисадник, пытаясь найти затаившегося хулигана.

— Так сколько Юэны просят у старины Бэрча за мотоцикл? — громко и невинно спросил Гилберт Свинъярд у Пита Редмарли.

— Не знаю, — ответил Пит Редмарли. — Наверно, пару сотен.

— Двести пятьдесят, — влез Дуран. — Келли слышала, как Айзек Пай говорил Барсуку Харрису в «Черном лебеде».

Мистер Блейк дошел до своей калитки. (Я старался держаться так, чтобы лицо было в тени, и надеялся, что он меня не узнает.)

— Джайлс Ноук! Я мог бы и сразу догадаться. Ты что, хочешь еще одну ночь провести в полиции в Аптоне?

Если в дело вмешается полиция, Уилкокс точно меня заложит.

— Ах ты, говнюк!

— Вы со мной разговариваете? Я думал, вы ищете того парня, который постучал к вам в дверь и убежал.

— Херня! Это был ты!

— Ага, и перелетел от вашей двери сюда на крылышках.

— Тогда кто это был?

Плуто Ноук засмеялся, и этот смешок словно говорил: «А иди ты…»

— Вы о ком?

— Все ясно! — мистер Блейк отступил на шаг назад. — Я звоню в полицию!

И тут Плуто Ноук изобразил мистера Блейка — просто уничтожил его.

— «Алло, полиция? Говорит Роджер Блейк. Да-да, тот самый безработный избиватель детей из Лужка Черного Лебедя. Слушайте, тут один мальчишка все время стучит ко мне в дверь и убегает. Нет, я не знаю, как его зовут. Нет, я его, собственно говоря, и не видел, но вы должны приехать и арестовать его! Хорошенько засадить ему блестящей твердой дубинкой! Я должен сам это сделать, я настаиваю!»

И все это — оттого, что я вздумал привязать нитку. Чудовищно. Ужасно.

— После всего, что случилось с твоим отцом, этим подонком, — голос мистера Блейка сочился ядом, — тебе бы следовало знать, куда в итоге попадает всякое дерьмо.

Дуран чихнул, словно что-то взорвалось.

* * *

Вот подлинная история про Джайлса, он же Плуто, Ноука. Прошлой осенью наш учитель рисования мистер Данвуди пригласил Колетту Тэрбот, тогдашнюю подружку Ноука, вступить в Клуб любителей искусства. Клуб любителей искусства собирается после школы, и туда принимают только по приглашениям Данвуди. Колетта Тэрбот пришла на встречу клуба, и оказалось, что там никого нет, кроме нее и Данвуди. Он велел ей позировать без лифчика в фотолаборатории, а он будет ее фотографировать. Она сказала: «Извините, сэр, не думаю, что мне этого хочется». Данвуди сказал, что если она зароет в землю свои таланты, то выйдет замуж за деревенского дурачка и всю жизнь просидит на кассе в супермаркете. Колетта Тэрбот просто ушла. Назавтра Плуто Ноук и его приятель с Аптонской фабрики свиных шкварок в обеденный перерыв явились на учительскую стоянку машин. Собралась небольшая толпа. Плуто Ноук и его приятель взяли «Ситроен» Данвуди за четыре угла и перевернули его вверх колесами.

— СКАЖЕШЬ ЛЕГАВЫМ, ЧТО ЭТО СДЕЛАЛ Я — И Я ИМ РАССКАЖУ, ПОЧЕМУ Я ЭТО СДЕЛАЛ! — проорал Плуто во всю глотку, обращаясь к окну учительской.

Люди все время говорят: «А мне до задницы». Но только для Плуто Ноука жить так, что ему всё до задницы — заповедь, которую он свято блюдет.

* * *

В общем, когда Плуто Ноук дошел до калитки, мистер Блейк на всякий случай отступил на пару шагов.

— Кто так говорит про чужих отцов, должен отвечать за базар. Понял, Роджер? Разберемся как мужчина с мужчиной. Один на один. Прямо сейчас. Не струсишь? Мартин говорил, ты мастер избивать пацанов, которые не слушаются.

— Ты?.. — мистер Блейк обрел голос, который оказался визгливым и каким-то истеричным. — Ты сам не знаешь, чего несешь, бля.

— Зато Мартин хорошо знал, правда?

— Я его и пальцем не трогал!

— Пальцем-то не трогал, — я не сразу понял, что новый голос принадлежит Дину Дурану, — ты больше по части кочерги, завернутой в наволочку, а? Чтобы следов не оставалось.

Дуран иногда выкидывает штуки, которых от него не ожидаешь.

Плуто Ноук воспользовался стратегическим преимуществом.

— Славные были деньки, а?.. Роджер.

— Ах вы, засранцы чертовы! — Мистер Блейк зашагал обратно к дому. — Вы все! Ничего, полиция с вами живо разберется…

— Мой старик не ангел, я первый соглашусь, — крикнул ему в спину Плуто Ноук, — но все, что он делал, и близко не подходит к тому, что ты творил с Мартином!

Дверь мистера Блейка захлопнулась с грохотом, словно выстрел.

О, как я жалел, что открыл свою дурацкую пасть и ляпнул про эту дурацкую нитку.

Плуто Ноук бодрыми шагами вернулся на площадку.

— Хорошо сказал, Дуран. Я бы сейчас зашел в «Черного лебедя», погонять в «Астероиды». Пошли?

Приглашение относилось только к Свинъярду и Редмарли. Оба ответили «ага». Уходя, Плуто Ноук кивнул мне, словно говоря: «Молодец».

— Но ведь Блейк утром заметит нитку, — Россу Уилкоксу обязательно надо встрять.

Плуто Ноук плюнул в блестящую июньскую луну.

— Вот и славно.

* * *

На переменах в школе мне обычно приходится фиговато. Если ты на перемене один, значит, ты чмо, с которым никто не дружит. Попробуешь втереться в круг высокоранговых ребят вроде Гэри Дрейка или Дэвида Окриджа — рискуешь получить отлуп: «А тебе чего тут надо?» Будешь отвисать с отбросами вроде Флойда Чейсли и Беста Руссо — значит, ты один из них. Околачиваться с девчонками — например, с толпой, которая собирается вокруг Аврил Бредон в раздевалке, — тоже не самое удачное решение. Конечно, при общении с девочками не нужно изо всех сил отстаивать свое место в иерархии, да и пахнут они куда лучше. Но очень скоро кто-нибудь пустит слух, что тебе нравится одна из них. И тогда на классных досках начнут появляться сердечки с вашими инициалами.

Я стараюсь проводить перемену, идя из класса в класс, так что по крайней мере вид у меня занятой — будто я иду по делу.

Но сегодня все было по-другому. Ребята приходили посмотреть на меня. Они спрашивали, правда ли я привязал нитку к двери того самого Роджера Блейка. Элемент крутизны в репутации не повредит, но только если о нем не знают учителя. Поэтому я каждый раз отвечал:

— Не стоит верить всему, что рассказывают.

Мастерский ответ, а? Он означал одновременно «Конечно, это правда» и «А кто ты такой, чтобы я с тобой это обсуждал?».

— Зыкинско! — отвечали мне. Это словечко сейчас в большой моде.

В школьном магазине за прилавком вместе с префектами шестого класса стоял Нил Броз. (Он выудил на это специальное разрешение у мистера Кемпси, сказав, что хочет изучить мир бизнеса.) Всю четверть Нил Броз обращался со мной холодно, а сегодня окликнул:

— Джейс, что будешь брать?

От такого дружелюбия у меня все вылетело из головы.

— «Дабл-деккер»?

Шоколадный батончик «Дабл-деккер» полетел мне в лицо. Я поднял руку, чтобы остановить его. Батончик попал мне прямо в ладонь с идеальной четкостью и словно прилип.

Куча ребят это видела.

Нил Броз ткнул большим пальцем вбок, показывая, что я должен подойти туда заплатить. Но когда я протянул ему 15 пенсов, он хитро ухмыльнулся и загнул мои пальцы, закрывая монеты — со стороны казалось, что он их взял. Я не успел ничего сказать, как он захлопнул дверцу в прилавке. Это был самый вкусный «Дабл-деккер» в моей жизни. Самая снежная нуга. Самая сладкая изюмная начинка.

Тут появились Данкен Прист и Марк Бэдбери с теннисным мячом.

— Сыграем? — спросил Марк Бэдбери, как будто мы уже много лет лучшие друзья.

— О’кей, — сказал я.

— О’кей, — сказал Данкен Прист. — В шлем куда лучше играть втроем.

* * *

Рисование у нас ведет тот самый мистер Данвуди, чью машину Плуто Ноук перевернул в прошлом году. Джулия считает, что мистер Никсон тогда замял скандал, чтобы спасти собственную шкуру. Плуто Ноуку ничего не было, а мистер Данвуди ездил в школу с мисс Гилвер, пока его «Ситроен» не починили. Мы все думаем, что они двое должны пожениться — очень уж они друг другу подходят: оба ненавидят людей.

У мистера Данвуди такое лицо, как будто сначала взяли огромный шнобель, а потом приладили вокруг все остальное. От него разит ингаляцией «Викс». И еще он едва заметно запинается на словах, которые начинаются с буквы «т», но это засечет лишь коллега по несчастью. В кабинете ИЗО почему-то всегда пахнет глиной. Мы никогда не лепим из глины. Печь для обжига мистер Данвуди использует как дополнительный шкаф, а фотолаборатория при кабинете — таинственная зона, куда пускают только членов Клуба любителей искусств. Из окон кабинета виден школьный стадион, так что эти места застолбили высокоранговые ребята. Сегодня Алистер Нэртон занял одно место для меня. Над Мальвернскими холмами в свете идеального дня висели воздушные шары, образуя Солнечную систему.

Сегодняшний урок был посвящен золотому сечению. Мистер Данвуди начал рассказывать: грек по имени Архимед нашел идеальное место, куда на любом рисунке надо ставить дерево и горизонт. Мистер Данвуди показал нам, как найти золотое сечение с помощью линейки и пропорций, но никто не понял, даже Клайв Пайк. У мистера Данвуди на лице было написано: «На что я трачу свою жизнь?!». Он ущипнул себя за переносицу и принялся тереть виски.

— Четыре года я провел в Королевской академии искусств. И все ради этого. Доставайте карандаши. И линейки.

У себя в пенале я обнаружил записку, от которой у меня все поплыло перед глазами.


КЛАДБИЩЕ

СЕГОДНЯ 8 ВЕЧЕРА

ПРИЗРАКИ


Одна цифра и четыре слова — и моя жизнь переменилась навеки.

Когда тебе тринадцать лет, ты уже вырос изо всяких там банд, так же как из каб-скаутов[24] и лего. Но «Призраки» — это скорее тайное общество, чем банда. Папа Дина Дурана говорит, что «Призраки» возникли много лет назад как тайный союз батраков. Если наниматель не платил то, что должен был за работу, «Призраки» наведывались к нему и добивались справедливости. В те дни в «Призраках» состояла половина мужчин, живущих в Лужке Черного Лебедя. С тех пор многое изменилось, но это общество до сих пор чертовски секретное. Те, кто на самом деле состоит в «Призраках», никогда о них не говорят. Мы с Дураном вычислили, что Пит Редмарли и Гилберт Свинъярд — в «Призраках», а Плуто Ноук наверняка там главный. Росс Уилкокс хвалился, что он «призрак», а значит, врал. Джон Тьюки — «призрак». Однажды какие-то скинхеды затолкали его на дискотеке в Мальверн-Линк. В следующую пятницу человек двадцать «призраков», включая Тома Юэна, поехали туда на велосипедах и мотоциклах. Разные версии того, что случилось потом, кончаются все одинаково: тех скинхедов заставили вылизать Джону Тьюки ботинки. Это лишь одна история. Их сотни.

Похоже, вчерашней смелостью я произвел впечатление на нужных людей. Скорее всего на Плуто Ноука. Но кто подложил мне записку?! Я сунул ее в карман пиджака и огляделся, надеясь встретить заговорщический взгляд. Гэри Дрейк и Нил Броз смотрели куда-то в другую сторону. Дэвид Окридж и Данкен Прист — популярные ребята, но один живет в Каслмортоне, а другой где-то по дороге на Корс-Лон. А «призраки» — это чисто местное, Лужка Черного Лебедя.

Под окном бегали дистанцию второклассницы, тренируясь ко Дню спорта. Мистер Карвер потрясал хоккейной клюшкой в сторону пробегающей стайки девочек, как Пятница из «Робинзона Крузо». У Люси Снидс сиськи прыгают, как два Нодди.

«Какая разница, кто подсунул мне записку? — подумал я, созерцая кофейно-сливочные икры Дон Мэдден. — Главное, что я ее получил».

— Бисер перед свиньями! — мистер Данвуди, сопя, вдыхал «Викс» из ингалятора. — Бисер перед свиньями!

* * *

Когда я пришел домой, мама висела на телефоне с тетей Алисой, но жизнерадостно помахала мне. По телевизору показывали Уимблдон, звук был отключен. Порывы лета влетали в распахнутые окна дома. Я сделал себе стакан ячменной воды «Робинсон», и маме тоже.

— О! — воскликнула она, когда я поставил стакан у телефона. — Какого заботливого сына я вырастила!

Мама купила «мэрилендское шоколадное печенье». Оно только появилось в продаже — это совершенно роскошная вещь. Я схватил пять штук, ушел наверх, переоделся, лег на кровать, съел все печенье, поставил «Mr. Blue Sky» группы «ELO» и прослушал ее раз пять или шесть подряд, гадая, какое испытание придумают мне «призраки». Каждый, кто вступает, должен пройти испытание. Переплыть лесное озеро, спуститься в карьер в конце Пиг-лейн, прокрасться ночью в чей-нибудь задний двор. Какая разница? Мне все равно. Если я стану «призраком», каждый день будет таким же сплошным счастьем, как сегодня.

Пластинка кончилась. Я лежал, пропуская через себя все звуки послеобеденного дома.

* * *

«Спагетти болоньез» — это обычно спагетти, мясной фарш и плюха кетчупа. Но сегодня мама приготовила все по настоящему рецепту. Мы с папой и Джулией по очереди отгадывали ингредиенты. Вино, баклажаны (резинистые, но не до тошноты), грибы, морковь, красный перец, чеснок, лук, вонючий сыр, похожий на обрезки ногтей, и красный порошок, который называется паприка. Папа стал рассказывать, как пряности когда-то играли ту же роль, что сейчас золото или нефть. Клиперы и шхуны привозили пряности из Джакарты, Пекина и Японии. Папа сказал, что в те дни Голландия была такой же мощной державой, как теперь Советский Союз. Голландия! (Я часто думаю, что мальчики на самом деле не становятся мужчинами. Просто мальчика закатывают в папье-маше, из которого снаружи лепят мужскую маску. И иногда мальчик вроде как выглядывает изнутри.) Джулия рассказала, как прошел ее день в адвокатской конторе в Мальверне. Она устроилась туда на лето — отвечать на телефон и печатать письма. Она копит деньги, чтобы в августе поехать с Эваном в Европу по «Интеррэйлу». Это такой билет, он стоит 175 фунтов, и можно ездить на поезде по всей Европе забесплатно целый месяц. Акрополь на рассвете. Луна над Женевским озером.

Круто.

Теперь настала очередь мамы.

— Вы не поверите, кого я сегодня встретила у Пенелопы Мелроуз.

— А я совсем забыл, — папа теперь очень старается быть с мамой вежливым. — Как ты съездила? И кто же это был?

— О, у Пенни прекрасно, как всегда — но представь себе, там была Ясмина Мортон-Буддит!

— Ясмина Мортон-Буддит? Таких имен не бывает.

— Представь себе, Майкл, ее именно так и зовут. Она была у нас на свадьбе.

— Неужели?

— В студенческие годы мы с Пенни и Ясминой были неразлучны.

— Понимаешь, Джейсон, прекрасный пол охотится стаями, — папа выразительно кивнул мне.

Я безо всякого усилия улыбнулся в ответ.

— Да, папа — в отличие от неприятного пола, ты хочешь сказать? — спросила Джулия.

Мама не отставала.

— Это Ясмина подарила нам те венецианские бокалы для вина.

— О, эти! С острым дном, которые нельзя поставить на стол? Неужели они все еще собирают пыль у нас на чердаке?

— Я очень удивлена, что ты ее не помнишь. Она такая яркая женщина. Ее муж, Берти, был полупрофессиональным игроком в гольф.

— Правда? — папу это впечатлило. — А почему «был»?

— Потому что он перешел в профессионалы и на радостях сбежал с физиотерапевтшей. Прихватив все деньги с семейных счетов. Ясмина, бедняжка, осталась без гроша.

Папа сделал лицо, как у Клинта Иствуда.

— Да что он за мужчина после этого?

— Но для Ясмины это обернулось благом. Она открыла фирму по дизайну интерьеров.

— Рискованная затея, — папа втянул воздух сквозь зубы.

— Ее первый магазин в Мэйфере имел такой успех, что она открыла второй, в Бате, не прошло и года. Ясмина не из тех, кто любит якобы между делом упомянуть знаменитостей из числа своих знакомых, но она работала и для королевской семьи. Сейчас она гостит у Пенни, потому что открывает третий магазин, в Челтнеме. С большим галерейным пространством, для выставок. Но она наняла управляющую для магазина, а та в последний момент отказалась.

— Кадры! Это всегда большая проблема. Я как раз вчера говорил Дэнни Лоулору, что…

— И вот Ясмина предложила эту работу мне.

Воцарилось изумленное молчание.

— Мама, это же здорово, просто фантастика! — просияла Джулия.

— Спасибо, милая.

Папа улыбнулся одними губами.

— Безусловно, Хелена, это очень лестное предложение.

— Я полтора года управляла бутиком Фриды Хенбрук в Челси.

— Ты про ту забавную лавчонку, где ты работала после колледжа?

— У мамы потрясающее чувство цвета, текстуры, фактуры и все такое, — объяснила папе Джулия. — И она феноменально умеет обращаться с людьми. Она их обаяет, и они у нее купят что угодно.

— Я этого не отрицаю, помилуйте! — папа шутливо поднял руки. — Я уверен, что эта Морда-Буден не стала бы…

— Мортон-Буддит. Ясмина Мортон-Буддит.

— …не стала бы говорить об этом, если бы у нее были какие-то сомнения, но…

— Ясмина — предприниматель от бога. Она очень тщательно относится к подбору персонала.

— И… что же ты ей ответила?

— Она позвонит в понедельник.

На колокольне Св. Гавриила звонари начали еженедельную репетицию.

— Только, Хелена… я надеюсь, это не какая-нибудь финансовая пирамида?

— Это магазин товаров для оформления интерьера, Майкл.

— И ты обсудила с ней условия? Тебе случайно не на комиссионной основе будут платить?

— Ясмина платит своим служащим зарплату — точно так же, как сеть супермаркетов «Гринландия». Я думала, ты обрадуешься, что у меня появились перспективы заработка. Тебе больше не надо разоряться на мои прихоти. Я смогу сама их оплачивать.

— Я рад. Честно. Конечно, я рад.

Черные коровы собрались на поле сразу за нашим участком, через забор от альпийской горки.

— Значит, ты будешь каждый день ездить в Челтнем и обратно? Шесть дней в неделю?

— Пять. А как только я найму помощника, будет четыре. Челтнем гораздо ближе Лондона, Оксфорда и всех прочих мест, куда ты вроде бы без проблем добираешься.

— Это значит, что жизнь нашей семьи сильно изменится.

— Она так или иначе изменится. Джулия уезжает в университет. И Джейсон уже далеко не младенец.

Моя семья выбрала этот момент, чтобы посмотреть на меня.

— Мама, я тоже за тебя очень рад.

— Спасибо, малыш.

(Мне тринадцать лет — не многовато ли, чтобы звать меня «малышом»?)

Джулия не могла успокоиться.

— Ты же согласишься, правда?

— Это очень соблазнительное предложение. — Мама смущенно улыбнулась. — По сравнению с тем, чтобы каждый день сидеть одной взаперти дома, в четырех стенах…

— Взаперти?! — Папа хихикнул, как будто ему было очень смешно. — Поверь мне, ты не знаешь, что такое сидеть в четырех стенах в магазине каждый божий день.

— Там не только магазин, а еще и галерея. Я хотя бы людей буду видеть.

Папа искренне удивился:

— Ты же постоянно общаешься с людьми.

Мама искренне удивилась:

— С кем это?

— Да с десятками людей! С Алисой, например.

— У Алисы свой дом, своя семья и свой бизнес. В Ричмонде. Полдня езды по старой доброй британской железной дороге.

— У нас очень милые соседи.

— Безусловно. Но у меня с ними нет ни капли общего.

— Но… все твои подружки в деревне?

— Майкл, мы сюда приехали вскоре после рождения Джейсона, но мы для них до сих пор городские. О да, они вежливы… в основном. В глаза. Но…

(Я поглядел на свои часы «Касио». Скоро уже идти на встречу с «призраками».)

— Мама права, — Джулия теребила египетское ожерелье с анком, подарок Эвана. — Кейт говорит, если ты не живешь в Лужке Черного Лебедя со времен войны Алой и Белой роз, то тебя никогда не примут как своего.

Папа надулся, словно ему возражали исключительно из упрямства.

Мама глубоко вздохнула.

— Мне скучно и одиноко. Вот и все.

Коровы свистели хвостами, отгоняя мух, вьющихся вокруг заляпанных навозом задниц.

* * *

Кладбища полным-полны разлагающихся трупов, так что, разумеется, там страшно. Немножко. Но что угодно, если думать о нем достаточно долго, становится еще и чем-то другим. Прошлым летом, когда была хорошая погода, я уезжал далеко-далеко, сколько хватало моей карты. Даже до Уинчкума один раз доехал. Если по дороге попадалась норманнская (круглая) или саксонская (островерхая) церковь и никого не было поблизости, я прятал велосипед где-нибудь на задворках и ложился в кладбищенскую траву. Невидимые птицы, изредка цветок в банке из-под варенья. Эскалибура, застрявшего в камне, я не нашел, зато обнаружил надгробие, датированное 1665 годом. 1665-й — год чумы. Это мой рекорд. Могильные камни обычно стираются за пару столетий. Даже смерть вроде как умирает. Самую грустную эпитафию я нашел однажды на кладбище на Бредонском холме. «Ее многочисленные добродетели украсили бы и более долгую жизнь». Похороны — это тоже вопрос моды, как клеш и брюки-дудочки. Мистер Бродвас говорит, что на кладбищах сажают тис, потому что дьявол терпеть не может его запах. Не знаю, верю ли я в это, но планшетки для спиритических сеансов точно работают. Я знаю кучу историй, когда люди получают послание: «С-А-Т-А-Н-А-Т-В-О-Й-П-О-В-Е-Л-И-Т-Е-Л-Ь», стекло разлетается, и приходится посылать за священником. (Однажды дух вселился в Гранта Бэрча и его устами сказал Филипу Фелпсу, что тот умрет 2 августа 1985 года. Теперь Филип Фелпс не ложится спать без Библии под подушкой.)

Людей всегда хоронят лицом на запад, чтобы они, когда протрубят трубы Страшного суда, встали, выкарабкались на поверхность и пошли прямо на запад, к трону Иисуса, где их будут судить. Если ты в Лужке Черного Лебедя, то выходит, что трон будет в Аберистуите. А вот самоубийц хоронят лицом на север. Им сроду не найти трон Иисуса, потому что мертвые ходят только по прямой. Они все окажутся в Джон’О’Гроутсе. Аберистуит не самое интересное место в мире, но папа говорит, что Джон’О’Гроутс — всего лишь кучка домов там, где в Шотландии кончается вообще вся Шотландия и ничего не остается.

По-моему, лучше совсем никакого бога, чем бог, который делает такое с людьми.

* * *

На случай, если «призраки» за мной следят, я бросился на землю и перекатился, как заправский спецназовец. Но на кладбище при церкви Св. Гавриила никого не было. Звонари еще репетировали. Когда стоишь вплотную, колокола на самом деле не звонят, а плямкают, тыркают, баммммают и еще делают «баЛУУУУм». Наступила и прошла четверть девятого. Поднялся ветерок, и две гигантские сосны заскрипели костями. Полдевятого. Колокола замолкли, уже насовсем. Тишина поначалу звенит так же громко, как сам звон. Завтра суббота, но если я через час или около того не попаду домой, начнется: «Сколько сейчас времени, по-твоему?» Из церкви вышли звонари, на ходу обсуждая какого-то Малькольма, который ушел в мунисты и последний раз его видели, когда он раздавал цветы в Ковентри. Звонари пролезли через «покойницкие ворота», и голоса их затихли в направлении «Черного лебедя».

Я заметил мальчишку — он сидел на кладбищенской стене. Для Плуто Ноука слишком мал ростом. Для Гранта Бэрча, Гилберта Свинъярда или Пита Редмарли — хиловат. Я подкрался к нему бесшумно, как ниндзя. На нем была армейская бейсболка козырьком назад, как носит Ник Юэн.

Я так и знал, что Ник Юэн в «призраках».

— Ник, привет!

Но это был Дин Дуран — он заорал «ААААА!!!» и свалился со стены.

* * *

Дуран выскочил из зарослей крапивы, яростно почесывая руки, ноги и шею.

— Чертовы жгучки жгутся, как черти! — Дуран знал, что выглядит идиотом, и потому не стал изображать сильно крутого. — Что ты тут делаешь?

— А ты что тут делаешь?

— Ну, я эту… записку получил. Приглашение вступить… — когда Дуран думает, это всегда очень заметно. — Э. А ты что, «призрак»?

— Нет. Я думал, что ты «призрак».

— А эта записка, что у меня в пенале?

Он расправил смятую записку — точно такую же, как у меня.

Дуран правильно разгадал мое смятение.

— Ты тоже получил?

— Угу, — эта новость меня смутила, разочаровала и обеспокоила. Смутила, потому что Дуран явно не годится в «призраки». Разочаровала, потому что «призраком» быть вовсе не круто, если таких лузеров, как Дуран, тоже принимают. Обеспокоила, потому что все это очень уж походило на розыгрыш.

Дуран ухмыльнулся.

— Круто!

Я оттащил его к стене.

— Круто, что «призраки» позвали нас обоих, вместе, типа.

— Угу. Классно, — сказал я.

— Наверно, они поняли, что мы с тобой прирожденная команда. Как Старски и Хатч.[25]

— Угу, — я заозирался, подозревая, что где-то здесь прячется Уилкокс.

— Или как Торвилл и Дин.[26] Я знаю, ты всегда мечтал надеть юбочку в блестках.

— Очень смешно, блин.

* * *

Из уха Луны выплывала, сияя, Венера.

— Думаешь, они по правде придут? — спросил Дуран.

— Ну они же нас вызвали сюда, скажешь — нет?

Из ряда домиков, что при церкви, донеслись звуки трубы.

— Да, но… а вдруг нас кто-то решил разыграть?

Может быть, то, что нас заставляют ждать — часть испытания. «Если Дуран уйдет, ты будешь выглядеть более достойным кандидатом в „призраки“» — шепнул Глист.

— Ну иди домой, раз ты так думаешь.

— Нет, я так не думаю. Я просто… Смотри! Падучая звезда!

— Где?

— Вон там!

— Не-а, — ничего из того, о чем узнают из книг, Дуран не знает. — Это спутник. Он не сгорает. Видишь? Летит себе по прямой. Может, это как раз тот «Скайлэб», который теряет высоту. Никто не знает, куда он упадет.

— Но как…

— Чшшш!

На кладбище есть сильно заросший угол, где под кривой омелой сложены разбитые могильные камни. Оттуда совершенно точно слышались голоса. А теперь еще и табачным дымом потянуло. Дуран потащился за мной, спрашивая: «Что такое?» (Боже, какой он все-таки дебил временами.) Я пригнулся, чтобы влезть под свод темно-зеленых листьев. На штабеле старых надгробий сидел Плуто Ноук, на стопке черепицы с крыши — Грант Бэрч, еще на чем-то — Джон Тьюки. О, если бы можно было дать им понять, что это я их заметил, а не Дуран!

Говорить «привет» крутым ребятам — это по-педиковски, так что я только сказал «Эй».

Плуто Ноук, Повелитель призраков, кивнул в ответ.

— Ой! — Дуран нагнулся и влетел лицом прямо мне в задницу, так что я споткнулся и полетел вперед. — Сорьки, Джейс.

— Не говори «сорьки», — сказал я Дурану.

* * *

— Так, значит, правила вы знаете, — Грант Бэрч сплюнул. — Тебя подсаживают на эту стену и дают пятнадцать минут, чтоб пересечь шесть задних дворов. Как тока справишься, беги на общинный луг. Свинъярд и Редмарли будут ждать под дубом. Успеешь — добро пожаловать в «Призраки». Опоздаешь или вовсе не придешь — ты не «призрак», и тебе им вовек не бывать.

Мы с Дураном кивнули.

— А если вас поймают, вы не «призраки», — добавил Джон Тьюки.

— И еще, — Грант Бэрч предостерегающе выставил палец, — и еще, если вас поймают, вы сроду не слыхали про «призраков».

Я наплевал на свои нервы и Висельника и спросил:

— Какие еще «призраки»?

Плуто Ноукс одобрительно фыркнул.

Омела вздрогнула, и часы на колокольне Св. Гавриила пробили без четверти девять.

— На старт! — Грант Бэрч поглядел на нас с Дураном. — Кто первый?

— Я, — сказал я, даже не поглядев на Дурана. — Я не сдрейфлю.

* * *

Задний двор первого дома оказался болотом триффидных сорняков. Сидя верхом на стене, я кинул прощальный взгляд на четверых оставшихся на кладбище, перебросил через стену вторую ногу и плюхнулся в высокую траву. «Все ушли», — ясно говорил дом. Темные окна, полуоторванная водосточная труба, обвисшие сетчатые занавески. Все равно я крался, пригибаясь. Вдруг какой-нибудь скваттер следит из окна, выключив свет. С луком и стрелами. (Вот разница между мной и Дураном. Дуран бы расхаживал тут, как у себя дома. Он никогда не думает про снайперов.) Я залез на сливу, растущую у следующей стены.

Прямо над головой зашуршал плащ.

Идиот. Это просто ветер теребит пластиковый пакет, зацепившийся за ветку. Опять послышалась труба — теперь совсем рядом. Я соскользнул с узловатой ветки и задержался, балансируя, на верху стены. Пока все было просто. Даже проще простого — в следующем саду стоял бак с соляркой, и его плоская крыша, всего лишь в футе подо мной, пряталась за угольно-синими хвойными ветвями.

Бак грохотал, словно я шел по грому.

* * *

Второй двор оказался в тыщу раз сложнее. Занавески на окнах были отдернуты, и даже сами окна открыты. Две толстухи сидели на диване, глядя на Астериксов и Обеликсов из европейской программы «Животики надорвешь». Ведущий Стюарт Холл ржал громче «Харриера» на взлете. В этом саду негде было укрыться. Сетка для бадминтона поперек сада, и все. Пластиковые биты, миски, мишень для стрельбы из лука и мелкий детский бассейн — все явная дешевка, скорее всего из «Вулворта». Что хуже всего, сбоку двора стоял жилой прицеп. В нем играл на трубе толстяк-коротышка с перевернутым лицом. Он по-жабьи раздувал щеки, но смотрел во двор. Не мигая.

Мелодия пошла вверх.

Потом вниз.

Прошло, должно быть, целых три минуты. Я не знал, что делать.

* * *

Открылась задняя дверь дома, оттуда вышла толстуха и подбежала к прицепу.

— Вики заснула, — сказала она, открыв дверь.

Трубач втянул ее внутрь, отшвырнул трубу, и они принялись лизаться со страшной силой, как две собаки, которым подсунули коробку конфет. Прицеп затрясся.

Я спрыгнул с бака, наступил на мяч для гольфа, встал, метнулся через двор, споткнулся о невидимые крокетные воротца, встал, прыгнул через перекладину забора и не рассчитал. Нога звучно треснулась о забор.

«Можешь считать себя котлетой», — прокомментировал Нерожденный Близнец.

Я перемахнул через перекладину и плюхнулся на землю, как мешок дров.

* * *

В третьем по счету доме живет мистер Бродвас. Если он меня увидит, то позвонит папе, и к полуночи меня уже четвертуют. Оросители ссссвисссстели. Я сидел на земле, и капли падали мне на лицо. Большая часть двора была скрыта шпалерами вьющейся фасоли.

Но меня сейчас беспокоило не только это. В предыдущем дворе, где был трубач, раздался женский голос:

— Джерри, вернись! Это просто лисы!

— Это не лисы! Это опять чертовы мальчишки!

Прямо у меня над головой в изгородь вцепились две руки.

Я рванул вдоль шпалер фасоли. И замер.

На ступеньке у двери сидел мистер Бродвас. Вода из крана с грохотом падала в жестяную лейку.

Паника заклубилась во мне, как осы в консервной банке.

Женский голос за спиной сказал:

— Это лисы, Джерри! Тед на прошлой неделе застрелил одну — он сперва решил, что это Дартмурский Зверь.

— Да ну? — руки исчезли с изгороди. Одна рука тут же показалась в дыре, что я проделал ногой. — Это, по-твоему, лиса натворила?

Пальцы трубача снова появились на верхней планке. Забор застонал — трубач пытался подтянуться.

Мистер Бродвас ничего этого не слышал, потому что у него шумела вода, но теперь он положил дымящуюся трубку на ступеньку и встал.

Я в ловушке, в ловушке. Папа меня убьет.

— Мэнди! — окликнул другой женский голос в саду за стеной. — Джерри!

— Ой, Вики, — сказал первый женский голос. — Мы услышали какой-то шум.

— Я репетировал, — сказал мужчина, — и услышал странный звук, так что выглянул посмотреть.

— Да неужели? А это тогда что такое?

Мистер Бродвас повернулся ко мне спиной.

Забор впереди был слишком высокий и совсем без зацепок.

— ОТ ТЕБЯ РАЗИТ ИМ! А У НЕГО НА МОРДЕ ТВОЯ ПОМАДА!

Мистер Бродвас закрыл кран.

— ЭТО НЕ ПОМАДА, ЧОКНУТАЯ! — заорал трубач над забором. — ЭТО ВАРЕНЬЕ!

Садовник моего отца подошел к тому месту, где скорчился я. В лейке плескалась вода. Наши взгляды встретились, но мистер Бродвас вроде бы совершенно не удивился.

— Я… случайно забросил сюда теннисный мячик… — выпалил я.

— Удобней всего — за сараем.

До меня не сразу дошло.

— Ты теряешь драгоценное время, — добавил мистер Бродвас и отвернулся к грядке с луком.

— Спасибо, — выдохнул я. Конечно, он понял, что я соврал, но все равно пощадил меня. Я помчался по тропке и завернул за угол сарая. Воздух в щели был тяжелый от паров креозота. Значит, мистер Бродвас тоже из бывших «призраков».

— Я ТОЛЬКО ЖАЛЕЮ, ЧТО МАМКА НЕ УТОПИЛА ТЕБЯ В ВУСТЕРСКОМ КАНАЛЕ!!! — взрезал темноту второй женский голос. — ВАС ОБОИХ! В МЕШКЕ С КАМНЯМИ!!!

* * *

Каменистый, как лунная поверхность, четвертый сад походил на вулканический выброс бетонных безе и гравия. Украшения были повсюду. Не только садовые гномы, но еще и египетские сфинксы, смурфы, феи, каланы, Пух с Пятачком и Иа-Иа, лицо Джимми Картера и вообще все, что душе угодно. Сад делили пополам бетонные Гималаи примерно до плеча мне. Этот сад скульптур когда-то был местной легендой, как и его создатель, Артур Ившем. «Мальверн-газеттир» напечатала фоторепортаж о нем с заголовком: «Гном, милый гном». Мисс Трокмортон однажды водила нас сюда на экскурсию. Улыбающийся хозяин поил нас «Рибеной» и угощал печеньем в глазури, на котором человечки из палочек занимались разными видами спорта. Правду сказать, Артур Ившем умер от сердечного приступа через несколько дней после нашего визита. Как раз тогда я впервые в жизни услышал выражение «сердечный приступ» и решил: это когда тело сошло с ума и решило взять приступом сердце, как враги крепость. Миссис Ившем иногда появляется в лавке Ридда. Она покупает стариковские товары — мочалки для полировки металла «Дураглит» и зубную пасту с антисептическим вкусом.

Царство Артура Ившема явно пришло в упадок после его смерти. Статуя Свободы валялась, как брошенное орудие убийства. Винни-Пух выглядел так, словно его облили кислотой. Мир растворяет вещи быстрее, чем люди успевают их сотворить. У Джимми Картера отвалился нос. Я его прикарманил — просто так, потому что потому. Единственным признаком жизни в доме была свеча, горящая в окне второго этажа. Я прошел вдоль Великой Китайской стены и чуть не остался без штанов — они зацепились за Эдмунда Хиллари с шерпом Тенцингом, которые указывали вверх, на вечернюю луну. За ними лежал крохотный квадратик газона в рамке из круглых белых камушков, похожих на мятные карамельки. Я одним прыжком перенесся на траву.

И погрузился в холодную воду по самые яйца.

«Ах ты дебил, — хохотал Нерожденный Близнец, — болван, кретин, урод!»

Я выкарабкался из водоема. Вода струилась по штанинам. Крохотные листики, словно капли блевотины, усеяли мои брюки. Вот мама-то разозлится. Но сейчас надо было думать не об этом — за следующим забором лежал самый опасный сад.

* * *

Хорошая новость — в саду мистера Блейка не было самого мистера Блейка, а на дальней стороне росли араукарии и шпажники. Отличная маскировка для «призрака». Плохая новость заключалась в том, что всю длину сада занимала теплица — она шла прямо под забором. Неустойчивым забором десятифутовой высоты, который дрожал под тяжестью моего веса. Мне придется ползти по этой изгороди, сидя на ней верхом, дюйм за дюймом, пока я не окажусь прямо напротив окна гостиной мистера Блейка. Если я упаду, то проломлю стекло теплицы и грохнусь на бетонный пол. Или наденусь на кол для подвязки помидоров, как священник в фильме «Предзнаменование», которого протыкает упавший громоотвод.

Выбора у меня не было.

Я мучительно медленно продвигался по занозистой верхней планке забора, которая резала мне задницу и ладони. Вымокшие джинсы тянули к земле и липли к телу. Я чуть не упал. Если мистер Блейк выглянет в любое из окон, я мертв. Я снова чуть не упал.

Я миновал теплицу и спрыгнул вниз.

Каменная плитка сделала «плак!». К счастью для меня, в гостиной мистера Блейка был только Дастин Хоффман из фильма «Крамер против Крамера». (Мы видели его, когда ездили в отпуск в Обан. Джулия весь фильм прорыдала, а потом объявила его самым великим фильмом в истории человечества.) Для одинокого мужчины гостиная мистера Блейка была какой-то слишком женственной. Лампы в кружевных абажурах, фарфоровые пастушки, пейзажи африканской саванны — такие можно купить на лестнице в «Литтлвудсе», если очень хочется. Наверно, его жена обустроила дом еще до того, как подцепила лейкемию. Я прокрался под окном кухни и дальше по саду — под прикрытием густых кустов, пока наконец не добрался до бака для дождевой воды. Не знаю, зачем я оглянулся на дом, но оглянулся.

И увидел лицо мистера Блейка в окне верхнего этажа. Выгляни он лишь на шестьдесят секунд раньше — неминуемо увидел бы, как я ползу по его изгороди. (Для победы нужна не только храбрость, но и удача. Я надеялся, что у Дурана в достатке того и другого.) Логотип «Роллинг Стоунз» на стекле окна явно выдержал все попытки его соскрести. Вокруг виднелись призраки других, бывших наклеек. Должно быть, в этой комнате когда-то жил Мартин.

Морщинистый мистер Блейк смотрел куда-то. На что это он смотрит?

Не на меня. Меня скрывают кусты.

В глаза собственному отражению?

Но глаза мистера Блейка были черными дырами.

* * *

Последний сад был Мервина Хилла. Папка Подгузника всего лишь мусорщик, но сад у него выглядит как владения Национального фонда.[27] Поскольку этот дом крайний в ряду домиков при церкви, сад при нем пошире. Затейливо мощенная дорожка шла к скамейке под трельяжем с вьющимися розами. Сквозь стеклянную дверь, выходящую в сад, я увидел Подгузника с двумя мальчишками помладше и мужчиной — должно быть, их отцом. Наверно, это гости. Они все вместе играли в «твистер». Подгузников папа как раз крутил волчок. Телевизор за диваном показывал самый конец «Крамера против Крамера», когда мать мальчика приходит его забирать. Я прикинул маршрут. Пара пустяков. На том конце двора компостная куча, с которой можно забраться на стену. Пригнувшись, я побежал к вьющимся розам. Воздух был густо настоян на их запахе.

— Тихо ты, — невидимая женщина сидела на скамье в пяти футах от меня. — Ах ты, маленькая хулиганка!

— Ах ты, лапочка моя, опять брыкается, да, милая? — сказала ее невидимая собеседница.

Трудно было поверить, что они меня не услышали.

— Ой, ой… — Тяжелое дыхание. — Она обрадовалась, услышав твой голос, мамочка. Вот, потрогай…

Между трельяжем для роз и задней стеной был проход — достаточно широкий для меня, но слишком шипастый. Я в него не пролезу.

— Ты тоже скакала как заводная, — сказала невидимка постарше. Я понял, что это мамка Подгузника. — Просто колесом ходила и карате на мне отрабатывала. Мерв всегда был поспокойней, правду сказать, даже до того, как вышел.

— Ну уж я только обрадуюсь, когда эта барышня наконец соизволит выйти. Уж до того мне надоело ходить как кит на двух ногах.

(О боже! Беременная женщина. Уж это-то про них все знают: если их напугать, ребенок родится прежде времени. Тогда он выйдет дебилом, как Подгузник, а виноват буду я.)

— Так ты по-прежнему уверена, что это девочка?

— Элинор из бухгалтерии, знаешь ее, она проверяла. Подвесила мое обручальное кольцо на прядь моих волос у меня над ладонью. Если качается туда-сюда, то ребенок — мальчик. А у меня оно все петлями ходило, значит — девочка.

— Да неужели эту примету еще помнят?

— Элинор говорит, что ни разу не ошиблась.

(Я глянул на свои «Касио» — мое время почти истекло.)

Игра в «Твистер» переросла в кучу-малу из тел и извивающихся рук и ног.

— Ты глянь только на этих хулиганов! — с нежностью сказала мамка Подгузника.

— Бен очень расстроился, что его приятель, ну тот, который на складе работает, отказал. Насчет Мерва, я имею в виду, когда он школу кончит.

— Что ж делать, милая. Спасибо Бену, что побеспокоился.

(«Время!» — пульсировали мои часы. «Время!» Я слишком много думаю о других, это моя беда. Весь смысл «призраков» в том, чтобы быть крутым — таким крутым, что чужие беды тебя не волнуют.)

— Я вот беспокоюсь за Мерва. Особенно думаю про то время, когда… ну, когда нас с Биллом уже не будет.

— Мама! Не выдумывай, что ты такое говоришь?

— Но Мерв-то не может думать о своем будущем, верно? Он даже про послезавтра подумать не в состоянии.

— Но у него есть мы с Беном, если уж на то пошло.

— У тебя своих скоро будет трое, верно? И без Мерва есть за кем смотреть. А он растет, и с ним все трудней справляться, а не легче. Билл тебе рассказывал? Он однажды застукал Мерва в спальне с этим журнальчиком, с «Пентхаузом». Голые бабы и все такое. Дорос уже.

— Ну мама, это же естественно. Все мальчики так делают.

— Я знаю, Джекки, но то обычные мальчики. У них есть русло для выхода этого всего. Гуляют с девочками и всякое такое. Я люблю Мерва, но ты же сама понимаешь — какая девушка с ним пойдет? Как он будет содержать семью? Он — ни рыба ни мясо, понимаешь? Не настолько инвалид, чтоб получать пособие и все прочее, но чтоб таскать ящики на складе, у него винтиков не хватает.

— Бен сказал — это только потому, что они сейчас не нанимают. Рецессия и все такое.

— Самое печальное, что Мерв гораздо умней, чем прикидывается. Ему просто удобно строить из себя деревенского дурачка, потому что все другие ребята от него только этого и ждут.

Лунно-серая кошка перебежала газон. Еще несколько секунд — и начнут бить часы на церкви.

— Бен говорит, что на фабрику свиных шкварок в Аптоне берут кого угодно. Они даже Джайлса Ноука взяли, даже после того, как его старика упрятали.

(Вот об этом я никогда не задумывался. Подгузник — такой, какой есть, всеобщее посмешище. А если подумать, что будет с ним в двадцать лет? В тридцать? А если подумать, что делает для него мать — каждый божий день. Пятидесятилетний Подгузник. Семидесятилетний. Что с ним будет? Тут уже совсем ничего смешного нет.)

— Может, на фабрику его и возьмут, милая, но это не меняет…

— Джекки? — крикнул в распахнутую стеклянную дверь молодой отец. — Джекс!

Я протиснулся между трельяжем и стеной.

— Что такое, Бен? Мы тут, на скамейке!

Розы, шипастые, как орки, впивались мне зубами в лицо и грудь.

— Венди с тобой? Мерв опять перевозбудился. И опять с ним кое-что приключилось.

— Целых десять минут, — пробормотала мама Подгузника. — Мировой рекорд. Иду, Бен! Иду!

Она встала.

Когда мама Подгузника и его беременная сестра прошли полдороги до дома, часы Св. Гавриила пробили первый удар из девяти. Я рванулся к стене и взлетел на компостную кучу. Вместо того чтобы спружинить и подбросить, куча меня поглотила — я провалился по пояс в гниющую кашу. Бывает такой кошмарный сон, в котором сама земля обращается против тебя.

Часы ударили второй раз.

Я выбрался из компостной кучи, перелез через последнюю стену, поболтался в воздухе, как в чистилище, пока часы били третий раз, и грохнулся на дорожку, идущую вдоль боковой стены лавки мистера Ридда. Потом, в мокрых и пропитанных компостом штанах, рванул через перекресток и выполнил норматив «призрака» с запасом — не в две минуты, а в два удара часов.

* * *

Я плюхнулся на колени у подножия дуба — дыхание царапало легкие, как ржавая пила. Я даже не мог выбрать шипы из носков. Но в этот миг, в этом месте я был счастлив как никогда. Я не мог припомнить более счастливой минуты за всю свою жизнь.

— Сын мой, — Гилберт Свинъярд хлопнул меня по спине, — ты истинный «призрак»! Плоть от кости!

— У нас еще никто не прибегал так вовремя! — Грант Бэрч по-гоблински захихикал. — С запасом всего три секунды!

Пит Редмарли сидел скрестив ноги и курил.

— Я думал, ты сошел с дистанции.

Пита Редмарли ничем нельзя шокировать, и у него уже почти приличные усы. Он никогда не говорил мне прямым текстом, что считает меня педиком и снобом, но я знаю, что думает он именно это.

— Значит, неправильно думал, — сказал Гилберт Свинъярд. (Вот зачем нужно быть в «призраках» — чтобы такой парень, как Гилберт Свинъярд, за тебя заступался!) — Боже, Тейлор! Что с твоими штанами?

— Наступил… — я все еще хватал ртом воздух, — в сраный пруд Артура Ившема…

Тут заухмылялся даже Пит Редмарли.

— Потом… — я тоже заржал, — свалился в Подгузникову компостную кучу…

Неторопливо подбежал Плуто Ноук.

— Ну что, уложился он?

— Ага, — сказал Гилберт Свинъярд, — едва-едва.

— Еще пара секунд, и опоздал бы, — добавил Грант Бэрч.

— Там… — я машинально хотел отсалютовать Плуто Ноуку и едва успел остановиться, — там во дворах полно людей.

— А как ты думал? Еще светло. Но я знал, что ты справишься.

Плуто Ноук хлопнул меня по плечу. (Папа однажды так сделал, когда я научился нырять — один-единственный раз в моей жизни.)

— Я знал. Это надо отметить, — Плуто Ноук выставил зад, как будто сидел на воображаемом мотоцикле. Правой ногой он пнул стартер. Рукой изобразил обороты двигателя, и оглушительный пердеж «Харлея-Дэвидсона» вырвался у него из задницы. Звук нарастал, пройдя все четыре передачи — три, пять… десять секунд!

Мы, «призраки», уссывались от смеха.

* * *

В сумерках треск сломанного забора и звук мальчишеского тела, пробивающего стекло, разносится очень далеко. У Гилберта Свинъярда замер на устах анекдот про младенца в микроволновке. Другие «призраки» посмотрели на меня, словно я должен был знать, что означает этот звук. Да, я знал.

— Блейкова теплица.

— Дуран? — Грант Бэрч хихикнул. — Разбил ее?

— Провалился через крышу. Там высоты футов десять или двенадцать.

Бэрч перестал хихикать.

Из «Черного лебедя» вывалились звонари, горланя песню «Кости, кости, на погосте гости».

— Дурень пропал, с забора упал, — срифмовал Плуто Ноук.

Пит Редмарли, злобно скалясь, оглядел других «призраков»:

— Дебил тормозной. Я так и знал, что зря мы его позвали. На фиг нам вообще новенькие? — (Это он и про меня тоже.) — Вы бы еще Подгузника пригласили.

— В любом случае нам надо валить, — Гилберт Свинъярд встал. — Всем.

Неоспоримый факт пронзил меня словно острой иглой. Если бы это я, а не Дуран, провалился в теплицу мистера Блейка, Дуран ни за что не бросил бы меня на растерзание этому психу. Я точно знаю.

«Не разевай пасть», — предупредил Глист.

— Плуто?

Плуто Ноук и остальные «призраки» обернулись.

— А что, никто не собирается…

Выговорить это было в тыщу раз трудней, чем бегать по чужим дворам.

— …убедиться, что с Дураном все в… — Висельник перехватил «порядке», — что он не ранен? Вдруг он ногу сломал или его изрезало стеклом?

— Блейк вызовет «Скорую», — сказал Грант Бэрч.

— Но разве нам не нужно… ну, вы знаете…

— Нет, Тейлор, — Плуто Ноук теперь был похож на бандита. — Даже не подозреваем.

— Этот гондон знал наши правила, — словно выплюнул Пит Редмарли. — Попался — выкручивайся как хочешь. Если ты, Джейсон Тейлор, сейчас пойдешь и постучишь к Блейку в дверь, начнется «кто, да что, да почему», бля, допрос третьей степени, и приплетут «Призраков», а этого мы допустить не можем. Мы здесь были, когда тобой в этой деревне еще и не пахло.

— Я не собирался…

— Вот и славно. Потому что Лужок Черного Лебедя — это тебе не Лондон и не Ричмонд, или как его там, бля. Если ты пойдешь к Блейку, мы об этом узнаем.

Ветер зашелестел десятью тысячами страниц дуба.

— Да, конечно, но я только… — запротестовал я.

— Ты сегодня никакого Дурана в глаза не видел, — Плуто Ноук потыкал в меня коротким пальцем. — И нас не видел. И про «Призраков» не слышал.

— Тейлор, иди домой, понял? — в последний раз предупредил меня Грант Бэрч.

* * *

И вот я стою, через две минуты и двойную петлю с обратным ходом, гляжу в глаза дверному молотку мистера Блейка и усираюсь от страха. В доме орет мистер Блейк. Не на Дурана. В телефон — он вызывает «Скорую». Как только мистер Блейк повесит трубку, я забарабаню молотком в дверь и буду барабанить, пока меня не впустят. И это лишь начало. Меня вдруг осеняет. Я вспоминаю тех самоубийц, которые ковыляют на север, на север, на север, к месту, где нет ничего и лишь горы тают в море.

Это не проклятие, не наказание.

Они именно этого и хотят.


Солярий

Дверные молотки орут:

— ОТКРЫВАЙ! ОТКРЫВАЙ! А НЕ ТО Я ВЕСЬ ДОМ РАЗНЕСУ!

Звонки — куда скромнее:

— Ау? Есть кто дома?

На двери дома священника были и молоток, и звонок. Я попробовал и то, и другое, но все равно никто не ответил. Я стал ждать. Наверно, священник отложил гусиное перо на письменный прибор и нахмурился: «Боже милостивый, уже три часа?» Я прижался ухом к двери, но большой дом не выдавал своих тайн. Солнце заливало жаждущий газон, цветы пылали, деревья дремали на ветерке. В гараже стояла пыльная машина — «Вольво»-универсал. Ее явно не помешало бы вымыть и отполировать с воском. («Вольво» — единственное, чем славится Швеция, если не считать группы «АВВА». У «Вольво» есть защитные дуги, так что если гигантский многоосный грузовик решит размазать тебя по шоссе, не превратишься в лепешку.)

Я даже вроде как надеялся, что никто не ответит. Дом священника — серьезное место, всякому ясно, что детям тут делать нечего. Но когда я на прошлой неделе прокрался сюда под покровом ночи, на почтовом ящике обнаружился приклеенный скотчем конверт. «Элиоту Боливару, поэту». Внутри было короткое письмо — сиреневыми чернилами на грифельно-серой бумаге. В нем меня приглашали в дом священника в три часа дня в воскресенье для обсуждения моих трудов. «Трудов». Еще никто никогда не называл стихи Элиота Боливара «трудами».

Я пнул камушек на дорожке.

* * *

Отодвинулась щеколда, словно выстрел раздался, и дверь открыл старик. Кожа у него была в пятнах, как умирающий банан. Старик был одет в рубаху без воротничка и штаны с подтяжками.

— Добрый день?

— Э… добрый день, — я хотел сказать «здравствуйте», но Висельник в последнее время стал цепляться к словам на «з». — Это вы священник?

Старик оглядел сад, словно я мог стоять тут только для отвлечения внимания.

— Нет, я совершенно точно не священник. А что? — (Иностранный акцент, но не французский — более квелый.) — А вы — священник?

Я помотал головой. (Висельник даже «нет» не пропустил.)

— Мне написал священник, — я показал ему конверт. — Только он не…

Я не смог выговорить «подписался».

— …не написал свое имя.

— Йа, ага, — похоже, этот несвященник уже много лет ничему не удивлялся. — Идемте в солярий. Можете снять обувь.

В доме пахло печенкой и землей. Бархатная лестница резала пополам солнечный свет, падающий в прихожую. Синяя гитара лежала на чем-то вроде «турецкого стула». В золотой раме голая женщина в плоскодонке дрейфовала по озеру среди лилий. «Солярий» звучит круто. Планетарий, но для солнца, а не для звезд? Может быть, священник в свободное время занимается астрономией.

Старик предложил мне рожок для обуви. Я не очень хорошо представляю себе, как ими пользуются, поэтому сказал «нет, спасибо» и стащил кроссовки с ног обычным способом.

— Вы дворецкий?

— Дворецкий. Йа, ага. Хорошее описание моих обязанностей в этом доме. Идите за мной, пожалуйста.

Я думал, только архиепископы и поэты достаточно мажорны, чтобы держать дворецких. Видно, священникам они тоже полагаются. Истертые половицы ребрили мои ступни сквозь носки. Коридор вился вокруг скучной гостиной и чистой кухни. С высоких потолков свисали люстры в паутине.

Я чуть не влетел в спину дворецкого.

Он остановился и произнес в узкую дверь:

— Гость.

* * *

В солярии не оказалось никаких научных приборов, хотя в световые люки в потолке вполне пролез бы телескоп. В раме большого окна виднелся заросший сад с наперстянками и книпхофиями. Вдоль стен солярия стояли книжные шкафы. Неиспользуемый камин сторожили карликовые деревья в замшелых горшках. От сигаретного дыма все было смазанным, как в телевизоре, когда показывают архивные кадры.

На плетеном троне сидела старая жабообразная дама.

Старая, но величественная, словно шагнула с портрета — у нее были серебряные волосы и шаль царственного пурпурного цвета. Я решил, что это мать священника. На ней были драгоценные камни размером с «кола-кубики» и «шербетные бомбочки». Ей было лет шестьдесят или семьдесят. Со стариками и маленькими детьми никогда не скажешь. Я обернулся на дворецкого, но тот уже исчез.

Струистые глазные яблоки старой дамы гонялись за словами по страницам книги.

Может, кашлянуть? Нет, это глупо. Она и так знает, что я здесь.

От ее сигареты шла вверх струйка дыма.

Я присел на диван без подлокотников, ожидая, когда она будет готова со мной говорить. Ее книга называлась «Le Grand Meaulnes».[28] Я задумался о том, что значит «Meaulnes», и пожалел, что не говорю по-французски, как Аврил Бредон.

Часы на каминной полке стругали минуты, рассыпая секунды.

Костяшки у старой дамы были ребристые, как «Тоблерон». Время от времени костлявые пальцы смахивали пепел со страницы.

* * *

— Мое имя — Ева ван Утрив де Кроммелинк, — если бы павлин умел разговаривать, у него был бы как раз такой голос. — Можете называть меня «мадам Кроммелинк».

Я решил, что у нее французский акцент, но не был уверен.

— Мои английские друзья — вымирающий вид в эти дни — они говорят мне: «Ева, в Великобритании твое „мадам“ отдает беретами и луковым супом. Почему не просто „миссис Кроммелинк“?» А я говорю им: «Убирайте себя чертям! Что плохого в беретах и луковом супе? Я мадам, или даже madame!» Allons donc. Уже три часа, и даже немного после, и значит, вы — поэт Элиот Боливар, я полагаю?

— Да. — «Поэт»! — Очень приятно познакомиться… мадам Кроммиленк?

— Кром-ме-линк.

— Кроммелинк.

— Плохо, но лучше. Вы моложе, чем я полагала. Четырнадцать? Пятнадцать?

Клево, когда тебя принимают за парня постарше.

— Тринадцать.

— Ackkkk, чудесный, мучительный возраст. Не мальчик, не подросток. Нетерпение, но и робость. Эмоциональное недержание.

— А священник скоро придет?

— Пардон? — она подалась вперед. — Что (у нее получилось «чито») за священник?

— Это дом священника, так? — я испуганно показал ей свое приглашение. — Так написано у вас на калитке. На главной дороге.

— Ах, — мадам Кроммелинк кивнула. — Дом священника, священник. Вы мизинтерпретировали. Без сомнения, когда-то здесь жил священник. До него — два священника, три священника, много священников, но больше нет.

Костлявой рукой она изобразила, как улетает облачко дыма.

— Англиканская церковь с каждым годом становится все банкротнее и банкротнее, как фирма автомобилей «Бритиш Лейланд». Мой отец говорил, католики умеют управлять деловой стороной религии. Католики и мормоны. Плодите и размножайте нам клиентов, велят они своей пастве, или отправитесь в инферно! Но ваша англиканская церковь — нет. И вот вам последствие, эти очаровабельные старые дома священников продаются или сдаются, а священники должны переезжать в маленькие домики. Остается лишь имя «дом священника».

— Но… — я сглотнул. — Я с января опускаю свои стихи в ваш почтовый ящик. Как же они тогда каждый месяц оказываются в приходском журнале?

— А это, — мадам Кроммелинк так мощно затянулась сигаретой, что та на глазах укоротилась, — не должно быть загадкой для поворотливого мозга. Это я доставляю ваши поэмы настоящему священнику в настоящий дом священника. В безобразное бунгало возле Хэнли-Касл. Я не беру с вас денег за эту услугу. Она есть gratis.[29] Это есть хорошее упражнение для моих неповоротливых костей. Но в оплату я первая читаю ваши стихи.

— Ох. А настоящий священник знает?

— Я также совершаю свои доставки во тьме, анонимно, чтобы меня не задержала жена священника — о, она во сто раз худшее его. Гарпия злобословия. Она попросила разрешения использовать мой сад для своей летней ярмарки Св. Гавриила! Это традиция, говорит мадам священник. Нам нужно место для подвижных игр и для палаток с товарами на продажу. Я говорю ей: «Убирайте себя чертям! Я плачу вам за аренду, не так ли? Что это за божественный Творец, который никак не обойдется без продажи плохого варенья?»

Мадам Кроммелинк облизала губы, похожие на куски дубленой кожи.

— Но по крайней мере ее муж печатает ваши стихи в своем смешном журнальчике. Возможно, это как-то оправдывает его существование.

Она показала на бутылку вина, стоящую на инкрустированном перламутровом столике:

— Выпьете немножко?

«Целый бокал», — сказал Нерожденный Близнец.

Я как наяву услышал папин голос: «Что ты пил?»

— Нет, спасибо.

Мадам Кроммелинк пожала плечами, словно говоря: «Мне больше останется».

В ее бокал полилась чернилистая кровь.

Довольная мадам Кроммелинк постучала пальцем по стопке приходских журналов Лужка Черного Лебедя.

— К делу.

* * *

— Молодой человек должен узнавать, когда женщина желает, чтобы ей зажгли сигарету.

— Извините.

Зажигалку миссис Кроммелинк обвивает изумрудный дракон. Я беспокоился, что запах табака останется у меня на одежде и мне придется сочинять какую-нибудь историю для папы с мамой, чтобы объяснить, где я был. Куря, мадам Кроммелинк бормотала мое стихотворение «Роковой рокарий» из майского выпуска журнала.

У меня кружилась голова оттого, что мои слова привлекли внимание этой необычайной женщины. И еще мне было страшно. Показывать кому-нибудь написанное тобой — все равно что дать этому человеку в руки острый кол, лечь в гроб и сказать: «Ну давай».

Мадам Кроммелинк слегка взрыкнула.

— Вы воображаете, что белый стих — освобождение, но это не так. Отбросив рифму, отбрасываешь парашют… Сентиментальность вы принимаете за чувство… Да, вы любите слова…

(У меня внутри надулся пузырь гордости.)

— …но пока что ваши слова владеют вами, а не вы ими.

(Пузырь лопнул.)

Она изучала мою реакцию.

— Но по крайней мере ваши стихи достаточно крепки, чтобы их можно было критиковать. Большинство так называемых стихов рассыпается от одного прикосновения. Ваши образы здесь, там, они свежи, я не стыжусь об этом сказать. А теперь я желаю знать нечто.

— Конечно, все, что угодно.

— Образ домоватости в этом стихотворении, все эти кухни, сады, пруды… не метафора ли для недавней нелепой войны в Южной Атлантике?

— Я писал эти стихи во время войны, — ответил я. — Она, видно, как-то просочилась в них.

— Значит, ваши демоны, что сражаются в саду, символизируют генерала Галтьери и Маргарет Тэтчер. Я права?

— Более или менее, да.

— Однако они также ваш отец и ваша мать. Я права?

Колебания — все равно что прямое «да» или «нет», если спрашивающий уже знает ответы. Одно дело — написать о своих родителях. Другое — в этом признаться.

Мадам Кроммелинк заворковала от восторга, источая табачный аромат.

— Вы вежливый тринадцатилетний мальчик, слишком робкий, чтобы перерезать пуповину! Кроме как, — она ткнула вредным пальцем в страницу, — кроме как здесь! Здесь, в своих стихах, вы делаете то, что не осмеливаетесь делать, — она ткнула пальцем в сторону окна, — здесь. В реальности. Чтобы выразить то, что здесь.

Она ткнула пальцем мне в сердце. Больно.

Когда просвечивают рентгеном, становится не по себе.

Стоит стихам вылететь из гнезда — и им уже на тебя плевать.

— «Задние дворы», — мадам Кроммелинк взяла в руки июньский номер.

Я был уверен, что она сочтет название классным.

— Но почему такое ужасное название?

— Э… будь моя воля, я назвал бы его по-другому.

— Но почему же вы окрестили свое создание второсортным именем?

— Я хотел назвать его «Призраки». Но это название настоящей банды. Они по ночам, крадучись, разгуливают по деревне. Если бы я так назвал это стихотворение, они могли бы заподозрить, кто его написал, и… достать меня.

Мадам Кроммелинк фыркнула — мое объяснение явно ее не удовлетворило. Ее губы начали в четверть громкости произносить мои стихи. Я надеялся, что она хотя бы скажет что-нибудь о моих описаниях — о том, как в них отражены сумерки, лунный свет и темнота.

— Здесь есть много красивых слов…

— Спасибо, — я был с ней согласен.

— Красивые слова убивают ваши стихи. Щепотка красоты усиливает блюдо, но вы валите в горшок целую гору красоты! Нёбо испытывает тошнотворность. Вы верить, что стихи должны быть красивы, иначе они не могут иметь превосходности. Я права?

— Более или менее.

— Ваше «более или менее» весьма раздражает. Я хочу «да» или «нет», или определение, пожалуйста. «Более или менее» — бездельный loubard,[30] невежественный vandale.[31] «Более или менее» говорит: «Я стыжусь ясности и точности». Поэтому мы пробовать снова. Вы верить, что стихи должны быть красивы, или это не стихи. Я права?

— Да.

— Да. Идиоты трудятся в этом заблуждении. Красота не есть превосходность. Красота отвлекает, красота — это косметика, красота в конечном итоге утомляет. Вот, например, вы пишете: «Из уха Луны выплывает, сияя, Венера». И в стихотворении образуется смертельный прокол. Пфффт! Шина лопнула. Автомобильная авария. Эта строчка говорит: «Ну разве я не прелесть-прелесть?» На это я отвечаю: «Убирай себя к чертям!» Если у вас в саду растет магнолия, вы красите краской ее цветы? Вешаете на нее блестки-блестки? Цепляете к веткам пластмассовых попугаев? Нет. Вы этого не делаете.

Все, что она говорила, было похоже на правду, но…

— Вы думаете, — мадам Кроммелинк фыркнула дымом, — «Эта старая ведьма сошла с ума! Магнолия уже существует. Магнолиям не нужны поэты, чтобы существовать. В то время как стихи, стихи — я должен создать их».

Я кивнул. (Я бы и сам до этого додумался, если бы она дала мне время.)

— Вы должны говорить то, что думаете, иначе будете проводить субботу с головой в ведре, а не в разговоре со мной. Вы понимаете?

— Угу, — сказал я, боясь, что «угу» ей тоже не понравится.

— Хорошо. Я повторяю, стихи «делаются». Но для настоящих стихов слово «делать» недостаточно. «Создавать» — недостаточно. Все слова недостаточны. Вот почему. Стихи существуют до того, как они написаны.

Этого я не понял.

— Где?

— Т.С. Элиот выражает это так: «Поэзия — набег на несказанное». Я, Ева ван Утрив де Кроммелинк, с ним согласна. Стихи, еще не написанные, или никогда не написанные, существует там. В царстве несказанного. Искусство, — она сунула в рот еще одну сигарету, и на этот раз я успел поднести зажигалку с драконом, — сделанное из несказанного, и есть красота. Даже если его темы есть некрасивый. Серебристые луны, грохочущие океаны, потасканные клише убивают красоту. Дилетант думает, что его слова, его краски, его ноты создает красоту. Но мастер знает: его слова только транспорт, в который сидит красота. Мастер знает, что он не знает, что есть красота. Испытайте это. Попробуйте дать определение. Что есть красота?

Мадам Кроммелинк стряхнула пепел в неровно-выпуклую рубиновую пепельницу.

— Красота — это…

Она наслаждалась моей растерянностью. Я хотел поразить ее четким и остроумным определением, но все, что мне удавалось вымучить, снова падало в одну и ту же яму: «Красота — это что-то такое, что красиво».

Беда в том, что все это было для меня непривычно. В школе на уроках английского мы изучаем грамматику по учебнику, написанному человеком по имени Рональд Райдаут, читаем «Сидр у Рози»,[32] проводим дебаты за и против охоты на лис и учим наизусть «Опять меня тянет в море» Джона Мейсфилда.[33] Чего нас не заставляют делать, так это думать обо всяком.

— Да, трудно, — признал я.

— Трудно? — теперь я увидел, что пепельница у нее — в форме спящей девушки. — Невозможно! Красота непроницаема для определений. Но когда она рядом, ты об этом знаешь. Зимний рассвет в грязном Торонто, новый возлюбленный в старом кафе, коварные сороки на крыше. Но разве их красота делается? Нет. Она просто есть рядом, вот и все. Красота существует.

— Но… — я заколебался, не зная, следует ли это говорить.

— Мое единственное требование — это вы говорите то, что думаете!

— Вы говорили о вещах из природы. А как же картины или музыка? Ведь говорят: «Гончар создает красивую вазу». Верно?

— Говорят, говорят. Берегитесь «говорят». Слова говорят: «Вы прилепили этикетку на этот абстракт, это понятие, следовательно — вы его поймали». Нет. Они лгут. Или не лгут, но maladroit.[34] Неловки. Ваш гончар сделал вазу, да, но он не сделал красоту. Он сделал лишь объект, в котором она покоится. Пока вазу не уронят и не разобьют. Кто есть конечный судьба любой вазы.

— Но ведь, наверно, где-нибудь кто-нибудь знает, что такое красота? Ученые в университетах? — я хотел докопаться до истины.

— В университетах? — она издала звук, который, возможно, был смехом. — О немыслимом можно мыслить, но отвечать на него — нет. Спросите философа, но будьте осторожны. Если услышите «Эврика!» и подумаете: «Его ответ поймал мой вопрос!», это доказывает, что он — подделка. Если же ваш философ действительно покинул Платонову пещеру, если он глядел прямо на солнце слепых…

Она стала загибать пальцы, отсчитывая возможности.

— Либо он безумец, либо его ответы — на самом деле вопросы под маскарадным костюмом ответов, либо он молчит. Молчит, ибо можно знать, или можно говорить, но оба сразу — нет. Мой бокал пуст.

Последние капли оказались самыми густыми.

* * *

— А вы поэт? — я чуть не сказал «тоже поэт».

— Нет. Этот титул опасен. Но я имела близость с поэтами, когда была молода. Роберт Грейвз написал обо мне стихи. Не лучшие у него. Уильям Карлос Уильямс просил меня бросить моего мужа и, — следующее слово — она произнесла как ведьма в комической пьесе, — сбежать с ним! Очень романтично, но у меня была прагматическая голова, а он был нищ, как… èpouvantail… как вы говорите человек в саду, который страшит птиц?

— Огородное пугало?

— Огородное пугало. Совершенно точно. И я говорю ему: «Убирай себя чертям, Вилли, души едят поэзию, но человеку надо кормить семь смертных грехов!» Моя логика согласила его. Поэты — слушатель, когда не находятся под воздействием алкоголя. Но романисты… — мадам Кроммелинк изобразила на лице «фу», — они есть шизоид, безумец, лжец. Генри Миллер жил в нашей колонии в Таормине. Свинья, потеющая свинья, а Хемингуэй, вы знаете Хемингуэй?

Я слышал эту фамилию, так что кивнул.

— Препохотливейшая свинья во всей ферме! Кинематографисты? Пффт. Petits Zeus[35] своих мирков. Мир для них — собственная съемочная площадка. Чарльз Чаплин также, он был нашим соседом в Женеве, через озеро. Очаровательный Petit Zeus, но все же Petit Zeus. Художники? Они выжмут свое сердце насухо, чтобы сделать краску для рисования. Для людей сердца уже не остается. Поглядите на этого андалузского козла, на Пикассо. Его биографы приходят ко мне за рассказами о нем, умоляют, предлагают деньги, но я говорю им: «Убирайте себя чертям, я вам не музыкальная шкатулка в человеческом образе». Композиторы? Мой отец был композитор. Вивиан Эйрс. Его уши были обожжены его музыкой. Я или моя мать он редко слушал. Громада в своем поколении, но ныне выпал из репертуара. Он сослал себя в Зедельгем, это южнее Брюгге. Там было имение моей матери. Мой родной язык — фламандский. Так что вы слышите, английский язык для меня не adroit,[36] слишком много «ений» и «ностей». Вы думаете, я француженка?

Я кивнул.

— Я бельгийка. Такова судьба тихих соседей — нас постоянно путают с шумными соседями, живущими рядом. Смотрите, животное! На газоне. У гераней…

* * *

Секунду назад мы наблюдали подрагивание беличьего сердца.

Потом белка исчезла.

— Посмотрите на меня, — сказала мадам Кроммелинк.

— Я смотрю.

— Нет, вы не смотрите. Сядьте здесь.

Я сел на ее скамеечку для ног. (Интересно, может, она держит дворецкого, потому что у нее больные ноги?)

— О’кей.

— Не прячьтесь за своим «о’кей». Ближе. Я не откусываю мальчикам головы. Не на полный желудок. Смотрите.

Есть правило, которое запрещает слишком пристально смотреть людям в лицо. Мадам Кроммелинк приказывала мне его нарушить.

— Смотрите внимательней.

Я учуял пармские фиалки, запахи ткани, амбры и какой-то гнили. Потом случилось нечто пугающее. На месте старухи оказалось Оно. Какофония морщин избороздила отвисшие мешки под глазами и набрякшие веки. Ресницы склеились в шипы. Дельты крохотных красных вен змеями вились по грязно-белым белкам глаз. Зрачки были мутные, как стеклянные шарики, долго пролежавшие в земле. Косметика пылью покрывала кожу мумии. Хрящеватый нос уползал внутрь, в дырку черепа.

— Ты видишь тут красоту? — сказало Оно неправильным голосом.

— Да, — я знал, что по-другому отвечать невежливо.

— Лжец! — Оно отодвинулось и снова превратилось в мадам Кроммелинк. — Тридцать, сорок лет назад — да. Мои родители создали меня привычным образом. Как ваш гончар, который делает красивую вазу. Я выросла в девушку. В зеркалах мои красивые губы говорили моим красивым глазам: «Ты — это я». Мужчины создавали стратегии и битвы, поклонялись и обманывали, жгли деньги на разные экстравагантности, чтобы «завоевать» эту красоту. Мой золотой век.

В дальней комнате застучал молоток.

— Но человеческая красота опадает лист за листом. Начала не замечаешь. Говоришь себе: «Я просто устала» или «Сегодня неудачный день, вот и все». Но после уже не можешь спорить с зеркалом. День за днем, день за днем красота опадает, пока не останется лишь эта vieille sorciére,[37] что прибегает к зельям косметолога, чтобы воспроизвести дар, данный от рождения. О, люди говорят: «Старики все еще красивы!» Они говорят свысока, они льстят, может быть — хотят себя утешить. Но нет. Корни красоты подгрызает… — мадам Кроммелинк устало поникла на скрипучем троне, — как вы говорите, улитка, которая не имеет дома?

— Слизняк?

— Неутолимый, неуничтожимый слизняк. Куда убрались чертям мои сигареты?

Коробка соскользнула к ее ногам. Я поднял коробку и вручил мадам Кроммелинк.

— Сейчас уходите, — она отвела взгляд. — Вернитесь в следующую субботу, в три часа дня. Я расскажу вам о других причинах неудач вашей поэзии. Или не возвращайтесь. Сто других трудов ждут меня.

Мадам Кроммелинк взяла «Le Grand Meaulnes», нашла нужное место и принялась читать. В ее дыхании послышался присвист, и я подумал, не больна ли она.

— Спасибо…Тогда я…

Я отсидел ноги, и теперь их кололо булавками.

Кажется, для мадам Кроммелинк меня уже не было в солярии.

* * *

Пьяные помпоны пчел зависли над лавандой. Пыльная «Вольво» стояла на дорожке, ведущей к дому, и все так же нуждалась в мытье и полировке. Сегодня я опять не сказал маме и папе, куда иду. Рассказать им о мадам Кроммелинк означало бы: 1) необходимость признаться, что Элиот Боливар — это я, 2) двадцать вопросов о ней, на которые я не смогу ответить, так как она для меня — еще не соединенный линиями набор точек, и 3) что мне запретят ей надоедать. Детям нечего делать у старых дам, за исключением теть и бабушек.

Я позвонил в дверь.

Звонку требуется лет сто, чтобы затихнуть в недрах дома священника.

Никого. Может, она вышла погулять?

На прошлой неделе дворецкий пришел быстрее.

Я забарабанил дверным молотком, уверенный, что все напрасно.

Я ехал сюда на велосипеде, крутя педали как бешеный, потому что опаздывал на полчаса. Надо полагать, мадам Кроммелинк — истинный фельдмаршал в вопросах пунктуальности. Похоже, все мои труды были напрасны. Я взял в школьной библиотеке «Старик и море» Хемингуэя — только потому, что мадам Кроммелинк упомянула его имя. (Во вступлении к книге было написано, что, когда эту книгу читали по радио, она доводила американцев до слез. Оказалось, она про то, как какой-то старик поймал гигантскую сардину. Если американцы от такого плачут, они заплачут над чем угодно.) Я растер лаванду в ладонях и понюхал. Лаванда — мой любимый запах, после белой замазки для ошибок и жареной беконной шкурки. Я сел на ступеньку, не очень понимая, куда теперь идти.

Мне в лицо зевали июльские послеполуденные часы.

Когда я сюда ехал, лужицы-миражи дрожали на Велландской дороге.

Я мог бы уснуть на запеченной солнцем ступеньке.

Маленькие голые муравьи.

* * *

Отодвинулась задвижка, словно из винтовки выстрелили, и дверь открыл старый дворецкий.

— Вы вернулись за следующей порцией, — сегодня на нем было джерси для игры в гольф. — Можете снять обувь.

— Спасибо.

Пока я стаскивал кроссовки, до меня доносились звуки пианино, потом тихо вступила скрипка. Я надеялся, что это не гости у мадам Кроммелинк. Что три человека, что сто — одинаково плохо. Лестница нуждалась в починке. Ветхая синяя гитара лежала на сломанной табуретке. В аляповатой рамке женщина, при взгляде на которую становилось холодно, разлеглась на лодке в заросшем пруду. Дворецкий снова повел меня в солярий. (Я посмотрел в словаре слово «солярий». Оно просто значит «комната, где много воздуха».) Мы прошли через вереницу дверей, и я начал думать о разных комнатах из своего прошлого и будущего. Больничная палата, в которой я родился, классы, тенты, церкви, конторы, отели, музеи, дома престарелых и комната, в которой я умру. (Интересно, ее уже построили?) Машины — это комнаты. Леса тоже. Небо — потолок. Расстояния — стены. Матки — комнаты из тел матерей. Могилы — комнаты из земли.

Музыка росла.

* * *

Угол солярия занимал жюль-верновский хай-фай, весь в серебристых круглых верньерах и циферблатах. Мадам Кроммелинк сидела на своем плетеном троне, с закрытыми глазами, и слушала. Как будто музыка — это теплая ванна. (На этот раз я знал, что она заговорит со мной чуть погодя, и просто присел на диван без подлокотников.) Играла пластинка — что-то из классики. Но совсем не похоже на «рамти-там-там», которое обычно ставит мистер Кемпси на уроках музыки. Эта музыка была ревнивой и сладкой, рыдающей и роскошной, мутной и кристальной. Но если бы ее можно было правильно описать словами, не нужно было бы ее сочинять.

Пианино исчезло. К скрипке присоединилась флейта.

На письменном столе Евы Кроммелинк лежало незаконченное письмо, длиннющее, во много страниц. Должно быть, она не знала, что писать дальше, и тогда поставила пластинку. Толстая серебряная ручка лежала на странице, где мадам Кроммелинк перестала писать. Я подавил в себе желание убрать эту ручку с бумаги и прочитать недописанное.

* * *

Звукосниматель щелкнул, возвращаясь на место.

— Неутешное так утешительно, — сказала мадам Кроммелинк. Судя по лицу, она была не слишком рада меня видеть. — Что это за объявление у вас на груди?

— Какое объявление?

— Это объявление, у вас на свитере!

— Это свитер Ливерпульского футбольного клуба. Я за него болею с пяти лет.

— Что означает «HITACHI»?

— Футбольная ассоциация изменила правила, так что футбольные команды могут носить логотипы спонсоров. «HITACHI» — фирма, которая производит электронику. Она расположена, кажется, в Гонконге.

— Значит, вы платите организации, чтобы носить ее рекламу? Allons donc. В одежде и в кухне англичан обуревает непобедимое желание себя уродовать. Но сегодня вы опоздали.

Рассказывать все подробности истории с мистером Блейком было бы слишком долго. Папа и мама (и Джулия, если у нее злобное настроение) столько раз говорили: «Ну ладно, не будем больше поминать старое», и через пять минут снова выкапывали эту тему, что я уже и счет потерял. Поэтому я лишь сказал мадам Кроммелинк, что вынужден месяц подряд мыть посуду, чтобы расплатиться за одну разбитую мною вещь, а сегодня обед задержался, потому что мама забыла разморозить баранью ногу.

Я не успел закончить объяснение, а мадам Кроммелинк уже заскучала. Она показала на бутылку вина, стоящую на перламутровом столике.

— Сегодня вы пить?

— Мне разрешают только капельку, по особым случаям.

— Ну, если аудиенцию у меня вы не считаете особым случаем, налейте мой бокал.

(Белое вино пахнет яблоками «гренни смит», ледяным метиловым спиртом и крохотными цветочками.)

— Всегда наливайте так, чтобы этикетка была видна! Если вино хорошее, то ваш пьющий должен об этом знать. А если плохое, вы заслуживаете стыда.

Я повиновался. Капелька вина стекла по горлышку снаружи.

— Так. Узнаю ли я сегодня ваше настоящее имя или буду по-прежнему принимать у себя незнакомца, который прячется под нелепым псевдонимом?

* * *

Висельник мне даже «Простите» не давал сказать. Но я так распалился, отчаялся и разозлился, что все равно бухнул «Простите!», но так громко, что это прозвучало ужасно грубо.

— Ваше элегантное извинение не отвечает на мой вопрос.

— Джейсон Тейлор, — пробормотал я, и мне захотелось плакать.

— Джей-что? Произносите четко! Мои уши так же стары, как я сама! У меня нет спрятанных микрофонов, которые собирали бы каждое слово!

Я ненавидел свое имя.

— Джейсон Тейлор.

Оно безвкусное, как жеваные магазинные чеки.

— Если вас зовут Адольф Гроб или Пий Шваброцефал, я постигаю. Но зачем прятать «Джейсона Тейлора» за недоступным символистом и латиноамериканским революционером?

Наверно, у меня на лице было написано: «А?!»

— Элиот! Т.С.! Боливар! Симон!

— Мне показалось, что «Элиот Боливар» звучит… поэтичнее.

— Что может быть поэтичнее имени Джейсон? Это Язон — герой эллинских мифов! Кто обосновал европейскую литературу, если не древние греки? Уж точно не кружок грабителей могил с Элиотом во главе! А кто есть поэт, если не портной,[38] сшивающий слова? Поэты и портные соединяют то, что никто другой соединить не в силах. Поэты и портные прячут свое мастерство в своем мастерстве. Нет, я не принимаю вашего ответа. Я полагаю, истина заключается в том, что вы используете псевдоним, так как поэзия для вас — постыдная тайна. Я права?

— Постыдная — не совсем точное слово.

— А какое же слово — совсем точное?

— Писать стихи — это… — я шарил глазами по солярию, но у мадам Кроммелинк взгляд как захватный луч, — это… вроде как… для голубых.

— Для голубых? Голубое небо?

Безнадежно.

— Стихи пишут… только ботаны и лохи.

— Так вы один из этих… ботанов?

— Нет.

— Значит, вы один из лохов, хоть я и не знаю, кто они такие?

— Нет!

— Тогда ваша логика мне совершенно непонятна.

— Если у человека отец — знаменитый композитор, а мать — аристократка, ему позволено гораздо больше, чем тому, кто учится в государственной школе и у кого папа работает в компании розничной торговли. В частности, писать стихи.

— Ага! Истина! Вы боитесь, что волосатые варвары не примут вас в племя, если вы пишете стихи.

— Да, более или менее.

— Так более? Или менее? Какое слово — совсем точное?

(Вот же прицепилась.)

— Это верно. Именно так и есть.

— И вы желаете стать волосатым варваром?

— Я мальчик. Мне тринадцать лет. Вы сами сказали, что тринадцать лет — мучительный возраст, и это правда. Если ты не такой, как все, твоя жизнь становится адом. Так случилось с Флойдом Чейсли и Бестом Руссо.

— Вот теперь вы заговорили как настоящий поэт.

— Я ничего не понимаю, когда вы такое говорите!

(Мама бы отрезала: «Не смейте со мной разговаривать таким тоном!»)

— Я хочу сказать, — вид у мадам Кроммелинк был почти довольный, — вы полностью стоите за своими словами.

— А это еще что значит?

— Вы сущностно правдивы.

— Кто угодно может говорить правду.

— О поверхностностях, Джейсон, да, это есть верно. О боли, нет, это не есть верно. Значит, вы хотите двойную жизнь. Один Джейсон Тейлор, который ищет успеха у волосатых варваров. Другой Джейсон Тейлор — это Элиот Боливар, который ищет успеха в литературном мире.

— И это так уж невозможно?

— Если вы желаете быть версификатором, — она водоворотнула вино в бокале, — весьма возможно. Если вы подлинный художник, — она пошвыркала вином во рту, — абсолютно никогда. Если вы не правдивы перед миром в том, кто и что вы есть, ваше искусство будет вонять фальшами.

Я не нашел ответа.

— И никто не знает о ваших стихах? Учитель? Доверенное лицо?

— Если сказать по правде, только вы.

Глаза мадам Кроммелинк иногда блестят по-особенному. Это не имеет ничего общего с освещением.

— Вы прячете свою поэзию от любимого человека?

— Нет, — сказал я, — я, э, нет.

— Не прячете свою поэзию или у вас нет любимого человека?

— У меня нет девушки.

Она стремительно, как прихлопывают шахматные часы, спросила:

— Вы предпочитаете мальчиков?

Я до сих пор не могу поверить, что она такое сказала. (Нет, могу.)

— Я нормальный!

«Нормальный?» — переспросили ее пальцы, барабанящие по стопке приходских журналов.

— Ну, мне нравится одна девочка, — выпалил я, чтобы доказать свою нормальность. — Дон Мэдден. Но у нее уже есть бойфренд.

— Ого? А бойфренд Дон Мэдден, он поэт или варвар?

(Она явно наслаждалась тем, как вытянула из меня имя Дон Мэдден.)

— Росс Уилкокс козел, а не поэт. Но если вы хотите сказать, что я должен написать Дон Мэдден стихи — никогда в жизни. Надо мной вся деревня будет смеяться.

— Безусловно, если вы сложите неоригинальные вирши из амуров и штампов, мисс Мэдден останется со своим «козлом», а вы справедливо заслужите смех. Но если стихи — красота и истина, ваша мисс Мэдден будет ценить ваши слова превыше денег, превыше дипломов. Даже когда будет стара, как я сейчас. Особенно когда будет стара, как я сейчас.

— Но, — я сменил тему, — ведь кучи людей искусства используют псевдонимы?

— Кто?

— М-мм… — мне пришли в голову только Клифф Ричард и Сид Вишес.

Зазвонил телефон.

— Истинная поэзия — это истина. Истина непопулярна, и поэзия тоже непопулярна.

— Но… истина о чем?

— О! О жизни, о смерти, о сердце, о памяти, о времени, о кошках, о страхе. О чем угодно.

Кажется, дворецкий тоже не спешил брать трубку.

— Истина — везде, как семена деревьев, и даже обман содержит зерна истины. Но глаз туманится рутиной, предрассудками, беспокойствами, сплетнями, хищничеством, страстями, ennui[39] и, самое плохое, телевидением. Отвратительный прибор. Телевидение было здесь, у меня в солярии. Когда я прибыла. Я бросала его в погреб. Оно смотрело меня. Поэт бросает в погреб все, кроме истины. Джейсон. Вас беспокоит нечто?

— Э… у вас телефон звонит.

— Я знаю, что телефон звонить! Он может убирать себя чертям! Я разговариваю с вами!

(Мои родители вбежали бы в горящую асбестовую шахту, если бы им кто-нибудь туда позвонил.)

— Неделю назад мы согласились, «Что есть красота?» — неотвечаемый вопрос, да? Сегодня — еще большая тайна. Если искусство правдиво, если искусство свободно от фальшей, оно à priori красиво.

Я попытался это переварить.

(Звонящий наконец сдался.)

— Ваше лучшее стихотворение здесь, — она перелистала журналы, — это ваш «Висельник». Оно содержит части истины о вашем дефекте речи, я права?

Привычный стыд ожег мне шею, но я кивнул.

В этот момент я понял: только в стихах я могу говорить то, что хочу.

— Разумеется, я права. Если бы это стихотворение было подписано «Джейсон Тейлор», а не «Элиот Боливар, к.н., ФБР, ГДР, Би-би-си», — она треснула кулаком по странице с «Висельником», — истина будет величайшим позором в глазах волосатых варваров Лужка Черного Лебедя, да?

— Тогда мне останется только повеситься.

— Пфффф! Элиот Боливар, он пускай вешается. Вы, вы должны писать. Если вы по-прежнему боитесь публиковать под своим именем, лучше вовсе не публиковать. Но поэзия выносливей, чем вы думаете. Много лет я помогала в «Международной амнистии»…

(Джулия часто про них распинается.)

— Поэты выживали в лагерях, в карцерах, в пыточных камерах. Даже в этой унылой дыре на Ла-Манше живут и работают поэты… Хламсгейт… нет, как же ее, у чертей, все время забываю… — Она постучала себя костяшками пальцев по лбу, чтобы вытряхнуть зацепившееся имя. — Рамсгейт! Так что можете мне поверить. Государственные школы — значительно меньший ад.

* * *

— А эта музыка, которая играла, когда я вошел. Это ваш папа написал? Очень красивая. Я не знал, что бывает такая музыка.

— Это секстет Роберта Фробишера. Он был секретарем, ассистентом моего отца, когда отец стал слишком стар, слеп, слаб, чтобы держать перо.

— Я посмотрел статью про Вивиана Эйрса в энциклопедии «Британника» в школе.

— Да? И как же этот почтенный источник отдает должное моему отцу?

Статья была короткая, так что я выучил ее наизусть.

— «Британский композитор, родился в 1870 году в Йоркшире, умер в 1932 году в Неербеке (Бельгия). Самые известные сочинения: „Вариации на тему матрешки“, „Untergehen Violinkonzert“ и „Tottenvogel“»…

— Die TODtenvogel! TODtenvogel!

— Извините. «Завоевавший уважение европейских музыкальных критиков своего времени, Эйрс теперь почти забыт, и о нем упоминают лишь в сносках к музыке двадцатого века».

— И это всё?

Я думал, это ее впечатлит.

— Величественный панегирик, — она произнесла это голосом плоским, как стакан выдохшейся кока-колы.

— Но, должно быть, это круто, когда у тебя отец композитор.

Я неподвижно держал зажигалку с драконом, пока мадам Кроммелинк погружала кончик сигареты в пламя.

— Он создал великую несчастность для моей матери, — она затянулась и выдохнула трепещущий листьями дымный саженец. — Даже сегодня простить трудно. В вашем возрасте я училась в школе в Брюгге и видела отца только по выходным. У него были его болезнь, его музыка, и мы не сообщались. После похорон я хотела задать ему одну тысячу вопросов. Слишком поздно. Старая история. Рядом с вашей головой — фотографический альбом. Да, этот. Передайте его.

* * *

Девушка, ровесница Джулии, сидела на пони под большим деревом — еще до той эпохи, когда изобрели цвет. На щеку падала вьющаяся прядь волос. Бедра сжимали бока пони.

— Боже, какая красивая, — подумал я вслух.

— Да. Что бы такое ни была красота, в те годы я владела ею. Или она мной.

— Вы? — я, пораженный, сравнил мадам Кроммелинк с девушкой на фото. — Извините.

— Ваша привычка к этому слову вредит осанке. Нефертити была моим лучшим пони. Я вверила ее Дондтам — Дондты были друзья нашей семьи — когда мы с Григуаром бежали в Швецию, семь, восемь лет после этой фотографии. Дондты погибли в сорок втором году, во время фашистской оккупации. Вы полагаете, они были в Сопротивлении? Нет, это все спортивный автомобиль Морти Дондта. Тормоза отказали, бум. Судьбы Нефертити я не знаю. Клей, колбаса, бифштексы для черного рынка, для цыган, для офицеров СС, если быть реалистом. Этот снимок сделан в Неербеке в двадцать девятом, тридцатом году… За этим деревом — шато Зедельгем. Дом моего предка.

— Он все еще принадлежит вам?

— Он больше не существует. Немцы построили аэродром на том месте, где вы смотрите, поэтому британцы, американцы… — она рукой изобразила «бум». — Камни, воронки, грязь. Сейчас там маленькие коробочки домов, бензиновая заправка, супермаркет. Наш дом, кто прожил полтысячелетия, ныне существует лишь в нескольких старых головах. И на нескольких старых фотографиях. Моя мудрая подруга Сьюзен однажды написала: «Фотографии делают срез момента и замораживают его, и потому свидетельствуют о том, как беспощадно плавится время».

Мадам Кроммелинк разглядывала девушку, которой была когда-то, и стряхивала пепел с сигареты.

Через пару дворов забрехала от скуки собака.

* * *

Жених и невеста позируют у стены каменистой часовни. Судя по голым веткам, это зима. Тонкие губы жениха словно говорят: «Смотрите, что у меня есть». Цилиндр, трость, он наполовину лиса. Но невеста — наполовину львица. Ее улыбка — это идея улыбки. Она знает больше о новом муже, чем он о ней. Над дверями церкви каменная дама глядит на каменного рыцаря. Люди из плоти и крови на фотографиях смотрят в объектив, а вот каменные люди смотрят сквозь объектив прямо на тебя.

— Мои производители, — объявила мадам Кроммелинк.

— Ваши родители? Они были приятные люди? — этот вопрос прозвучал глупо.

— Мой отец умер от сифилиса. Ваша энциклопедия про это не говорит. Это не «приятная» смерть. Я рекомендовать ее избегать. Видите ли, эпоха, — это слово вышло у нее как долгий выдох, — была другая. Чувства не выражались так недержательно. Во всяком случае, в нашем классе общества. Моя мать, она была способна на великую привязанность, но и на бурный гнев! Она повелевала всеми, кем хотела. Нет, я не думаю, что ее можно назвать «приятной». Она умерла от аневризмы двумя годами позже.

— Мне очень жаль, — сказал я, как положено (первый раз в жизни).

— То, что она не увидела разрушения Зедельгема, было милосердием, — мадам Кроммелинк приподняла очки, чтобы поближе разглядеть свадебную фотографию. — Как молоды! Когда я гляжу на фотографии, то забываю, в какую сторону идет время — вперед или назад. Нет, когда я гляжу на фотографии, то уже не знаю, существует ли какое-нибудь «вперед» или «назад». Джейсон, мой стакан пуст.

Я налил ей вина, держа бутылку как следует — чтобы видно было этикетку.

— Я никогда не постигала их брака. Его алхимии. А вы?

— Я? Понимаю ли я брак своих родителей?

— Таков мой вопрос.

Я глубоко задумался.

— Я, — Висельник перехватил «никогда», — об этом раньше не задумывался. То есть… мои родители, они просто есть. Наверно, они много спорят, но когда они спорят, они еще и много разговаривают. Они умеют говорить и делать друг другу приятное, когда хотят. Если у мамы день рождения, а папа в отъезде, он всегда заказывает ей цветы в «Интерфлоре». Но папа сейчас почти все выходные работает, из-за рецессии, а мама открывает галерею в Челтнеме. Из-за этого между ними сейчас что-то вроде холодной войны.

Разговаривать с некоторыми людьми — все равно что переходить на более высокие уровни в компьютерной игре.

— Если бы я был больше похож на идеального сына… такого, как в «Маленьком домике в прериях», если бы я был не такой мрачный, тогда, может быть, брак мамы и папы был бы более… — я хотел сказать «солнечным», но Висельник сегодня бдил, — дружелюбным. Джулия, моя… — Висельник хорошенько покуражился надо мной, пока я выговаривал следующее слово, — сестра, она мастерски высмеивает папу. И он это обожает. И еще она умеет подбодрить маму, просто болтая о всякой ерунде. Но она осенью уезжает в университет. Тогда нас останется только трое. Я не похож на Джулию, никогда не могу выдавить из себя правильные слова…

Когда запинаешься, обычно не до того, чтобы себя жалеть. Но сейчас я уделил себе несколько капель жалости.

— …да и вообще никакие слова не могу выдавить.

Где-то далеко дворецкий включил пылесос.

— Ackkk, — сказала мадам Кроммелинк, — я чересчур любопытная старая ведьма.

— Неправда.

Старая бельгийка пронзила меня взглядом поверх очков.

— Во всяком случае, не всегда.

* * *

Молодой пианист сидел на стульчике у пианино в непринужденной позе, улыбался и курил. У него был набриолиненный кок, как у артистов старых фильмов, но он не выглядел нелепым щеголем. Он выглядел как Гэри Дрейк. Гвозди в глазах, волчья ухмылка.

— Знакомьтесь, это Роберт Фробишер.

— Тот самый, который написал ту невероятную музыку? — решил удостовериться я.

— Да, тот самый, который написал ту невероятную музыку. Роберт поклонялся моему отцу. Как апостол, как сын. Их роднила музыкальная эмпатия, который есть более близок, чем эмпатия сексуальная, — последнее слово она произнесла так, как будто в нем нет ничего особенного. — Именно благодаря Роберту мой отец смог завершить свой последний шедевр, «Die Todtenvogel». В Варшаве, в Париже, в Вене на одно краткое лето имя моего отца было восстановлено в славе. О, какая я была ревнивая demoiselle!

— Ревнивая? Почему?

— Мой отец хвалил Роберта без передышки! Так что я вела себя отвратительно. Но такие уважения, эмпатии, что существовали между ними, они весьма воспламеняемы. Дружба — более спокойная вещь. Той зимой Роберт покинул Зедельгем.

— Он вернулся в Англию?

— У Роберта не было дома. Родители лишили его наследства. Он поселил себя в гостинице, в Брюгге. Моя мать запретила мне встречать с ним. Пятьдесят лет назад репутация была важным паспортом. Высокоположенные дамы каждую минуту имели при себе дуэнью. Я и не хотела с ним встречать. Мы с Григуаром были обручены, а Роберт был болезнь в голове. Гений, болезнь, пых-пых, шторм, тишь, как маяк. Маяк в безлюдье. Он затмил бы Бенджамена Бриттена, Оливье Мессиана, их всех. Но, закончив свой «Секстет», он вышиб себе мозги в ванной комнате отеля.

Молодой пианист все так же улыбался.

— Почему он это сделал?

— Разве у самоубийства лишь одна причина? Его отвергла семья? Отчаяние? Перечитался Ницше из библиотеки моего отца? Роберт был одержим темой вечного возвращения, круговорота. Круговорот — в сердце его музыки. Он верил, что мы снова, снова и снова живем одну и ту же жизнь и умираем одной и той же смертью, снова и снова возвращаясь к одной и той же ноте длиной в одну тридцать вторую. К вечности. Или же, — мадам Кроммелинк снова зажгла погасшую сигарету, — можно считать, что во всем виновата девушка.

— Какая девушка?

— Роберт любил глупую девушку. Она не любила его в ответ.

— Значит, он убил себя только потому, что она его не любила?

— Возможно, это было фактором. Насколько большим, насколько малым, может сказать один Роберт.

— Но убить себя… Только из-за девушки…

— Не он был первым. И не он будет последним.

— Боже. А девушка, ну, она об этом знала?

— Конечно! Брюгге есть город, который деревня. Она знала. И уверяю вас, пятьдесят лет спустя совесть у этой девушки все еще болит, как ревматизм. Она заплатила бы любую цену, лишь бы Роберт не умер. Но что она может сделать?

— Вы с ней до сих пор общаетесь?

— Да, нам было бы трудно избежать друг друга, — мадам Кроммелинк не сводила глаз с Роберта Фробишера. — Эта девушка хочет, чтобы я ее простила, прежде чем она умрет. Она умоляет меня: «Мне было восемнадцать лет! Поклонничество Роберта было для меня лишь… лишь лестной игрой! Откуда мне было знать, что голодное сердце сожрет душу? Что оно может убить свое тело?» О, мне ее жаль. Я хочу ее простить. Но вот вам истина.

(Теперь она смотрела на меня.)

— Эта девушка мне омерзительна! Она была мне омерзительна всю мою жизнь, и я не знаю, как прекратить это омерзение.

Когда Джулия меня по-настоящему достает, я клянусь себе, что никогда в жизни не буду больше с ней разговаривать. Но, как правило, к чаю уже забываю об этом.

— Злиться на человека пятьдесят лет — это очень долго.

Мадам Кроммелинк мрачно кивнула:

— Я это не рекомендую.

— А вы не пробовали притвориться, что вы ее простили?

— «Притвориться», — она поглядела в сад, — это не правда.

— Но вы сказали две правдивые вещи, так? Одна — то, что вы ненавидите эту девушку. Другая — то, что вы больше не хотите ее ранить. Если вы решите, что вторая истина важнее первой, можно просто сказать ей, что вы ее простили, даже если на самом деле — нет. Ей хотя бы станет легче. Может, и вам тогда будет легче.

Мадам Кроммелинк мрачно разглядывала свои ладони. Сначала с одной стороны, потом с другой.

— Софистика, — объявила она.

Я не знал, что такое софистика, поэтому молчал в тряпочку.

Где-то далеко дворецкий выключил пылесос.

— Теперь «Секстет» Роберта невозможно купить. Вы можете услышать его музыку лишь по счастливой случайности в домах священников в июльские послеполуденные часы. Это ваш единственный шанс в жизни. Джейсон, вы умеете обращаться с граммофоном?

— Конечно.

— Давайте, Джейсон, послушаем другую сторону.

— Отлично, — я перевернул пластинку. Старые пластинки — толстые, как тарелки.

Проснулся кларнет и затанцевал вокруг скрипки с первой стороны.

Мадам Кроммелинк закурила новую сигарету и закрыла глаза.

Я откинулся назад и лег на диван без подлокотников. Я никогда еще не слушал музыку лежа. Если закроешь глаза, то слушать — все равно что читать.

Музыка — это лес, который нужно пройти насквозь.

* * *

Дрозд рассыпался трелью на утыканном звездами кусте. Проигрыватель издал умирающее «ахх», и звукосниматель со щелчком встал на место. Я поднялся, чтобы зажечь сигарету мадам Кроммелинк, но она жестом велела мне сесть.

— Скажите мне. Кто ваши учителя?

— У нас много учителей, по каждому предмету свой.

— Я спрашиваю, каким писателям вы поклоняетесь сильнее всего.

— О, — я мысленно перебрал свои книжные полки в поисках наиболее впечатляющих имен. — Айзек Азимов. Урсула Ле Гуин. Рэй Брэдбери.

— Озимый? Урсу Лягун? Бред-Бери? Это что, современные поэты?

— Нет. Они пишут научную фантастику. И еще Стивен Кинг, он пишет ужасы.

— «Фантастику»?! Пфффт! Достаточно послушать выступления Рейгана! «Ужасы»? Есть Вьетнам, Афганистан, ЮАР! Иди Амин, Мао Цзэдун, Пол Пот! Вам не есть достаточно ужаса в мире? Я спрашивала, кто ваши наставники! Чехов?

— Э… нет.

— Но вы, надеюсь, читали «Мадам Бовари»?

(Я даже не слышал про такую писательницу.)

— Нет.

— Ни даже Германа Гессе? — она заметно разозлилась.

— Нет, — тут я совершил ошибку, пытаясь как-то умерить ее негодование. — Мы на самом деле не проходим европейскую литературу…

— «Европейскую»?! Что, Англия теперь уехала на Карибские острова? Может, вы африканец? Или антарктидец? Вы и есть европеец, о неграмотная пубертатная мартышка! Томас Манн, Рильке, Гоголь! Пруст, Булгаков, Виктор Гюго! Это ваша культура, ваше наследие, ваш скелет! Вы даже Кафку не знаете?

Я дернулся.

— Я про него слышал.

— А это? — она подняла и показала мне «Le Grand Meaulnes».

— Нет, но я знаю, что вы на прошлой неделе это читали.

— Это одна из моих библий. Я ее перечитываю каждый год. Вот!

Она метнула в меня книгу в твердой обложке, как «летающую тарелку». Книга больно стукнула меня.

— Ален-Фурнье — ваш первый истинный наставник. Он ностальгичен, трагичен, очаровабелен, он болит, и вы тоже будете болеть, а самое главное и лучшее, он правдив.

Я открыл книгу, и оттуда выпорхнуло облачко иностранных слов. Il arriva chez nous un dimanche de novembre 189…[40]

— Но она же по-французски.

— Прибегать к переводу между европейцами — невежливо, — до нее дошла нотка вины в моем голосе. — Ого? Английские школьники в просвещенные восьмидесятые годы двадцатого века не могут читать по-французски?

— Ну, у нас в школе есть французский… — (мадам Кроммелинк жестом велела мне продолжать), — но мы только дошли до второй части учебника, «Youpla boum!»…

— Пффффт! Я в тринадцать лет свободно говорила по-французски и по-голландски! Я могла поддержать разговор на немецком, английском и итальянском языках! Ackkk, ваши учителя, ваш министр образования, для них недостаточно смертной казни! Это даже не наглость! Это младенец, слишком примитивный, чтобы понять, что его пеленка переполнена и воняет! Вы, англичане, вы заслуживаете правления Чудовища Тэтчер! Я проклинаю вас двадцатью годами Тэтчеров! Может быть, тогда вы постигнете, что говорить только на одном языке — это тюрьма! Хотя бы французский словарь и грамматика у вас дома есть?

У Джулии есть. Я кивнул.

— Так. Переведите первую главу Алена-Фурнье с французского на английский, иначе можете в следующую субботу не приходить. Автор не нуждается в том, чтобы провинциальные английские дети калечили его истину, но мне нужен доказатель, что вы не даром теряете мое время. Идите.

Мадам Кроммелинк вернулась к столу и взяла ручку.

Я снова сам себя проводил до двери. «Le Grand Meaulnes» я засунул под джерси «Ливерпуля». Изгнание из «Призраков» уже отправило меня в тюрьму непопулярности. Если я попадусь с французским романом, меня ждет электрический стул.

* * *

В последний день перед каникулами весь последний урок грохотал гром. К тому времени, как автобус доехал до Лужка Черного Лебедя, небо уже уссывалось. На выходе из автобуса Росс Уилкокс толкнул меня между лопатками. Я плюхнулся на задницу в лужу глубиной по щиколотку — там, где сточная канава разлилась. Росс Уилкокс, Гэри Дрейк и Уэйн Нэшенд просто обосрались от смеха. Девчонки под зонтиками вертели головами на длинных шеях, как гусыни, и хихикали. (Удивительно, как это девчонки постоянно оказываются с зонтиками, словно по волшебству.) Андреа Бозард все видела и, конечно, пихнула Дон Мэдден и показала на меня. Дон Мэдден просто завизжала от смеха, как это делают девчонки. (Я хотел обозвать ее стервой, но не рискнул. От дождя прядь дивных волос намокла и прилипла на гладком лбу. Я бы умер за то, чтобы взять эту прядь в рот и высосать из нее дождь.) Даже Норман Бейтс, водитель автобуса, один раз хохотнул, показывая, что ему смешно. Но от мокрости и унижения я страшно разозлился. Я хотел измочалить тело Росса Уилкокса и выдрать из него отдельные кости, но Глист напомнил мне, что Росс Уилкокс — самый основной пацан во втором классе, и он скорее всего отвинтит мне обе руки и зашвырнет их на крышу «Черного лебедя».

— Ой, очень смешно, Уилкокс, — я хотел обозвать его гадким словом, но Глист не дал — вдруг Уилкокс потребует драку один на один. — Дебильные шуточки…

Но на слове «шуточки» я вдруг дал петуха. И все это слышали. Новый заряд смеха разнес меня на мелкие кусочки.

* * *

Я выстучал ритм дверным молотком и под конец нажал на звонок. Дождевые черви усеяли булькающий газон, как выдавленные угри. Слизняки ползли вверх по стенам. С навеса крыльца текло. С капюшона моей куртки текло. Мама сегодня уехала в Челтнем разговаривать со строителями, так что я сказал папе, что наверно («наверно» — это слово, которое выкидывает с места, как аварийная катапульта пилота) пойду к Алистеру Нэртону поиграть в электронный морской бой. Я не мог сказать, что иду к Дину Дурану — после той истории с мистером Блейком считается, что Дуран на меня плохо влияет. Я поехал на велосипеде — если кто-нибудь попадется по дороге, можно просто крикнуть «Привет» и проехать мимо. А если идешь пешком, могут задержать для допроса. Но сегодня все смотрели по телевизору, как Джимми Коннорс играет с Джоном Макэнроу. (У нас идет дождь, но в Уимблдоне светит солнце.) «Le Grand Meaulnes» я завернул в два пластиковых пакета из «Маркса и Спенсера» и засунул под рубашку. Вместе с моим переводом — я угробил на него кучу времени. За каждым вторым словом приходилось лазить в словарь. Даже Джулия заметила. Вчера она сказала: «А я всегда думала, что ближе к концу четверти задают меньше». Впрочем, я заметил нечто странное: стоило только начать, время так и полетело. Это в тыщу раз интереснее, чем «Youpla boum! Le français pour tous (French Method) Book 2», где рассказывается про Мануэля, Клодетту, Мари-Франс, месье и мадам Берри. Мне хотелось попросить мисс Уайч, нашу учительницу французского, проверить мой перевод. Но если я запятнаю себя позорным клеймом образцового ученика в таком девчачьем предмете, как французский язык, это окончательно погубит мой пошатнувшийся статус среднерангового пацана.

Перевод — это наполовину сочинение стихов, наполовину разгадывание кроссворда. Занятие не для слабаков. Сплошь и рядом слова оказываются не словами, которые можно посмотреть в словаре, а винтиками грамматики, которые скрепляют предложение вместе. Нужны годы, чтобы выяснить, что они значат. Но стоит один раз выяснить, и уже знаешь. Оказалось, что «Le Grand Meaulnes» — про парня по имени Огастен Мольн. У него есть аура, вроде как у Ника Юэна, которая действует на людей. Он живет в семье школьного учителя как квартирант, вместе с сыном учителя, Франсуа. От лица Франсуа ведется рассказ. Мы слышим шаги Мольна наверху еще до того, как видим его впервые. Просто потрясающая книга. Я решил попросить мадам Кроммелинк учить меня французскому языку. Настоящему французскому, не школьному. Я даже начал мечтать, как поеду во Францию (после того, как сдам выпускные экзамены). Французский поцелуй — это когда соприкасаются языками.

Прошло уже сто лет, а дворецкий все не шел. Даже дольше, чем в прошлый раз.

Желая приблизить новое будущее, я еще раз нажал на кнопку звонка.

* * *

Открыли немедленно — за дверью оказался розоволицый мужчина в черном.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Дождь усилился на пару делений.

— Здравствуйте.

— Вы что, новый дворецкий?

— Дворецкий? — мужчина расхохотался. — Боже милостивый, нет! Так меня еще никто не называл! Я Фрэнсис Бендинкс. Священник церкви Св. Гавриила. А ты?

Я только сейчас заметил на нем священнический воротничок.

— О. Я пришел повидаться с мадам Кроммелинк…

— Фрэнсис! — шаги простук-стук-стучали по деревянным ступеням. Уличные туфли, не домашние. Защелкал-зачастил женский голос. — Если это пришли проверять лицензию на телевизор, скажи им, что я весь дом обыскала, и похоже, что эти люди его увезли с собой…

Тут она увидела меня.

— Оказывается, юноша пришел в гости к Еве.

— Ну так ему, наверно, лучше пройти в дом? Во всяком случае, пока дождь не перестанет.

Сегодня в прихожей было мрачно, как в пещере за водопадом. С гитары облезала синяя краска — выглядело это как кожная болезнь. В желтой раме умирающая женщина в лодке скользила пальцами по воде.

— Спасибо, — умудрился выговорить я. — Мадам Кроммелинк меня ждет.

— Зачем бы это, интересно? — Жена священника не столько задавала вопросы, сколько тыкала ими в меня. — О! Ты, наверно, младшенький Марджори Бишемптон, пришел на спонсируемый конкурс по правописанию?

— Нет, — сказал я, не желая сообщать ей мое имя.

— В самом деле? — улыбка у нее на лице выглядела пересаженной. — Тогда ты…?

— Э… Джейсон.

— А фамилия?

— Тейлор.

— Что-то знакомое… Кингфишер-Медоуз! Младшенький Хелены Тейлор. Соседи бедной миссис Касл. Отец — большая шишка в «Гринландии», верно? Сестра осенью едет учиться в Эдинбург. Я познакомилась с твоей матерью на прошлогодней выставке-ярмарке в общинном центре. Ей понравилась картина маслом, Истнорский замок, но, к сожалению, она за ней так и не пришла. Мы перечисляем половину выручки в «Христианскую помощь».

Извинений она от меня точно не дождется.

— Видишь ли, Джейсон, — сказал священник. — Миссис Кроммелинк уехала, довольно внезапно.

Ох.

— А она с… — жена священника вызывала у меня приступ запинания, вроде аллергии. Я застрял на слове «скоро».

— …«скоро вернется»? — Она улыбнулась, словно говоря «мне-то ты глаза не запорошишь». Я сгорал от стыда. — Вряд ли! Они уехали! Совсем-совсем!

— Гвендолин! — священник поднял руку, как робкий ученик в классе. Я вспомнил имя «Гвендолин Бендинкс» — она автор половины публикаций в приходском журнале. — Я не уверен, что стоит…

— Чепуха! К вечеру все равно вся деревня будет знать. Тайное всегда становится явным. У нас совершенно ужасные новости, Джейсон, — глаза Гвендолин Бендинкс зажглись, словно два болотных огонька, — Кроммелинков экстрадировали!

Я не знал, что это значит.

— Арестовали?

— Да уж конечно! И западногерманская полиция их марш-марш обратно в Бонн! Их адвокат с нами связался сегодня утром. Он так и не сказал мне, за что их экстрадировали, но сложить два и два несложно — муж шесть месяцев назад вышел на пенсию из Бундесбанка — наверняка финансовая афера. Растрата. Взятки. В Германии это обычное дело.

— Гвендолин, — священник надсадно выдохнул улыбку. — Может быть, пока преждевременно…

— И между прочим, она как-то упомянула, что провела несколько лет в Берлине. А что, если она шпионила в пользу Варшавского договора? Я же тебе говорила, Фрэнсис, мне всегда казалось, что они чересчур замкнуто держатся, что-то в этом было подозрительное.

— Но, может быть, они н… — Висельник перехватил «невиновны».

— …«невиновны»? — Гвендолин Бендинкс искривила рот. — Министр внутренних дел не разрешил бы Интерполу их увезти, если бы у него не было убедительных фактов, правда? Но нет худа без добра, как я всегда говорю. Теперь мы можем устроить приходскую ярмарку здесь, в саду.

— А что с их дворецким?

Гвендолин Бендинкс замерла на целых две секунды.

— Дворецким? Фрэнсис! Что еще за дворецкий?

— У Григуара и Евы не было дворецкого, я тебя уверяю, — сказал священник.

Тут я все понял. Я просто тупое дильдо.

Дворецким был муж.

— Я ошибся, — робко сказал я. — Я лучше пойду.

— Куда же ты! — Гвендолин Бендинкс еще не закончила со мной разбираться. — Ты же промокнешь до костей. Так скажи нам, что связывало тебя с Евой Кроммелинк?

— Она меня вроде как учила.

— Да неужели? Чему же она могла тебя учить?

— Э… — не мог же я признаться в поэзии. — Французскому языку.

— Как мило! Я помню свое первое лето во Франции. Мне было девятнадцать лет. Или двадцать. Тетя повезла меня в Авиньон — как в той песне про танцы на мосту. Английская mademoiselle произвела настоящий фурор среди местных кавалеров, они роились вокруг, как пчелки…

* * *

Кроммелинки сейчас в камере под надзором немецкой полиции. Еве Кроммелинк в такое время точно не до запинающегося тринадцатилетнего мальчишки из мертвой английской глуши. Солярия больше нет. Мои стихи — фигня. Как им не быть фигней? Мне тринадцать лет. Что я знаю об Истине и Красоте? Лучше похоронить Элиота Боливара, чем позволить ему жить дальше и плодить говенные стишки. Чтобы я учил французский?! О чем я вообще думал? Боже, Гвендолин Бендинкс разговаривает как пятьдесят телевизоров разом. Масса и плотность ее слов изгибают пространство и время. Кирпич одиночества у меня в душе достигает критической скорости. Я бы сейчас выпил банку «Тайзера» и съел «Тоблерон», но лавка мистера Ридда по субботам после обеда закрыта.

Весь Лужок Черного Лебедя закрыт по субботам после обеда.

Вся сраная Англия закрыта.


Сувениры

— И вот, пока я буду трудиться, как раб на галерах, — папа скорчил рожу, чтобы выбрить вокруг губ, — в душном конференц-зале, рассказывая про внутримагазинные рекламные кампании юным Эйнштейнам, нашим стажерам, — папа выпятил подбородок, чтобы выбрить труднодоступное место, — ты будешь разгуливать по Лайм-Регису и греться на солнышке! Везет некоторым, а?

Он выдернул бритву из розетки.

— Ага.

Окно нашего номера глядело поверх крыш туда, где необычной формы набережная косо вгрызается в море. Чайки пикировали, визжа, как «Спитфайры» и «Мессершмитты». Липкий послеполуденный час над Ла-Маншем был бирюзовым, как шампунь «Хэд-энд-шолдерс».

— Ты просто замечательно повеселишься! — папа замурлыкал джазовую версию песенки «Ах, люблю я на морском курорте». (Дверь ванной раскрывалась сама собой, так что я видел отражение папиной груди в зеркале — он надел майку, а потом рубашку, которую только что сам погладил. Грудь у папы мохнатая, словно на ней выращивают кресс-салат.) — Эх, мне бы вернуться в твои годы!

«Значит, ты напрочь забыл, каково приходится человеку в этом возрасте», — подумал я.

Папа открыл бумажник и вытащил три однофунтовые банкноты. Поколебался и добавил еще две. Дотянулся через дверной проем и положил деньги на комод.

— Вот тебе немножко денег на расходы.

Пять фунтов!

— Спасибо, папа!

— Смотри не трать на «фруктовые автоматы».

— Конечно, нет, — поспешил ответить я, пока запрет не распространился вообще на все игровые автоматы. — Это же деньги на ветер.

— Рад слышать. Азартные игры — забава для дурачков. Ну хорошо. Сейчас у нас, — папа посмотрел на часы, — без двадцати два?

Я взглянул на свои «Касио».

— Да.

— Я вижу, ты совсем не носишь дедушкины часы.

— Я, э… — тайна в миллионный раз уязвила мою совесть, — боюсь их случайно повредить.

— Это правильно. Но если ты совсем не будешь их носить, дедушка с тем же успехом мог бы сдать их в секонд-хенд. Короче, моя презентация заканчивается в пять часов, так что встретимся здесь. Пообедаем где-нибудь в хорошем месте, а потом можно пойти в местный кинотеатр — если консьержка не ошиблась, там идут «Огненные колесницы». Ты пока выясни, где тут кинотеатр. Лайм-Регис еще меньше Мальверна. Если заблудишься, спроси дорогу в отель «Эскалибур». Как меч короля Артура. Джейсон? Ты меня слышишь?

* * *

Лайм-Регис был густо набит отдыхающими, как суп овощами. На улицах пахло гамбургерами, маслом для загара и жженым сахаром. Я запихал в карман джинсов засморканный носовой платок, чтобы отвести глаза карманникам, и пошел гулять по главной улице. Поглядел на плакаты в «Бутсе», а потом зашел в книжный магазин и купил летний выпуск «2000 год н. э.»[41] за 40 центов. Я скатал его в трубочку и сунул в задний карман. Я сосал мятные лепешки на случай, если вдруг встречу загорелую девушку и она под крики чаек отведет меня в покосившийся домик на дюнах, задернет занавески, притянет на кровать и научит целоваться. Мятные лепешки поначалу жесткие, как камушки, но потом распадаются в сахарную кашу. Я заглядывал в ювелирные лавки в поисках «Омеги Симастер», но, как обычно, безрезультатно. В последней ювелирной лавке продавец сказал мне, что лучше искать в антикварных магазинах. Я зашел в канцтовары и простоял целый век в трансе над россыпями идеальных блокнотов. Купил набор переводных букв и кассету TDK C-60, чтобы записывать лучшие песни, которые звучат в передаче «Топ 40» по первому каналу радио по воскресеньям. Ближе к гавани стали попадаться кучки модов, стаи рокеров, цепочки панков и даже отдельные теды.[42] Теды почти везде уже вымерли, но Лайм-Регис славится окаменелостями, которые попадаются в местном сланце. Здешняя лавка окаменелостей — просто отпад. Там продавались ракушки с крохотными красными лампочками внутри, но они стоили 4,75, а выбрасывать все деньги на один-единственный сувенир очень глупо. (Вместо этого я купил набор из 13 открыток с динозаврами. На каждой открытке свой динозавр, но если сложить открытки одну за другой в правильном порядке, получается панорама. Дуран лопнет от зависти.) В сувенирных лавках продавались надувные осьминоги, управляемые воздушные змеи, ведерки с совочками. И еще эти ручки. Если их перевернуть, цветная полоска съезжает вбок и открывается голая женщина с грудями как наконечники боеголовок. Полоска открывала женщину уже до пупка, и тут кто-то сказал:

— Ты будешь покупать или как?

Я сосредоточился на зрелище, которое вот-вот собиралось открыться.

— Эй, ты! Ты покупать будешь или так пришел? — хозяин лавки обращался ко мне. Когда его челюсти разевались и захлопывались, видно было, как во рту перекатывается комок жвачки. На нем была футболка с изображением гигантского члена на ножках, бегущего за чем-то вроде волосатой устрицы, тоже на ножках. Надпись гласила: «ЧТО-ТО С ЧЕМ-ТО». (Я до сих пор не понимаю, что все это должно было означать.) — Дрочить будешь в другом месте.

Я неловко сунул ручку обратно в подставку и выбежал, заливаясь жаркой краской стыда.

— Сопляк хренов! — крикнул он мне вслед. — Журнальчик себе купи!

* * *

Здешний зал игровых автоматов назывался «Исполнение мечты» и был вроде как врезан в склон холма, на котором располагался парк, прямо на берегу моря. Пухлые мрачные курящие мужчины играли в бега — в этой игре надо ставить настоящие деньги на пластмассовых лошадей, которые бегают по кругу. Ипподром закрыт пластиковым колпаком, чтобы игроки не могли жульничать с лошадьми. Пухлые мрачные курящие женщины играли в бинго в загончике, где мужчина в жакете с блестками выкрикивал номера и улыбался по-пчелиному. Аркадные игровые автоматы стояли в отдельном зале — там было потемнее, чтобы экраны светились ярче, и играла музыка Жан-Мишеля Жарра. Я поглазел на ребят, играющих в «Пакман», «Скрэмблер», «Фроггер» и «Большие гонки». «Астероиды» не работали. Была тут и новая игра, в которой надо сражаться с гигантскими робо-лошадьми из пятого эпизода «Звездных войн», но она стоила по 50 пенсов за раз. Я разменял фунтовую бумажку на монеты по 10 пенсов у неформала, сидящего на кассе и читающего «Керранг!»[43]

Монеты гремели у меня в кулаке, как волшебные пули.

Сначала «Вторжение из космоса». Метод Тейлора состоит в том, чтобы пробить выстрелами канал в стене укрытия и убить всех инопланетян из безопасной позиции. Это работало какое-то время, но потом инопланетянин торпедировал меня через мой собственный канал. Со мной такого еще ни разу не случалось. Моя стратегия оказалась пшиком, а я даже первый экран не успел очистить.

Я пошел к автомату с игрой в кун-фу. Я был МегаТором. Но МегаТор лишь скакал туда-сюда, словно калека под электротоком, а Рекс Рокстер делал из него отбивную. Автоматы с кун-фу никогда не станут популярными. Я ушиб собственный большой палец сильнее, чем Рекса Рокстера.

Я хотел поиграть в пневматический хоккей, это где пластиковый диск на воздушной подушке. По телевизору вечно показывают, как американские парни в него играют. Но для него нужен еще один человек. Так что я решил выиграть обратно деньги, потраченные на МегаТора, в «Каскаде Эльдорадо». В этой игре нужно катать десятипенсовые монеты по зеркальным ступенькам. Монеты балансируют на краю, и движущиеся стенки сталкивают их на ступеньку ниже; все монеты, которые свалились с этой ступеньки, уже твоя добыча. Сейчас я начну грести деньги лопатой.

Похоже, монеты у них приклеены. Я потерял 50 пенсов!

И тут я увидел эту потрясную девчонку.

* * *

Три девчонки вылезли из фотобудки после четырех ядерных вспышек. От «Каскада Эльдорадо» я видел шесть ног с тридцатью накрашенными ногтями. Они были похожи на «Ангелов Чарли»: одна темненькая (но почти без подбородка), одна соломенная блондинка (с двумя подбородками) и одна медно-веснушчатая. У брюнетки и у блондинки в руках были истекающие мороженым вафельные рожки. (Мороженое продавали с тележки прямо рядом с фотобудкой.) Две девчонки придвигали губы вплотную к щели, откуда должны были вылезти фотографии, и несмешно выкрикивали туда приказы типа «Давай! Шевелись!». Когда им это надоело, они залезли обратно в будку, разделили между собой наушники «Сони Уокмена» и принялись подпевать песне «Duran Duran» «Hungry like the wolf». Но рыженькая облизывала остроконечное фруктовое эскимо «Зум» и разглядывала плакат, на котором были изображены разные сорта мороженого с ценами.

Она была не такая потрясная, как Дон Мэдден, но я переместился к плакату с мороженым и тоже принялся его изучать. Магнитам не обязательно понимать, отчего к ним притягиваются предметы. От нее пахло теплым песком. Только оттого, что я стоял рядом с ней, у меня взъерошились волоски на руках.

Я вытащил рубаху из штанов, чтобы прикрыть стремительно растущий стояк.

— Это что, «Зум»? — Боже! Я заговорил с этой девушкой!

Она посмотрела на меня.

— Угу.

Я как будто взлетел на тысячу футов над землей.

— «Зумы» — лучше всего из того, что тут есть. Разве что ты любишь шоколадное.

— Ясно. Спасибо.

Я купил «Зум» у продавца, о котором не помню абсолютно ничего.

— Ты тоже отдыхающий? — теперь она заговорила со мной! — Или живешь тут?

— Отдыхающий.

— Мы из Блэкберна, — она кивнула на своих спутниц, которые меня еще не заметили. — А ты?

— Э… Лужок Черного Лебедя.

Я так трусил, что даже Висельник куда-то спрятался. Звучит парадоксально, но такое бывает.

— Чего-чего?

— Это деревня такая. В Вустершире.

— В Вустершире? Это где-то в середине карты, верно?

— Ага. Это самое скучное графство, поэтому никто не знает, где оно. А Блэкберн где-то на севере, да?

— Ага. Так что, Лужок Черного Лебедя славится черными лебедями?

— Нет, — что я могу сказать, чтобы поразить ее? — Там и белых-то лебедей нету.

— Значит, в Лужке Черного Лебедя вообще нет лебедей?

— Да. Это что-то вроде местной шутки.

— А. Очень смешно, правда?

— Спасибо.

Я вспотел сразу в пятидесяти местах.

— Здесь кульно, а?

— Угу, — я не знал, о чем говорить дальше. — Кульно.

— Ты собираешься есть свое мороженое или как?

Ледяной «Зум» прилип к пальцам. Я пытался содрать с него бумажную обертку, но она только расползалась клочками, как последняя сволочь.

— Тут нужна техника, — пальцы с рубиновыми ногтями забрали у меня «Зум» и содрали кончик обертки. Она сунула мороженое надорванным концом в рот и дунула. Обертка надулась, как воздушный шар, и мгновенно соскользнула. Мне казалось, что мой стояк сейчас взорвется и выкосит весь зал игровых автоматов «Исполнение мечты». Она уронила обертку на пол и вручила «Зум» мне.

— Это что, «Смэш Хитс»?[44] — она показала на «2000 г.н. э.», торчащий у меня из заднего кармана.

Я бы что угодно отдал, чтобы это был «Смэш Хитс».

* * *

— Наша Салли! — это подошла черноволосая девица без подбородка, и я тут же возненавидел ее до скончания века. — Ты никак уже начала закидывать сети?

(Соломенноволосая захихикала из будки, и я возненавидел и ее тоже.)

— Мы прям не успели с автобуса сойти. Так как зовут это?

Пришлось ответить.

— Джейсон.

— «Джееейсон»! — она изобразила великосветский акцент. — Скаж-жите пожалуйста! Себастьен играет в поло с Джейсоном на крокетной лужайке! Шарман! Джейсон тоже сосет «Зум», точно как Салли! Ах, как мило, совсем по-семейному! Так что, Джейсон, у тебя есть при себе резинки? Судя по темпам нашей Салли, они тебе понадобятся через полчаса!

Я трепыхался в поисках убийственного ответа, в котором не было бы запинательных слов. Все трепыхался и трепыхался.

— Или в таких школах, куда ходят Джейсоны, не учат биологии?

— Тебе во все нужно сунуть свой сальный шнобель, а? — огрызнулась Салли.

— Сэл, не лезь в бутылку! Я только спросила твоего нового дружка, известно ли ему, откуда берутся дети. Вдруг он предпочитает, славно сыграв в регби, подставлять попку префекту в душевой?

Девчонки смотрели на меня в ожидании: как этот парень будет защищаться?

«Зум» тек по моему запястью.

Салли сложила руки на груди и подалась бедрами вперед.

— Ума не приложу, как это Тим так долго терпел твою грязную жирную пасть, прежде чем тебя бросить.

Я превращался в невидимку и ничего не мог с этим поделать.

— Это я его бросила, к твоему сведению. И он хотя бы не лизался с Венди Ленч назавтра после того, как мы расстались!

— Это ложь, Мелани Пикетт, и ты это прекрасно знаешь!

— Под вешалкой для пальто, — почти выпевала Мелани Пикетт, — на вечеринке у Ширли Полбрук!

Фотобудка зажужжала.

Соломенноволосая захихикала.

— Кажется, наши фотографии готовы…

Мимо промаршировал батальон старушек из загончика для бинго. Я быстро затерялся среди них, пока девочки не успели заметить, и поспешил назад в гостиницу «Эскалибур». Мальчишки — сволочи, но по крайней мере предсказуемые. С девочками никогда не знаешь, что они думают. Они — с другой планеты.

* * *

Портье с высоченной прической передала мне сообщение: папин семинар затягивается, так что папа немного опоздает. В вестибюле сновали стажеры из «Гринландии», травя анекдоты и сравнивая конспекты заседаний. Я чувствовал себя как учительский сынок в школе, поэтому пошел наверх, в номер. Там пахло тюлевыми занавесками, тостами и средством для мытья унитазов. На стенах — нарциссы яичного цвета, а ковер — мешанина расплавленных цветов. По телику показывали только крикет, где ни одна из сторон никак не могла заработать хоть очко, и вестерн, где никого не убивали.

Я лег на кровать и стал читать «2000 год н. э.».

Но у меня не шли из головы те три девчонки. Девочки вообще и подружки в частности — пугающая тема. На уроках полового просвещения рассказывают только, откуда берутся дети и как сделать, чтоб их не было. А мне нужно знать, как превращать обычных девчонок вроде этой Салли из Блэкберна в подружек, с которыми можно лизаться и чтобы все нас видели. Не знаю, хочу ли я по правде иметь половое сношение, а детей уж точно не хочу. Они только ревут и какают. Но если у тебя нет подружки, это значит, что ты гомик, или полный лузер, или и то, и другое сразу.

Мелани Пикетт была в чем-то права. Эта тема для меня и вправду темный лес. И я даже не могу спросить кого-нибудь из ребят, потому что на первой же перемене это разнесется по всей школе. Значит — либо все все знают, но никто ничего не говорит, либо никто ничего не знает, а подружки вроде как… сами образуются.

Кто-то постучал в дверь.

* * *

— Джейсон, верно? — это был молодой парень в костюме с металлическим блеском и галстуке с узором «огурцы».

— Верно.

Он утрированным комическим жестом указал на свой бейджик с надписью «Супермаркеты „Гринландия“» и изобразил Джеймса Бонда:

— Меня зовут Лоулор… Дэнни Лоулор. Майк, твой папа… мой начальник, я забыл об этом упомянуть? — послал меня к тебе, сказать, что он дико извиняется, но освободится не скоро. Император неожиданно удостоил нас своим присутствием.

— Император?

— Крэйг Солт, повелитель всея «Гринландии». Только никому не говори, что я его так назвал. Крэйг Солт — начальник твоего папы. Так что все менеджеры должны уделить ему внимание в той манере, к которой он привык. Поэтому Майк предложил, чтобы мы с тобой сходили поискать, где здесь продается самая лучшая рыба с жареной картошкой.

— Сейчас?

— Ну, если у тебя не назначено свидание с какой-нибудь красоткой.

— Нет…

— Отлично! Мы доставим тебя обратно вовремя к началу «Огненных колесниц». Видишь, у меня везде осведомители. Минуточку, я только отцеплю этот дурацкий бейджик… я человек, а не самоклеющаяся пластиковая полоска с выбитыми буквами…

* * *

— Не высовывайся далеко! — Мы с Дэнни сидели, болтая ногами, на волнорезе и разглядывали плавающих внизу медуз. — Если сын и наследник Майкла Тейлора бухнется в соленую водичку, моя карьера утонет вместе с ним.

Солнечный свет на воде как сонная мишура.

— Если свалишься на сторону берега, то ничего, — я проделывал языком борозды в мягком мороженом. — Можно вскарабкаться на одну из рыбацких лодок. А вот если на сторону моря, то плохо. Затянет течением под воду.

— Лучше не будем проверять твою теорию на практике, — Дэнни закатал рукава рубашки.

— Мороженое очень вкусное, спасибо. Я еще никогда не видел, чтобы в нем были две шоколадные палочки сразу. Вы доплачивали?

— Нет. Мороженщик — мой земляк, из графства Корк. Земляк о земляке всегда позаботится. Вот это жизнь, а? Всегда бы так. Со стороны «Гринландии» просто садизм — проводить тренинги в таком месте.

— Что значит «садизм»?

— Беспричинная жестокость.

— Почему, — я заметил, что Дэнни нравится, когда я задаю вопросы, — почему этот волнорез называется «Кобб»? Это только в Лайм-Регисе так?

— Даже мои энциклопедические познания имеют предел, о юный Джейсон.

(Когда папе задают вопрос и он не знает ответа, он произносит десять предложений, чтобы убедить себя, что на самом деле — знает.)

На пляже хорошо воспитанные волны расстегивали и застегивали свои молнии. Мамы ополаскивали ноги детей из ведерок. Папы складывали шезлонги и выдавали указания.

— Дэнни, а вы кого-нибудь знаете в ИРА?

— Ты спрашиваешь, потому что я ирландец?

Я кивнул.

— Нет, Джейсон, не знаю. Прости, что разочаровал. Временная Ирландская республиканская армия базируется в основном в Северной Ирландии. Но у себя дома, в Корке, я живу в торфяной хижине, и за моим картофельным огородом присматривает лепрекон по имени Мик.

— Простите, я не хотел…

Дэнни поднял руку в знак мира.

— Познания в вопросах, связанных с Ирландией, — не слишком сильное место англичан. По правде сказать, мы дружелюбнейший народ. Просто иногда, бывает, постреляем друг в друга, вот и все.

Капли мороженого улитками ползли вниз по вафельному рожку.

Я даже не знаю, чего именно я не знаю.

— Ты погляди, какие классные змеи! Когда я был маленький, у нас таких не было! — Дэнни глазел на парящих в небе управляемых змеев со змеистыми ленточными хвостами. — Крутые, правда?

Нам пришлось щуриться, из-за солнца.

Хвосты рисовали красные закаляки на синем фоне и сами стирали их в полете.

— Ага, — согласился я. — Просто эпические.

* * *

— Каково работать с моим папой?

Мы сидели в «Капитане Шалопае», и официантка только что принесла нам рыбу с жареной картошкой. Дэнни откинулся назад, чтобы поднос уместился на столе.

— Майкл Тейлор. Дай подумать… У него хорошая репутация… Он справедливый, дотошный… не терпит дураков… Он замолвил за меня пару слов в нужные моменты, за что я ему буду вечно благодарен… Я ответил на твой вопрос?

— Угу, — я залил свою рыбу кетчупом из специальной кетчупницы в форме помидора. Странно слышать, как папу называют Майклом Тейлором. Вдоль набережной зажглись гирлянды прозрачных карамелек.

— Похоже, тебе нравится.

— Я обожаю рыбу с жареной картошкой. Спасибо.

— Платит твой папа, — себе Дэнни заказал креветки, хлеб и отдельно салат, чтобы построить сэндвич. — Не забудь его поблагодарить.

Он подозвал другую официантку и попросил банку «Севен-ап». Официантка тут же принесла ее и спросила, все ли нам нравится.

— О, все замечательно, — сказал Дэнни.

Она склонилась над Дэнни — так жмутся к горящему камину.

— А ваш брат что будет пить?

Дэнни подмигнул мне.

— «Танго», пожалуйста, — удовольствие, что меня приняли за брата Дэнни, не уменьшилось даже от того, что Висельник зажал слово «севен».

«Танго» мне принесла первая официантка.

— Отдыхать приехали, да?

— Бизнес, — Дэнни вдохнул в это скучное слово привкус тайны, — бизнес.

Вошли еще несколько посетителей, и официантки побежали их обслуживать.

Дэнни скорчил смешную рожу.

— Мы с тобой можем в цирке выступать — «два брата-акробата».

Из кухни «Капитана Шалопая» доносилось радостное шкворчание.

Заиграла песня «One Step Beyond» группы «Madness».

— А у вас есть, — я хотел сказать «девушка», но струсил, — братья и сестры?

— Это смотря каким методом подсчитывать, — Дэнни всегда старательно прожевывает, прежде чем ответить. — Я вырос в сиротском приюте.

Господи.

— Вроде приютов доктора Барнардо?

— Да, но мой был католический — нас гораздо активней кормили Иисусом. Впрочем, не настолько, чтобы травмировать на всю жизнь.

Я прожевал еду.

— Извините, пожалуйста.

— Не надо извинений, — Дэнни такие разговоры были явно не впервой. — Я же не стыжусь, с чего тогда тебе стыдиться?

— Значит, — мама или Джулия на этом месте переменили бы тему, — с вашими мамой и папой случилось что-то ужасное?

— Ничего с ними не случилось, кроме друг друга. Передай, пожалуйста, кетчуп. Они живут и здравствуют, насколько мне известно, только по отдельности. Меня отдавали в несколько семей под опеку, но эти эксперименты каждый раз плохо кончались. Я был, что называется, «чрезмерно живым ребенком». В конце концов государство согласилось, что мне лучше всего будет у братьев-иезуитов.

— Кто это такие?

— Иезуиты? Почтенный религиозный орден. Монахи.

— Монахи?!

— Настоящие живые монахи. Они управляли приютом. Конечно, мрачные ханжи без чувства юмора среди них тоже попадались, не без этого, но немало было и отличных учителей, ревностно преданных своему делу. Многие из нас потом поступили в университет и благополучно отучились на стипендию. Нас кормили, одевали и вообще заботились о нас. На Рождество приходил Санта-Клаус. В дни рождения нам устраивали праздники. Просто рай, если сравнивать с детством в трущобах Лимы, Бангладеша, Момбасы, любого из пятисот городов, которые я мог бы назвать. Мы научились соображать на ходу, заботиться о себе и знать, что определенные вещи нельзя принимать как должное. Все это очень полезные навыки для бизнеса. А какой смысл тащиться по жизни, стеная «О, я несчастный!»?

— А вам никогда не хотелось познакомиться со своими настоящими родителями?

— А ты, однако, не из тех, кто ходит вокруг да около, — Дэнни закинул руки за голову. — Родители. Ирландские законы на этот счет несколько туманны, но родня моей биологической матери живет в Слайго. Владеют шикарным отелем или чем-то вроде. Как-то раз, примерно в твоем теперешнем возрасте, я вбил себе в голову, что должен убежать и повидаться с матерью. Я добрался ровно до автовокзала в Лимерике.

— А там что случилось?

— Гром, молния, град, огонь с неба. Самая сильная буря за много лет. Автобус, на который я должен был пересесть, задержался, потому что рухнул мост. Когда солнце снова вышло на небо, ко мне вернулось чувство реальности. И я дунул обратно к иезуитам.

— Они вас наказали?

— Это был приют для сирот, а не концлагерь.

— И вы больше не пытались?..

— Ну… пока нет, — Дэнни поставил свою вилку на подушечку большого пальца и принялся ею балансировать. — Чего нам — сиротам, то есть — не хватает, так это фотографий людей, похожих на нас. И это чувство не проходит. Так что в один прекрасный день я доберусь до Слайго и попробую там пощелкать. С телеобъективом, если кишка окажется тонка подойти близко. Но эти большие жизненные… «вопросы»… они не терпят спешки. Дать вопросу правильно созреть — это самое важное, юный Джейсон. Хочешь бутерброд с креветками?

— Нет, спасибо, — пока он говорил, у меня созрело решение. — Вы поможете мне купить такой управляемый змей?

* * *

Стажеры «Гринландии» заполонили фойе гостиницы «Эскалибур». Они все сменили костюмы на брюки с рисунком-«елочкой» и мешковатые рубашки. Когда мы с Дэнни вошли, стажеры заухмылялись. Я знал, почему. Присматривать за сыном босса — работа для подлиз. Один стажер выкрикнул: «Даниель-спаниель!» и ухмыльнулся — у Росса Уилкокса точно такая ухмылка.

— Что, идете поглядеть на ночных птичек Дорсета?

— Уиггси, — парировал Дэнни, — ты пьяный идиот и аморальная личность, и еще ты плутуешь при игре в сквош. С тобой и на улице-то никто не рискнет показаться.

Парень явно пришел в восторг.

Дэнни посмотрел на меня:

— Хочешь поздороваться с молодыми «гринландцами»?

Вот это будет ад.

— Можно я лучше пойду наверх и подожду папу у нас в номере?

— Я тебя прекрасно понимаю. Я скажу ему, где ты, — Дэнни пожал мне руку, словно я был его коллегой. — Спасибо за компанию. Увидимся утром?

— Ага.

— Желаю приятно сходить в кино.

Я взял ключ и не стал ждать лифта, а помчался наверх по лестнице. В голове я прокручивал музыку Вангелиса к «Огненным колесницам», чтобы смыть Уиггси и «гринландцев». Кроме Дэнни. Дэнни классный.

* * *

На будильнике было 7.15, но папа все не шел. Согласно афише, «Огненные колесницы» начинались в 7.30. Я выучил наизусть дорогу в кинотеатр, чтобы произвести впечатление на папу. 7.25. Он придет. Он не забывает о назначенных встречах. Мы пропустим киножурнал и трейлеры новых фильмов, но контролерша с фонариком проводит нас на места. 7.28. Может, сходить вниз и напомнить ему? Я решил, что лучше не надо — вдруг мы разминемся. Тогда виноват буду исключительно я — тем, что нарушил установленный заранее план. 7.30. Придется поломать голову над тем, кто из персонажей кто, но все-таки фильм еще можно будет смотреть. В 7.35 папины шаги загрохотали по коридору. Сейчас он ворвется и воскликнет: «Так! Пошли!»

Шаги протопали мимо нашего номера. И не вернулись.

* * *

День постепенно гас, и яичные нарциссы на обоях превращались в окаменелости, приобретая шлаково-серый цвет. Я сидел в потемках. Ведьминский смех просачивался в комнату, и музыка, усиливаясь, лилась изо всех пабов Лайм-Региса. Сейчас вечер субботы — по телевизору наверняка идет что-нибудь интересное, но папа будет чувствовать себя более виноватым, если обнаружит меня в тишине. Интересно, что сейчас делает Салли из зала игровых автоматов. Ее кто-нибудь целует. Какой-нибудь парень гладит мягкую полоску голой кожи между джинсами и кофточкой. Парень, похожий на Гэри Дрейка, Нила Броза или Данкена Приста. Я плохо ее запомнил, так что начал составлять фоторобот. Я решил, что грудь у нее должна быть, как у Дебби Кромби. Волосы, шелковисто вьющиеся вокруг обнаженной шеи, — как у Кейт Элфрик. Лицо я пересадил от Дон Мэдден, не забыв про садистские глаза. Чуточку вздернутый нос мадам Кроммелинк. Губы цвета малины со сливками, как у Дебби Харри.

Салли, моя потерянная девочка-ассорти.

* * *

Если папа догадается, что я нарочно пытаюсь вызвать у него чувство вины, то не поведется на это. Так что после девяти я включил свет и принялся читать «Великое путешествие кроликов».[45] Я дошел до того места, где Лохмача приводят к генералу Зверобою. В окно бились ночные мотыльки. Насекомые ползли по стеклу, как конькобежцы по льду. В замке повернулся ключ, и в комнату ввалился папа.

— А, Джейсон, вот ты где.

Интересно, где мне еще быть? Я рискнул промолчать.

Он не заметил, что я дуюсь.

— «Огненные колесницы» придется отложить, — папа разговаривал слишком громко для небольшой комнаты. — Посреди моего семинара заявился Крэйг Солт.

— Дэнни Лоулор мне сказал.

— У Крэйга Солта яхта стоит в Пуле, так что он подъехал сюда, чтобы обратиться с речью к войскам. Боюсь, я не мог просто так взять и упорхнуть с тобой в кино.

— Понятно, — сказал я самым невыразительным голосом, позаимствованным у мамы.

— Вы с Дэнни поели, верно?

— Да.

— В мире бизнеса приходится приносить такие жертвы. Крэйг Солт везет нас, менеджеров, куда-то в район Чармута, так что, когда я вернусь, ты, скорее всего, уже будешь…

Тут его взгляд упал на мое приобретение, прислоненное к батарее.

— На что это ты потратился?

Папа всегда придирается к моим покупкам. Либо это оказывается дерьмо из Тайваня, либо я переплатил за вещь, которой попользуюсь только два раза. Даже если нет никакой проблемы, он ее придумает, как в тот раз, когда я купил наклейки «BMX» для велосипеда и папа устроил целый спектакль из заполнения бумаг для страховой компании — он, оказывается, теперь вынужден поменять графу «Описание транспортного средства». Это чудовищно нечестно. Я же не критикую то, как он тратит свои деньги.

— Это змей.

— Вижу… — папа уже вытащил змея из обертки. — Какой красавец! Это Дэнни тебе помогал выбирать?

— Да, — я не хотел радоваться тому, что папа доволен. — Немножко помог.

— Подумать только, ты купил себе змея! — папа принялся разглядывать каркас. — Слушай, давай завтра встанем на рассвете. И попробуем запустить его на пляже! Ты и я, и больше никого. Пока не выползут все эти отдыхающие и не займут каждый квадратный дюйм, а?

— Да, папа.

— На рассвете!

* * *

Я изо всех сил чистил зубы.

Папа и мама могут на меня злиться, язвить, пилить меня как хотят, но стоит мне показать хоть тень обиды, папа с мамой негодуют, как будто я пожираю младенцев. Я их за это ненавижу. Но я и себя ненавижу за то, что, в отличие от Джулии, не могу за себя постоять. Поэтому я ненавижу своих родителей за то, что из-за них ненавижу себя. Детям запрещают жаловаться на несправедливость, потому что все знают: дети постоянно на это жалуются. «Жизнь несправедлива, Джейсон, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше». Вот так. И вопрос решен. Значит, это ничего, если мама или папа нарушают свои обещания мне и все наши договоренности летят в унитаз? А почему?

Потому что жизнь несправедлива, Джейсон.

Тут я заметил папину электробритву в футляре.

Я ее вытащил — просто так. Она лежала в футляре плотно, как невключенный световой меч.

«Воткни ее в розетку, — шепнул Нерожденный Близнец из угла ванной комнаты. — Слабо тебе».

Бритва ожила, пронизав вибрацией весь мой скелет.

Папа меня убьет. Мне нельзя трогать его бритву — это настолько очевидно, что он никогда не говорил об этом. Но он даже не побеспокоился передать мне, чтобы я пошел на «Огненные колесницы» один. Бритва подползла поближе к пушку на моей верхней губе… ближе…

И укусила меня!

Я выдернул бритву из розетки.

О боже. Теперь у меня на верхней губе дурацкая пролысина.

«Что ты натворил?» — взвизгнул Глист.

Утром папа все увидит и, конечно, обо всем догадается. Единственный выход — сбрить весь пушок. Но ведь это папа тоже заметит?

Мне было нечего терять. Бритва щекоталась. На тройку по шкале от 1 до 10.

Было и немножко больно тоже. 1/4 по шкале от 1 до 10.

Я со страхом осмотрел результат. Лицо выглядело по-другому, но трудно было бы сказать, что именно изменилось.

Я провел указательным пальцем по верхней губе, где раньше был пушок.

Поразительная гладкость, как у сливок только что из холодильника.

Я случайно открыл кожух лезвия. Жесткая папина щетина и мой почти невидимый пух высыпались темным снегом на белый фаянс раковины.

* * *

Я лежал на животе, так что ребра на груди вдавились в спину.

Мне хотелось пить — надо встать, выпить стакан воды.

Я пошел и налил себе стакан воды. У воды в Лайм-Регисе вкус бумаги. Я не мог уснуть на боку. У меня раздувался мочевой пузырь.

Я долго мочился, думая при этом: нравился бы я девочкам больше, если бы у меня были шрамы? (Сейчас у меня только один крохотный шрамик на пальце, где меня укусила морская свинка Найджела, моего кузена, когда мне было девять лет. Хьюго, другой кузен, сказал мне, что морская свинка больна миксоматозом и теперь я умру в страшных мучениях, думая, что я кролик. Я ему поверил. Даже написал завещание. Шрам теперь почти не виден, но тогда из него била кровь, как вишневый лимонад из переболтанной банки.)

Я перевернулся на спину — теперь ребра со спины давили на грудь.

Мне стало жарко, и я снял пижамную рубаху.

Мне стало холодно, и я надел пижамную рубаху.

Сейчас зрители расходятся из кино после «Огненных колесниц». Контролерша ходит по рядам, собирая стаканчики от мороженого, обертки от жвачки и пустые пакетики из-под конфет в мусорный мешок. Салли из Блэкберна и ее новый приятель выходят на улицу, говоря друг другу, какой классный фильм, хотя они весь сеанс лизались и гладили друг друга в разных местах. Приятель Салли зовет ее на дискотеку. Салли отвечает: «Нет, пойдем к нам в трейлер. Все остальные еще не скоро вернутся».

Песня «One In Ten» группы «UB-40» сотрясала костяк отеля «Эскалибур».

Луна растворяла мне веки.

Время обратилось в кисель.

* * *

— Уууу, гребаный дребаный Солт, мать его в бога душу!

Папа рухнул на ковер.

Я притворился, что все равно сплю, по двум причинам: 1) я еще не был готов его простить; 2) он врезался в стены и мебель, как пьяный в комедийном фильме, источая алкогольные пары, и если он будет ругать меня за то, что я пользовался его бритвой, то лучше подождать с этим до завтрашнего утра. Дин Дуран прав. Видеть своего папу пьяным — та еще радость.

Папа добрался до ванной, двигаясь словно в невесомости. Я слышал, как он расстегивает молнию. Он попытался тихо помочиться в унитаз.

Струя забарабанила по полу ванной.

Прошла струистая секунда, и загрохо-булькало уже в толчок.

Папа мочился целых сорок три секунды (мой рекорд — пятьдесят две).

Он отмотал километры туалетной бумаги, чтобы вытереть лужу.

Потом включил душ и залез под него.

Прошло где-то с минуту, и вдруг послышался треск раздираемой ткани, десяток раз «пинг»-нуло что-то пластмассовое, что-то грохнулось, и папин голос произнес: «В бога душу мать!»

Я незаметно приоткрыл глаза и чуть не заорал от испуга.

Дверь ванной распахнулась сама собой. Папа стоял в тюрбане из мыльной пены, размахивая оторванной штангой душевой занавески. Он был голый, в чем мать родила, но там, где у меня «желудь и мешочек», у него болтался толстый кусок каната. Прямо висел!

Волосы у него в паху густые, как борода бизона. (У меня там всего девять волосков!)

Более омерзительного зрелища я в жизни не видел.

* * *

Спать, слыша папины хрип-храпения и харко-булькания, невозможно. Неудивительно, что у родителей разные спальни. Шок от увиденного начал проходить. Очень постепенно. Неужели в один прекрасный день я проснусь и обнаружу у себя между ног такую штуку? Ужасно думать, что я получился из сперматозоида, который четырнадцать лет назад вылетел из этого.

Может, и я когда-нибудь стану чьим-нибудь папой? Тогда в моей «штуке» тоже прячутся будущие люди? У меня никогда в жизни еще не было эякуляций, если не считать тех раз, когда мне снилась Дон Мэдден. Где та девушка, которая носит в себе вторую половину моего будущего ребенка где-то в глубине сложных петель и завитков? Что она сейчас делает? Как ее зовут?

Слишком много мыслей сразу.

Наверно, у папы завтра утром будет похмелье.

Сегодня утром.

Каковы шансы, что мы на рассвете пойдем на пляж запускать змея?

Большой жирный ноль.

* * *

— Ветер с юга, — папа вынужден был кричать, — он дует из Нормандии, через Ла-Манш, прямо в эти утесы, и алле-оп, вот тебе восходящий поток! Для змеев — лучше не придумать!

— Отлично! — тоже закричал я в ответ.

— Дыши глубже! Полезно от сенной лихорадки! В морском воздухе полно озона!

Он захапал бечевку от змея, так что я взял еще один теплый пончик с вареньем.

— Подкрепление морального духа в войсках?

Я улыбнулся в ответ. Классно вставать на рассвете! Рыжий сеттер гонял призрачных собак по кромке волн, плюхающихся брюхом о берег. Навозные кучи сланца сползали с утесов, стоящих вдали, в направлении Чармута. Мутные облака, словно веки, прикрывали восход, но сегодня было в тыщу раз ветреней, чем вчера, и куда лучше для запуска змея.

Папа что-то прокричал.

— Что?

— Змей! Фон сливается с облаками! И все вместе выглядит, как будто один дракон там летает! Какого красавца ты выбрал! Смотри, я научился делать двойную петлю! — такой улыбки я никогда не видел у папы на фотографиях. — Он царит в небе!

Он подобрался поближе, чтобы не так кричать.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, мой папа возил меня на залив Моркам, это рядом с Грейндж-овер-Сэндз, и мы там запускали змеев. В те времена делали их сами… Бамбук, бумага, бечевка, а хвост из крышечек от молочных бутылок…

— Ты мне, — Висельник не пропустил «покажешь», — меня научишь когда-нибудь?

— Конечно. Эй! А ты умеешь посылать телеграмму со змеем?

— Нет.

— Ага! Ну-ка подержи его…

Папа отдал мне бечевку и достал ручку из кармана куртки. Потом вытащил золотую бумажку из сигаретной пачки. Ему было не на что опереться, так что я встал рядом с ним на одно колено, словно сквайр, которого посвящают в рыцарское звание, и он разложил бумагу у меня на спине.

— Так какое послание мы отправим в небеса?

— «Мама и Джулия, жалко, что вас тут нет».

— Как скажешь, — папа надавливал ручкой, так что я чувствовал каждую букву спиной прямо через одежду. — Ну, вставай.

Папа обернул золотую бумажку вокруг бечевки змея, как проволочку, которой закручивают пакетик с сэндвичами.

— Повибрируй бечевкой. Вот так. Вверх-вниз.

Телеграмма поехала вверх по бечевке, вопреки тяготению. Скоро она скрылась из виду. Но я знал, что послание попадет куда надо.

* * *

— Lytoceras fimbriatum.

Я заморгал, глядя на папу и не понимая, что это он такое сказал. Мы отошли в сторону, чтобы не мешать одышливому владельцу лавки окаменелостей выволакивать наружу рекламную стойку.

— Lytoceras fimbriatum, — папа кивнул на спиральную окаменелость, которую я держал в руках. — Это латинское название. Семейство аммонитов. Их легко отличить по близко посаженным ребрам, между которыми время от времени попадаются очень толстые…

— Верно! — я разглядел крохотную этикетку на полке: — Ly-to-ce-ras…

— Fimbriatum. Подумать только, я не ошибся.

— А откуда ты знаешь про окаменелости и латинские названия?

— Мой папа был охотником за камнями. Он позволял мне вносить в каталог его находки. Но только если я как следует выучу их названия. Я, конечно, все перезабыл, но у папы был огромный Lytoceras. Вот название и застряло у меня в памяти.

— Что такое «охотник за камнями»?

— Геолог-любитель. Каждые выходные он под тем или иным предлогом отправлялся на охоту за окаменелостями. У него был маленький геологический молоточек — по-моему, он у меня до сих пор где-то валяется. Некоторые образцы, которые он привез с Кипра и из Индии, сейчас хранятся в Ланкастерском музее. Были там, когда я последний раз проверял.

— А я и не знал, — окаменелость легла в мои подставленные ковшиком ладони. — Они редкие?

— Не особенно. Хотя этот неплохой.

— А сколько ему лет?

— Сто пятьдесят миллионов, где-то так. Для аммонитов — практически молокосос. А хочешь, мы его для тебя купим?

— А можно?!

— Разве он тебе не нравится?

— Очень нравится!

— Значит, это будет твоя первая окаменелость. Сувенир, полезный в образовательном плане.

Спирали когда-нибудь кончаются? Или только становятся такими крохотными, что глаз не может их различить?

* * *

Чайки рылись в мусорных урнах рядом с «Капитаном Шалопаем». Я шел, не сводя глаз со своего аммонита, когда из ниоткуда высунулся локоть и от удара моя голова отлетела назад, как на петлях.

— Джейсон! — закричал папа. — Смотри, куда идешь!

Мой нос вибрировал болью, словно гонг. Я хотел чихнуть, но не мог.

Бегун потер локоть.

— Ничего, Майк, я выживу. Вертолет «Красного Креста» можно не вызывать.

— Крэйг! Боже милостивый!

— Да, вышел подзарядиться энергией. А этот электромобиль в человеческом образе, похоже, твой?

— Угадал с одного раза! Это Джейсон, мой младшенький.

Единственный Крэйг, которого знает папа, это Крэйг Солт. Загорелый мужчина вполне соответствовал тому, что я слышал о нем раньше.

— Если бы я был грузовиком, юноша, от тебя осталось бы мокрое место.

— Сюда грузовики не пускают, — из-за разбитого носа я трубил, как слоненок. — Это пешеходная дорожка.

— Джейсон! — Папа здесь и папа в лавке окаменелостей явно были двумя разными людьми. — Немедленно извинись перед мистером Солтом! Если бы он из-за тебя споткнулся, то мог бы получить серьезную травму.

«Пни этого козла в щиколотку хорошенько», — сказал Нерожденный Близнец.

— Извините меня, мистер Солт. — Козел.

— Я тебя прощаю, Джейсон, но тысячи на моем месте не простили бы. А что это у тебя? Никак мы окаменелости собираем? Можно? — Крэйг Солт без церемоний забрал у меня аммонит. — Неплохой трилобит. С одной стороны поврежден червями. Но неплохой.

— Это не трилобит. Это Ly-to… — Висельник перехватил «Lytoceras» на полуслове. — Это вроде аммонита, да, папа?

Папа прятал глаза.

— Джейсон, раз мистер Солт совершенно уверен…

— Мистер Солт абсолютно уверен! — Крэйг Солт плюхнул аммонит обратно мне в руки.

Папа только выдавил из себя жалкую улыбочку.

— Если тебе продали эту штуку не как трилобита, можешь подать на них в суд. Мы с Майком знаем неплохого адвоката, да, Майк? Ну что ж. Мне надо накрутить еще милю-другую до завтрака. Потом — обратно в Пул. Проверить, не потопили ли еще мои домашние яхту.

— Ух ты, у вас есть яхта, мистер Солт?

Он наверняка учуял мой сарказм, но сделать ничего не мог.

Я ответил невинным взглядом, сам удивляясь своей внезапной смелости.

— Всего лишь сорокафутовая! — ответил папа как заправский моряк (каковым он не является). — Крэйг, все стажеры вчера говорили, какая большая радость для них, что ты…

— А, да, Майк. Я же помнил, что еще что-то было. Но не стал обсуждать это вчера в присутствии наших вундеркиндов. Нам надо срочно поговорить по поводу Глостера. Я поглядел на результаты предыдущего квартала, и мне стало мучо депрессивно. Суиндон катится в толчок, насколько я могу судить.

— Совершенно верно, Крэйг. У меня есть несколько новых концепций внутримагазинных кампаний, которые помогут дать импульс…

— Импульс надо будет придать кое-чьим задницам — пинками. В среду я тебе позвоню.

— Жду с нетерпением, Крэйг. Я буду в оксфордском отделении.

— Я знаю, где находятся все мои зональные менеджеры. А ты, Джейсон, будь осторожен, а то кому-нибудь придется плохо. Возможно, и тебе. Майк, до среды.

Мы с папой глядели вслед Крэйгу Солту, который трусцой удалялся по набережной.

— А пойдем-ка мы с тобой заточим по сэндвичу с беконом! — папа изо всех сил выжимал из себя жизнерадостный тон, и получалось у него плохо.

Я не мог с ним разговаривать.

— Ты есть хочешь? — папа положил руку мне на плечо. — Джейсон?

Я отбил его руку и швырнул этот сраный «трилобит» в сраное море.

Почти.

* * *

— Ну вот, и пока я буду тонуть в накладных, инвентарных описях, списках рассылки и сложных характерах людей искусства, ты будешь разгуливать по Челтнему все утро, как лорд! — Мама повернула зеркало на себя и принялась подновлять губную помаду. — Везет некоторым, а?

— Угу.

В мамином «Датсуне Черри» пахнет мятными лепешками.

— Ты просто замечательно повеселишься! Так, Агнес сказала, что «Огненные колесницы» начинаются без двадцати пяти два, так что купи себе на обед сосиску с булочкой или что-нибудь в этом роде и приходи опять в галерею в… — мама посмотрела на часы, — в час пятнадцать.

— Хорошо.

Мы вылезли из «Датсуна».

— Доброе утро, Хелена! — мужчина с прической «ежиком» прошагал мимо нас туда, где фургон пристраивался к платформе для разгрузки. — Сегодня будет жаркий денек, по радио сказали.

— Давно пора, а то лета еще толком и не было. Алан, это мой сын Джейсон.

Алан поприветствовал меня кривой ухмылькой и шутливым салютом. Папе он не понравился бы.

— Джейсон, раз уж ты вроде как на каникулах… — мама достала из сумочки хрустящую пятифунтовую бумажку.

— Спасибо! — ума не приложу, что это они вдруг стали такие щедрые. — Это столько же, сколько папа мне дал в Лайм-Регисе!

— Ой, перепутала, хотела дать десятку…

Пятерка исчезла в сумочке, и вместо нее появилась десятка! Теперь у меня есть 28 фунтов 70 пенсов.

— Спасибо, мама!

Мне понадобится вся эта сумма, до последнего гроша.

* * *

— Антикварные магазины? — Женщина в туристическом информационном бюро принялась изучать мое лицо на случай, если потом станет известно об ограблении. — Зачем тебе антикварные магазины? Выгодней всего ловить хорошие вещи в благотворительных секонд-хендах.

— У моей мамы день рождения, — соврал я. — Она любит вазы.

— Подарок для мамы, значит? Как ей повезло с сыном!

— Э… — я занервничал, — спасибо.

— Какая счастливая мама! У меня тоже есть сын, такой же замечательный, — она взмахнула фотографией толстого младенца. — Этой фотографии двадцать шесть лет, но он все такой же милый! Правда, Пипс не всегда вспоминает про мой день рождения, но сердце у него золотое. А это самое главное. Папаша его был настоящий козел, хоть и неприятно такое говорить. Пипс его ненавидел так же, как и я. Мужчины!

Она сделала такое лицо, словно только что глотнула хлорки.

— Впрыснет свою дрянь, повернется на бок и захрапит. И все, спокойной ночи. Мужчины не растят сыновей, не кормят их своим молоком, не вытирают им попку, не пудрят тальком их, — она ворковала, но в глазах притаилась хищная птица, — улиточки. Отец всегда рано или поздно обратится против сына. Два петуха на одном дворе не уживутся. Но я выставила Пиппинова папашу, когда Пиппину было десять лет. Иветте было пятнадцать. Иветта говорит, что Пиппин уже взрослый и может сам о себе заботиться, но эта барышня забыла, кто тут мать, а кто дочь, с тех пор как заполучила свое обручальное кольцо, за которое плачено в рассрочку. Забыла, что только благодаря мне та маленькая Иезавель из Колуолла не запустила коготки в Пиппина. Не затащила его в свои сети. Иветта до сих пор приятельствует с этим козлом, — пузырясь от злости, женщина кивнула на дверь. — Со свиньей этой. Со сволочью. Со своим отцом. Кто еще мог ее надоумить? Чтобы она сунула свой длинный нос туда, где Пипс хранит наш маленький секретик. Матерям нужно иногда немножко взбодриться, миленький. Господь сотворил нас, матерей, но в этом мире нам не всегда легко приходится. Вот Пипс меня понимает. Он говорит: «Давай, мама, считать эти таблетки твоими. Это наш с тобой секрет, но если кто спросит, они твои». Он не так красиво говорит, как ты, миленький, но сердце у него — золото, двадцать четыре карата. И ты представь только, что Иветта сделала с нашим маленьким секретиком! Взяла заявилась без приглашения и спустила все в унитаз! Ох, как Пиппин ругался, когда пришел домой и узнал! До потолка прыгал от злости! Только и слышно было: «мой запас то, бля, мой запас сё, бля»! Никогда я не видела моего мальчика в таком состоянии! Он пошел к Иветте и, конечно, показал ей, как совать свой длинный нос не в свое дело!

Тут ее лицо затуманилось.

— Иветта позвала легавых! Заложила собственного брата! Он этого жабеныша, ейного мужа, и стукнул-то всего пару раз! Только вот потом начисто пропал. Уже сколько дней прошло, а от него ни слуху ни духу. Я только хочу, миленький, чтоб мой сынок мне позвонил. Просто чтоб я знала, что он жив, здоров и заботится о себе как следует. К нам все время приходят какие-то подозрительные типы, чуть дверь не выбили. И полиция ничуть не лучше. «Где оборудование, бля», да «Где деньги, бля», да «Где твой сын, старая сука». Хамы, и больше ничего. Но даже если бы Пипс мне и позвонил, я бы ни словечком его не выдала…

Я открыл рот, чтобы напомнить ей про антикварные магазины.

Она выдавила дрожащий вздох.

— Я бы скорее умерла…

— Так вы, э, простите, не могли бы вы дать мне карту Челтнема и пометить на ней антикварные магазины?

— Нет, миленький. Я тут не работаю. Спроси вон ту даму за прилавком.

* * *

Первый магазин антиквариата назывался «Джордж Пайнс». Он располагался далеко, на кольцевой дороге, зажатый между лавкой букмекера и магазином спиртных напитков. Челтнем считается мажорным городом, но и в мажорных городах есть сомнительные кварталы. По дороге надо перейти грохочущий ржавый пешеходный мост. «Джордж Пайнс» вовсе не был похож на типичный магазин антиквариата. Двери и окна забраны решетками. К запертой на замок двери скотчем приклеено объявление: «ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ 15 МИНУТ», но чернила стали совсем призрачные, и бумага поблекла. Другое объявление гласило: «Лучшие цены при ликвидации имений». Через мутное окно виднелись большие уродливые буфеты, какие стоят в домиках у бабушек и дедушек. Никаких часов, ни наручных, ни настенных.

«Джордж Пайнс» давно кончился.

Я пошел обратно и на мосту встретил этих двух парней. Моих лет, но в «мартенсах» с красными шнурками. На одном была футболка «Квадрофении», на другом — Королевских военно-воздушных сил. Парни грохотали в ногу, левой-правой, левой-правой. Смотреть парням в глаза значит заявить, что ты так же крут, как они. У меня при себе было целое состояние наличными, так что я смотрел вбок и вниз, на текущую под нами выхлопную реку грохочущих грузовиков и медленных цистерн с бензином. Два мода приближались, и я знал, что они не встанут один другому в затылок, чтобы пропустить меня. Пришлось протискиваться, изо всех сил прижимаясь к раскаленным от солнца перилам.

— Огоньку не найдется? — хрюкнул в мою сторону высокий.

Я сглотнул:

— У меня?

— Нет, бля, у принцессы Дианы.

— Нет, извините, — я покрепче вцепился в перила.

— Педик, — хрюкнул второй мод.

После атомной войны такие парни будут править всем, что останется. И это будет чистый ад.

* * *

Когда я нашел вторую антикварную лавку, время уже близилось к полудню. Арка вела на мощенную булыжником площадь под названием Хайтлодей-Мьюз. Вокруг Хайтлодей-Мьюз спиралью закручивались далекие вопли младенцев. Ветер раздувал кружевные занавески вокруг оконных ящиков с цветами. Обтекаемый черный «Порше» лежал в засаде, ожидая хозяина. Подсолнухи наблюдали за мной от нагретой стены. Вот вывеска: «Дом Джайлса». Ослепительный свет дня маскировал полутьмой внутренность лавки. Дверь подпирал обвислый пигмей с плакатом на шее: «ДА, ОТКРЫТО!» Внутри пахло коричневой бумагой и воском. Было прохладно, как на камнях в ручье. За мутными стеклами шкафчиков — медали, бокалы, сабли. Валлийский комод размером больше моей спальни скрывал из виду дальнюю четверть магазина. Отсюда начинался царапающий шум. Он развернулся и оказался радиотрансляцией матча по крикету.

Звук ножа о доску для резки.

Я заглянул за комод.

— Блин, если б я знала, что выйдет такая размазня, я бы купила вишни, — проворковала темноволосая американка.

(Она была вроде бы красивая, но слишком инопланетная, чтобы нравиться.) В липкой руке она держала красно-зеленый плод, по форме — как яйцо экзотической птицы.

— Вишни, это я понимаю. Бросил в рот, выплюнул косточку, прожевал, проглотил, финито. Никакого месива.

Первые в жизни слова, с которыми я обратился к настоящему живому человеку из Америки, были:

— А что это такое?

— Ты что, манго не знаешь?

— Нет, извините.

— Незачем извиняться. Ты англичанин! Вы все не отличаете нормальной еды от пенопласта, блин. Хочешь попробовать?

Нельзя брать конфеты у извращенцев в парках. Но экзотические фрукты у владелиц антикварных магазинов, наверно, можно.

— Да.

Женщина отрезала толстый ломтик, уронила его в стеклянную миску и воткнула сверху крохотную серебряную вилочку.

— Присядь, отдохни.

Я сел на стул с плетеным сиденьем и поднес миску ко рту.

Скользкий фрукт скользнул мне на язык.

Боже, манго — такая вкуснота… надушенные персики, ушибленные розы.

— Каков будет вердикт?

— Это совершенно…

Комментатор крикетного матча вдруг сорвался с цепи: «…все зрители на „Овале“ вскакивают на ноги! Ботэм зарабатывает очередную идеальную сотню очков! Джеффри Бойкотт бежит к нему, чтобы поздравить…»

— Ботэм? — женщина сразу насторожилась. — Это он про Иэна Ботэма, верно?

Я кивнул.

— Косматый, как Чубакка? Сломанный римский нос? Глаза варвара? Сама мужественность в белой крикетной форме?

— Да, я думаю, это он.

— О… — она скрестила руки на плоской груди, как Дева Мария. — Я бы по горящим угольям пошла…

Мы доели манго, слушая аплодисменты по радио.

— Так, — она тщательно вытерла руки влажным полотенцем и выключила радио. — Ты желаешь купить кровать с балдахином яковианского периода? Или в налоговые инспекторы теперь берут младших школьников?

— Э… Скажите пожалуйста, у вас есть «Омега Симастер»?

— «Омееега Сиимастер»? Это что, лодка?

— Нет, это наручные часы. Их перестали делать в пятьдесят восьмом году. Мне нужна модель, которая называется «Де Вилль».

— Увы, детка, Джайлс не занимается часами. Не хочет, чтобы клиенты носили нам часы обратно, если те вдруг остановятся.

— Ох.

Это всё. Больше в Челтнеме нет антикварных лавок.

Американка разглядывала меня.

— Но я, может быть, знаю одного специалиста, который занимается именно часами…

— Часами? Он тут, в Челтнеме?

— Нет, он базируется в Южном Кенсингтоне. Хочешь, я ему позвоню?

— А можно? У меня есть двадцать восемь фунтов семьдесят пять пенсов.

— Не раскрывай всех карт сразу, детка. Дай-ка я попробую найти его номер в этом борделе, который Джайлс именует кабинетом…

* * *

— Алло, Джок? Это Розамунда. Угу. Нет… нет, я тут играю в магазин. Джайлс упорхнул на свежий труп. Умерла какая-то герцогиня с большой загородной усадьбой. Или графиня. Или светлейшество. Я в них не разбираюсь — там, откуда я родом, королев сроду не водилось… во всяком случае, таких, которые одеваются, как будто их приговорили носить все модное… Что такое? Нет, Джайлс мне сказал, такое старинное название, где-то в Котсуолдах, типично английское… Брайдсхед — нет, это телесериал, правда? Прямо на языке вертится — Гульфик-на-Болоте, что-то такое… Да нет, Джок, я бы тебе обязательно сказала, только вот… Что? Да-да, я знаю, между вами нет секретов… Угу, Джайлс тебя тоже любит истинно братской любовью. Послушай, Джок. У меня тут в лавке молодой человек… Да-да, очень смешно, неудивительно, что лондонские старые пердуны тебя обожают… Этот молодой человек ищет «Омегу Симастер», — она кинула взгляд на меня, и я одними губами произнес «Де Вилль», — «Де Вилль»… Угу. Ты знаешь такую модель?

Пауза, преисполняющая надежд.

— В самом деле?

За миг до победы уже знаешь, что победил.

— Перед тобой лежит? Как удачно, что я позвонила! Угу… как новенькие? О, Джок, все лучше и лучше… Какое счастливое совпадение… Слушай, Джок, а в плане сиклей серебра… у нас тут бюджетная ситуация… угу… Да, Джок, я понимаю, если их перестали делать в пятидесятых, то теперь они редко попадаются, я понимаю… Да, я знаю, у тебя не благотворительное заведение… — Она ладонью изобразила неустанную трескотню сороки. — Если бы ты не плодился как кролик, стоит первой попавшейся крольчихе поманить тебя пушистым хвостиком, у тебя не было бы столько детей на волосок от голодной смерти. Назови мне самую низкую цену… Угу… Ну, я думаю, что… угу… Если он скажет, что да, я тебе перезвоню.

Телефонная трубка со щелчком легла на место.

— У него они есть? «Омега Симастер»?

— Угу, — Розамунда сочувственно поглядела на меня. — Если ты наскребешь 850 фунтов, он отправит тебе часы с курьером, как только банк проведет платеж по чеку.

Восемьсот пятьдесят фунтов?

— Еще манго, детка?

* * *

— Джейсон, я хочу прояснить для себя ситуацию. Ты разбил эти долбаные часы своего дедушки… совершенно случайно… в январе?

Я кивнул.

— И последние восемь месяцев бегал как ошпаренный, пытаясь найти замену?

Я кивнул.

— На деньги, какие доступны тринадцатилетнему мальчику?

Я кивнул.

— На велосипеде?

Я кивнул.

— А может, куда проще было бы просто сознаться? Мужественно перенести наказание и жить дальше?

— Родители меня убьют. Буквально.

— Да неужели? Убьют? Буквально? — Розамунда в картинном ужасе закрыла руками рот. — Убьют собственного сына? За какие-то поганые часы? Как же они ликвидировали твоих братьев и сестер, когда те что-нибудь ломали? Расчленяли их и спускали в сортир? А водопроводчики не жаловались, что кости засоряют сливную трубу?

— Ну, конечно, они не буквально меня убьют, но сойдут с ума от злости. Это, ну, я этого боюсь больше всего на свете.

— Угу. И как долго они будут сходить с ума? Пока ты топчешь эту землю? Двадцать лет? Без права помилования?

— Ну, не так долго, конечно…

— Угу. Восемь месяцев?

— Несколько дней, это уж точно.

— Что? Несколько дней? Блин, Джейсон.

— Больше. Наверняка неделю. И потом всю жизнь будут мне это припоминать.

— Угу. А сколько недель ты рассчитываешь пробыть в сей смертной оболочке?

— Я не… — Висельник перехватил «понимаю», — я не уловил.

— Ну, сколько недель в году?

— Пятьдесят две.

— Угу. А сколько лет ты проживешь?

— Не знаю. Семьдесят.

— Семьдесят пять лет, если не сведешь себя прежде времени в могилу беспокойством. О’кей. Пятьдесят два умножим на семьдесят пять… — Она стала нажимать на кнопки калькулятора. — Три тысячи девятьсот недель. Так. Значит, больше всего на свете ты боишься, что мама и папа будут дуться на тебя в течение одной — или двух, или трех — из этих почти четырех тысяч недель.

Розамунда надула щеки и с силой выдохнула.

— Давай поменяемся? Самый большой страх твоей жизни — на любой из моих. Хочешь, возьми два. Нет, десять. Хоть целую тачку. Пожалуйста!

От низко летящего «Торнадо» задрожали все стекла в Челтнеме.

— Вы не знаете моих родителей, — голос прозвучал как у капризного ребенка.

— Вопрос в том, знаешь ли их ты.

— Конечно, знаю. Мы живем в одном доме.

— О, Джейсон, ты разбиваешь мне сердце. Ты, блин, совершенно разбиваешь мне сердце, блин.

* * *

Выйдя с Хайтлодей-Мьюз, я понял, что забыл свою карту на столе у Розамунды, и вернулся. Синяя дверь позади письменного стола была открыта, и за ней оказался тесный маленький сортир. Розамунда с грохотом мочилась, распевая «Плыви, моя лодка, плыви» на иностранном языке. Я всегда думал, что женщины писают сидя, но Розамунда делала это стоя, подобрав юбку до задницы. Мой двоюродный брат Хьюго Лэм говорит, что в Америке продаются резиновые члены специально для феминисток. Может, у Розамунды такой. Ноги у нее были еще волосатей, чем у моего папы, а это, кажется, для женщины нетипично. Я отчаянно застеснялся, поэтому взял свою карту, тихо вышел и пошел назад к маминой галерее. Я зашел в булочную, купил сосиску в булке у недружелюбного булочника и сел ее есть в маленьком треугольном парке. Август уже кончался, и платаны стояли обтрепанные. В магазинах вывесили плакаты: «ГОТОВИМСЯ К ШКОЛЕ». Последние дни свободы тарахтят, как почти пустая жестянка «тик-таков».

До сегодняшнего дня я думал, что заменить дедушкину «Омегу» несложно, надо лишь найти такую же. Но теперь оказалось, что для этого нужны сотни фунтов. Я жевал сосиску и думал о том, как а) соврать, объясняя исчезновение часов, б) сделать так, чтобы виноват был не я, и в) придумать такую ложь, которая была бы неуязвимой для вопросов.

Невозможно.

Сосиски в булочке очень вкусные, когда только начинаешь их есть, но к тому времени, как сосиска заканчивается, она становится похожа вкусом на перченый свиной член. Если верить Джулии, то сосиски именно из этого и делают.

* * *

Магазин маминой подруги Ясмины Мортон-Буддит называется «La Boîte aux Mille Surprises». Он принадлежит Ясмине Мортон-Буддит, но управляют им мама с помощницей по имени Агнес. (Папа в шутку называет магазин «Ля Буэ», но на самом деле это произносится «ля буат» и означает «коробка».) «La Boîte aux Mille Surprises» — наполовину магазин, наполовину галерея. В той половине, где магазин, продают всякие вещи, которые обычно нельзя купить за пределами Лондона. Чернильные ручки из Парижа, шахматы из Исландии, атомные часы из Австрии, украшения из Югославии, маски из Бирмы. В задней комнате — галерея. Покупатели приезжают сюда со всей Англии, потому что Ясмина Мортон-Буддит знакома с художниками всего мира. Самая дорогая картина, которая сейчас висела в магазине, — художника Фолькера Ольденбурга. Он творит современную живопись в картофельном погребе в Западном Берлине. Я не очень понял, что было изображено на этой картине, которая называлась «Туннель № 9», но она стоила 1950 фунтов.

1950 фунтов — это 13 лет карманных денег.

— Джейсон, мы празднуем, — у Агнес напевный валлийский акцент, поэтому я не всегда уверен, что правильно ее понял. — Твоя мама только что продала картину.

— Здорово. Одну из этих, дорогих?

— Одну из самых-самых дорогих.

— Здравствуй, милый, — из галереи вышла мама. — Как провел утро?

— Э… — Висельник перехватил «прекрасно», — хорошо. Агнес говорит, что ты только что, — Висельник перехватил «продала», — что у тебя только что купили картину.

— А, да, он явно решил посорить деньгами.

— Хелена, — Агнес посерьезнела, — он ел у тебя из рук. Эта фраза про то, что автомобили теряют в цене, а произведения искусства только дорожают. Ты бы могла весь Глостер ему продать.

И тут я увидел эту потрясную девчонку.

* * *

Всем троим было, на мой взгляд, лет по шестнадцать. Явно из богатеньких. У одной приспешницы было противное лицо хорька и прыщи, которые не скрывала даже затейливо нанесенная косметика. Другую явно превратил из рыбы в пучеглазую губастую девицу какой-то волшебник, причем не слишком опытный. Зато главную в этой троице — она первой вошла в «La Boîte aux Mille Surprises» — можно было сразу ставить в рекламу шампуня. Эльфийские глаза, маленькие ушки, кремовая обтягивающая футболка, мини-юбка цвета лакрицы, леггинсы, словно нанесенные из распылителя на идеальные ноги, волосы цвета карамели — я отдал бы душу, чтобы в них зарыться. (Изгибы девичьего тела меня никогда так не ошарашивали.) Даже ее мохнатая сумка в виде подсолнуха словно пришла из другого мира, куда ничему некрасивому хода нет. Я не мог не глазеть на нее, поэтому ушел в крохотный кабинетик и сел там. Через минуту пришла мама — позвонить Ясмине Мортон-Буддит, и в торговом зале осталась одна Агнес. Линия моего взгляда проходила через приоткрытую дверь, меж двумя гигантскими свечами из Палермо и под янтарным абажуром из Польши. По чистой случайности ангельские бедра Эльфессы оказались на другом конце этой линии. Эльфесса стояла там, пока Агнес по настоянию Прыща и Трески снимала со стены китайский свиток. Выговор у них был мажорный, а голоса лошадиные. Я все гладил взглядом изгибы тела Эльфессы. Только поэтому я заметил, как ее рука на миг нырнула за витрину, схватила опаловые серьги и сунула в сумочку-подсолнух.

«Беда, крики, угрозы, полиция, — заскрипел Глист. — Тебя вызовут в суд давать показания, и ты будешь там запинаться на виду у всех. Ты точно уверен, что тебе не показалось?»

— Мам! — прошипел я.

* * *

Мама только один раз переспросила:

— Ты уверен?

Я кивнул. Мама обещала Ясмине перезвонить, повесила трубку и вытащила «Поляроид».

— Щелкнешь их, когда я скажу?

Я кивнул.

— Молодец.

Мама вышла в торговый зал и тихо заперла дверь. Агнес это заметила; воздух в магазине напрягся и сгустился, как перед дракой в школе. Эльфесса знаком показала своим приспешницам, что пора уходить.

Голос у нее звучал как медь.

— Дверь заперта!

— Мне известно, что дверь заперта. Я сама ее заперла только что.

— Ну раз заперли, так можете и отпереть?

— Видите ли, — мама позвенела ключами, — дело вот в чем. Некая воровка только что сунула к себе в сумочку пару ценных опаловых серег. Я, разумеется, обязана защищать свой товар. Воровка желает сбежать с краденым товаром. Налицо конфликт. Что бы вы сделали на моем месте?

Треска и Прыщ уже готовы были расплакаться.

— Продавщицам не стоит бросаться нелепыми обвинениями, — в голосе Эльфессы звучала угроза.

— А вы докажите, что они нелепые. Это же очень легко — нужно только вывернуть сумочку. Представьте себе, как глупо будет выглядеть продавщица, если серег там не окажется!

В течение одной ужасной секунды я думал, что Эльфесса каким-то образом сунула серьги на место.

— Я не позволю ни вам, ни кому другому рыться в моей сумке.

Эльфесса была крепким орешком. Эта битва еще могла повернуться и в ее пользу.

— А ваши родители знают, что вы воруете в магазинах? — спросила мама у Прыща и Трески. — Что они скажут после звонка из полиции?

От Прыща и Трески даже запахло виною.

— Мы собирались заплатить, — Эльфесса сделала первую ошибку.

— Заплатить за что? — коварно улыбнулась мама.

— Вы ничего не докажете, если не поймали нас на выходе из магазина! У моего отца отличные адвокаты.

— В самом деле? У меня тоже, — радостно ответила мама. — У меня есть два свидетеля, которые видели, как вы пытались покинуть магазин.

Эльфесса решительно подошла к маме — мне показалось, что она хочет ее ударить.

— ДАЙТЕ МНЕ КЛЮЧ ИЛИ ПОЖАЛЕЕТЕ!

— Неужели вы до сих пор не поняли, что я вас совершенно не боюсь? — Я и не знал, что мама может быть такой пуленепробиваемой.

— Пожалуйста, — на лице Прыща заблестели слезы, — ну пожалуйста, я…

— В таком случае, — отрезала Эльфесса, — представьте себе, что будет, если я сейчас возьму какую-нибудь из этих говенных статуэток и ею проломлю дорогу…

«Давай», — кивнула мне мама.

От вспышки все три девицы подпрыгнули.

Фотография с жужжанием выехала из «Поляроида». Я взял ее за уголок и помахал, чтобы высохла. Потом сделал еще один снимок для ровного счета.

— Что это он себе позволяет? — Эльфесса начала сдавать позиции.

— На следующей неделе я с этими фотографиями в паре с полицейским обойду все школы в городе. Начиная с Челтнемского колледжа для девочек.

Треска взвыла в отчаянии.

— Директрисы школ всегда идут навстречу в таких делах. Лучше изгнать одну-другую паршивую овцу, чем допустить, чтобы о твоей школе пошла дурная слава в газетах. Их можно понять.

— Офелия… — голос Прыща был тихим, как у котенка. — Ну давай просто…

— «Офелия»! — мама явно наслаждалась. — Какое красивое, редкое имя.

Эльфессе-Офелии отрезали все пути к отступлению.

— Или, — мама позвенела ключами, — вы сейчас вывернете сумочки и карманы и вернете мой товар. Скажете мне, как вас зовут, в каких школах вы учитесь и где живете. И номера телефонов. Да, у вас будут неприятности. Да, я сообщу в ваши школы. Но я не буду преследовать вас по суду и не впутаю в дело полицию.

Три девицы смотрели в пол.

— Но выбирать вы должны сейчас.

Никто не пошевелился.

— Как пожелаете. Агнес, позвони, пожалуйста, констеблю Мортону. Скажи ему, чтобы приготовил камеры для трех воровок.

Прыщ положила на прилавок тибетский амулет. Слезы струились по напудренным изрытым щекам.

— Я только первый раз…

— Советую тщательнее выбирать друзей.

Мама взглянула на Треску.

Треска дрожащими руками извлекла датское пресс-папье.

Мама повернулась к живой Офелии:

— Если не ошибаюсь, шекспировская Офелия очень плохо кончила?

* * *

— Ты просто потрясающе разобралась с этими девчонками!

Мы с мамой спешили вдоль Регентова пассажа, стараясь не опоздать на «Огненные колесницы».

— Подумать только! — Мамины туфли колотили по сверкающему мрамору: «Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!» — Безобидная старушка вроде меня — и «потрясающе» справилась с тремя балованными Поллианнами.

На самом деле мама была дико довольна.

— Джейсон, это ты их первым заметил. Старина Орлиный Глаз. Будь я шерифом, выплатила бы тебе награду.

— Попкорн и «Севен-ап», если можно.

— Пожалуй, это я могу обещать.

Каждый человек — змеиное гнездо потребностей. Смутный голод, острый голод, голод как бездонная бочка, голод по мимолетной удаче, голод по вещам, которые можно взять в руки, и потребность в вещах, которые не ухватишь руками. Об этом знают рекламщики. Знают магазины. Особенно в торговых пассажах. Магазины оглушают. У нас есть то, что вам надо! У нас есть то, что вам надо! У нас есть то, что вам надо! Но, спеша по Регентову пассажу, я понял, что есть еще одна потребность — настолько на виду, что ее обычно не замечают. Надо, чтобы мама и ребенок друг другу нравились. Это не любовь, я про другое. Надо, чтобы они друг другу нравились.

* * *

— Замечательно, — мама вздохнула и полезла за солнечными очками.

Очередь на «Огненные колесницы» вилась по ступенькам кинотеатра и дальше по улице, мимо восьми или десяти лавок. Сеанс начинался через тринадцать минут. Впереди нас было девяносто или сто человек. Дети, в основном компаниями по двое-трое-четверо. Несколько пенсионеров. Несколько парочек. Единственным мальчиком, стоящим в очереди с мамой, был я. О, если б только это не так бросалось в глаза!

— Джейсон, так ты все-таки хочешь в туалет?

Стоящий впереди жирный козел с обвисшими веками оглянулся на нас и ухмыльнулся.

— Нет! — почти огрызнулся я.

(Какое счастье, что в Челтнеме никто меня не знает. Два года назад Росс Уилкокс и Гэри Дрейк заметили Флойда Чейсли с мамой у мальвернского кинотеатра в очереди на «Девушку Грегори». Они до сих пор смешивают его с дерьмом.)

— Не смей со мной так разговаривать! Я сказала, чтобы ты сходил в магазине!

Хорошее настроение хрупко, как яичная скорлупа.

— Да не хочу я!

Большой автобус пророкотал мимо, придав воздуху вкус карандашей.

— Если тебе стыдно показаться со мной на людях, так и скажи! — Мама и Джулия иногда попадают в яблочко, которое я до тех пор даже и не замечал. — Мы сбережем друг другу время и нервы.

— Нет! — дело не в том, что мне «стыдно». Ну, в каком-то смысле да. Но не потому, что это — моя мама, а просто потому, что она — мама. Теперь мне стало стыдно, что мне стыдно. — Нет.

Плохое настроение хрупко, как кирпичи.

Стоящий впереди жирный козел с обвисшими веками впитывал каждое слово.

Я уныло снял джемпер и завязал его рукава на талии. Очередь прошаркала немного вперед, и мы оказались у витрины туристического агентства. Там за столом сидела девушка одних лет с Джулией. От нехватки солнечных лучей ее лицо стало бледным и прыщавым. Вот что бывает с теми, кто недостаточно хорошо учится. На окне был прилеплен плакат: «Выиграйте самый памятный отпуск в своей жизни!» Восторженная мама, кормилец семьи — папа, гламурная кошечка — старшая сестра и всклокоченный брат выстроились на фоне Улуру, Тадж-Махала, флоридского Диснейленда.

— Мама, а следующим летом мы опять куда-нибудь поедем всей семьей?

— Поживем — увидим.

Мне не было видно выражения маминых глаз из-за темных очков.

— Что увидим? — подначил меня Нерожденный Близнец.

— Год еще надо прожить. Джулия собиралась поехать на этот, «Еврорэйл», или как его там.

— «Интеррэйл».

— Но ты ведь собирался со своими школьными друзьями покататься на лыжах? Джулия прекрасно провела время в Германии, когда ездила по обмену.

(Мама не заметила, что я больше не популярен.)

— Ульрика Визгунья и Ганс-Распускай Руки не показались мне чрезмерно приятными людьми.

— Джейсон, я уверена, что твоя сестра немного преувеличила.

— А может, мы втроем куда-нибудь поедем, ты, я и папа? Мне понравилось в Лайм-Регисе.

— Я не знаю… — мама вздохнула, — я не знаю, будет ли у нас с папой полегче с отпусками в следующем году. Давай посмотрим ближе к делу.

— Но у Дина Дурана мама работает в доме престарелых, а папа — почтальон, и у них всегда получается…

— Значит, мистеру и миссис Дуран повезло, — этот тон мама использует, чтобы дать понять, что ты говоришь слишком громко, — но не любая работа предоставляет такую гибкость.

— Но…

— Хватит!

* * *

Вышел управляющий кинотеатром. Он решает, кто попадет внутрь, а кому скажут «идите лучше сразу домой». Спасенные и отверженные. Он шевелит губами, рождая числа, и идет по тротуару медленно, словно гроб несет. Перо чернильной ручки царапает по клипборду. Там, где он проходит, люди в очереди облегченно ухмыляются и начинают озираться, чтобы поглазеть на отверженных. Спасенные — самодовольные сволочи. Им уготовано место в многоцветном царстве, в темноте. Для них, даже для сидящих на неудобных местах слишком близко к экрану, будет крутиться проектор, показывая «Огненные колесницы». Между управляющим и нами осталось двадцать человек. Ну, пожалуйста, пройди еще несколько шагов по мостовой, всего несколько шагов, ну давай, всего пару шагов…

Пожалуйста…


Глист

Изо рта Росса Уилкокса воняло, как из мешка с падалью.

— Джейсон Тейлор ходит в кино с мамочкой!

Только что Марк Бэдбери говорил со мной о том, как выиграть в «Пакман». И вдруг это. Момент, когда еще можно отрицать, упущен.

— Мы тя видели! В Челтнеме! Ты стоял в очереди с мамочкой!

Человеческий поток и само время в коридоре замерли.

Я заулыбался — идиотская попытка приуменьшить серьезность атаки.

— Чо ты лыбишься, глист сальный? Небось лапал свою мамку на заднем ряду? — Уилкокс сильно дернул меня за галстук. Просто так. — И язык ей засовывал, а?

Он щелкнул меня по носу. Просто так.

— Тейлор! — Гэри Дрейк всегда охотится в паре со своим двоюродным братом. — Как это гадко!

Нил Броз смотрел на меня, как смотрят на пса, которого ведут к ветеринару усыплять. С жалостью, но и с презрением — за то, что докатился до такой слабости.

— Небось целовались, да с язычком, а? — Энт Литтл — новый слуга Уилкокса.

Уэйн Нэшенд тоже его слуга, только со стажем.

— Небось он и палец ей засовывал!

Зрители единогласно проголосовали ухмылками.

— Чего ты молчишь? — Уилкокс имеет обыкновение зажимать кончик языка меж зубов. (Того самого языка, что знает на вкус каждую щелочку тела Дон Мэдден.) — И-и-или т-т-ты н-н-не м-м-можешь н-н-ничего сказать, п-п-пидорский заика?

Вражеское войско ударило в незащищенный фланг. На месте моего ответа распростерлась зияющая яма.

— Росс! — прошипел Даррен Крум. — Фланаган идет!

Уилкокс со всех сил наступил мне на ногу, вдавливая ботинок, словно тушил сигарету.

— Гнилодрочный заикательный мамочку-лапающий жопоглист!

Мимо пронесся мистер Фланаган, замдиректора, и стал загонять класс 3ГЛ в кабинет географии. Уилкокс, Энт Литтл и Уэйн Нэшенд удалились, но моя популярность корчилась, издыхая, в пыли. Марк Бэдбери разбирал домашнее задание с Колином Поулом. Я не стал ни к кому подходить — знал, что никто не захочет со мной разговаривать. Я только и мог, что пялиться в окно и ждать, пока мистер Инкберроу закруглится.

Золотые листья в тумане тускнеют, а красные коричневеют.

* * *

Сдвоенная математика — это девяносто минут тоски даже в лучший день, а сегодня был худший из худших. О, если б я только не выпросил у мамы поход на «Огненные колесницы». Если б только я пошел один и сам за себя заплатил!

Хотя Уилкокс и так нашел бы к чему прицепиться. Он меня ненавидит. Собаки ненавидят лис. Нацисты — евреев. Ненависти не нужны «почему». «Кто» или даже «что» — вполне достаточно. Именно об этом я думал, когда мистер Инкберроу грохнул по моей парте деревянным метром. Я вскочил и треснулся коленной чашечкой о край стола. Очевидно, я снова отключился посреди урока.

— Тейлор, тебе нужно помочь сосредоточиться?

— Э… не знаю, сэр.

— Небольшая дуэль тебя взбодрит. Ты против Пайка.

Я мысленно застонал. «Дуэль» — это когда ученик А решает пример на левой стороне доски, а ученик Б — тот же самый пример на правой. Клайв Пайк — математический гений класса 3ГЛ, так что я был заведомо обречен. От этого класс еще больше веселился. Не успели мы записать уравнение на доске, как у меня сломался мел.

Полкласса захихикало, в том числе несколько девчонок.

— Вот же лузер, — пробормотал Леон Катлер.

Одно дело, когда Росс Уилкокс изводит тебя при всех. Росс Уилкокс в этой четверти многих изводит. Но если мистер Посредственность вроде Леона Катлера вякает на тебя и ему плевать, что ты это слышишь — твоя репутация лежит в руинах. Блин.

— На старт! — закричал мистер Инкберроу у меня за спиной. — Внимание! Марш!

Мел в руке Клайва Пайка элегантно защелкал.

Мне не суждено было решить это уравнение, и оно об этом знало. Мне даже невдомек, зачем на свете существуют уравнения.

— Сэр! — воскликнул Гэри Дрейк. — Тейлор подглядывает за Пайком! Это неспортивно, сэр, правда же?

— Я не п… — Висельник перехватил «подглядывал». — Это неправда!

Мистер Инкберроу только протер очки носовым платком.

Тасмин Мэррелл рискнула нагло захихикать:

— Ай-яй-яй, Тейлор!

Тасмин Мэррелл! Девчонка, блин.

— Гэри Дрейк, какое у тебя обостренное чувство справедливости, — заметил мистер Инкберроу. — Тебе стоит пойти работать в правоохранительные органы.

— Спасибо, сэр! Возможно, я так и сделаю.

Я только начал рисовать робкие закорючки, а Клайв Пайк уже отошел от доски.

Мистер Инкберроу выдержал паузу.

— Отлично, Пайк. Садитесь.

Мое решение умерло на второй строке иксов, игреков и квадратов.

В классе послышались сдавленные смешки.

— Тихо, 3КМ! Нет ничего смешного в том, что я потратил неделю своей жизни на обучение вас квадратным уравнениям, а в итоге получил это… убожество. Все откройте учебники на восемнадцатой странице. Тейлор, садитесь. Посмотрим, разделяют ли ваши соученики ваше прискорбное неведение.

— Чмо, — прошипел Гэри Дрейк, когда я перешагнул через ногу, которую он специально выставил, чтобы я споткнулся. — Глист.

Карл Норрест не сказал ни слова, когда я вернулся за нашу парту. Он знает, каково мне сейчас. Но я понимал, что это лишь начало. Я выучил наизусть новое расписание и помнил, что ждет нас на третьем и четвертом уроке.

* * *

В этот день мистер Карвер, наш постоянный учитель физкультуры, повез команду пятого класса по регби в Мальвернский колледж для мальчиков, так что практикант по фамилии Макнамара вел уроки один. Это неплохая новость: Карвер, заметив, что кого-то из учеников травят, обычно присоединяется к гонителям. Как тогда в душевой после зимнего футбола, когда Карвер сидел на гимнастическом козле и орал: «Ну-ка, Флойд Чейсли, снимай штаны! Или у тебя что-нибудь растет не оттуда?» или «Все прижались спиной к стене, парни! Бест Руссо идет!» Конечно, мы в большинстве своем ржали, будто ничего смешнее сроду не слышали.

Мрачная сторона новости заключалась в том, что наш класс (3КМ) ходит на физкультуру с классом Росса Уилкокса (3ГЛ), а мистер Макнамара не сумеет приструнить класс мальчиков, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Или моя.

В раздевалке пахнет подмышками и землей. Раздевалка делится на зоны. Зона чотких пацанов — дальше всего от двери. Зона прокаженных — у самой двери. Все остальные располагаются посередине. Я обычно тоже, но сегодня все крючки посередине исчезли. Штатные прокаженные — Карл Норрест, Флойд Чейсли и Бест Руссо — потеснились, давая мне место, словно я один из них. Гэри Дрейк, Нил Броз, Уилкокс и его приспешники были заняты игрой — пытались осалить друг друга по заду полотенцами, так что я быстро переоделся и выбежал в холодное утро. Мистер Макнамара сделал с нами разминку, а потом велел бегать по кругу. Я очень тщательно рассчитывал темп так, чтобы клика Уилкокса все время оказывалась на противоположной стороне беговой дорожки.

Осень уже начала портиться, отдавала тлением и туманом. Поле за школьным стадионом было цвета подгорелого блинчика. Следующее — как вода, в которой моют кисти из-под акварели. Мальвернские холмы осень просто украла. Гилберт Свинъярд говорит, что нашу школу и тюрьму Мэйз планировал один и тот же архитектор. Тюрьма Мэйз — в Северной Ирландии, там в прошлом году умер после голодовки Бобби Сэндс из ИРА.

В такие дни, как сегодня, я верю Свинъярду.

* * *

— Думаете, вы годитесь в центрфорварды «Ливерпуля»? Манчестерского университета? Сборной Англии? — Мистер Макнамара в спортивном костюме, черно-оранжевом, как форма футбольного клуба «Вулверхэмптон Уондерерс», расхаживал туда-сюда. — Думаете, что сдюжите? Что кишка у вас не тонка?

Его шевелюра, похожая на перманент Кевина Кигана, подпрыгивала.

— Да что вы вообще знаете! Только поглядеть на вас! Хотите знать, чему меня научили в Университете Лафборо? Хотите или не хотите, а я вам скажу! Успех в спорте — и в жизни, парни, и в жизни тоже! — дается потением! Потение и успех, — тут Даррен Крум громоподобно пернул, — равняются успеху и потению! Так что сегодня на поле, парни, покажите мне, как вы потеете! Я хочу видеть триста процентов потения! Мы не будем миндальничать с выбором команд! 3КМ против 3ГЛ! Мозги против мускулов! Настоящие мужчины — вперед, педики — в середину, калеки — в защиту, а психи — на ворота! Это такая… не шутка! Двигайте костями!

Он подул в свисток.

— Вперед, ребята, шевелитесь!

Может быть, саботаж планировали заранее, а может, просто так получилось. Кто попал в прокаженные, того не посвящают в планы. Но очень скоро я понял, что ребята из 3КМ и 3ГЛ играют как попало — то за свою команду, то против. Пол Уайт из 3ГЛ издалека запулил мяч в собственные ворота. Гэвин Коули зрелищно отпасовал в неправильную сторону. Когда Росс Уилкокс сделал фол Освальду Уайру (из его собственной команды) в нашей зоне штрафных ударов, Нил Броз (из нашей команды) перехватил мяч и забил гол. Макнамара не мог не видеть, что ученики наглеют. Может, просто не хотел на своем первом самостоятельном уроке поднимать серьезный шум.

И тут начались фолы.

Уэйн Нэшенд и Кристофер Твайфорд прыгнули на плечи Карлу Норресту. Тот вскрикнул и рухнул под тяжестью.

— Сэр! — закричал Уэйн Нэшенд, первым вскочивший на ноги. — Норрест мне подножку подставил! Красная карточка, сэр!

Макнамара взглянул на затоптанного, грязного Карла Норреста.

— Шевелитесь, парни!

Я провел всю игру достаточно близко к мячу, чтобы не получить нахлобучку, но достаточно далеко, чтобы не было необходимости до него дотрагиваться. Я услышал топот за спиной, но не успел повернуться, как меня сбили с ног приемом регби. Мое лицо вдавили в грязь.

— Жри досыта! — Росс Уилкокс, кто же еще.

— Глисты любят землю! — Гэри Дрейк, никакого сомнения.

Я пытался перевернуться, но они сидели у меня на спине.

— Эй! — Макнамара засвистел. — Вы там!

Они слезли с меня. Я встал на ноги, трепеща, как истинная жертва.

Росс Уилкокс ударил себя в грудь.

— Я, сэр?

— Вы оба! — Макнамара, топая, подошел к нам. (Все давно бросили футбол и глазели на новую забаву.) — Вы что, сдурели? Мы во что, по-вашему, играем?

— Я согласен, сэр, подкат немножко опоздал, — Гэри Дрейк улыбался.

— Мяч был на другом конце поля!

— Я думал, мяч у него! Честное слово! Я без очков слеп, как летучая мышь, — сказал Росс Уилкокс.

(Он вообще не носит очков.)

— И вы сбили этого мальчика с ног приемом регби?

— Я думал, мы играем в регби, сэр.

(Зрители захихикали.)

— О, да никак у нас юморист завелся?

— Нет, сэр! Теперь я вспомнил, что мы играем в футбол. Но когда я делал подкат, я думал, что мы играем в регби.

— Я тоже, — Гэри Дрейк принялся бежать на месте, как Спорт-Билли. — Мы полны соревновательного духа, сэр. Начисто забыли. Потение равняется успеху.

— Ясно! Ну-ка бегом до моста, вы двое, чтоб освежить память!

— Это он нас заставил, сэр! — Росс Уилкокс показал пальцем на Даррена Крума. — Если вы не накажете и его тоже, главный зачинщик выйдет сухим из воды.

Тупица Даррен Крум осклабился в ответ.

— Все трое! — мистер Макнамара опять проявил неопытность. — До моста и обратно! Марш! А вы, все остальные, — кто вам сказал, что матч уже кончился? Ну-ка, шевелитесь!

* * *

Мост, о котором шла речь, — это пешеходный мостик, соединяющий дальний конец школьного стадиона с проселочной дорогой, ведущей в Аптон-на-Северне. «Бегом до моста и обратно» — стандартное наказание из арсенала мистера Карвера. Весь маршрут хорошо просматривается, так что учителю видно, если наказанные халтурят. Мистер Макнамара снова принялся судить матч и не заметил, как Гэри Дрейк, Росс Уилкокс и Даррен Крум добежали до моста и, вместо того чтобы повернуть обратно, пробежали по нему и пропали из виду.

Отлично! Прогулять урок — достаточно серьезное нарушение, чтобы виновного послали к мистеру Никсону. Если вмешается директор, мучители забудут про меня до завтра.

Без Гэри Дрейка и Росса Уилкокса некому стало руководить саботажем, и мы доиграли вполне нормально. 3ГЛ забил шесть голов, а 3КМ — четыре.

Мистер Макнамара вспомнил про трех мальчишек, отправленных до моста и обратно, когда мы уже счищали грязь с бутс у сараев для спортинвентаря.

— Куда делись эти чертовы клоуны?

Я держал рот на замке.

* * *

— Где вас носило, чертовы клоуны?

От вернувшихся Уилкокса, Дрейка и Крума разило табаком и мятными конфетами. Все трое в деланой растерянности взглянули на мистера Макнамару, потом друг на друга.

— Мы бегали к мосту, сэр. Как вы сами сказали.

— Вас не было сорок пять минут!

— Двадцать туда, сэр, и двадцать обратно, — объяснил Росс Уилкокс.

— Вы что думаете, я идиот?

— Конечно, нет, сэр! — с болью в голосе воскликнул Росс Уилкокс. — Вы учитель физкультуры.

— И еще вы учились в Университете Лафборо, — добавил Гэри Дрейк. — «Безусловно, лучшем спортивном учебном заведении Англии!»

— Вы даже не подозреваете, как сильно влипли! — От гнева у мистера Макнамары заблестели глаза и потемнело лицо. — Вам не разрешается покидать территорию школы без разрешения, как вам в голову взбредет.

— Но, сэр, вы же сами нам велели, — очень удивленно сказал Гэри Дрейк.

— Ничего подобного!

— Вы велели нам добежать до моста и обратно. Вот мы и добежали до моста через Северн. Там, в Аптоне. Как вы сказали.

— В Аптоне? Вы бегали к реке?! В Аптон?! — у мистера Макнамары встали перед глазами шапки местных газет: «УЧИТЕЛЬ-ПРАКТИКАНТ ПОСЫЛАЕТ ТРЕХ МАЛЬЧИКОВ НА СМЕРТЬ В ВОЛНАХ РЕКИ». — Я имел в виду пешеходный мостик, болваны! У теннисных кортов! Зачем бы я стал посылать вас в Аптон? Тем более без надзора?

Росс Уилкокс смотрел на него совершенно серьезно.

— Потение равняется успеху, сэр.

* * *

Мистер Макнамара решил удовольствоваться ничьей при условии, что за ним останется последнее слово.

— У вас, парни, куча неприятностей, и самая большая из них — это я!

Когда он удалился в клетушку мистера Карвера, Росс Уилкокс и Гэри Дрейк принялись шептаться с основными и нормальными пацанами. Через минуту Уилкокс скомандовал: «И-раз, и-два, и-три, и-четыре!», и все, кроме нас, прокаженных, грянули на мотив «Тело Джона Брауна»:

Мистер Макнамара любит в жопу давать,
Мистер Макнамара любит в жопу давать,
Мистер Макнамара любит в жопу давать,
И другим засунуть тоже не дурак!
Слава, слава Макнамаааааре!
Ему засунул мистер Кааарвер!
Ему засунул его паааапа!
А он засунет и тебе! Тебе! Тебе!

К третьему куплету песня стала громче. Наверно, каждый из ребят думал: «Если не присоединюсь, стану следующим Джейсоном Тейлором». А может, у толпы просто есть своя отдельная воля, подавляющая попытки ей противостоять. Может, стадное чувство — самое древнее, идет еще с тех пор, как человечество жило в пещерах. Толпе нужна кровь для подпитки.

Дверь раздевалки с лязгом распахнулась.

Песня тут же притворилась, что ее никогда не было.

Дверь отлетела от резинового стопора на стене и ударила мистера Макнамару по лицу.

Когда сорок с лишним парней нервно пытаются подавить смех, все равно выходит очень громко.

— Я назвал бы вас стадом свиней, но это оскорбление для животных! — завизжал мистер Макнамара.

— Ооооооо! — эхом отозвались стены.

Бывает ярость пугающая, а бывает — смешная.

Мне было жалко мистера Макнамару. В каком-то смысле он — это я.

— Кто из вас… — он проглотил слова, которые могли стоить ему работы, — негодяев, рискнет спеть то же самое мне в лицо? Прямо сейчас?

Долгая насмешливая тишина.

— Ну же! Давайте. Спойте. СПОЙТЕ! — этот вопль, должно быть, разодрал ему горло. В вопле, конечно, был гнев, но я уловил и отчаяние. Еще сорок лет такого. Мистер Макнамара обшарил своих мучителей яростным взглядом в поисках новой стратегии.

— Ты!

К моему дикому ужасу, «ты» был я.

Должно быть, Макнамара узнал во мне ученика, затоптанного в грязь. И решил, что я охотней заложу других.

— Имена!

Дьявол обратил на меня восемьдесят глаз, и я отпрянул.

Есть железное правило: «Ты не должен называть чужие имена, если от этого у людей будут неприятности. Даже если они того заслуживают».

Макнамара сложил руки на груди:

— Я жду!

Голос у меня был как у крохотного паучка:

— Я не видел, сэр.

— Я сказал, назвать имена! — Макнамара сжал кулаки, и руки у него подергивались. Он явно на грани и вот-вот сорвется и заедет мне. Но тут из комнаты выкачали весь свет, как при солнечном затмении.

В дверях материализовался мистер Никсон, директор школы.

* * *

— Мистер Макнамара, этот ученик — ваш основной нарушитель дисциплины, ваш главный подозреваемый или недостаточно активный информатор?

(Через десять секунд либо из меня сделают котлету, либо я получу относительное помилование.)

— Он, — мистер Макнамара сглотнул с усилием, подозревая, что его учительская карьера может кончиться через несколько минут, — говорит, что он «не видел», господин директор.

— Нет худших слепцов, чем нежелающие видеть, мистер Макнамара, — мистер Никсон сделал несколько шагов вперед, заложив руки за спину. Мальчишки попятились, прижимаясь к скамьям. — Минуту назад я говорил по телефону с коллегой из Дройтвича. Я был вынужден извиниться перед ним и прервать разговор. Кто скажет, почему?

Все присутствующие, включая мистера Макнамару, не отрывали глаз от грязного пола. Мистер Никсон умеет испепелять одним взглядом.

— Мне пришлось закончить разговор из-за инфантильного ора, доносящегося отсюда. Из-за него я буквально не слышал собственных мыслей. Так. Меня не интересует, кто зачинщик. Меня не заботит, кто орал, кто мурлыкал себе под нос и кто хранил молчание. Меня заботит, что мистер Макнамара, гость в нашей школе, будет вполне справедливо рассказывать своим коллегам, что я руковожу зоопарком из хулиганов. За этот ущерб моей репутации я накажу вас всех.

Мистер Никсон вздернул подбородок на четверть дюйма. Мы отпрянули.

— «Это не я, мистер Никсон! Я не подпевал! Будет несправедливо, если вы меня накажете!»

Он оглядел нас, ища согласных, но таких дураков у нас нет.

— Видите ли, мне платят безумные деньги не за установление справедливости. Мне платят безумные деньги за поддержание определенных стандартов. Стандартов, которые вы, — он сплел пальцы рук и тошнотворно захрустел суставами, — только что втоптали в грязь. В более просвещенном веке я бы задал вам хорошую взбучку, чтобы научить правилам приличия. Но поскольку законодатели отобрали у нас этот инструмент, мне придется найти другие, более трудоемкие методы.

У двери мистер Никсон обернулся:

— В старом спортзале. В четверть первого. Опоздавшие получат наказание на неделю. Неявившиеся будут исключены. Это всё.

* * *

В этом учебном году прежние школьные обеды сменились едой из «кафетерия». Над дверью столовой повесили вывеску: «Кафетерий „Риц“ от „Качественной кухни плюс“», хотя уксусная вонь и чад бьют по носу уже в раздевалке. Еще на вывеске нарисована свинья в поварском колпаке, с улыбкой несущая блюдо сосисок. В меню — жареная картошка, фасоль в томате, гамбургеры, сосиски и яичница. На сладкое дают мороженое с консервированными грушами или мороженое с консервированными персиками. В качестве питья предлагают выдохшуюся пепси, тошнотворный оранжад и тепловатую воду. На прошлой неделе Клайв Пайк обнаружил в гамбургере половину многоножки. Она еще извивалась. Хуже того — вторую половину он так и не нашел.

Я встал в очередь и заметил, что все поглядывают на меня. Двое первоклассников изо всех сил старались не смеяться. Все уже знали, что сегодняшний день проходит под девизом «Достань Тейлора». Даже буфетчицы наблюдали за мной из-за блестящих прилавков. Что-то тут не так. Я узнал, что именно, лишь когда взял свой поднос и сел за стол прокаженных рядом с Дином Дураном.

— Э… Джейс, кто-то прилепил наклейки тебе на спину.

Я снял блейзер, и смех сотряс «Кафетерий „Риц“. Мне на спину прилепили десять наклеек. На каждой было написано „Глист“ — все разными ручками и разным почерком. Я едва удержался, чтобы не вскочить и не выбежать вон. Это лишь доставило бы мучителям дополнительную радость. К тому времени, как волны смеха улеглись, я отодрал наклейки и изорвал их под столом на мелкие кусочки.

— Не обращай внимания на этих дебилов, — сказал Дин Дуран. Кусок жареной картошки ударил его по щеке.

— Очень смешно! — закричал он в том направлении, откуда прилетела картошка.

— Да, мы тоже так думаем, — крикнул в ответ Энт Литтл от стола Уилкокса. Еще три или четыре куска полетели в нас. Тут в столовую вошла мисс Ронксвуд, и обстрел прекратился.

— Эй, ты слыхал? — В отличие от меня Дин Дуран умеет не обращать внимания на всякое.

Я уныло сцарапывал с вилки присохшие волокна.

— Что такое?

— Да Дебби Кромби.

— Что с ней такое?

— Ну, она всего только взяла да и залетела.

— Куда залетела?

— Ну залетела, блин! Беременная она, — прошипел Дин.

— Беременная? Дебби Кромби? У нее будет ребенок?

— Не ори! Похоже на то. У Трейси Свинъярд лучшая подружка — секретарша в аптонской клинике. Они позавчера ходили бухать в „Черный лебедь“. После кружечки-пятой она велела Трейси поклясться жизнью, что та никому ничего, и рассказала ей. Трейси Свинъярд рассказала моей сестре. А Келли рассказала мне сегодня за завтраком. Велела мне поклясться могилой нашей бабушки, что я никому не буду передавать.

(Могила Дурановой бабушки усеяна обломками нарушенных клятв.)

— А кто отец?

— Ну, тут не нужно быть Шерлоком Холмсом. Дебби Кромби ни с кем не гуляла после Тома Юэна, верно?

— Но ведь Тома убили еще в июне.

— Да, но он приезжал в отпуск в апреле, верно? Должно быть, тогда и запустил в нее головастиков.

— Так значит, папа ребенка Дебби Кромби умер еще до его рождения?

— Жалость какая, да? Айзек Пай сказал, что на ее месте сделал бы аборт, но мамка Дон Мэдден сказала, что аборт — это убийство. Как бы там ни было, Дебби Кромби сказала доктору, что оставит ребенка в любом случае. Келли думает, что, наверно, Юэны будут помогать. В каком-то смысле продолжение Тома. Наверно.

Жизнь иногда играет над людьми совсем не смешные шутки.

„Такой смехотищи я в жизни не слыхал“, — заявил Нерожденный Близнец.

Я наскоро проглотил яичницу с жареной картошкой, чтобы успеть в старый спортзал к 12.15.

* * *

Школьный комплекс построен в основном за последние тридцать лет, но часть его составляет старинная школа еще Викторианской эпохи. Старый спортзал — как раз там. Им почти не пользуются. Когда ветер сильный, с крыши сдувает черепицу. В январе прошлого года одна пролетела в нескольких дюймах от головы Люси Снидс, но пока еще никого не убило. Впрочем, один первоклассник и правда умер в старом спортзале. Его затравили, и он повесился на собственном галстуке. Под потолком, где крепится канат. Пит Редмарли клянется, что видел, как этот парень там висел — три года назад, в грозу, еще не совсем мертвый. Голова у него болталась, потому что шея была сломана, а ноги дергались на высоте двадцати футов над землей. Он был бледный как мел, если не считать красного рубца — борозды от галстука. Но его глаза следили за Питом Редмарли. Ноги Пита с тех пор не было в старом спортзале. Ни единого разу.

В общем, наш класс и 3ГЛ собрались во внутреннем дворе. Я упал на хвост Кристоферу Твайфорду, Нилу Брозу и Дэвиду Окриджу — они обсуждали „Грязного Гарри“. Этот фильм в субботу показывали по телевизору. Там есть сцена, где Клинт Иствуд не знает, осталась ли у него в револьвере пуля, чтобы застрелить злодея.

— Да, то была эпическая сцена, — вставил я в разговор.

Кристофер Твайфорд и Дэвид Окридж наградили меня взглядами, означавшими: „Кому не насрать на твое мнение?“

— Тейлор, никто уже давно не говорит „эпический“, — сказал Нил Броз.

* * *

По внутреннему двору шли мистер Никсон, мистер Кемпси и мисс Глинч. Сейчас нам дадут хорошенькую нахлобучку. В зале были расставлены стулья, аккуратными рядами, как на экзамене. 3КМ сел слева, 3ГЛ справа.

— Есть ли здесь люди, которые считают, что они тут быть не должны? — начал мистер Никсон. С тем же успехом он мог бы спросить: „Есть ли здесь люди, желающие прострелить себе коленные чашечки?“ Никто не клюнул. Мисс Глинч заговорила, обращаясь в основном к 3ГЛ:

— Вы подвели своих учителей, вы подвели свою школу, а самое главное, вы подвели самих себя…

После этого мистер Кемпси занялся нами.

— Я преподаю двадцать шесть лет и не помню, чтобы мне было так стыдно. Вы вели себя как банда хулиганов…

Нас песочили до 12.30.

Мутные окна вырезали прямоугольники туманной мрачной мглы.

Тоска — именно такого цвета.

— Вы останетесь на местах до часу дня, пока не прозвенит звонок, — объявил мистер Никсон. — Вы не будете двигаться. Вы не будете разговаривать. „Но, сэр! Что, если мне понадобится в туалет?“ В этом случае позорьтесь, как вы стремились опозорить моего сотрудника. После звонка сходите за тряпкой. Это наказание будет повторяться в каждый обеденный перерыв в течение всей недели.

(Никто не осмелился застонать.)

— „Но, сэр! Каков смысл этого наказания неподвижностью?“ Смысл в том, что в моей школе не место травле нескольких человек — или даже одного человека — всей толпой.

На этом месте директор ушел. Мистер Кемпси и мисс Глинч сели проверять тетради. Тишину нарушали только скрип их ручек, бурчание в животах учеников, жужжание мух, бьющихся в лампах дневного света, и крики свободных ребят вдалеке. Секундная стрелка враждебных часов дрожала, дрожала, дрожала, дрожала. Вполне возможно, именно эти часы — последнее, что видел перед смертью повесившийся ученик.

Из-за наказания Росс Уилкокс до конца недели не сможет доставать меня в обеденный перерыв. Любой нормальный парень нервничал бы, если бы из-за него два класса наказали на неделю. Может, мистер Никсон рассчитывает, что мы сами накажем главарей? Я украдкой взглянул на Росса Уилкокса.

Росс Уилкокс, должно быть, глядел на меня. Он победоносно показал мне „викторию“ и выговорил одними губами: „Глист“.

* * *

— „У меня рог! — возмутился Хрюша“.[46]

Черт, дальше подряд два слова на „с“.

— „Дайте… — Я в отчаянии прибег к „методу спотыкания“, когда произносишь запинательную букву (в данном случае „с“) и вроде как спотыкаешься об нее и переваливаешься в следующий слог, — с-с-слово с-с-сказать“.

Я, весь в поту, глянул на мистера Монка, нашего практиканта по английскому. Мисс Липпетс никогда не заставляет меня читать вслух, но она ушла в учительскую. Очевидно, не сообщив мистеру Монку о нашей договоренности.

— Хорошо, — устало и терпеливо сказал мистер Монк. — Продолжай.

— „На вершине горы рог не с-с-считается, — с-с-сказал Джек. — Так что заткнись. — У м-меня в руках рог! — Надо туда зеленых веток положить, — с-с-сказал Морис. — Их кладут для дыма! — Рог у м-меня! — Джек в ярости обернулся: — А ну заткнись! — Хрюша увял. Ральф взял у него рог и обвел всех взглядом. — Кто-то должен сп…“

О черт! Теперь я не могу выговорить „п“ в середине слова. Обычно у меня проблемы только с первым звуком.

— Э…

— „Специально“, — подсказал мистер Монк, удивленный, что ученик первого по порядку класса не может прочитать такое простое слово. Я сообразил, что раз мистер Монк уже произнес нужное слово, его можно теперь не повторять, даже если мистер Монк этого ожидает.

— Благодарю, сэр. „…с-с-следить за костром. В любой день может прийти корабль, — он повел рукой вдоль тугой струны горизонта, — и, если у нас всегда будет сигнал, нас заметят и с-с-спасут“.

(Висельник позволил мне сказать „сигнал“, как боксер-чемпион забавы ради иногда пропускает пару ударов новичка.)

— „И потом. Нам нужно еще одно правило. Где рог, там и собрание. И все равно — внизу это или наверху. С этим все с-с-с…“

Теперь скрыть мое запинание уже не удастся. Висельник знал, что близок к решающей победе. Чтобы произнести „согласились“, я вынужден был прибегнуть к методу „продавливания“. Стараться выдавить из себя нужное слово — это последнее отчаянное средство, потому что лицо при этом кривится,