Полузабытая песня любви (fb2)

Полузабытая песня любви [litres] (пер. Тарасов)   (скачать) - Кэтрин Уэбб

Кэтрин Уэбб
Полузабытая песня любви

Посвящается Пи

Katherine Webb

A HALF FORGOTTEN SONG

Copyright © 2012 by Katherine Webb

First published by Orion Books Ltd, London

All rights reserved

© М. Тарасов, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА ®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)


1

Ветер был таким сильным, что она почувствовала, как он вытаскивает ее из мира сновидений в явь и она разрывается между реальным и призрачным, настолько ярким, что грань между сном и явью стала зыбкой, а затем окончательно исчезла. Ветер сотрясал дом, гудел в трубе, бился в окна, гнул деревья. Но еще громче грохотало море – огромные волны набегали на каменистый берег и разбивались о скалы у подножия утеса. Казалось, земля громко стонет под ногами и стон этот заставляет дрожать все тело.

Она дремала, сидя в кресле у затухающего очага, – слишком старая и уставшая, чтобы подняться наверх, в спальню, и лечь в кровать. Шторм распахнул кухонное окно и принялся хлопать им с такой силой, что каждый удар грозил стать последним: рама давно сгнила, и ее удерживал на месте лишь сложенный несколько раз листок бумаги. Грохот разбудил ее, но она не хотела просыпаться и цеплялась за остатки сна, несмотря на холодный ночной воздух, который проникал через окно и подступал к ногам, словно морской прилив. И все-таки придется встать и закрыть окно, иначе рама совсем развалится. Женщина открыла глаза – в сером свете сумерек предстали очертания комнаты. За окном в темном небе луна то и дело исчезала в пролетающих облаках.

Поеживаясь, она прошла на кухню, к открывшемуся окну, стекла которого уже были с налетом соли. Ноги болели и плохо слушались. После сна в кресле спина онемела, стала как деревянная, суставы не хотели работать, приходилось их заставлять. Проникающие в дом порывы ветра трепали волосы, тело бросало в дрожь; она закрыла глаза и глубоко вдохнула холодный воздух: запах моря был такой родной, такой знакомый. Это был запах всего, к чему она привыкла, – запах ее дома, ее тюрьмы, ее собственный запах. Она открыла глаза и выдохнула.

Селеста стояла там, на утесе, лицом к морю, спиной к дому. В лунном свете она была словно отлита из серебра. Море бушевало, волны, вздымаясь, с шумом разбивались о скалы. Мелкие брызги впивались в лицо – колючие, почти едкие. Как сюда попала Селеста? Столько лет прошло с тех пор, как она исчезла… Однако это была она, вне всяких сомнений. Высокая фигура, гибкая спина, роскошные бедра, руки, раскинутые навстречу шторму. Мне нравятся прикосновения ветра.Казалось, ее шепот с характерным выговором долетел сквозь окно. Длинные волосы и длинное бесформенное платье, подол которого треплет ветер. Ткань облепила тело, обрисовывая контуры ног, талии и плеч. В памяти внезапно возник образ мужчины, рисующего Селесту: он то и дело отрывает взгляд от бумаги, чтобы посмотреть лишний раз на модель. Она зажмурилась. Воспоминание показалось одновременно сладостным и невыносимым.

Когда она вновь открыла глаза, то обнаружила, что все еще сидит в кресле, окно по-прежнему хлопает и сквозняк гуляет по комнате. Значит, она так и не вставала? Не подходила к окну и не видела Селесту? Она уже не понимала, где сон, где явь, что было и чего не было. Ее сердце сильно забилось при мысли, что Селеста вернулась и узнала наконец, что произошло тогда и кто всему виной. Ее лицо, холодные и злые глаза промелькнули перед мысленным взором старухи, которая вдруг увидела все и поняла. «Предчувствие», – произнес ей на ухо голос матери. Она так явственно его услышала, кожей ощутив дыхание Валентины, что даже оглянулась, не стои́т ли мать позади. В углах комнаты сгустились тени. Казалось, оттуда на нее кто-то смотрит. Мать не раз говорила, что обладает особым даром, признаки которого пыталась обнаружить и у дочери. Жадно цеплялась за любой намек, указывающий на то, что дочь тоже обладает внутренним зрением. Возможно, в конечном счете именно на это и уповала Валентина, уже тогда знавшая, что грядет перемена. Неотвратимая, как судьба. И вот, после стольких лет, перемена близка. Кто-то должен появиться. Страх сомкнул вокруг нее свои тяжелые руки.


Стояло раннее утро. Солнечный свет лился сквозь высокие окна галереи, отражаясь от пола, слепил глаза. Лето заканчивалось, но сегодня солнце еще грело и предвещало прекрасную погоду на весь день. Однако, когда Зак открыл входную дверь, с улицы потянуло холодом, словно из каменного подвала, чего не было еще неделю назад. В воздухе появился запах сырости, свидетельствующий о приближении осени. Зак глубоко вдохнул и подставил лицо солнечным лучам. Осень. Новая пора, конец счастливому отпуску, который он себе устроил и которым так наслаждался, притворяясь, будто он продлится вечно. Сегодня был последний день, Элис уезжала. Зак оглядел улицу, посмотрел направо и налево. Было восемь часов утра, и в переулке, где находилась галерея, еще не появился ни один прохожий. Галерея Гилкриста располагалась в узком боковом проезде, всего в сотне ярдов от Грейт-Палтни-стрит, главной магистрали Бата [1]. «Достаточно близко, чтобы мое заведение легко было найти, – подумал он, – и чтобы можно было заметить вывеску, проходя по торговой улице. А вывеска действительно хорошо видна из переулка – он проверял. Увы, людей, гуляющих по Грейт-Палтни-стрит и глядящих по сторонам, еще не было. Что ж, время для покупателей слишком раннее», – успокоил он самого себя. Опрятно одетые люди, торопливо идущие по главной улице сплошным потоком, были похожи на клерков, направляющихся на работу. Он видел их с того места, где стоял. Приглушенные звуки шагов доносились до него как будто из тоннеля, сквозь неподвижный воздух, резкие черные тени и слепящие солнечные блики. Они, казалось, усиливали тишину за дверью галереи, делая ее звенящей, печальной. Галерея, напомнил он самому себе, не должна зависеть от футбольных болельщиков или праздно шатающейся публики, заходящей во все места на своем пути. Галерея существует для людей, которым она нужна и которые ищут именно ее. Он вздохнул и вошел в дом.

Здание, где до него был ювелирный магазин, он взял в аренду четыре года назад. Во время ремонта под прилавком и за плинтусами обнаруживались звенья и застежки от цепочек, а также обрывки золотой и серебряной проволоки. Однажды он даже нашел драгоценный камень, завалившийся в зазор между стеной и полкой. Когда Зак снимал ее, камень упал на его ботинок, издав негромкий звук. Маленький, сверкающий, он вполне мог оказаться алмазом чистой воды. Зак воспринял находку как хороший знак и оставил ее себе. Впрочем, позднее ему пришло в голову, что камень стал его проклятием. Пожалуй, следовало разыскать ювелира и отдать ему эту драгоценность. Освещение в галерее было превосходным. Дом стоял на склоне небольшого холма и имел огромные окна, обращенные на юго-восток. Утренние солнечные лучи падали на пол, а не на стены, где висели картины, которым они могли повредить. Даже в ненастные дни внутри было светло. И достаточно просторно, чтобы посетитель мог отступить назад и полюбоваться большими картинами с должного расстояния.

Не то чтобы больших картин в данный момент было много. Неделей раньше он наконец продал пейзаж Уотермана. Этот современный живописец проходил в категории местных художников. Картина провисела долго, и Ник Уотерман забеспокоился, не выцветут ли краски. Так что продажа состоялась как раз вовремя, чтобы не дать этому парню перевезти всю свою коллекцию в какое-нибудь другое место. «Всю свою коллекцию», – мысленно усмехнулся Зак. Три пейзажа Бата, где город был виден на горизонте с различных точек окружающих его холмов, и немного сентиментальная пляжная сцена с девушкой, выгуливающей рыжего, почти красного, сеттера. Только цвет собаки заставил его взять эту картину. Сказочный цвет меди казался пламенем жизни, которое оживляло достаточно скучную композицию. Деньги, вырученные за картину, разделенные поровну между галереей и художником, дали Заку возможность заплатить налог на машину и получить право снова сесть за руль. Как раз вовремя. Он смог вывозить Элис на природу, устраивать традиционные однодневные экскурсии. Они побывали в пещерах Чеддар, съездили в Лонглит [2], устроили пикник в Сейвернейкском лесу [3]. Зак медленно повернулся и посмотрел на то, что еще оставалось в галерее. Скользнул взглядом по нескольким небольшим, но качественным полотнам художников двадцатого века и нескольким совсем свежим акварелям местных авторов, затем задержался на работах, которые считал гвоздем коллекции, – трех шедеврах Чарльза Обри.

Зак тщательно выбрал для них место, повесив на самой освещенной стене, на нужной высоте. Первая работа представляла собой карандашный набросок, названный «Присевшая Мици». Модель сидела на корточках, совсем не изящно, повернувшись спиной к художнику и широко расставив колени, покрытые простой юбкой. Ее блузка была небрежно заправлена за пояс, но вылезла из-под него на спине, обнажая полоску тела. Это был рисунок, выполненный контурами и беглой штриховкой, и все-таки кожа на спине и углубление в районе позвоночника были настолько живописны, что Заку всегда хотелось протянуть руку и провести пальцем по ложбинке, чтобы ощутить гладкую кожу и напряженные мышцы под ней. Можно было представить себе влагу от пота, выступившего там, где пригревало солнце. Девочка собирала какие-то цветы в корзинку, стоящую на земле у нее между ног. Похоже, она чувствовала, что на нее смотрят сзади, и, возможно, ожидала непрошеного прикосновения к спине, а потому повернула головку к плечу, так что зритель мог видеть ухо и очертания щеки. Глаз же только угадывался по едва заметному намеку на ресницы. Зак ощущал, до какой степени она насторожена. Чье присутствие ее беспокоило? Художника в тот момент, когда создавался рисунок, или зрителя, который глядел на нее теперь, многие годы спустя? Рисунок датирован 1938 годом и подписан.

Следующая работа выполнена черным и белым мелками на бумаге охристого цвета. Это был портрет Селесты, возлюбленной Обри. Селеста – похоже, ее фамилия так и осталась никому не известной – была родом из Французского Марокко. Ее лицо цвета пчелиного меда обрамляла копна черных волос. На рисунке были показаны только ее голова и шея, однако столь малое пространство заключало в себе изображение женского гнева такой силы, что Заку часто доводилось видеть, как зрители в первое мгновение невольно съеживались, словно ожидая отпора за то, что осмелились смотреть на подобное. Зак часто задумывался о том, что могло привести женщину в состояние такой ярости, – пламя в ее глазах говорило, что художник ступил по тонкому льду, когда выбрал именно этот момент для создания рисунка. Селеста была красивой. Все женщины Обри были красивы, и даже в тех случаях, когда их красота не была общепризнанной, Зак все равно ощущал в портретах прелесть их обаяния. Однако внешность Селесты, с безупречным овалом лица, большими миндалевидными глазами и иссиня-черными локонами, говорила сама за себя. Черты лица, его выражение демонстрировали смелость и бесстрашие, и были в высшей степени привлекательны. Неудивительно, что ей удалось заполучить Чарльза Обри так надолго, то есть на куда больший строк, чем другим любовницам.

На третью работу Обри он всегда смотрел в последнюю очередь, чтобы иметь возможность наслаждаться ею подольше. «Делфина», 1938 год. Дочь художника. Тогда ей исполнилось тринадцать. Портрет, изображающий ее до колен, снова карандашный рисунок, на котором она стоит со сложенными перед собой руками. На девочке блуза с матросским воротником, вьющиеся волосы схвачены на затылке в хвостик. Она повернулась к художнику в три четверти оборота. Ее плечи напряжены, словно ей велено стоять прямо. Рисунок похож на школьную фотографию, на которой дети изображены в неудобной позе. Однако едва заметная робкая улыбка девочки говорила, что она удивлена оказываемому ей вниманию и оно ей нравится. В ее глазах и волосах играл солнечный свет, и при помощи всего нескольких крошечных бликов Обри удалось так явно передать неуверенность девочки, что становилось ясно: она вот-вот изменит позу – может быть, уже в следующее мгновение, – прикроет рот ладошкой, чтобы скрыть улыбку, и застенчиво отвернется. Делфина выглядела робкой, нерешительной, послушной. Зак испытывал к ней любовь, озадачивавшую его самого. Отчасти отеческую, а отчасти являвшуюся чем-то бульшим. Ее лицо все еще было детским, однако его выражение, а в особенности глаза принадлежали уже женщине. Она была самим воплощением отрочества, только что данным обещанием, бутоном, ожидающим, чтобы распуститься. Зак провел многие часы, вглядываясь в портрет, мечтая когда-нибудь ее встретить.

Это был очень ценный рисунок, и если бы он захотел его продать, ему пришлось бы к этому готовиться. Правда, хозяин галереи знал покупателя, который поспешил бы купить эту работу сразу же. Его звали Филипп Харт, и он тоже увлекался Обри. Зак опередил его три года назад на лондонском аукционе, где приобрел этот портрет, и с той поры Филипп наведывался к нему два-три раза в год – проверить, не захочет ли владелец рисунка наконец расстаться со своим сокровищем. Но Зак всякий раз оказывался к этому не готов. Он вообще сомневался, что когда-нибудь на это решится. Однако в последний визит Харт предложил семнадцать тысяч фунтов, и впервые Зак заколебался. За каждый из остальных рисунков его сильно сократившейся коллекции произведений Обри, то есть за портреты Селесты и Мици, как бы хороши те ни были, он выручил бы не больше половины этой суммы. Но он не мог заставить себя разлучиться с Делфиной. На других ее портретах – а их было много – она выглядела нескладным ребенком-худышкой, персонажем заднего плана, затмеваемым блестящим присутствием сестры Элоди или дерзкой Селесты. Но на этом, одном-единственном, наброске девочка предстала собой – живой, стоящей на пороге будущего. Каким бы оно ни оказалась. Это был ее последний портрет, нарисованный Обри перед тем, как художник решил отправиться на континент, чтобы участвовать во Второй мировой войне, на которой и погиб впоследствии.

Вот и теперь Зак стоял и смотрел на Делфину, на ее красивые пальцы с коротко подстриженными ногтями и на изгибы ленты, которой были подвязаны волосы. Он вообразил ее настоящим сорванцом: представил, как гребень с усилием расчесывает непокорные пряди, торопливо и болезненно. Тем утром она ходила на прибрежные утесы собирать цветы, или птичьи перышки, или что-то еще в том же роде. Пожалуй, она все-таки не сорванец, но и не пай-девочка, чрезмерно пекущаяся о том, чтобы красиво выглядеть. Ветер спутал ей волосы, и для того, чтобы хорошенько расчесать их, понадобится не один день. Селеста не раз ругала ее за то, что она не повязывает косынку. Элоди сидела на стуле позади отца, пока тот рисовал сестру, и притопывала ногами в завистливой ярости. Сердце Делфины готово было разорваться от гордости и любви к отцу, и, поскольку тот хмурился во время работы, она возносила про себя одну молитву за другой, просила Бога, чтобы отец не оказался ею разочарован.Свет заливал галерею, и Зак увидел собственное отражение в стекле, покрывавшем рисунок. Казалось, он смотрит из рамы, различимый столь же отчетливо, как проведенные карандашом линии. Если сконцентрироваться, можно разглядеть два изображения одновременно: его лицо наплывало на девочкино, и получалось, что их глаза совмещались. Ему не понравилось то, что он увидел, – ему показалось, что его собственное задумчивое, печальное лицо выглядит старше положенных тридцати пяти. Неожиданно он понял, что так и есть. Он еще не причесывался, и волосы торчали во все стороны, кроме того, не мешало бы побриться. А вот от синяков под глазами так легко не избавиться. Он плохо спал уже несколько недель – с тех самых пор, как Элис снова жила в его доме.

Раздались шаги. Элис шумно спускалась по лестнице, ведущей в галерею из расположенной на втором этаже квартиры. Девочка распахнула дверь и повисла на ручке. Лицо сияло, длинные пряди каштановых волос развевались от быстрого движения.

– Эй! Я уже говорил тебе, чтобы ты не открывала дверь таким способом! Ты уже большая, Элис, и тяжелая. Под твоим весом дверь может сорваться с петель, – сказал Зак, подхватывая дочку и снимая ее с двери.

– Прости, папа, – ответила Элис. Однако если в ее словах и присутствовал намек на раскаяние, то он был совсем не заметен из-за широкой улыбки и подавленного смешка. – Может, теперь позавтракаем? Я ужасно голодная.

– Ужасно голодная? Что ж, это серьезно. Ладно. Дай мне секунду.

– Одну! – крикнула Элис, а затем громко сбежала вниз и оказалась в галерее, где было достаточно места, чтобы закружиться, широко раскинув руки и не боясь, что ноги могут заплестись.

Зак какое-то время смотрел на нее, пока не почувствовал комок в горле. Она провела с ним уже четыре недели, и он не представлял себе, как потом сумеет обойтись без нее. Элис была шестилетним ребенком – крепким, здоровым, живым. Ее карие глаза имели тот же оттенок, что и у него, только были крупнее и ярче, белки казались белее, а форма глаз постоянно менялась: то они широко открыты от удивления или возмущения, то узко сощурены от хохота или от усталости. У Элис глаза были очень красивые. Сегодня дочь надела бордовые джинсы с дырками на коленках, а также легкую зеленую блузку поверх розовой футболки с фотографией Джемини, ее любимого пони из школы верховой езды, в которой она занималась. Эту фотографию Элис сделала сама, и она вышла неудачной. Джемини задрал перед камерой морду и отвел назад уши, а свет от вспышки зажег в одном его глазу зловещие блики, так что, по мнению Зака, пони выглядел строптивым животным со странным удлиненным черепом и дурным нравом. Однако Элис любила эту футболку не меньше, чем своего пони. Ее наряд довершала ярко-желтая пластиковая сумочка. Благодаря столь разномастной одежде девочка выглядела одновременно и безвкусно и изысканно, напоминая разноцветную карамельку. Эйли не одобрила бы наряд, выбранный дочкой, но Элис пожелала одеться именно таким образом, и Зак скорей умер бы, чем вступил бы с девочкой в спор и стал бы настаивать, чтобы она переоделась в это последнее совместное утро.

– Броский наряд, Элис! – крикнул он ей.

– Спасибо! – ответила она, задыхаясь от быстрого вращения.

Зак продолжал любоваться дочкой. Он старался рассмотреть абсолютно все, отдавая себе отчет в том, что, когда увидит ее в следующий раз, в ней произойдет бесчисленное множество мельчайших изменений. Она может вырасти из этой футболки с фотографией уродливого серого пони или даже разлюбить своего четвероногого друга, хотя последнее казалось маловероятным. Сейчас, похоже, девочка способна была так же горевать от разлуки с пони, как и от разлуки с подругами, школой. Или с отцом. «Время покажет», – решил он. Ему только предстояло выяснить, принадлежит дочь к тем, для кого поговорка «с глаз долой – из сердца вон» является справедливой, или к тем, у кого разлука лишь укрепляет сердечные узы. И он молил Бога о том, чтобы произошло именно последнее. Зак допил кофе, закрыл входную дверь, запер ее, а затем подхватил дочь за талию, отчего та завизжала и залилась смехом.

Завтракали они на кухне, в расположенной над галереей квартирке, за невзрачным столом из сосновых досок, под звуки плеера с диском Майли Сайрус [4]. Зак слегка вздохнул, когда заиграла самая нелюбимая им песня этой приторно-слащавой поп-звезды, и с ужасом осознал, что запомнил слова целиком. Элис двигала плечами вверх-вниз в такт музыке и ела кукурузные хлопья, залитые молоком. Девочка словно танцевала, сидя на месте, а Зак подхватывал припев песни высоким фальцетом, всякий раз заставляя дочь поперхнуться и облить молоком подбородок.

– Нервничаешь из-за предстоящего путешествия? – спросил он осторожно, когда Майли наконец замолчала и наступила божественная тишина. Элис кивнула, но ничего не ответила, занятая тем, что гоняла по тарелке последние несколько хлопьев, а потом вылавливала их из молока. Так дети охотятся на плавающих в луже головастиков. – Завтра в это время ты уже будешь сидеть в самолете высоко в небе. Ты ведь любишь летать, правда? – продолжал добиваться ответа Зак, ненавидя себя, ибо видел, что Элис колеблется, не зная, какой ответ ему дать. Он видел, что дочь взволнована, напугана, с нетерпением ждет отъезда и в то же время ей грустно оттого, что она оставляет отца. Она была слишком мала, чтобы справиться с этой мешаниной разных эмоций, а тем более высказать, что у нее на душе.

– Думаю, тебе тоже стоило бы поехать, папа, – наконец сказала она, отодвигая тарелку, а затем выпрямилась и поболтала ногами в воздухе.

– Знаешь, эта идея не кажется мне слишком удачной. Но мы встретимся снова, в следующие каникулы. Я приеду, и мы будем часто видеться, – проговорил он и тут же мысленно обругал себя, сомневаясь, что сдержит данное слово. Трансатлантические полеты недешевы.

– Обещаешь? – Элис подняла на него глаза и пристально посмотрела, словно почувствовав его сомнение.

У Зака засосало под ложечкой, и когда он снова заговорил, то обнаружил, что ему трудно заставить голос звучать так, будто ничего не произошло.

– Обещаю.

Эйли настояла, чтобы дочь отправилась с ней в Америку до окончания летних каникул, чтобы Элис успела прийти в себя перед тем, как пойдет в новую школу. Имелась в виду школа в Хингеме, рядом с Бостоном. Зак никогда не был в Новой Англии [5], но живо представил себе колониальную архитектуру, широкие пляжи и ряды белоснежных яхт, пришвартованных у выцветших от непогоды деревянных причалов. Именно эти пляжи и яхты волновали Элис больше всего. У Лоуэлла тоже была парусная яхта. И он учил Эйли и Элис управляться с парусами. Они собирались плавать вдоль побережья и высаживаться на берег, чтобы устраивать пикники. Как только, подумал Зак, ему доведется увидеть фотографию Элис, стоящей рядом с яхтой без спасательного жилета, он моментально примчится, чтобы оторвать Лоуэллу его самодовольную голову. И тут же раскаялся. Лоуэлл – славный парень. Он никогда не позволит ребенку приблизиться к яхте без спасательного жилета, а тем более ребенку не своему. Лоуэлл не пытался заменить Элис отца – он понимал, что отец у нее уже есть, и уважал этот факт. Лоуэлл был так чертовски дружелюбен и благоразумен, в то время как Заку отчаянно хотелось за что-нибудь зацепиться, чтобы получить право его ненавидеть.

Он уложил вещи Элис в сумку на колесиках с надписью «Делай ноги» [6], а потом навел порядок в квартире и галерее, подобрав с пола блестящие заколки для волос, книги супругов Алберг [7]и множество маленьких пластмассовых вещиц, которые, похоже, оставались повсюду, где дочь проходила. Если бы она потерялась, то Зак легко нашел бы ее по разбросанным вещам, как нашел дорогу домой Мальчик-с-пальчик по хлебным крошкам. Он вынул из проигрывателя диск Майли Сайрус и собрал другие компакт-диски дочери: аудиокниги волшебных сказок и детских стихов, записи еще более убогой поп-музыки и малоизвестный сборник немецких народных сказок, присланный одной из тетушек Эйли. Взяв в руки любимую аудиокнигу дочери, «Сказки Беатрис Поттер» [8], он подумал, не оставить ли ее себе. Всю последнюю неделю они слушали книгу в машине во время поездок, а голос Элис, накладывающийся на слова диктора (она пыталась его передразнивать), которые затем дочь повторяла все время, стал своего рода саундтреком последних дней этого лета. «Дай мне немного рыбы, Хунка-Мунка!» – «Кря!» – сказала Клара Кряквуд [9]. Зак в какой-то миг подумал, что, оставшись наедине с собой, было бы неплохо послушать аудиокнигу и представить себе, как дочь ее пересказывает, но мысль о том, что он, взрослый человек, станет слушать детские рассказы, показалась ему невыразимо трагичной. И он упаковал этот компакт-диск вместе с остальными.

Ровно в одиннадцать часов прибыла Эйли. Она звонила дольше, чем было необходимо, так что звонок получился настойчивым. Через застекленную дверь Зак увидел ее светлые волосы. Теперь они были коротко подстрижены по последней моде. В них играло солнце, и казалось, что они светятся. Ее глаза скрывали темные очки, а стройную фигурку облегал полосатый хлопчатобумажный джемпер. Когда Зак открыл дверь, ему удалось выдавить из себя слабую улыбку. А кроме того, он заметил, что ощутил куда меньший всплеск эмоций, чем обычно. То, что когда-то было безнадежной любовью и болью, злостью и отчаянием, теперь стало, скорее, ностальгией, чем-то вроде старой печали. То есть чувством куда более мягким и умеренным, более спокойным, чем прежде. Означало ли это, что он больше ее не любит? Ему показалось, что так и есть. Но как могло случиться, чтобы любовь ушла и не оставила в нем зияющей пустоты, напоминающей место, прежде занятое опухолью? Эйли скупо улыбнулась, и Зак наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Она щеку подставила, но в ответ не поцеловала.

– Как дела, Зак? – спросила она, все еще со скупой улыбкой, во время которой поджала губы.

Перед тем как заговорить, она сделала глубокий вдох и не торопилась выдохнуть, сдерживая себя. Зак почувствовал: она ожидает еще одной ссоры и готова к ней.

– Все чудесно, спасибо. А как ты? Все вещи упаковала? Входи.

Он сделал шаг назад, возвращаясь в дом, и придержал перед ней дверь. Войдя, Эйли сняла очки и оглядела практически пустые стены галереи. Ее глаза покраснели, что было признаком нервного напряжения. Она повернулась к Заку, быстро смерила его взглядом, в котором была жалость и досада, но вовремя прикусила язык, так и не сказав то, что собиралась.

– Ты выглядишь… хорошо, – проговорила бывшая жена.

И Зак понял: она старается быть вежливой. В своих отношениях они дошли до того, что не могли по-настоящему разговаривать. Оставалась лишь учтивость. Наступила недолгая пауза, немного неловкая: конечная точка в их отношениях была поставлена. Шесть лет брака, два года развода, и вот они снова стали чужими друг другу.

– Насколько я вижу, все еще сохнешь по своей «Делфине»? – съязвила Эйли.

– Ты знаешь, что я никогда не продам эту картину.

– Но разве в галереях не занимаются именно этим? Покупают и продают…

– И выставляют. Она в постоянной экспозиции, – улыбнулся Зак.

– Эта девочка смогла бы помочь тебе не раз слетать в Америку, чтобы навестить Элис.

– Этой девочке ничего такого не нужно, – огрызнулся Зак жестким тоном.

Эйли отвернулась и сложила руки на груди.

– Зак, не стоит… – произнесла она.

– Не начинай. Или, может, в последний момент передумаешь?

– Где Элис? – спросила Эйли, игнорируя заданный вопрос.

– Наверху, смотрит по телевизору что-то громкое и безвкусное, – отозвался он.

Эйли метнула на него негодующий взгляд:

– Знаешь, я думала, что ты ею займешься по-настоящему, а не станешь усаживать перед…

– Хватит, Эйли. Остынь. В чем я не нуждаюсь, так это в твоих лекциях по педагогике, – произнес он спокойным, почти приятным голосом. – Эйли сделала еще один вдох и снова не выдохнула. – Уверен, Элис расскажет тебе, чем мы с ней занимались. – Он приоткрыл дверь, ведущую на лестницу, и крикнул: – Элис! Мама приехала! – Он столько недель боялся отъезда дочери, с тех самых пор, как Эйли сказала ему о переезде в Америку. Увы, все последовавшие за этим ссоры и обсуждения, а потом снова ссоры ничего не смогли изменить. Теперь страх усилился и стал почти невыносимым, и когда наступило время отъезда, ему захотелось, чтобы это произошло как можно быстрей. Чем скорее, тем лучше. Будет не так больно.

Эйли взяла его под локоть:

– Подожди, не зови ее пока. Давай поговорим о… – Она замолчала и поиграла пальцами, подыскивая подходящие слова.

– О чем? – проговорил Зак. – Мы уже много говорили, причем ты высказывала свои резоны, я свои, а в результате все получается так, как хочешь ты, и я могу проваливать ко всем чертям. Ну так просто сделай, что считаешь нужным, Эйли, – сказал он, внезапно почувствовав усталость. Глаза у него заболели, и он потер их.

– Это шанс начать все сначала и для Элис, и для меня. Новая жизнь… Мы станем счастливей. Она сможет забыть все о…

– Все обо мне?

– Все об этих… семейных неурядицах. О стрессе, вызванном разводом.

– Я никогда не смирюсь с тем, что ты увозишь ее от меня. Нет смысла переубеждать меня в обратном. Я всегда буду считать это несправедливым. Если я не оспаривал то, что она осталась с тобой, то только потому… потому что не хотел усугублять положение. Не хотел, чтобы ситуация стала хуже для нее и для нас. И вот как ты меня отблагодарила. Ты увозишь Элис за три тысячи миль и превращаешь меня в человека, который станет видеть ее два-три раза в год и посылать подарки, которые ей не нравятся, поскольку ее отец давно перестал понимать, что ей по душе, а что нет…

– Дело не в этом. Дело не в тебе… – Глаза Эйли гневно блеснули, и Зак увидел, что она чувствует себя виноватой и что принятое решение далось ей нелегко. Как ни странно, осознание этого не принесло ему облегчения.

– А что бы почувствовала ты, Эйли? Что бы ты почувствовала на моем месте? – произнес Зак, медленно выговаривая слова.

В это мгновение ему показалось, что он может заплакать. Но этого не произошло. Зак пристально посмотрел Эйли в глаза и заставил увидеть то, что переживает он. У нее вспыхнули щеки от нахлынувших эмоций, глаза ярко сверкнули, и в них было отчаяние. Какие именно эмоции она в этот миг испытала, Зак более не смог разобрать, потому что в этот самый момент появилась Элис. Она ринулась вниз по лестнице и влетела прямо в объятия матери.

Когда они прощались, Зак обнял Элис и постарался при этом улыбаться – в попытке уверить девочку, что все в порядке и никто не должен чувствовать за собой никакой вины. Но когда Элис заплакала, ему не удалось с собой совладать: улыбка превратилась в гримасу, и он смотрел на дочь уже сквозь слезы, а потому перестал делать вид, что все хорошо. Элис судорожно сглотнула и, рыдая, стала ладошками размазывать слезы. Зак держал ее перед собой и вытирал ей лицо.

– Я очень тебя люблю, Элис. И мы с тобой несомненно скоро увидимся, – проговорил он, стараясь, чтобы это обещание не прозвучало фальшиво, чтобы в нем не было даже намека на то, что оно может остаться невыполненным. Девочка кивала, делая глубокие судорожные вдохи. – Ладно тебе. Улыбнись разок папе, прежде чем уедешь.

Элис постаралась исполнить его просьбу и вымученно улыбнулась, рыдания по-прежнему сотрясали ее. Зак поцеловал дочь и встал.

– Ступайте, – грубо сказал он, обращаясь к Эйли. – Ступайте же.

Эйли взяла Элис за руку и потянула ее прочь по мостовой к тому месту, где стояла припаркованная машина. Забравшись в нее, Элис повернулась к отцу и помахала рукой с заднего сиденья. Она продолжала махать до тех пор, пока машина не скрылась из виду, скатившись вниз по склону холма. В следующее мгновение Зак почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Он не мог сказать, что именно, однако знал: это было нечто жизненно важное. Он в отчаянии опустился на крыльцо галереи и долго сидел на нем.


В последующие несколько дней Зак окунулся в повседневность. Он открывал галерею, пытался заполнить жизнь рутинными делами, читал аукционные каталоги, а потом опять запирал входную дверь. Но на каждом шагу его преследовало все то же отчаяние. Во всем, что Зак делал, присутствовала какая-то пустота. Без Элис, которая его будила, требовала накормить завтраком, нуждалась в развлечениях, впечатлениях и нагоняях, другие вещи выглядели бессмысленными. Какое-то время назад ему казалось, что утрата Эйли была самым плохим, что могло с ним случиться. Теперь же он знал, что потеря Элис станет для него чем-то гораздо, гораздо худшим.

– Ты не лишился ее. Ты всегда останешься ее папочкой, – сказал неделю спустя его приятель Йэн, когда они вместе ели цыпленка карри.

– Отсутствующий отец. Не таким отцом я хотел ей стать, – ответил Зак хмуро.

Йэн помолчал. Очевидно, ему оказалось трудно придумать что-нибудь ободряющее. Общество Зака начинало его тяготить. Зак понимал это, переживал, однако ничего не мог поделать. У него не было сил для бравады. В нем не осталось ни отваги, ни выносливости, ни жизнерадостности, чтобы выдержать этот удар. Когда Йэн неуверенно предположил, что переезд в Америку жены и дочери может означать для Зака и обретение свободы, и возможность начать все снова, Зак бросил на него мрачный взгляд, и друг погрузился в неловкое молчание.

– Прости, Йэн. Дерьмовый из меня собеседник, правда? – в конце концов извинился Зак.

– Ужасный, – согласился Йэн. – Слава богу, здесь готовят хорошего цыпленка карри, а то я ушел бы давно.

– Прости. Я просто уже соскучился по ней.

– Знаю. Ну а как твой бизнес?

– Загибается.

– Надеюсь, ты шутишь?

– Возможно, – улыбнулся Зак, увидев на лице Йэна выражение ужаса. Принадлежащая Йэну фирма, которая предлагала «потрясающие путешествия, какие случаются раз в жизни», все время расширялась.

– Нельзя допустить, чтобы галерея закрылась, приятель. Ведь наверняка что-нибудь можно сделать?

– Что именно? Я не могу заставить людей покупать картины. Они либо хотят их приобрести, либо нет.

По правде сказать, он мог бы исправить ситуацию. Например, можно продавать картины меньшего размера, что более доступно широкому покупателю, и таким образом пополнить свою коллекцию именно за их счет. Следовало бы чаще ездить в Лондон, звонить другим торговцам предметами искусства, а также бывшим покупателям, чтобы постоянно напоминать о своем существовании. Не помешало бы арендовать стенд на Лондонской художественной ярмарке. Одним словом, работать, делать все, чтобы привлечь клиентов. Именно так он и поступал в течение года, предшествовавшего официальному открытию галереи, и следующий год. Теперь же сама мысль об этом пугала. Подобная деятельность требовала куда больше сил, чем у него оставалось.

– А как насчет портретов Чарльза Обри? Ведь ты же наверняка сможешь их продать? Купи вместо них новые картины, приведи свое дело в движение, разверни кипучую деятельность… – посоветовал Йэн.

– Я мог бы… мог бы продать две из них с аукциона, – предположил Зак и подумал: «Но только не „Делфину“». – Однако если они уйдут с молотка… Все будет кончено. С ними исчезнет душа галереи. Кто знает, когда я смогу позволить себе купить еще какие-то его работы? Ведь считается, что я специализируюсь на Обри. Я же эксперт по Обри, не забывай.

– Да, но без этого не обойтись, Зак. Бизнес есть бизнес. Постарайся не принимать это так близко к сердцу.

Йэн был прав, но Зак все равно принимал это близко к сердцу. Возможно, чересчур близко. Он знал Чарльза Обри в течение долгого времени, с тех пор как был маленьким мальчиком. Во время визитов к родителям отца, в атмосфере неестественной тишины и натянутости, царящей в продолжение всей встречи, Зак обязательно проводил какое-то время, стоя рядом с бабушкой, которая пристально смотрела на репродукцию, висевшую у нее в гардеробной. Она говорила, что пейзаж по праву мог бы занять достойное место в гостиной, но дедушка его не одобряет. Когда маленький Зак спрашивал почему, то получал следующий ответ: «Я была одной из женщин Обри». При этих словах в глазах бабушки всегда загорались искорки и на морщинистых губах появлялась довольная улыбка. Однажды отец услышал, как она это говорит, и сделал матери замечание. «Не забивай голову мальчика чепухой», – попросил он. Когда они снова оказались в гостиной, отец Зака посмотрел на деда, а тот отвел глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. Это был один из тех напряженных, драматичных моментов, значения которых Зак в то время не понимал. Но подобные ситуации заставляли его испытывать страх – отчасти перед посещениями бабушки с дедушкой, отчасти перед приступами дурного настроения отца, которым он подвергался в последующие несколько дней.

На репродукции с картины Обри, висевшей в гардеробной у бабушки, были изображены скалистые утесы и бурлящее у их подножия серебристое море. Утесы покрывала трепещущая на ветру длинная трава. По тропинке, ведущей на вершину отвесной скалы, шла женщина: одной рукой она придерживала шляпку, а другой будто балансировала, словно пыталась удержать равновесие. Картина имела импрессионистический характер, движения кисти были быстрыми, импульсивными, и сценка получилась очень живой. Глядя на нее, Зак ждал, что вот-вот услышит крики чаек и ощутит на лице соленые брызги. Можно было почувствовать запах мокрых камней, различить свист ветра в ушах. «Это я», – не раз с гордостью говорила ему бабушка. Когда она смотрела на эту картину, становилось понятно, что бабушка смотрит в прошлое. Она переставала замечать окружающее, уплывая в отдаленные времена. И все-таки Зак всегда считал, что в картине есть что-то тревожное. Возможно, причиной этому была беззащитная фигурка на вершине утеса. Женщина шла одна, отставив руку, чтобы не упасть, словно ветер дул не с моря, а со стороны берега, угрожая столкнуть свою добычу вниз, в бурные волны. Когда Зак смотрел на картину долго, у него появлялась дрожь в коленях, как если бы он стоял на верхней перекладине приставной лестницы.

Тем утром она и вправду ощущала головокружение. Ноги слегка не слушались. Сила нового чувства, охватившего ее, заставляла все окружающее казаться шатким и ненастоящим. Путь вдоль холмов по направлению к дому, в котором жил Обри, был немногим больше мили, и с каждым шагом ее сердце билось быстрей и сильней. Она не видела, что он стоит впереди и торопливо пишет что-то маслом. Она помедлила на вершине утеса, закончив долгий подъем. Ветер, казалось, дул прямо в легкие, еще немного – и она воспарит, как бумажный змей, легко и свободно. Но мысль о близости любимого, предвкушение встречи с ним, все это придавало ей сил и удерживало на земле. Позже он показал картину, и ее охватила дрожь при мысли, что он наблюдал за ней, пока она этого не замечала… Когда она увидела себя, свою фигуру, написанную пластично и красочно, то почувствовала, как что-то защемило внутри.

Когда дед умер, бабушка, немощная и напуганная, согласилась переехать в одну из квартир, предназначенных для проживания пожилых людей и где за ними обеспечивался уход. К тому времени репродукция сильно выцвела, ее отправили в контейнер для крупногабаритного мусора вместе с множеством других принадлежавших ей вещей, которые стали слишком старыми, потертыми или поношенными, чтобы ими мог воспользоваться еще кто-нибудь. «Как бы там ни было, она чересчур большая, чтобы повесить ее в твоей новой квартире», – сказал отец Зака сердито. До самого переезда бабушка все время глядела из окна гостиной на контейнер с мусором – она глядела на него до последнего момента. Оригинальное полотно висело в галерее Тейт [10], и Зак приходил посмотреть на него всякий раз, когда приезжал в Лондон. Когда он глядел на него, то испытывал приступ ностальгии. Оно возвращало его в детство точно так же, как ему напоминали о нем запахи подгоревших тостов и мятных конфет марки «Поло». И в то же время он теперь мог оценить его глазами взрослого, глазами художника. Хотя, пожалуй, ему давно пора перестать считать себя художником. Прошло немало лет после того, как он написал последнюю свою работу, и еще больше времени с той поры, как он создал вещь, которую не стыдно показать людям. Ему действительно хотелось, чтобы женщина с картины Обри была его бабушкой, и он часто рассматривал ее, пытаясь найти в ней знакомые черты. Узкие плечи, большая грудь. Миниатюрная фигурка, светлые рыжеватые волосы, шляпка. Вполне возможно, что это она. Картина была датирована 1939 годом. В этом году, как шепотом поведала ему бабушка, когда они стояли перед репродукцией с картины, они с дедушкой поехали на отдых в графство Дорсет, остановились неподалеку от летнего дома Обри и познакомились с художником во время прогулки.

Только значительно позже смысл всех связанных с этим последствий начал доходить до Зака. Он так никогда и не осмелился откровенно расспросить бабушку о том лете, но готов был поручиться что если бы это случилось, то она только усмехнулась бы и уклончиво пожала плечами, глаза заблестели бы и на губах заиграла бы легкая улыбка. Теперь Зак понимал, что выражение ее лица, когда она смотрела на картину, всегда принадлежало влюбленной девушке, даже семьдесят лет спустя все еще охваченной молодой страстью. Это могло вызвать подозрения, но отец Зака лицом и фигурой совсем не походил ни на Чарльза Обри, ни на деда. Это сводило Зака с ума. Вместе с тем в семье до Зака никто никогда не брал в руки кисть или альбом для рисования. Никто из его официальных предков вообще не имел художественной жилки. Когда ему было десять, он подарил деду свою лучшую картинку той поры – изображение гоночного велосипеда. Работа вышла хорошая, и Зак понимал это. Он думал, деду она понравится и тот оценит ее, но старик даже не улыбнулся, а нахмурился и отдал Заку подарок обратно, пренебрежительно заметив: «Неплохо, малыш».

Очередной день в галерее прошел практически без посетителей. Престарелая леди провела двадцать минут, поворачивая вращающийся стенд с открытками, но так и не купила ни одной. Теперь он этот стенд возненавидел. Открытки с репродукциями картин – это последний шанс для галереи, думал Зак, а ему не удается продать даже их. Он обнаружил, что на белых проволочках, из которых сделан стенд, скопилась пыль. Она лежала на тех из них, которые шли горизонтально. Зак принялся протирать их рукавом и очистил от пыли несколько, но вскоре прекратил это занятие и стал раздумывать над последним вопросом, который ему задал Йэн во время их недавней встречи: «Итак, что ты собираешься делать?»

Тогда, в кафе, его охватило нечто вроде паники и под ложечкой противно засосало, потому что ответа не было. Будущее представлялось бесформенной массой, Зак не мог найти ни одной цели, к которой мог бы стремиться, ни одной действительно хорошей идеи, ни одного поступка, который смог бы совершить. И оглядываться в прошлое также не имело смысла. Лучшее, что было в жизни, его самое грандиозное достижение теперь пребывает в сотнях миль от него, в Массачусетсе, возможно, осваивает американский диалект и уже забывает о нем. И когда Зак оглядывался назад, то понимал: все им созданное, оказывается, имело преходящий характер и на глазах превращалось в ничто. Его карьера художника, его брак, его галерея. Он воистину не мог сказать, почему так получилось, – вероятно, имелись признаки надвигающейся катастрофы, на которые он не обратил внимания, или дело было в каком-то фундаментальном изъяне в его подходе к жизни. Он думал, что все делает правильно, считал, что много работает. Но теперь он находился в разводе – совсем как его родители. Его дед с бабкой тоже мечтали о разводе. Тех удержали от этого лишь условности, присущие их поколению. Став свидетелем кровавой битвы, произошедшей, когда расходились его родители, он дал себе слово, что с ним ничего подобного не случится. До свадьбы Зак был уверен, что все сделает правильно, не в пример родителям. Уставившись в пространство, он прокручивал в голове свою прежнюю жизнь, уходя все дальше в прошлое, искал, где и когда мог допустить ошибку.

Солнце садилось за крыши, и тени на полу галереи становились длинней и темней. В разгар дня они отступали. Разливались по узким улочкам, где типичные для Бата фасады из светлого камня высились по краям, словно стены ущелий. В летнюю жару они были блаженным убежищем от палящего солнца, от липких объятий толпы. Теперь же тени казались гнетущими, рождающими дурные предчувствия. Зак прошел к письменному столу и уселся в кресло, вдруг почувствовав себя озябшим и усталым. Он бы без раздумий отдал все, чем владел, тому, кто четко рассказал бы ему, что делать. Ему казалось, что он не сможет просидеть еще один день загнанным, как в ловушку, в тишину галереи, в которой звучали голоса отсутствующей дочери и давно ушедшей жены и в которой не было ни клиентов-художников, ни покупателей. Но едва Зак принял решение ужасно и бесцельно напиться, как с интервалом в пять минут произошли два события. Сначала он обнаружил в каталоге аукциона «Кристи» новый рисунок Чарльза Обри, выставленный на продажу, а затем раздался телефонный звонок.

Он еще просматривал описание рисунка в момент, когда брал телефонную трубку – рассеянно, совсем не помышляя, что звонок может оказаться важным.

– Галерея Гилкриста, – сказал Зак.

– Зак? Это Дэвид. – Краткие слова, сказанные гладким неопознанным голосом.

– О, привет, Дэвид, – ответил Зак, отрывая взгляд от каталога и пытаясь совместить имя и голос.

Внезапно у него возникло назойливое ощущение, что слушать надо внимательно. На другом конце линии кто-то в замешательстве хмыкнул.

– «Дэвид и партнеры», из Хэверли.

– Да, конечно. Как поживаете? – ответил Зак, пожалуй чересчур быстро. От чувства вины стало покалывать в кончиках пальцев, совсем как это было в школьные годы, когда у него спрашивали, почему он не сделал домашнее задание.

– Хорошо, спасибо. Послушайте, я давно не получал от вас вестей. По правде сказать, прошло полтора года. Я помню, вы сказали, что вам нужно дополнительное время, чтобы представить рукопись, мы его вам дали, но настал момент, когда наше издательство начинает сомневаться, появится ли она когда-нибудь на свет…

– Да, я очень сожалею из-за задержки… Я был… Видите ли…

– Зак, вы исследователь. И я хорошо понимаю, что написание книги занимает ровно столько времени, сколько для этого требуется. Причина, по которой я вам звоню, состоит в том, что кое-кто другой пришел к нам и принес заявку на написание книги о Чарльзе Обри…

– Кто?

– Думаю, что поступлю дипломатично, если не открою вам его имени. Но предложение серьезное. Человек предъявил половину рукописи и надеется закончить ее за четыре-пять месяцев. Она придется очень кстати, если учесть намеченную на следующий год выставку в Национальной портретной галерее… [11]Вообще-то, ее организаторы попросили поторопить вас, чтобы вы не слишком расслаблялись. Нам нужно предложить публике большую новую работу об этом художнике, и мы собираемся издать ее следующим летом. Это означает, что ваша рукопись потребуется к январю или самое позднее к февралю. Что скажете?

Крепко прижав трубку к уху, Зак не сводил глаз с рисунка Обри, напечатанного в каталоге. Это был портрет юноши с отрешенным выражением лица. Прямые волосы ниспадали на самые глаза. Тонкие черты, заостренные нос и подбородок. Вид здоровый, слегка беспутный. Лицо, способное навести на мысль о школьной команде по крикету, об озорстве в спальне для мальчиков, об украденных сэндвичах и ночных пирах. Рисунок назывался «Деннис»и был датирован 1937 годом. Это был третий рисунок работы Обри с изображением этого парня, увиденный Заком. Рассматривая портрет, Зак еще сильней, чем в случае остальных двух, ощутил, что здесь что-то не так. Работа напоминала звук треснувшего колокола. Что-то получалось не в лад, ощущалась некая ущербность.

– Что скажу? – переспросил Зак и прокашлялся. Невозможно. И говорить не о чем.Он не заглядывал в свою готовую только наполовину рукопись, представлявшую собой стопки разрозненных записей, полгода.

– Да, как насчет рукописи? Как вы себя чувствуете, Зак?

– Хорошо, спасибо… Я… – Он остановился на полуслове и замолчал.

Он давно забросил работу над книгой – еще один проект, который затух сам собой, – потому что она выходила у него похожей на все прочие книги, посвященные Обри, которые ему довелось читать. А ему в своей работе хотелось написать что-то новое об этом человеке и его искусстве, создать что-то такое, в чем проявился бы уникальный взгляд на этого человека – возможно, такой, который мог быть присущ только родственнику, только никому не известному внуку. В процессе создания рукописи он понял, что такого взгляда у него нет. Книга получалась предсказуемой, и повествование двигалось по хорошо протоптанной дорожке. Любовь Зака к Обри и его произведениям была более чем очевидна, но этого недостаточно. У него имелись наброски, знание предмета, увлеченность. Но умения представить материал под новым углом явно недоставало. И сейчас он подумал, что следует честно во всем сознаться издателям и покончить с этим делом. Пусть лучше опубликует свою книгу тот, другой знаток Обри. С болью Зак подумал, как непросто будет вернуть выплаченный издательством аванс, каким бы скромным тот ни был. Он ломал голову над тем, где сумеет взять для этого деньги, пока вдруг чуть было не рассмеялся вслух.

Портрет на раскрытой перед ним странице продолжал притягивать внимание. «Деннис». Что за выражение лица у этого юноши? Он никак не мог этого определить. Парень то казался задумчивым, то озорным, а потом выглядел грустным, полным сожалений. Он был изменчив, как свет в ветреный день, словно художник никак не мог поймать то, что ему нужно, не мог достаточно ясно передать на бумаге впечатление от своей модели. А ведь именно этим умением как раз и славился Чарльз Обри, как раз в этом он был гением. Он мог изобразить чувства на бумаге так, как не сумел бы никто другой, уловить эмоции, передать личность. Нарисовать это с такой ясностью и мастерством, что его модели начинали жить на бумаге. И если выражение лица изображенного человека было неоднозначным, то лишь из-за того, что таковыми были собственные чувства этого человека. Такую неоднозначность Обри умел рисовать. Но на сей раз все было по-другому. Совсем по-другому. Создавалось впечатление, будто художник не может разгадать или уловить настроение модели. Заку казалось невероятным, чтобы Чарльз Обри создал такое незаконченное произведение, однако и карандашные линии, и штриховка сами по себе вполне могли бы заменить подпись… Но возникала еще и проблема датировки. Указанная дата была совершенно неверной.

– Я допишу, – проговорил он в трубку, изумляясь самому себе. Внутреннее напряжение заставляло его голос звучать отрывисто.

– Правда? – Голос звонившего из фирмы «Дэвид и партнеры» казался удивленным, словно Зак не смог вполне убедить собеседника.

– Да. Я предоставлю вам рукопись в начале следующего года. Постараюсь сделать это как можно скорее.

– Хорошо… Прекрасно… Приятно это слышать, Зак. Признаюсь, я думал, вы с ней застряли. Сперва вы обнадежили нас, и мы решили, что у вас есть что-то свеженькое на интересующую нас тему, но время поджимает…

– Да, знаю. Прошу меня извинить. Но я закончу.

– Ну, тогда все в порядке. Хорошая весть. Скажу организаторам, что моя вера в вас полностью оправдала себя, – проговорил Дэвид, и в его словах Зак расслышал легкое недоверие и мягкое предупреждение.

– Да. Точно так, – сказал Зак. Его мозг уже лихорадочно работал.

– Ну, тогда я лучше займусь своими срочными делами. А вы, если позволите мне смелый совет, займитесь вашими.

Когда трубка была повешена и наступила тишина, Зак прочистил горло и прислушался к своим бешено несущимся мыслям, после чего снова чуть было не рассмеялся вслух. С чего, черт возьми, он мог начать? Существовал лишь один ответ, совершенно очевидный. Он снова посмотрел в каталог, на страницу, где говорилось о происхождении портрета Денниса. Из частной коллекции в Дорсете. Продавец опять не указан по имени, как и прежде. Теперь из его таинственной коллекции попали в продажу уже три портрета Денниса да еще два рисунка Мици. И это за последние шесть лет. И все, скорей всего, были набросками, предназначавшимися для картины, которую никто никогда не видел. И было только одно место в Дорсете, где, по мнению Зака, можно было начать поиск их загадочного обладателя. Он встал и отправился наверх укладывать вещи.


2

Она лежала на продавленной кровати своей матери, там, где прежде спала Валентина, и ее посещали видения. С той самой ночи, когда она увидела Селесту, сны прямо кишели давно ушедшими, давно покинувшими этот мир людьми. Они ждали, когда Димити закроет глаза, а затем придвигались поближе, бесшумно подкрадывались, выпархивали из дальних тайников и обнаруживали себя: легким запахом, едва слышно произнесенным словом, характерными чертами. Пламенные глаза Селесты. Руки Чарльза с пятнышками краски на них. Смешливое выражение лица Делфины. Элоди, притопывающая ногой. Ее собственная мать в лихорадке. И с ними приходили воспоминания, каждое из которых накатывало на нее, словно морская волна, так что становилось трудно дышать. Они утягивали на глубину, она не чувствовала под собой дна, не могла отдохнуть или ощутить себя в безопасности. Барахталась, чтобы не утонуть. Обволакивающее море лиц и голосов кружилось и бушевало до тех пор, пока Димити не просыпалась с ноющей болью в животе и настолько наполненная видениями, что не удавалось осознать ни время, ни место, где она находится. Каждый из гостей вопрошал. И ответ дать могла только она. Они жаждали знать правду, хотели услышать ее доводы, требовали возмездия.

Когда же глаза привыкали к темноте и могли различать бледные очертания окна и знакомую мебель, шум и гам немного стихали и предчувствие возвращалось. Рождалось ощущение, что кто-то должен прийти и что благодаря этому незнакомцу все, кого она потеряла, все, кого боялась, должны будут появиться и, скрываясь в темных углах дома, стараясь не попадаться на глаза, поджидать там возможности предъявить свои требования. Они станут домогаться правды, которую она скрывала десятилетиями, спрятав от всех, а иногда и от самой себя. Она понимала, что их крики будут все громче и громче. Все ее нутро трепетало в паническом страхе. Димити лежала без сна, тихонько напевая, чтобы не слышать звучащих в ее ушах голосов, и пыталась угадать, другом или врагом станет тот, кому суждено прийти.


Деревня Блэкноул раскинулась в долине между холмами на побережье Дорсета к востоку от соседних деревень Киммеридж и Тайнхем. В 1943 году Министерство обороны приобрело Тайнхем, чтобы устроить здесь военную тренировочную базу. Коренные жители в деревню так и не вернулись. Родители Зака привозили его в эти края ребенком на августовский банковский праздник. Зак особенно хорошо запомнил Лалуортскую бухту [12], потому что там его кормили мороженым, которое он очень любил, но получал редко. Подобная полумесяцу береговая линия казалась ему нереальной, похожей на что-то, перенесенное из другого мира. Он набивал гладкой белой галькой карманы до тех пор, пока они не начинали расходиться по швам, и плакал, когда мать заставляла выбрасывать камни перед тем, как посадить сына в машину. «Можешь оставить себе один», – говорил отец, бросая в сторону раздраженной матери гневный взгляд. Теперь Зак спрашивал себя, как он мог раньше не замечать, насколько они были несчастны. В Блэкноуле отец удивлялся, какие там короткие переулки, и на лице его появлялось ожидание, словно он точно знал, что найдет в них что-то или кого-то. Однако к концу поездки ожидание сменялось грустью и разочарованием. На лице матери тоже читалось разочарование, но иного сорта.

Зак ехал по дороге такой узкой, что высокие пыльные заросли лесной травы хлестали с обеих сторон по зеркалам машины. На заднем сиденье тряслись торопливо уложенный чемодан и картонная коробка, в которой находились материалы для книги о Чарльзе Обри. Там содержалось больше сведений, чем могло уместиться в его памяти. Ручки коробки едва не порвались, когда Зак вытаскивал ее из-под кровати. Рядом с коробкой лежал зачехленный ноутбук. В нем хранились фотографии Элис и информация о том, как с ней связаться. Вот все, что он взял с собой. «Хотя нет, – поправил он себя печально. – Это все, что у меня есть». За следующим поворотом показалась деревня. Зак въехал в нее, но дорога шла дальше на юг и скрывалась из виду в том месте, где был спуск в сторону моря. Внезапно Заку не захотелось останавливаться. Он так плохо представлял себе, что станет делать, когда нажмет на тормоза, что заранее чувствовал себя не в своей тарелке, почти испуганным. Зак снова нажал на педаль газа и, миновав деревню, проехал еще с милю, пока дорога не закончилась у небольшой парковки, поросшей сорняками. На щите висел выцветший оранжево-белый спасательный круг, неожиданный знак, предупреждающий о приливах и грозящей осыпаться кромке высокого обрыва, внизу бушевало серое море, бурливое и шумное.

Зак стал раздумывать, что делать дальше. Ему было известно, что дома, который художник снимал на летний период, больше не существует. Авторы монографий о Чарльзе Обри писали, что пытались найти дом, но он сгорел еще в пятидесятых, и впоследствии от него не осталось даже фундамента. Участок земли в шестидесятые годы был приобретен советом графства, и теперь на его месте находилась большая петля дороги, проходящей к юго-востоку от деревни. Несколько минут Зак смотрел на белую морскую пену. Бурлящие волны, накатывали одна на другую и разбивались о каменистый берег. Они казались холодными и враждебными. Он различал их шум, особенный, более низкий, чем шум ветра вокруг. Этот шум и приглушенный серый свет внезапно показались ему символом одиночества, чем-то вроде эха той пустоты внутри его, которую они невыносимо усиливали. Зак ощущал, как само его существование становится призрачным, и борьба с этим чувством вгоняла его в глубокие раздумья.

Именно в Блэкноуле все началось. Разлад между бабушкой и дедушкой, стремительно растущая пропасть отчуждения между дедом и отцом, которая ранила последнего. Именно здесь Обри, казалось, наложил проклятие на семью Зака, и именно это место было порабощено памятью о художнике. И здесь потихоньку появлялись рисунки, предназначенные для продажи, как будто созданные Обри. Зак открыл дверцу машины. Он подумал, что снаружи будет холодно, и втянул голову в плечи, весь напрягшийся перед натиском стихии. Но ничего особенного не произошло. Ветер был теплый и влажный и теперь шумел у него в ушах радостно и восторженно. Мельчайшие капельки воды оседали на коже и, казалось, тормошили его, стараясь вывести из того транса, в котором он находился. Зак сделал глубокий вдох. Заперев машину, он подошел к краю утеса. Вниз вела узкая тропа, петляющая по желтовато-коричневой земле между камней. Без какой-либо определенной цели Зак стал спускаться, скользя на рыхлых осыпях, пока не достиг самого подножия обрыва. Затем он пробрался через камни к воде, присел на корточки на большом плоском валуне и погрузил пальцы в воду. Она оказалась жгуче-холодной. В детстве Зак не чувствовал температуру воды вообще, не ощущал, холодная она или теплая. Но сохранились старые фотографии, на которых он, тощий и в обвисших мокрых трусах, стоял, улыбаясь, рядом с ведром, полным креветками, а губы его были совсем синие.

Под водой тусклые камни оживали, приобретая различные оттенки серого и коричневого, черного и белого. Некоторые плавающие поблизости клочья пены отличались нездоровым желтым цветом, но сама вода была прозрачной как стекло. Зак вдруг подумал, что иногда вещи бывают слишком большими, даже если отступить назад для того, чтобы взглянуть на них всех сразу. Некоторые элементы пейзажа были огромными, и это подавляло и наводило страх. Требовалось подойти поближе, осмотреть каждую часть, составляющую целое, выбрать в первую очередь что-то некрупное. Начать с малого. А затем построить картину большей величины. Зак сунул пальцы обратно в воду и коснулся плоского камня с яркой белой полосой точно посередине. Он подумал, что хорошо бы его написать, и даже мысленно принялся смешивать краски для получения нужного цвета, чтобы передать холодную воду и безукоризненно чистый камень. Зак не был уверен, что все еще способен на подобное, но зато ему впервые за много-много месяцев захотелось попробовать. Успокоившись, Зак встал и вытер мокрые пальцы о джинсы. В животе у него урчало, так что он вернулся в машину и направился обратно в Блэкноул, проезжая через который ранее заметил весьма обнадеживающий паб.

«Фонарь контрабандиста» [13]располагался в покосившемся домике со стенами из портлендского камня [14]и под волнистой черепичной крышей. В конце лета растительность в висящих снаружи корзинах высохла, из них свисали плети побуревшей лобелии [15]. На вывеске был изображен металлический корпус с ручкой наверху и длинной конусообразной трубкой сбоку. Этот предмет скорее напоминал нелепую садовую лейку, чем что-либо еще. Паб находился в центре деревни, где дома сгрудились вокруг небольшой лужайки и перекрестка дорог, и являлся единственным признаком цивилизации, насколько Зак мог заметить. Блеклая вывеска с надписью «Ховис» [16]на стене одного дома говорила о давным-давно исчезнувшем магазине, а большой почтовый ящик на стене другого наводил на мысль о сгинувшем почтовом отделении. Внутри паб оказался прохладным и темным, со знакомым кислым запахом пива и человеческого пота, который не перебивался дымом сигарет. Пожилая пара, муж и жена, ели рыбу с картофелем фри. Они сидели за маленьким столиком, выбрав место рядом с камином, хоть он и не был разожжен. Поскольку стояло лето, даже зола в нем была выметена. Их гончая печально посмотрела на Зака, когда он пересек паб, чтобы подойти к стойке, где заказал полпинты пива и несколько сэндвичей с ветчиной. Бармен был дружелюбен и голосист. Он болтал много и слишком громко, так что при звуках его речи гончая вздрагивала.

В зале было еще несколько человек, сидящих в разных местах. Они ели и приглушенно разговаривали. Зак внезапно почувствовал себя слишком бросающимся в глаза, чтобы выбрать один из столиков, а потому остался у стойки, уселся на табурет и стянул с себя джемпер.

– Казалось бы, холодно, а на самом деле вовсе нет, правда? Хороший выдался денек, – жизнерадостно сказал бармен и подал Заку пиво, приняв от него деньги.

– Вы более чем правы, – согласился с ним Зак.

Бармен вопросительно улыбнулся. Он говорил с акцентом, характерным для графств, окружающих Лондон, и это контрастировало с его деревенским видом: потрепанная фланелевая рубашка и изношенные полотняные брюки, потертые у карманов и швов. На вид хозяину было около пятидесяти. Вьющиеся седые волосы доставали до воротника, на макушке имелась лысина.

– Что привело вас в Блэкноул? Приехали в отпуск? Хотите купить себе летний дом?

– Нет-нет. Ничего такого. Собственно, я… провожу кое-какое исследование. – Внезапно Зак почувствовал некоторое смущение, словно после того, как он это открыл, ему следовало повести себя как-то иначе. Как будто он знает, что делает. – Изучаю жизнь художника, который когда-то жил поблизости, – продолжил он.

В зеркале за барменом он увидел, как отреагировали пожилые супруги, сидящие у камина. Их движения замедлились, потом они перестали возиться с едой в тарелках, даже перестали жевать. Мужчина и женщина обменялись взглядами, значения которых Зак не мог понять, но от которых у него закололо в затылке. Бармен тоже бросил взгляд в их направлении и сразу улыбнулся Заку:

– Готов спорить, Чарльза Обри.

– Да. Стало быть, вы о нем слышали? – сказал Зак.

Бармен сделал дружелюбный жест:

– Конечно. Он вроде как претендует на известность. Местная знаменитость. Он часто сюда захаживал перед войной. Меня, правда, тогда здесь не было, но мне рассказывали. А вон там висит его фотография. На ней Обри сидит перед нашим заведением с кружкой пива в руке.

Зак поставил свое пиво на стойку и пошел к дальней стене, где висела фотография с желто-коричневыми пятнами, усеянная мертвыми насекомыми, в рамке, наклеенная на картон. Фотография была увеличена и потому отличалась зернистостью. Ее Зак видел и прежде. Она была напечатана в одной из книг, посвященных жизни художника. Его объяла какая-то особая дрожь при мысли, что он находится в пабе, который посещал сам Чарльз Обри. Зак присмотрелся к фотографии повнимательней. Свет вечернего солнца падал на лицо Обри сбоку. Он был высокого роста, худой и угловатый. Художник расположился на деревянной скамье, закинув ногу на ногу. Одна рука лежала на колене, в другой он держал кружку с пивом. Сидящий щурился из-за солнечного света, голова была слегка повернута в сторону, что делало особо рельефными его лицо: прямой нос, высокие скулы и широкий лоб. Волевой подбородок. Густые темные волосы. Лицо не отличалось классической красотой, но производило сильное впечатление. Обри пристально смотрел прямо в объектив. Настроение человека с фотографии угадывалось с трудом. На это лицо хотелось смотреть вновь и вновь – таким оно было притягательным. Пожалуй, гнев мог сделать его неприятным и устрашающим, но если оно озарялось весельем, то, скорее всего, заразительным. Зак не мог понять, что именно находили в этом человеке женщины, причем, по-видимому, все до одной, но он сразу почувствовал силу его натуры, его странный магнетизм. Фотография была датирована 1939 годом – тем самым, летом которого художника повстречали родители отца. В том же году, позднее, разразилась война. Тогда, угнетенный горем и чувством утраты, Чарльз Обри вступил в Королевский хемпширский полк в составе британских экспедиционных сил, высадившихся на материк, чтобы встретиться с гитлеровской армией. Годом позже, во время хаоса дюнкеркской катастрофы, он был убит. Его наскоро похоронили на кладбище союзников, а солдатский жетон привезли на родину его товарищи.

Когда Зак отвернулся от фотографии, то увидел, что старик недобро смотрит на него своими бледно-голубыми, почти бесцветными глазами. Зак улыбнулся и кивнул ему, но старик, словно ничего не заметив, уставился в пустую тарелку, так что Зак возвратился к стойке.

– Позвольте спросить, не знаете ли вы кого-нибудь из жителей деревни, кто еще помнит те времена? Человека, который, возможно, встречал Чарльза Обри? – спросил Зак бармена. Он постарался сделать это тихо, но в тишине паба его голос оказался хорошо слышен.

Бармен криво улыбнулся. Он даже не посмотрел на пожилую пару. Не счел нужным.

– Кто-то должен быть. Надо подумать.

Пара, к которой Зак сидел спиной, встала из-за стола. С минимальным приветствием в адрес хозяина паба, всего лишь подняв в воздух узловатый указательный палец, старик взял жену под локоть и вывел за дверь. Гончая, слегка поцокивая когтями по полу, последовала за ними по пятам с поджатым хвостом, который оказался у нее между лапами. Когда за ними захлопнулась дверь, хозяин бара откашлялся.

– Видите ли, дело в том, что те, кто его помнит, не слишком расположены о нем говорить. Вы должны понять, сюда уже приезжало множество людей, которые задавали вопросы об Обри, и это длится годами. В свое время этот человек устроил тут что-то вроде скандала, и, поскольку он фактически не был уроженцемБлэкноула, большинство здешних жителей считает, что его не стоит связывать с этим местом.

– Понимаю. Но вы согласитесь, что теперь, когда прошло семьдесят с лишним лет… люди не должны все еще испытывать к нему недобрые чувства. Разве не так?

– Вы будете удивлены, приятель, – проговорил хозяин паба с усмешкой, – но я прожил здесь уже семнадцать лет, а этим пабом владею одиннадцать. Так вот, местные все еще называют меня приезжим. У них крепкая память, и они способны таить неприязнь так долго, что вы не поверите. В первую неделю, когда мы сюда перебрались, моя жена нажала на клаксон, когда несколько овец перегородили дорогу машине. Она не видела, что позади них шел хозяин. И можете не сомневаться: ее никогда не простят за такое нетерпение.

– Люди затаили обиду на Обри? Почему? – осведомился Зак.

Его собеседник моргнул и, казалось, заколебался перед тем, как ответить.

– Ну, если они считают, будто моя жена ведет себя неподобающим образом лишь из-за того, что она посигналила нескольким овцам, то можете себе представить, что думают о человеке, который приезжал сюда только на лето, зарабатывал деньги, рисуя фривольные картины с юными девушками, и жил в грехе с любовницей-чужестранкой? И это в тридцатые-то годы?

– Да, признаю, он должен был навести здесь шороху. Но я едва ли назвал бы его картины фривольными.

– Да, пожалуй, и большинство из нас не назвали бы. Но вспомните, когда это было. Я хочу сказать, он никогда не рисовал обычных женщин, верно? – Бармен издал смешок, и Заку захотелось защитить Обри. – А к тому же была и другая история…

– Другая история?

– Вы, должно быть, слышали о… трагедии, которая здесь случилась?

– О да, конечно. Но… это была просто трагедия, разве не так? Вины Обри в ней не было.

– Ну, здесь найдутся такие, кто с вами поспорил бы… А вот готов и ваш ланч. – Сэндвичи Заку принесла девушка сердитого вида. Он улыбнулся, чтобы выразить благодарность, но она ответила лишь взмахом обильно накрашенных ресниц. Хозяин паба повел глазами. – Это моя дочь Люси. С удовольствием работает на своего старика, верно, дочка? – Люси ничего не ответила и поплыла обратно на кухню.

– Так, значит, вы думаете, никто мне о нем не расскажет? А может… Вы знаете людей, которые имели бы картины Обри и захотели бы их мне показать?

– Простите, не знаю никого такого. – Хозяин паба опустил кулаки на стойку костяшками вниз, наклонил голову и задумался. – Нет, ничего не могу подсказать. Эти картины стоят сейчас уйму денег, ведь правда? Не думаю, чтобы у кого-то из здешних они имелись, а если что-нибудь и было, все давно продано. Тут, вокруг Блэкноула, живут в основном крестьяне. Либо занимаются своим крестьянским трудом, либо обслуживают туристов, и ни то ни другое занятие не позволяет грести деньги лопатой.

– А что, если… как вы думаете, что, если я предложу… заплатить за какие-то сведения или просто воспоминания об этом художнике… Как вы думаете, сможет ли мне это помочь? – спросил Зак, и опять хозяин паба усмехнулся.

– Трудно придумать лучший способ, чтобы убедить блэкнуольцев поставить на вас крест, – весело сказал он.

Зак вздохнул и в течение какого-то времени молча ел сэндвичи.

– Думаю, здесь бывает много туристов и дачников. Местным не стоит их обижать. Родители когда-то привозили меня сюда на отдых – и в сам Блэкноул, и в Тайнхем, и в Лалуорт. Мы останавливались в коттедже менее чем в трех милях отсюда. И родители отца тоже сюда приезжали, еще в тридцатых. Моя бабушка рассказывала, как встретила здесь Обри. Я всегда подозревал… что речь идет не о банальной встрече, если вы понимаете, к чему я клоню, – проговорил Зак.

– Вот как? Что ж, должен сказать, ваша бабушка была не одна такая! И я вовсе не отталкиваю туристов. На мой взгляд, чем этих ребят больше, тем веселее. Этим летом их было слишком мало, всему виной поганая погода. Вы собираетесь остановиться в наших краях, чтобы провести исследования? У меня наверху есть прекрасная комната для приезжих, – возможно, это вас заинтересует. Люси по утрам похожа на грозовую тучу, но делает классное жаркое.

– Спасибо. Я… право, не думал об этом. Пожалуй, пойду прогуляюсь, хочу полюбоваться видами, которые в свое время вдохновляли Обри. Но если со мной никто не захочет разговаривать, то нет смысла здесь оставаться, – подвел итог Зак.

Хозяин паба, окруженный облаками пара, поднимавшимися из-под стойки, вытирал чистые стаканы из посудомоечной машины и размышлял над сказанным. Его лицо блестело от влаги.

– Вообще-то, есть одно место, где вы бы могли попытать счастья, – осторожно сказал он.

– Да?

Трактирщик поджал губы и поколебался еще секунду. Затем наклонился вперед и заговорил приглушенным голосом, так таинственно, что Зак чуть не рассмеялся.

– Если вы отправитесь прогуляться по дорожке, которая идет от деревни на юго-восток по направлению к Южной ферме, а потом пройдете вперед еще с полмили, то там будет развилка. Поверните налево, и окажетесь у дома, называющегося «Дозор» [17].

– И?..

– И там найдете того, кто может рассказать вам про Чарльза Обри. Если поведете себя правильно.

– А что значит «повести себя правильно»?

– Кто знает? Иногда она расположена поболтать, иногда нет. Стоит попытаться, но, если что, вы от меня ничего не слышали. И поосторожней: она живет одна… и вообще, некоторые люди, ну… всего опасаются.

– Кто опасается? Чего? Надеюсь, не этой женщины?

– Ее. Себя. Прошлого. Мне совсем ни к чему, чтобы дело вышло наружу и начались разговоры, что я помогал чужаку выведывать здешние секреты. Эта леди, знаете ли, человек нелюдимый. Некоторые из нас, живущих в деревне, раньше заходили к ней, желая удостовериться, все ли у нее в порядке, и так длилось несколько лет, но потом она захотела, чтобы ее оставили в покое. Что тут поделаешь? Жизнь у нее одинокая, но если кто-то не хочет, чтобы ему помогали… – Он принялся снова протирать стаканы, а Зак улыбнулся:

– Спасибо.

– О, не благодарите. Все может кончиться ничем. Я это говорю просто для того, чтобы вас предупредить. Так я приготовлю постель наверху, да? Я беру сорок пять за ночь.

– Принимаете кредитные карты?

– Конечно.

– Между прочим, меня зовут Зак. Зак Гилкрист, – представился он и протянул руку. Хозяин улыбнулся и пожал ее:

– Пит Мюррей. Удачи вам в «Дозоре».


Она пообедала яйцами, сваренными вкрутую, листьями салата и вновь задремала. Две курицы ожидали линьки. Они выглядели пятнистыми, растрепанными, и, не найдя под ними яиц, хозяйка пробормотала: «Неситесь-неситесь, мои девочки. Давайте мне яйца, или отправитесь прямиком в кастрюлю». Повторяемые снова и снова, эти слова звучали как заклинание, и вскоре произносящий их голос перестал быть ее собственным, он принадлежал Валентине. Она продолжала приходить к ней с тех самых пор, как дочь увидела памятный сон, – эти посещения начались, когда у нее появилось предчувствие. Матери не стало уже давно. Казалось, она ушла навсегда, и это обстоятельство не вызывало особой грусти – разве что иногда надоедала бесконечная тишина. Но в последнее время ей чудилось, что Валентина все время рядом: то смотрит на нее лимонными глазами рыжего кота, то прячется в змееподобных изгибах кожуры, когда дочь чистит яблоко, а то отражается, совсем крошечная и перевернутая вверх ногами, в набухшей капле воды, которая всегда висит на конце кухонного крана. После той ночи, когда бушевала буря, во время которой она видела Селесту и после которой у нее появилось предчувствие, она нашла в камине старый оберег. Спустя почти восемьдесят лет неистовствующий ветер вырвал его из трубы. Это был кусок сморщенной высохшей плоти размером с яйцо. Воткнутые в него булавки заржавели, и некоторые отсутствовали. А после пришли сны. Вот так вернулась в дом Валентина. Это была загадка. Оберег предназначался для отпугивания всех злых духов. Именно злых. Возможно, это была вовсе и не загадка.

Требовалось сделать новый оберег, причем поскорее. Но где достать свежее сердце, вынутое из теленка не более дня назад? Где раздобыть упаковку с новыми булавками, чистыми и острыми? Каждый день без оберега дом был открыт для вторжения. Дверь оставалась распахнутой настежь, особенно когда хозяйка спала. Она пробудилась от дремы и успела заметить вспышку в оконной раме, – это в стекле отразились соломенные волосы. Блеклые соломенные волосы с черными-пречерными корнями. Она моргнула, и видение исчезло.

– Доброго тебе дня, мама, – прошептала Димити, просто из вежливости.

Она осторожно встала и бережно распрямила спину. Свет снаружи был серый, но достаточно яркий, чтобы заставить ее прищуриться. До ночи требовалось сделать много дел. Позаботиться о живности, найти, что поесть, а также подыскать какой-нибудь новый оберег для дымохода. Хороший оберег она сейчас сделать не могла, но для начала можно было бы защититься чем-нибудь из того, что море выбросило на берег. Например, русалочий кошелек [18]подойдет. Так, значит, надо идти на берег моря? Она так далеко давно не ходила: не доверяла ногам. А еще не хотела, чтобы ее видели. Но, может, поискать здесь, вокруг дома? Не исключено, что штормовой ветер пригнал русалочий кошелек прямо к ее стенам, тогда его нужно найти, потому что теперь, когда вернулась Валентина, ей стало тревожно. И еще было неприятно думать, что мать может заметить, как она ищет русалочий кошелек, и догадаться зачем. Возмездие оказалось бы ужасным.

Она было отвернулась от окна, но в последний момент что-то снова привлекло ее внимание. На этот раз не Валентина, не видение. Человек. Мужчина. У нее екнуло сердце. Он был молод, высок и строен. На какую-то секунду она готова была поверить, что это… Но нет. Не такой высокий, шире в плечах. И волосы слишком светлые и короткие. Нет, это не мог быть он, конечно же нет. Она покачала головой. Какой-то бродяга, только и всего. Не многие проходили мимо ее дома, потому что дорога мало годилась для прогулок. Ему здесь не место. Это частная собственность, ее земля, и за домом вообще нет никакого прохода. Она смотрела, как он приближается. Внимательно разглядывает дом, замедлив шаг. Любопытный. Дойдет до конца дороги, развернется и воротится восвояси. Неужели он окажется одним из тех, кто заглядывает к ней в окна? Еще двадцать лет назад никто сюда не забредал, но теперь народу прибавилось. Она не любила, когда к ней кто-то вторгался. От этого ей казалось, что где-то вне поля ее зрения поднимается людской прилив, вспучивается и является к ней, чтобы толкаться локтями. Но этот человек не просто проходил мимо. Он подошел к двери. У него ничего нет в руках. И у него ни значка, ни униформы. Никак не понять, что ему нужно. Вдруг ее бросило в озноб. Значит, это он. Тот самый мужчина, появление которого она предчувствовала. Валентина скакала в блике света на боку заварочного чайника, но делала это, желая предупредить или просто от веселья, – сказать было трудно.

Зак стоял у двери и прислушивался, пытаясь уловить за ней какой-либо звук. Мешали гул моря и шум ветра. Коттедж «Дозор» был длинным и низким, с верхним этажом, встроенным в скат соломенной крыши. Солома давно потемнела и провисла так, что в некоторых местах образовывала глубокие карманы. Пучки травы и незабудок росли вдоль конька крыши и у дымовых труб. Зак очень мало понимал в соломе, но даже ему было ясно, что ее необходимо срочно заменить. Каменные стены хранили следы побелки. Дом был обращен на запад, и за ним начинался длинный спуск в долину, где в низине, на расстоянии примерно полумили, Зак рассмотрел разбросанные здания фермы. Дорога к коттеджу была сухая и каменистая, но создавалось впечатление, что сильный ливень способен превратить ее в месиво. Она подходила с севера, упираясь в торец дома, и Зак успел заметить, что ширина коттеджа соответствует ширине одной комнаты. Позади дома был двор, обнесенный высокой стеной, а за ней виднелась небольшая рощица из буков и дубов, оставшаяся от лесопосадок, сделанных в прошлом веке. Ветер, казалось, шептал что-то в их кронах, кружа сухие листья, признак наступающей осени.

Зак постучал снова, на этот раз сильнее. Если дома никого не было, это означало, что он вернулся к тому, с чего начал, и зря заплатил за снятую комнату. Он повернулся и стал любоваться прекрасной панорамой. Находящийся за домом береговой утес, до которого было совсем недалеко, в этом месте оказался куда круче, имея в высоту футов тридцать или сорок. В другой стороне, на склоне, Зак увидел дорогу, по которой сегодня приехал, – она следовала изгибам долины до того самого места, где ныряла к морю. От восточного края маленькой парковки в сторону суши через пастбище шла тропка, которая пересекала дорогу, ведущую к «Дозору», и заканчивалась у деревни. Когда дверь с треском открылась, он как раз размышлял, почему тропка идет именно таким маршрутом, а не по краю обрыва.

На пороге стояла старуха. Ее лицо было бледным и морщинистым, в глазах читалась тревога. Седые волосы ниспадали густой волной. Вялые щеки глубоко запали. На спине торчал горб, из-за которого хозяйке дома пришлось наклонить голову слегка набок, чтобы взглянуть на Зака. Они посмотрели друг на друга, и она отступила на шаг, словно передумала и хотела захлопнуть дверь, однако все же замешкалась. В зеленовато-карих глазах старухи было сомнение.

– Здравствуйте… прошу извинить за беспокойство, – произнес Зак и замолчал, ожидая, не захочет ли женщина поздороваться в ответ, но она не открывала рта. У нее был широкий рот с тонкими губами, некогда изящные очертания которых еще, впрочем, угадывались. – Гм, меня зовут Зак Гилкрист, и мне сказали… то есть я надеялся, что смогу ненадолго отвлечь вас и кое о чем спросить. Если только это вас не сильно затруднит и вы ничем особым не заняты… – Молчание продолжалось, и Зак почувствовал усталость, он из последних сил изображал вежливую улыбку.

Налетевший ветерок приподнял пряди седых волос старой женщины и стал легонько шевелить их, как течение реки шевелит водную траву.

– Занята ли я? – произнесла она наконец, спокойно и тихо.

– Да, если вы сейчас заняты, я мог бы… вернуться в другое время? Вы не возражаете?

– Вернуться? – эхом отозвалась старуха, и тогда улыбка Зака окончательно сошла на нет, потому что он испугался, что из-за преклонного возраста у старухи в голове царит сумбур и она не способна понять смысл сказанного.

Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и приготовился уйти. Его охватило разочарование. Но тут хозяйка дома снова заговорила.

– О чем вы хотите со мной побеседовать? – произнесла она с дорсетским акцентом, таким сильным, что сказанное, казалось, гудело в ушах из-за специфической интонации, мешающей пониманию.

Зак вспомнил слова Пита Мюррея о том, что надо вести себя правильно. Но он понятия не имел, чту это может означать, и интуитивно решил завести разговор о связи своей семьи с интересовавшим его художником.

– Моя бабка была знакома с Чарльзом Обри. Она повстречала его, когда отдыхала здесь летом. Это было перед войной. Вы ведь знали Чарльза Обри, художника? Собственно… Меня всегда интересовало, не могло ли выйти так, что он приходится мне настоящим дедом. Кажется, у них был роман. Я хотел узнать, не помните ли вы его? Или ее? Не могли бы вы о нем рассказать? – спросил Зак.

Женщина сначала стояла молча, как вкопанная, но потом рот ее приоткрылся, и Зак услышал, как она втянула воздух. Это был долгий судорожный вдох, похожий на приступ удушья в замедленной съемке.

– Помню ли я его? – прошептала она, и Зак уже приготовился что-нибудь сказать в ответ, но понял, что она его не слышит. Она глядела мимо него, в пространство, в свое далекое прошлое. – Помню ли я его? Мы, знаете ли, должны были пожениться, – наконец проговорила она, после чего подняла голову и посмотрела на гостя слегка улыбнувшись.

– Вот как? Пожениться? – переспросил Зак, пытаясь соединить услышанное с тем, что знал о жизни Обри.

– О да. Он обожал меня, а я обожала его. У нас была такая любовь! Как у Ромео и Джульетты. Только настоящая. О, она была настоящая, – сказала женщина напряженно.

Зак улыбнулся, заметив, как засветились ее глаза.

– Что ж, это чудесно. Я так рад, что встретил человека, который вспоминает о нем с любовью… Не согласитесь ли вы рассказать об этом немного больше? И вообще о нем?

– Вы были слегка на него похожи, когда шли по дороге к моему дому. Теперь мне кажется, что сходства нет. Определенно нет. Не думаю, чтобы вы оказались его внуком. Нет, ничего подобного. Он никого не любил, кроме меня…

– Возможно. Однако, несомненно, у него… были другие… женщины, – произнес Зак, запинаясь, и тут же пожалел о сказанном, увидев, как помрачнело ее лицо. – Может, позволите мне войти? Вы смогли бы рассказать о нем побольше, – проговорил он с надеждой.

Женщина, видимо, принялась обдумывать эти слова, и ее щеки слегка порозовели.

– Другие женщины, – пробормотала она раздраженно. – Ну, тогда заходите. Я приготовлю чай. Но вы не его внук. Нет, не внук.

Она сделала шаг назад, чтобы пропустить его в дом, и Заку показалось, что последние слова прозвучали не совсем уверенно. Он торопливо прокрутил в уме то, что знал, пытаясь восстановить в памяти список всех любовниц Обри и догадаться, кем может являться эта престарелая леди.

Он попал в тускло освещенный центральный коридор, из которого вели наверх деревянные ступени, истертые и потрескавшиеся. В коридор выходили три двери: по центру, левая и правая, – и старуха провела его через правую, на кухню, которая располагалась в дальнем, южном конце дома, так что окна выходили на юг и на запад, в сторону моря. Пол был вымощен каменными плитами, массивными и выщербленными. Стены, когда-то выбеленные, теперь были все в пятнах, и побелка отслаивалась. Провисший потолок поддерживался тяжелыми изогнувшимися балками. Обстановка выглядела разномастной, просто набор деревянных буфетов и комодов, расставленных так, чтобы обеспечить максимальное удобство. Электрической плите на вид исполнилось лет пятьдесят, но в кухне все было чисто и прибрано. Испытывая неловкость, Зак стоял позади женщины, пока та набирала воды в чайник, который оказался современным и сиял белым пластиком, плохо сочетающимся со всем окружающим. Ее движения были ровными и спокойными, несмотря на возраст и горб. Она не стала бы высокой, даже если бы распрямилась во весь рост, и, кроме того, отличалась худобой. На ней была длинная хлопчатобумажная юбка с пестрым зеленым узором «пейсли» [19], из-под которой торчали кожаные башмаки, похожие на мужские рабочие. Наряд дополняли выцветшая кофта и грязные красные митенки. Седые волосы колыхнулись за спиной, когда женщина повернулась, – и вдруг Зак увидел ее молодой, очертания фигуры, необыкновенную грацию, которой она некогда обладала. Ему стало интересно, какого цвета у нее были волосы в ту пору.

– Я только сейчас понял, что не расслышал вашего имени… – проговорил он. Она вздрогнула, словно забыла, что он здесь находится.

– Хэтчер. Мисс Хэтчер, – представилась она, сопроводив эти слова забавным кивком головы, в котором Зак увидел намек на любезность.

– А я Зак, – проговорил он.

Хозяйка усмехнулась.

– Я помню, – сказала она.

– Ну да, конечно.

Она опустила глаза и повернулась к буфету, чтобы достать чистые чашки. И опять у него возникло впечатление, что перед ним почти девочка с присущей нежному возрасту кокетливой скромностью. Будто душа ее осталась молодой, несмотря на то что тело иссохло. Хэтчер, Хэтчер. Эта фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, в связи с чем.

Когда чай был налит, они перешли в комнату в северной части дома, где у камина, черного от многовековых наслоений сажи, расположились продавленный потертый диван и несколько стульев. В помещении стоял острый, пикантный запах золы, соли, дерева и пыли, от которого покалывало в носу.

– Садитесь-садитесь, – предложила мисс Хэтчер.

Ее выговор заставил эти слова прозвучать незнакомо, почти непонятно.

– Спасибо, – поблагодарил Зак и выбрал стул ближе к окну.

На подоконнике лежал рыжий кот, маленький и худой. Кот крепко спал. Теперь, когда Зак очутился внутри дома, мисс Хэтчер показалась ему более вежливой и расположенной к разговору. Она сидела на краю стула, словно ребенок, – тесно сдвинув колени и положив на них руки.

– Итак, позвольте задать вопрос, мистер Гилкрист. Что ваша бабка говорила о моем Чарльзе? Когда, по ее словам, она с ним познакомилась?

– Вообще-то, они встретились в тридцать девятом. Она приехала в Блэкноул на отдых вместе с моим дедом и однажды, прогуливаясь, повстречала Обри. Он сидел и не то писал маслом, не то зарисовывал что-то. По правде сказать, бабушка без ума влюбилась в него…

– Тридцать девятый? Тридцать девятый… Тогда мне было шестнадцать. Шестнадцать! Вы можете в это поверить? – спросила она с улыбкой, поднимая взгляд к потрескавшемуся потолку.

Зак быстро произвел в уме арифметический подсчет. Значит, теперь ей исполнилось восемьдесят семь лет. Ему был хорошо виден ее приподнятый подбородок, пушистые волоски на нем.

– Вообще-то, погода, кажется, в тот год выдалась неважная. Бабушка всегда говорила, что они надеялись покупаться в море, но вода была слишком холодной…

– Большую часть дней было пасмурно. А самым потрясающим признаком задержавшейся весны стало то, что снег на земле лежал даже в марте, а на открытой местности у меловых холмов дуло так, словно кто-то забыл закрыть дверь… Да уж, пришлось несладко. Наша свинья околела – она и так была хворая, но похолодание ее доконало. Требовалось спасать мясо, но руки, которыми мы разделывали тушу, так замерзли, что к концу дня были обморожены и пальцы стали красными, как маки. Ох, вы никогда не испытывали такой боли! Не помогало никакое количество кожуры пастернака или гусиного жира. После такой весны нам всем хотелось жаркого лета, даже засухи. Возможности обсохнуть и согреться. Но мы надеялись зря. Увы. Солнечные дни в том году были редки и воспринимались как благословение свыше. Даже если не шел дождь, все равно небо затягивали тучи. Солнце словно издевалось и было редким гостем у нас в доме.

– У нас? С кем же вы тогда жили?

– В шестнадцать-то лет? С матерью, разумеется! За кого вы меня принимаете?

– Простите… Я не имел в виду… Прошу вас, давайте продолжим. Какой он был, Обри? – спросил Зак, пораженный тем, что мисс Хэтчер описывает все в таких подробностях, словно это произошло два или три года назад, а не минуло семьдесят с лишним лет.

– Какой он был? Не знаю, с чего начать. Он был как первый теплый день весны. По мне, так он был лучше всех на свете. И значил для меня очень много. – Восхищенная улыбка спала с ее лица, и тень утраты омрачила его. – Пошло третье лето с тех пор, как они стали сюда приезжать, то есть мой Чарльз и его девочки. Я тогда впервые познакомилась с ними два года назад, когда сама едва вышла из детского возраста. Он, знаете ли, рисовал меня все время. Любил меня рисовать…

– Да, и у моей бабушки тоже была картина, которую с нее написал Обри…

– Картина? Он написал ее маслом? На настоящем холсте? – перебила Зака мисс Хэтчер, беспокойно нахмурившись.

– Да… Теперь она висит в галерее в Лондоне. Довольно известная. Называется «Прогуливающаяся». На ней бабушка видна вдалеке идущей по верхнему краю утеса в солнечный день. – Зак умолк и посмотрел на свою собеседницу.

В глазах старой женщины он заметил отчаяние, они ярко блестели, а ее губы слегка шевелились, словно произнося неслышимые слова.

– Он написал вашу бабушку маслом? – прошептала она, и ее голос прозвучал так печально, что Зак ничего не ответил. Повисла пауза. – Но… вдалеке, вы сказали?

– Да, ее фигура на этой картине имеет в высоту всего пару дюймов.

– А зарисовок, эскизов к ней не осталось? Набросков, сделанных с близкого расстояния?

– Нет. Ничего подобного я не видел. – Мисс Хэтчер, похоже, расслабилась и с облегчением вздохнула.

– Что ж, тогда она могла оказаться просто кем-то, кого ему довелось встретить. Он всегда интересовался новыми людьми, мог с ними легко разговориться. Пожалуй, я и вправду помню вашего деда и его жену… Да, конечно помню. У вашего деда ведь были черные волосы? Очень черные, как смоль?

– Да! Точно! – обрадованно улыбнулся Зак.

Они были все вместе: Селеста, Чарльз и его две маленькие дочери, а также эта новая пара, двое незнакомцев, которых она никогда прежде не видела. Отдыхающие – сюда всегда приезжали отдыхать. Она пришла по дороге, потому что ночью шел дождь и поля были грязные. Полуостров, на котором стоял коттедж «Дозор», покрывала красная размокшая глина, а на меловых холмах, высящихся на западе, лежала липкая белая грязь. На той странной женщине были свободные брюки-слаксы из чудесной палевой саржи и замечательная белая блузка, заправленная в них, и, несмотря на то что она держала под руку своего спутника, было видно, насколько она восхищена Чарльзом. Бесстыдница наклонялась в его сторону, будто не могла против этого устоять. Эту даму влекло к нему, словно приливом. Подол же ее собственной юбки был порван, и рукава разодрались о заросли ежевики. Соленый морской ветер привел ее волосы в дикий беспорядок, сделав их похожими на клубок бурых водорослей, прилипших к черепу, и когда она подошла ближе, то заправила за уши свои космы, потому что стыдилась их. Она держалась позади этой живописной группы, заходила то с одной стороны, то с другой: хотелось услышать, о чем они беседуют. Незнакомец говорил, Чарльз смеялся, а она злилась, и ей было жарко. Сперва на нее посмотрел Обри, потом незнакомец. Свет заиграл на волосах неизвестного. Верней – исчез в них, потому что она никогда прежде не видела таких черных волос. Они были чернее смолы, чернее, чем вороново крыло, без какого-либо намека на зеленоватый или синеватый оттенки. Они напоминали угрюмый костер из перьев вурона. Мужчина встретился было с ней взглядом, но тут же отвел его и стал опять смотреть на Обри и Селесту. Как бы отмахнулся, словно встреченная замарашка оставалась для него пустым местом. Снова злость и ощущение жара. Но затем ее увидела Делфина, подошла к ней, сделав знак рукой, и пригласила идти дальше вдвоем. Так никогда и не довелось узнать, как долго они оставались вместе и разговаривали, ее Чарльз и та странная женщина, которая предлагала себя ему всем своим телом.

– Так, значит, вы предполагаете, что она нарушила брачную клятву? – спросила мисс Хэтчер.

Зак пожал плечами:

– Ну, они во время того приезда были только помолвлены, а не женаты. Но все равно, даже с учетом этого, ей, конечно, не следовало предавать моего деда. Такое случается. Жизнь никогда не бывает только черного и белого цвета.

– Такое случается, такое случается, – повторила два раза мисс Хэтчер, но ее собеседник не мог понять, соглашается она с ним или нет.

Выражение лица у нее оставалось грустное, и Зак попробовал продолжить разговор:

– Возможно, ничего такого и не случилось. Вероятно, она просто вспоминала о нем с любовью, и дело дошло только до этого. Я знаю, что и в самом деле не похож на него… а кроме того, считается, что Обри обладал неким животным магнетизмом. Я, черт возьми, совершенно его лишен, – улыбнулся Зак.

Мисс Хэтчер метнула на него оценивающий взгляд.

– Да, совершенно лишены, – подтвердила она.

Зак почувствовал себя немного униженным.

– Однако я стал художником. Так что, возможно, моя художественная натура…

– А вы хороший художник?

За окном было видно, как солнце вышло из-за облаков. Его луч внезапно осветил запавшие глаза старой женщины. Ее изящно очерченное лицо отличали широко расставленные глаза и умеренно заостренный подбородок, который теперь едва угадывался в висящих складках кожи. Вдруг Зак почувствовал в нем что-то знакомое, ощутив внезапный шок от этого узнавания, почти физическую встряску.

– Мне известно ваше лицо, – непроизвольно вырвалось у него. Старуха посмотрела на него.

– Возможно, вам следовало бы его знать, – ответила она.

– Димити Хэтчер? Мици? – произнес он в изумлении. – Не могу в это поверить! Когда вы сказали, что он все время вас рисовал, я не подумал, что… – Зак покачал головой, совершенно ошарашенный тем, что она до сих пор жива и он нашел ее, тогда как никому до него это не удалось.

Теперь она улыбалась, довольная, приподняв подбородок, и прилагала некоторое усилие к тому, чтобы расправить плечи. Но солнце снова спряталось за тучами, и призрак красоты, о которой они оба вспомнили, исчез. Мици снова стала обычной старухой, согнутой годами, поглаживающей на груди, словно девочка, свои длинные волосы.

– Рада узнать, что в конечном итоге не так уж сильно изменилась, – проговорила мисс Хэтчер.

– Так и есть, – согласился Зак настолько убедительно, насколько смог. Последовала пауза. Мысли стремительно проносились в голове. – У меня дома есть ваш портрет, он висит в моей галерее! Я смотрю на него каждый день, и вот теперь мы с вами встретились, лицом к лицу. Это… поразительно! – Он не смог удержаться от того, чтобы не улыбнуться.

– Какой у вас портрет?

– Рисунок называется «Присевшая Мици». На нем вы изображены со спины и оборачиваетесь через плечо. Не совсем, слегка, и вы что-то собираете в корзину…

– О да. Я его помню. – Довольная, она всплеснула руками. – Да, конечно. На самом деле он мне никогда не нравился. Я хочу сказать, что не видела в нем смысла. Ну, из-за того, что мое лицо на нем не видно и все такое.

Она вовсе ничего не собирала. Она сортировала. Делфина незадолго до того ходила собирать травы, а возвращаясь, встретила Димити и попросила проверить трофеи, прежде чем отнести их на кухню. Димити шла в деревню, куда ее послала мать по какому-то делу. Валентина бы разбушевалась и разругалась, если бы ее дочь задержалась слишком надолго, поэтому Димити быстро перебирала растения, вынимая из корзины листья одуванчика, который Делфина приняла за любисток, и отделяя мокричник [20]от ромашки. Все утро у нее в голове звучала привязчивая песенка. Вот и теперь мотив не только вертелся в мозгу, но и заставлял потихоньку бормотать себе под нос слова, что являлось признаком нетерпения. «В поля погулять я пошел наудачу, и на реку выйти случилося мне; я услышал, как дева прекрасная плачет – о том, что Джимми убьют на войне…» Внезапно она прекратила петь, услышав тишайшее эхо, доносящееся из-за спины. Кто-то повторял песню следом за ней. Голос был низкий, мужской – принадлежащий ему. Мурашки пробежали у нее по спине, словно ее облизала кошка, и Димити застыла. В наступившей тишине она слышала, как тихонько поскрипывал карандаш, скользя по бумаге. Эдакая сухая ласка. Она знала, что ей не следует двигаться, знала, что это его рассердит, поэтому продолжала заниматься своим делом, хотя больше не уделяла ему должного внимания, позволяя стеблям травы оставаться среди побегов лука-резанца, и лютикам сходить за кресс. Все это время всем своим существом она чувствовала его позади себя. Все ее ощущения обострились, и она стала замечать, как солнце припекает голову, как ветерок касается тела внизу спины, там, где задралась блузка. Она чувствовала движение воздуха узкой полоской кожи, которая казалась ей совершенно бессмысленно голой. «Скромный букет в руках держала девица и, как белая роза, была белолица…» – продолжала она петь, и знакомый голос вторил ей, подхватывая мелодию. Сердце Димити почти разрывалось от переполнявших его чувств.

– Какого цвета были ваши волосы? – внезапно спросил Зак.

Димити моргнула и, казалось, вернулась издалека.

– Прошу прощения, если мой вопрос показался вам неуместным…

– Чарльз говорил, что они бронзовые, – тихо ответила она. – Он утверждал, что, когда свет падает на них, они выглядят как полированный металл. Словно у ожившей статуи Персефоны [21].

Зак вспомнил ее портреты – все многочисленные рисунки, на которых была запечатлена Мици, – и мысленно наполнил этим цветом непокорные волосы, переданные длинными, обильными линиями карандаша Обри. Да, теперь Зак мог их себе представить – так ясно, словно этот цвет только ждал, когда он его увидит.

Внезапно на втором этаже раздался приглушенный стук. Звук чего-то упавшего, за ним последовал второй, еще более тихий, звук чего-то отскочившего или опрокинутого, а затем третий, будто кто-то наступил на скрипучую половицу и шаркнул при этом ногой. Димити подняла взгляд к потолку и стала ждать, не произойдет ли еще чего-нибудь. Озадаченный, Зак тоже посмотрел на закопченные балки, словно способен был видеть сквозь них.

– Что это было? – спросил он.

Димити просто глядела на него и ничего не отвечала. Затем выражение ее лица изменилось и стало озабоченным.

– О, ничего такого. Это просто… мыши, – проговорила она поспешно и торчащими из красных митенок пальцами принялась теребить волосы, проводя взад и вперед по секущимся концам и закручивая их. При этом ее взгляд бесцельно блуждал по стене.

– Мыши? – с сомнением переспросил Зак.

Раздавшийся звук был явно произведен кем-то более крупным. Старушка долго и основательно размышляла, прежде чем ответить, ритмично приминая пол ногами в грубых ботинках.

– Да. Не о чем беспокоиться. Просто мыши.

– Вы уверены? Звук был такой, словно что-то уронили.

– Уверена. Там никого нет, и ронять что-либо некому. Но я схожу проверить. Итак, вы уходите? Закончили пить чай? – сказала она, вставая, и протянула руку за чашкой.

Она выглядела обеспокоенной, что-то занимало ее мысли. Зак выпил только половину чашки, но все равно отдал ее. На краю был опасный скол, и вкус у чая был такой, словно молоко свернулось.

– Да, конечно. Был счастлив познакомиться с вами, мисс Хэтчер. Спасибо за чай и за беседу.

Хозяйка, опустив глаза, принялась подталкивать его к выходу.

– Да-да, – произнесла она рассеянно и распахнула дверь. В дом тут же ворвался теплый свежий ветер и все звуки моря вместе с ним.

Зак послушно шагнул за порог. Каменная приступка была так стерта, что в ней образовалась ложбинка, в которой собралась вода, а все щербины и трещины поросли мохом.

– Можно еще раз с вами встретиться? – спросил он. Мисс Хэтчер принялась машинально кивать головой. – Большое спасибо… Я мог бы принести кое-какие ваши портреты, нарисованные Обри, вы не против? Не оригиналы, конечно, а иллюстрации… Вы могли бы мне рассказать, при каких обстоятельствах он их создавал… что вы делали в тот день. Или что-нибудь в этом роде, – забросил удочку Зак.

Мисс Хэтчер стала раздумывать над его словами, снова играя с концами своих волос. Затем кивнула:

– Раздобудьте и принесите мне сердце.

– Простите, что принести?

– Сердце теленка. Зарезанного не более дня назад. Мне оно нужно́. И булавки. Новые, – проговорила она.

– Сердце теленка? Настоящее? Скажите зачем…

–  Теленка,и забитого не более дня назад, не забудьте проверить.

Старая женщина нетерпеливо закрывала за ним дверь, так, как будто очень торопилась.

– Ну хорошо… – Дверь захлопнулась, и последние слова Зак произнес, обращаясь к выбеленным доскам, из которых она была сколочена. – Я не забуду проверить.

Зак повернулся и посмотрел на небо, заполненное белыми облаками и серыми тучами. Димити Хэтчер. Жива и здорова. Все еще обретается в Блэкноуле – спустя многие годы после того, как Обри здесь же сделал рисунки с нее. Он с трудом мог в это поверить. В то, что она жила здесь и никто, кроме него, не разыскал ее. Зак быстро перебрал в уме все посвященные Обри книги, которые когда-либо читал. В большинстве из них главный упор делался на его жизни в Лондоне, богемном существовании, на отношениях с Селестой. О Блэкноуле и Димити Хэтчер говорилось в немногих, и только в связи с той ролью, которую они играли в творчестве художника. Нет. Зак был уверен. Ни один из биографов никогда не разговаривал с Димити о ее знакомстве с Обри. Он улыбнулся про себя и стал думать, для чего ей могли понадобиться сердце теленка и пачка булавок.

Вместо того чтобы возвратиться в деревню той же дорогой, которой пришел, Зак направился к морю, прямо к краю утеса, до которого оставалось около сотни ярдов. Он подступил к обрыву так близко, как только осмелился, потому что поросшая травой кромка свешивалась вниз и не было видно, что находится под ней. Никто не мог поручиться, что Зак не стоит всего лишь на карнизе из дерна, нависшем над бездной. Невысокие волны накатывали на каменные глыбы, съехавшие в воду по осыпи, начинавшейся где-то у середины обрыва. Он не нашел тропки, по которой можно было бы спуститься вниз, да и прибрежные камни, острые и наполовину скрытые пенистой водой, выглядели опасными. Не лучшее место для того, чтобы искупаться. Когда волна возвращалась в море, раздавался шелест отступающей воды, словно она что-то шептала. Зак посмотрел на восток и понял, почему тропа шла от моря: деревья, которые он видел за коттеджем «Дозор», обозначали край разрезавшего землю крутого оврага. Он вдавался в сушу метров на семьдесят, а там, где овраг достигал моря, находился крошечный пляж с мелкой галькой, совсем пустой. На пляже не было ничего, кроме плавника и прочего мусора. Пути туда Зак не обнаружил – слишком крутые склоны его окружали. На гальке сидели большие белые чайки, давая отдых крыльям. Некоторые спали, стоя на одной ноге и спрятав под крыло голову. Коттедж «Дозор» с двух сторон был окружен морем и находился как бы на небольшом полуострове.

Какое-то время Зак стоял на нем, смотрел вдаль, на водную равнину, и думал об Элис. Что именно заставляет детей так сильно любить море? И что заставляет взрослых оживать рядом с ним? Может, все дело в далеком-предалеком горизонте, отодвигающем все невзгоды, или в том, что свет у моря словно идет вверх от земли, равно как и вниз, с неба на землю? Он и Эйли брали Элис в отпуск на море много раз – в Италию и в Испанию. Тогда они еще оставались мужем и женой. Их имена хорошо подходили одно к другому, так и слетая одно за другим с языка. Зак и Эйли. Но Элис, похоже, больше нравилось море в Англии: ее тянуло к лужам среди камней, а не к жаркому солнцу и к морским водорослям, а не к мелкому белому песку. Однажды она наблюдала, терпеливая и сосредоточенная, как Зак через равные интервалы поливал водой из ведра несколько морских блюдечек [22]. Это длилось минут пять или больше. Наконец обман подействовал, они решили, что наступает прилив, и стали подавать признаки жизни. Элис заохала, когда это произошло. До тех пор ей не верилось, что они живы. Слишком неподвижны были эти морские обитатели, слишком тесно прижались друг к дружке – точь в точь такие же камни, как те, на которых они лежали. Однако они не смогли взять в руки ни одно из них. Как только пальцы касались блюдечка, оно снова плотно присасывалось к камню. Элис с негодованием пыталась их отодрать своими розовыми пальчиками с маленькими ноготками и не прекращала усилий, пока Зак не велел ей перестать и больше не пугать их. Тогда она принялась их нежно поглаживать и просить у них прощения, извиняясь за то, что напугала.

Развернувшись, Зак пошел обратно мимо коттеджа и уже поравнялся с входной дверью, когда его внимание привлекло что-то движущееся внизу, в долине, слева от него. Он остановился и посмотрел сверху на ферму. Несколько амбаров и сараев разных размеров располагались вокруг двух дворов, большого и поменьше. Белый квадратный фермерский дом находился на некотором расстоянии от них, на возвышении, ближе к «Дозору». Входная дверь помещалась прямо по центру фасада, украшенного четырьмя створчатыми окнами. На втором этаже имелся в точности такой же ряд окон. Двигался небольшой джип. Он въехал во двор с одного из полей, после чего водитель вышел, чтобы закрыть ворота, и Зак с удивлением отметил, что это женщина. Невысокая и гибкая, что показалось ему необычным для фермерши. Она быстро подошла к воротам, и, поскольку в это мгновение ветер затих, Зак расслышал негромкий лязг железа – створки захлопнулись. Женщина резко повернулась, и он разглядел ее темные вьющиеся волосы, обрезанные до плеч, подвязанные ярко-зеленым шарфом. Когда она уже собралась опять сесть в джип, что-то заставило ее остановиться. Она вдруг взглянула вверх, в сторону «Дозора», и Зак застыл на месте. Он почувствовал себя чужаком, застигнутым врасплох этой незнакомкой, и уже готов был ретироваться, но то, что она тоже застыла на месте, остановило его. Так они и стояли, разделенные расстоянием в половину мили, глядя друг на друга, и Зак готов был поспорить, что ощущает изумление, охватившее эту женщину, видимо удивленную тем, что она увидела кого-то у стоящего наверху дома. Затем незнакомка все-таки села в джип и захлопнула за собой дверцу. Новый порыв ветра унес в сторону рокот мотора, но, пока женщина ехала к дому, Зак видел ее лицо, обращенное в его сторону.

Остальную часть дня Зак провел в размышлениях, которым предавался, прогуливаясь по идущей на запад тропинке, что вилась вдоль береговых утесов. Ему необходимо было вернуться к своим записям и начать перекраивать книгу. Она нуждалась в другой форме, новых акцентах. Следовало целиком посвятить ее последним годам жизни художника – блэкноулскому периоду. Как считалось, Обри погиб в самом расцвете творческих сил, и работы, созданные в Блэкноуле, равно как и заказанные ему в это время портреты, написанные в лондонской студии, составляли основную часть его лучших произведений. Всем было хорошо известно о детстве художника, о годах его учебы, о начале карьеры, о веренице любовниц. Но никому еще не удавалось отыскать Димити Хэтчер. Зак думал быстро, суммируя информацию. Навскидку он мог сразу припомнить двадцать пять рисунков с этой девочкой-подростком, сделанных в тридцатые годы. Она также появлялась на трех больших полотнах, написанных маслом: на одном – в виде берберской девушки, окруженной пустыней; на другом вокруг нее были какие-то развалины, густо поросшие лесом, наводящем на мысль об озорных феях; еще на одном Димити была изображена идущей по морскому берегу с корзиной у бедра, полной чего-то темного. Зака всегда мучило любопытство относительно ее содержимого. Теперь он сможет спросить, подумал Зак и испытал при этой мысли волнение. Несмотря на возраст, воспоминания Димити о том времени казались удивительно свежими. А возможно – хотя нет, он был в этом уверен, – она вспомнит, кем являлся Деннис. Тот аморфный молодой человек, чье настроение так настойчиво ускользало от художника.

Когда Зак вернулся в «Фонарь контрабандиста», Пит Мюррей провел нового постояльца в предназначенную ему комнату – пригнув голову, чтобы не удариться о низкие балки наверху коридора. Комната располагалась в дальнем конце дома, подальше от бара. В ней стояла небольшая двуспальная кровать, застланная лоскутным одеялом. Обстановку дополняли безделушки на морскую тему – модели кораблей на полке, сушеная морская звезда. Стены были бледно-голубые, а занавески украшал узор из морских коньков. Час спустя Зак уже лакомился рыбным пирогом за столом рядом со стойкой. Его окружал тихий гомон небольшого количества местных жителей. Он получил свою порцию кивков и улыбок, но никто не попытался с ним заговорить. Без сомнения, все принимали его за отдыхающего, попавшего в их края ненадолго. Как приехал, так и уедет, а стало быть, и знакомиться незачем.

Посетители то входили, то выходили, причем вместе со своими собаками, наскоро пропускали по кружке пива, служившей неотъемлемой частью вечерней прогулки. Зак развлекался, наблюдая за тем, как их четвероногие друзья кружат по залу и принюхиваются, в то время как хозяева ведут себя практически так же. Он ощущал тяжелую усталость – следствие свежего воздуха и недавней физической нагрузки. Теперь мышцы расслабились, кружка пива вызвала просветление в голове, и он ни в малейшей степени не ощущал, что бросается здесь кому-то в глаза или что его присутствие нежелательно. Но это продолжалось недолго. Дверь снова хлопнула, и вошла миниатюрная женщина. На ней были облегающие джинсы, однако верхняя часть фигуры едва угадывалась под мешковатыми складками огромной клетчатой рубахи. Бо́льшую часть ног закрывали высокие кожаные сапоги, на носках которых белела пыль. Темные завитки волос были подвязаны зеленым шарфом с потертыми грязными концами. Зак сразу узнал в ней водителя джипа с фермы, расположенной в долине, и по какой-то причине ее внезапное появление заставило его вздрогнуть, словно он попался, делая нечто недозволенное.

Она двигалась по залу с той же скоростью и целеустремленностью, которые он отметил, когда видел ее во дворе фермы, и остановилась только у стойки, где вошедшую поприветствовали несколько человек. Она улыбнулась и пожала им руки, что Заку показалось странным, но милым. Было так непривычно видеть, как женщина жмет руки, вместо того чтобы раздавать поцелуи, как было принято в артистической среде, где он вращался.

– Как всегда? – поприветствовал ее Пит, и, хотя хозяин паба улыбался, Зак подумал, что тот выглядит так, словно чувствует себя не в своей тарелке, почти нервничает.

Женщина улыбнулась в ответ, и Зак увидел ее лицо в зеркале позади стойки: поднятые брови, слегка насмешливый изгиб губ.

– Как всегда, – отозвалась она.

Зак поймал себя на том, что напрягает слух, чтобы услышать ее голос. Пит поставил перед ней порцию виски, которую она успела выпить, пока он наливал ей пинту темного эля. Зак видел, как она пристально посмотрела на хозяина и как тот мельком взглянул на нее. Когда Пит поставил перед ней кружку, то чуть наклонил голову и собрался что-то сказать, но женщина остановила его движением руки и проговорила:

– Не беспокойся, Пит. Правда. У меня выдался поганый день, и я просто зашла сюда выпить, ясно?

– Ясно-ясно. И не надо отрывать мне голову! Я же ничего не сказал.

– Тебе и не требовалось ничего говорить, – пробормотала она и склонилась над кружкой пива, чтобы отпить из нее.

Проделав это, она подняла голову и встретилась взглядом с Заком, которого увидела в зеркале. Он вздрогнул и отвернулся. Когда же снова посмотрел в зеркало, то заметил, что незнакомка все еще глядит на него, и отвел взгляд, уставившись сперва на свои руки, а затем на круглый мокрый след от кружки пива. Потом Зак изучил свой мобильный телефон, который оказался вне действия сети. На дисплее не появилось ни единого столбика. И все-таки ему пришлось поднять голову, потому что женщина теперь стояла прямо перед ним.

– Сегодня вы ходили в «Дозор», – заявила она без всякой подготовки.

– Вы меня узнали? – спросил он, стараясь, чтобы его слова не прозвучали так, словно ему приятно.

– Это было нетрудно. Вы тут в вашем наряде выделяетесь, как отставленный в сторону больной палец. – Голос у нее был своеобразный, с легкой хрипотцой, и слова вылетали так же быстро и резко, как она двигалась. Зак окинул взглядом свои темные джинсы и кожаные туфли, после чего стал гадать, что сделало их столь бросающимися в глаза. – Вы заблудились, да? Искали тропинку, идущую вдоль берега?

– Нет, я… – Он колебался, раздумывая, должен ли объяснять то, что делал. – Я наведывался кое к кому.

– Что вам от нее нужно? – потребовала ответа женщина с фермы.

– А это имеет к вам какое-то отношение? – осторожно спросил он.

Женщина немного подняла подбородок, словно готовясь к драке. Зак едва сдержал улыбку, и тут же его посетило чувство узнавания. Он выдержал паузу, пытаясь понять, почему у него возникло такое ощущение.

– Меня зовут Зак Гилкрист, – представился он и протянул руку. – Мы раньше где-нибудь встречались?

Она подозрительно взглянула на его руку и немного помедлила перед тем, как пожать ее одним сильным рывком.

– Ханна Брок. И мы с вами раньше не встречались. Я ближайшая соседка мисс Хэтчер и приглядываю за ней. Забочусь, чтобы ей… никто не досаждал.

– Почему кто-то должен ей досаждать? – поинтересовался Зак, размышляя о том, что может знать Ханна о славе, которой в определенных кругах пользуется Димити Хэтчер.

– Да, почему? – переспросила та, подняв бровь.

У нее были темные глаза в тон волосам и узкое лицо, загоревшее на летнем солнце. Сложно было сказать, каков ее возраст, потому что из-за жизни на открытом воздухе у нее появились небольшие морщинки в уголках глаз и рта. И все же она излучала жизненную силу, которая казалась почти пугающей. Рука, которая только что сжала его ладонь, была твердой, сухой и совсем крошечной. Зак отважился предположить, что его новой знакомой глубоко за тридцать.

– Не думаю, чтобы я досаждал хозяйке «Дозора». Она выглядела вполне довольной. Приготовила мне чай, – сообщил он с ядовитой улыбкой.

– Чай? – отозвалась Ханна скептически.

– Да, чай, – повторил Зак. Собеседница поизучала его некоторое время, и он почувствовал, как ее враждебность мало-помалу уступает место любопытству.

– Что ж, – сказала она в конце концов. – Вам оказана честь.

– Вы так считаете?

– Мне понадобилось целых шесть месяцев для того, чтобы получить от нее чашку чая. И лишь после того, как я… Впрочем, не важно. Итак, ради чего вам понадобилось ее посетить?

– Вы ее ближайшая соседка. Что это означает для вас? Желание постоять у окна на верхнем этаже, ожидая, когда старушка пройдет мимо, чтобы бросить в ее сторону недобрый взгляд, а может, даже и вызвать полицию, если покажется, что она ведет себя странно? – спросил Зак.

Ханна пристально на него посмотрела, но затем сменила гнев на милость и скупо улыбнулась:

– Мисс Хэтчер – это… особый случай. Хотела бы я знать, осознаете ли вы, насколько особый?

– А я хотел бы знать, осознаете ли вы? – разозлился Зак.

– Ну, это ни к чему нас не приведет, – вздохнула Ханна. – Мне просто хотелось поставить вас в известность, что я за ней присматриваю. И не позволю, чтобы ее… донимали. Понятно?

Она развернулась и пошла к группе людей, сидящих у дальнего конца стойки.

– Мисс Хэтчер пригласила меня прийти снова. И даже дала мне поручение, – крикнул Зак ей вдогонку.

Ханна посмотрела на него, обернувшись, и теперь ее взгляд был озадаченным, а не враждебным. Она сделала нетерпеливое движение и удалилась, Зак усмехнулся.


После ухода высокого молодого человека, Димити еще долго стояла у подножия лестницы и прислушивалась. Наверху царила тишина, нарушаемая только обычными звуками, проникающими в коттедж. Шуршание мышей в соломе. Вой ветра в трубе. Вода, монотонно капающая в рукомойнике. Но недавний звук не мог ей почудиться: они слышали его оба. Это случилось впервые за долгое время, и ее сердце замерло, когда он раздался. Она стала подниматься по лестнице, нерешительная и обескураженная. В зеркале, висевшем в коридоре за ее спиной, Валентина грозила ей пальцем и насмешливо покачивала головой. Димити это проигнорировала, но когда добралась до верхней ступеньки, ее сердце бешено колотилось. На небольшой площадке было сумрачно и пахло сыростью: в этом месте соломенная крыша протекала, и дождевая вода пропитала штукатурку потолка, образовав на ней соцветие круглых коричневых пятен. Слева находилась ее спальня, дверь в которую была открыта. Через окно, выходящее в сторону моря, лился голубоватый свет. Дверь справа оставалась закрытой. Димити по-прежнему прислушивалась. Ей казалось, будто за ней сверху наблюдает некто, отражающийся в близко посаженных глазах равнодушных пауков. Она медленно прошла к закрытой двери и осторожно приложила руку к ее доскам. Непрошеная строчка из песенки застряла в горле. «Скромный букет в руках держала девица и, как белая роза, была белолица».

– Ты здесь? – спросила Димити, ее голос прозвучал так хрипло, что она сама не узнала его.

Пауки продолжали на нее смотреть, и ответа не последовало. Вообще не раздалось ни звука. Она подождала еще немного, не зная, что делать. Тишина за дверью напоминала о холодном, темном колодце, и тоска, поднимающаяся из него, угрожала поглотить Димити. Она боролась с ней, заталкивала обратно. Пусть только вера возвратиться к ней. Сзади подошел рыжий кот. Он потерся о ее ноги, и в его громком мурлыкании Димити расслышала хихиканье Валентины.

Предки Валентины Хэтчер, по ее собственным словам, были цыганами и исколесили всю Европу, занимаясь целительством и предсказывая будущее. Могло показаться странным, что она осветляла волосы, но их естественный цвет был не глянцево-черным, как у цыган, а уныло-мышиным. Резкий запах самодельного хлорного отбеливателя, наполняющий весь дом, стал первым детским воспоминанием Димити. Мать разводила хлорку водой в жестяной лохани на кухонном столе, а вокруг лежали тряпки, чтобы вытирать разлитый раствор. Димити стояла в дверях и смотрела как завороженная, но старалась держаться вне поля зрения матери, потому что, если та замечала ее, приоткрыв один зажмуренный глаз, то заставляла дочь помогать.

– Подай мне полотенце… Нет, не это, другое! Сними его с моей шеи! – командовала она голосом, похожим на лай терьера.

Димити вставала на шаткий стул и вытирала густую противную массу с кожи матери. Она ненавидела это занятие и плакала, если хлорка попадала ей на пальцы, раньше, чем начинала чувствовать жжение.

После осветления волосы и вправду выглядели великолепно, по крайней мере некоторое время. Они походили на волосы русалки, сияющие, словно золотые монеты. Валентина садилась рядом с домом, поднимала лицо к солнцу и сушила волосы на ветру. Мать задирала юбку, обнажив крепкие колени, чтобы солнце согревало ноги, пока она курит сигарету.

– Если ты будешь так сидеть, Валентина Хэтчер, то корабли начнут сбиваться с курса и налетать на скалы, – сказал однажды кривоногий Марти Кулсон, шагая по дорожке к их дому, в твидовой кепке по самые уши.

Димити не нравилось, как он улыбался. Марти Кулсон всегда улыбался, когда приходил в коттедж «Дозор». Однако если Димити встречала его в деревне, он выглядел совершенно иначе и делал вид, что не замечает ее. И даже не думал улыбаться.

– Ты сегодня рано, – проговорила Валентина раздраженно. Марти остановился у входной двери и пожал плечами. Погасив сигарету, Валентина поднялась на ноги, отряхнула травинки, прилипшие сзади. – Мици, отправляйся в деревню. Купи пирог к чаю у миссис Бойл. – Она стояла и смотрела на Марти Кулсона долгим недружелюбным взглядом. Наконец он сунул руку в карман, нашел там шиллинг и вручил его Димити.

Та всегда была рада сбегать в Блэкноул с каким-нибудь поручением. Побыть подальше от дома какое-то время, увидеть людей, непохожих на мать. Как только Димити чуть подросла, мать стала посылать ее одну то туда, то сюда. Во всяком случае, уже делала это, когда дочери было пять или шесть лет. Поручала купить чай или доставить кому-то нечто загадочное, завернутое в бумагу. Амулет или заклинание. Или новый березовый веничек, который предстояло засунуть за дверную притолоку на счастье. А иногда сморщенные кусочки кроличьей шкурки, чтобы натереть ими бородавки, а затем закопать. От этого бородавки пропадали. Люди не желали видеть ее у своих дверей, не хотели, чтобы кто-то знал, что они купили у Валентины какую-то вещь. Они брали то, что девочка им приносила, и поскорей выпроваживали ее, бросая тревожные взгляды в оба конца улицы. Но обойтись без магии они не могли. Если хотели призвать удачу, или не могли завести детей, или, наоборот, от ребенка нужно было избавиться, или ждали чуда, или хотели наслать беду, Валентина всегда оказывала помощь. Жители деревни обращались к ней, равно как и к Богу. «Сразу хотят надеть и ремень, и подтяжки», – усмехалась Валентина после того, как очередной посетитель уходил, или, что было более обычным, после того, как бедняга подсовывал записку с просьбой под дверь и убегал. «Надеюсь, у них от пота свербят задницы, когда они по воскресеньям улыбаются священнику». Постепенно Димити изучила окружающую местность, разведала все окольные пути – дороги, тропинки, поля. Она запомнила, где кто живет, кого как зовут, кто может дать ей полпенни за труды, а кто сразу же захлопнет дверь.

Когда Димити была еще маленькая, Валентина обходила с ней окрестности, собирая растения. Учила, у какого ручья собирать водный кресс, придающий силы и стимулирующий пищеварение. Предупреждала, что его нельзя рвать там, где ручей течет через поле, на котором пасется скот, потому что на траве остаются паразиты, обитающие на животных, и через растения ими могут заразиться люди. Объясняла, как отличить дикий пастернак от цикуты, известной также как водяной болиголов, и учила, что цикуту следует выкапывать в перчатках, потом в них же натереть ее корни, перемешать с патокой и салом и скатать массу в липкие шарики. Получалось средство от крыс, которое хорошо продавалось весь год. Его брали ведрами, когда этих тварей у кого-нибудь заводилось слишком много. Например, как однажды у мистера Брока на Южной ферме. Он купил полных два ведра – почти весь запас. Димити и Валентина спускались с ними по склону, идущему вниз от их дома, мать несла одно ведро, а дочь другое. Ручки врезались в кожу, а сами ведра били по ногам. «У вас тут, кажется, неприятности?» – спросила Валентина у фермера, когда они добрались до его двора. С кривоватой ухмылкой он поманил их и приподнял один конец жестяного желоба, чтобы показать множество увертливых коричневатых тварей, отпрянувших от света. «Обглодали ягненка до самых костей. Я нашел его останки только на следующий вечер». У Димити возникло ощущение, словно по всей ее коже поползли муравьи. Терьер фермера с лаем исступленно гонялся за крысами. Кристофер Брок, фермерский сын, убил одну крысу большой палкой, когда разбрасывал шарики с цикутой по двору. Кости зверька хрустнули, и Димити хорошо запомнила этот звук.

Они с матерью держали на заднем дворе кур и свинью, но иногда Валентине хотелось утиных яиц или яиц чаек. Нужно было собирать мелкий хворост для растопки, выкапывать, а потом сушить корни дрока [23]. Из них получалось самое лучшее топливо для плиты: они горели чистым жарким пламенем. Еще мать и дочь собирали грибы и лесные яблоки. Могли поживиться диким кроликом, вынутым из чужих силков. Димити терпеть не могла воровства. Когда они это проделывали, ее руки дрожали, и она часто резала пальцы об острую проволоку, которая была вся в крови кролика, и Димити боялась, что если эта кровь попадет в нее, то она и сама станет немножко кроликом. Валентина трепала дочь за ухо, ругая за небрежность, засовывала добычу в полотняную сумку и шла прочь. Какое-то время Димити наивно полагала, что эти совместные вылазки на природу доставляют удовольствие матери оттого, что она учит дочь. Но как только Димити освоила все премудрости, которым научила ее мать, то стала ходить в поле одна. Получалось, Валентина просто хотела нагрузить девочку работой. С самых ранних лет Димити научилась понимать, действительно ли мать хочет, чтобы она ей что-то поскорей принесла, или просто не желает, чтобы Димити болталась у нее под ногами. В последнем случае она уходила далеко от дома, бродила, погруженная в мысли. На берегу к западу от «Дозора» у подножия утесов находился длинный каменистый пляж с полоской песка, обнажавшейся во время отлива. Димити проводила там многие часы, глядя на лужи между камнями. Она ходила туда якобы для того, чтобы наловить креветок для супа, а также насобирать мидий или скального мха [24]– Валентина делала из его пурпурных листьев желе и молочный пудинг. Куда бы Димити ни шла, она всегда брала с собой полотняную сумку или корзинку, чтобы положить туда то, что найдет.

Однажды острый камень сделал дыру в веревочной подошве туфли Димити, она сняла ее и опустила в лужу, после чего стала смотреть, как воображаемый кораблик покачивается на небольших волнах. Потом проверила, сколько ракушек можно на него нагрузить, пока он не потонет. Затем услышала над головой голоса и посмотрела наверх, когда первый камешек упал в лужу, так что от всплеска на щеку попали холодные капли. Оказалось, на утес пришли деревенские дети. В основном мальчишки, но и сестры Крейн тоже, с жутковато одинаковыми лицами. Все были возбуждены и улыбались. За камешком последовала палка, которая задела локоть. Димити вскочила и быстро спряталась среди камней у подножия утеса, там, где, как она знала, ее нельзя увидеть сверху. Она слышала, как ребята обзывают ее, смеются и орут всякие глупости, потом увидела, как еще несколько камешков и палок упало в ту же лужу. Димити прошла дальше вдоль пляжа, по-прежнему не выходя из-под защиты утеса. Она слышала, как ей кричали: «Димити! Ты тупая, тупая, ой какая тупая!» Димити знала много тропинок, ведущих с пляжа, и ей не требовалось идти главной из них, где ее, скорей всего, стали бы поджидать ребята, если им нечем больше заняться. Однако едва она перешла с песка на гравий, как вспомнила, что ее туфли остались у воды. Одна стояла на камне, а другая плавала в луже, нагруженная ракушками. За ними обязательно нужно было сходить попозже. Она так и поступила, но Валентина все равно набросилась на нее и отвесила такой жгучий шлепок, что наказанная сочла его чрезмерным. Дело в том, что Димити забыла, насколько близко от берега сняла туфли, и прилив унес их в море. Бедняжка в течение долгих минут осматривала волны, надеясь увидеть пропажу где-то поблизости. Она догадывалась, что обновку мать купит не сразу и придется ходить какое-то время босиком, хотя на прошлой неделе у Валентины нашлись деньги на помаду и чулки. Димити оказалась права – хорошо еще, что погода установилась теплая и сухая. Зато девочке не повезло в другом: она наступила на колючку дрока и проколола левую пятку. Занозу вытащить не удалось, и несчастная хромала целую неделю, пока Валентина не схватила ее покрепче, чтобы разогреть нарыв паром из чайника, после чего жала на него, не обращая внимания на вопли Димити, до тех пор, пока шип не вышел со струей желтоватого гноя.

Школа оказалась для нее разновидностью медленной пытки. Требовалось три четверти часа идти к продуваемому сквозняками зданию в соседней деревне, сидеть там на задней парте и пытаться сосредоточиться, оставаясь при этом в центре внимания: на нее все глазели и о чем-то шептались, бросались бумажками с неприличными рисунками и постыдными надписями. Даже самые бедные из детей, те, у которых отцы были всегда пьяны, колотили жен, потеряли работу и весь день спали под кустом, как, например, отец Дэнни Шоу, – даже они смотрели свысока на Димити Хэтчер. Когда учительница поймала шалунов за их проказами, то сурово их отчитала, после чего стала подбадривать Димити во время уроков, но делала это как бы по обязанности, и лицо у нее при этом оставалось разочарованным, выражающим некую толику отвращения, словно обучение Димити не только превосходило требования долга, но и испытывало на прочность ее терпение.

После уроков Димити всегда разрывалась между стремлением поскорей уйти и нежеланием оказаться впереди всех. Ей не нравилось, когда остальные шли сзади по дороге, ведущей в Блэкноул, потому что в таком случае они все время над ней глумились и бросались чем попало. Иногда она пряталась и ждала, пока все пройдут, и шла позади одна, следя, чтобы ее всегда скрывал от их глаз один поворот дороги. Она не боялась их, нет. Точней будет сказать, что они ее утомляли. Она так же мало желала общаться с ними, как и они с ней. «Не трогай это! До этого дотрагивалась Димити! Теперь на этом ее вши!» Каждое оскорбление, каждое обидное слово, брошенное в ее адрес, походило на дротик для метания в цель, который пробивал ее кожу и оставался торчать в ней, застряв так сильно, что его было нелегко вытащить. Димити старалась не замечать других школьников, когда те шли сзади, и старалась, чтобы ее мучители никогда не видели, как она плачет. Они напоминали стаю гончих, которые приходят в неистовство при любом признаке слабости жертвы. Она различала обрывки болтовни, когда их слова доносил ветер, слышала, как они играют и шутят, и ей хотелось испытать, каково это – стать одной из них, только на один день, на короткое время. Просто чтобы узнать, насколько по-новому она бы себя чувствовала.

Иногда вместе с ней шел Уилф Кулсон, худой коротышка, поздний ребенок того самого улыбающегося Марти Кулсона и его всеми осуждаемой жены Ланы. Она к сорока пяти годам родила уже восьмерых и думала, что на этом ее мучения закончились, но вдруг зачала Уилфа. У мальчугана постоянно текли сопли, а левая ноздря была покрыта коркой. Димити предлагала ему накапать на носовой платок розмариновое масло, чтобы протереть нос, но Уилф только мотал головой и говорил, что брать у нее что-либо ему запретила мать.

– Почему? Твой папа иногда к нам приходит. Так что и твоя мама не должна против нас возражать, – сказала однажды Димити.

Уилф пожал худыми плечами:

– Ей не нравится, что он вас навещает. Мама утверждает, что даже разговаривать об этом нельзя.

– Это глупо. В розмариновом масле нет ничего плохого. Я сама его приготовила из свежих веток куста, что растет у нас на заднем дворе.

– Моя мама вовсе не глупая. Не говори про нее так. Наверное, ее отношение к вам связано с тем, что у тебя нет папы, – заявил Уилф.

Стоял ноябрь, убранные поля были распаханы. Она и Уилф, то и дело поскальзываясь, ковыляли по тропе, идущей напрямик там, где дорога образовывала большую петлю. Светло-серое месиво засасывало их башмаки, приходилось идти, неловко расставляя ноги. Небо в тот день было того же цвета, что и грязь.

– У меня есть папа, только он уплыл далеко, – ответила Димити.

Это ей сообщила Валентина, после того как дочь спросила об отце много раз. Мать сидела на приступке перед дверью, смотрела на горизонт, курила и щурилась. «Отстанешь ты от меня или нет, черт возьми? Его нет – вот все, что тебе нужно знать! Пропал в море, и мне на это плевать».

– Так, значит, он был моряк? – спросил Уилф.

– Не знаю. Вероятно, да. Или, может, рыбак. Наверное, он просто потерялся в море и когда-нибудь вернется. Тогда он возьмет Мэгги и Мэри Крейн за шкирки и станет их трясти, этих крыс!

До конца того дня песенка про Бобби Шафто вертелась у нее в голове, и она даже мурлыкала ее себе под нос. «Бобби Шафто вдаль уплыл…» [25]Прошло несколько лет, прежде чем она поняла, что «пропал в море» означает «умер». Так говорят про того, кто уже не вернется обратно.

Однажды в шторм, когда ветер поднимал на море высокие сердитые волны, она стояла и смотрела, как они обрушиваются на берег, и воображала себе всех моряков и рыбаков, утонувших с начала времен, уносимых в морские глубины. Они кружились, словно осенние листья, подхваченные ветром. Их кости выносило на берег, и они превращались в песок.

Берег, где они жили, являлся опасным, и поблизости было много обломков судов, потерпевших крушение. Годом раньше она ездила на автобусе с Уилфом и его братьями посмотреть на «Мадлен Тристан» [26], трехмачтовую шхуну, выброшенную на берег в Чесилской бухте. Корабль стоял у самой воды, накренившись на один борт, окруженная туристами и местными жителями. Димити, Уилф и другие дети карабкались по свисающим снастям, чтобы заглянуть на палубу. Лучшего места для игр в пиратов невозможно было представить, и они возвращались сюда снова и снова, пока шхуну не наводнили крысы. Они кишмя кишели на палубе, и только похожие на хлыстики хвосты торчали из их сплошной массы. Неподалеку от шхуны догнивали массивные ржавые железные котлы другого судна, парохода «Превеза» [27]. Сплошные жертвы кораблекрушений. Погибшие корабли, потерянные жизни. После того как Димити осознала, что отец никогда не постучится в их дверь, не заступится за нее и не встряхнет за шиворот близняшек Крейн, этих крыс, она еще долго грустила. А когда мамаша Кулсон узнала, что ее дети брали с собой Димити Хэтчер смотреть на выброшенную шхуну, дело закончилось взбучкой. Она стояла скрестив руки, а Марти лупил ремнем своих сыновей. С того места, где Димити пряталась в кустах черной смородины, ей были хорошо слышны удары ремня, а также крики и взвизгивания мальчишек. Она прикусила губу до крови, но не ушла, пока порка не закончилась.

Когда Димити исполнилось двенадцать, Валентина заявила, что хватит ей ходить в школу: это пустая трата времени, а к тому же дочь ей нужнее дома. Тогда Димити с удивлением обнаружила, что скучает по школе. Она даже скучала по другим детям, которых так ненавидела. Ей не хватало их новеньких карандашей и одежды, не хватало тайком подслушанных рассказов. Не хватало прогулок с Уилфом, с которым она возвращалась после уроков. Однако Димити не скучала по учебе. Зачем проходить математику и знать, где находится Африка? Какой прок в том, что женщина с лошадиным лицом, чья грудь висит до пояса юбки, учит печь пироги, когда Димити занималась этим с тех пор, как впервые встала на табурет, чтобы достать до стола? Вещи, которым ее учила Валентина, были поважней. Другие дети должны были посещать занятия самое малое до четырнадцати лет. Так гласил закон. Однако никто ничего не сказал, когда Димити перестала это делать. Она думала, что директор школы явится в «Дозор», постучит в дверь и потребует, чтобы она вернулась, но ничего подобного не случилось. Димити несколько дней выглядывала в окно, высматривая гостя, но потом прекратила.

Именно Димити первой обнаружила путь, по которому можно было спуститься с находившегося позади ее дома утеса на маленький пляж у подножия обрыва. Верней, сделала его проходимым. Вначале сердце колотилось так, что тряслись коленки. В тот день мать выставила ее за порог, велев пойти погулять и попробовать чем-нибудь заняться. Это означало не показываться ей на глаза несколько часов. Димити медленно и осторожно спустилась с края обрыва, цепляясь пальцами за жесткую траву, нащупывая ступнями каменные выступы, которые, как ей казалось, должны были выдержать ее вес и не выскользнуть из-под ног. Если бы она потеряла опору или оступилась, ничто не смогло бы остановить падение, пока ее тело не рухнуло бы на груду обломков скал у подножия. Подошвы туфель сперва заскользили на мелкой каменной крошке, но потом встали твердо. Каменистый уступ, на который Димити сползла, оказался прочным. С этого места она увидела что-то вроде длинной узкой извилистой тропы, которая шла сначала вправо, затем влево и вниз, к морю. Местами тропа исчезала, и тогда нужно было делать широкий шаг или прыгать, что не могло не вызывать страх, потому что в этом случае держаться было не за что и приходилось забыть о безопасности. Но она решилась на это. Найдя путь вниз, Димити потратила несколько часов на то, чтобы соорудить нечто вроде ступенек из камней, которые ей под силу было передвинуть, чтобы о них можно было уверенно опереться ногой. Солнце светило ярко, и дул нежный ветерок. Стоял великолепный майский день. На обрыве, примерно на полпути вверх, виднелось гнездо моевки [28]. Взрослые птицы улетели в море, на промысел, а в гнезде остался только один толстый пушистый птенец. Он смотрел на Димити с немым одобрением, быстро кивая неуклюжей головой. Она знала, что притрагиваться к нему нельзя, хотя ей этого очень хотелось. Так что Димити спряталась за камнями недалеко от гнезда и лежала неподвижно, чтобы не спугнуть птиц-родителей, которые то и дело прилетали на белых крыльях с черными кончиками, словно окунутыми в чернила, и приносили в клюве перетертую рыбью кашицу для малыша. В ее семье, думала Димити, заведено все наоборот. У них пищу для Валентины обычно приносила она.

Димити еще долго оставалась рядом с гнездом – до тех пор, пока солнце не стало садиться и моевка-мать не расположилась на ночлег. Любуясь птицами, Димити дремала в полосе золотого света, спрятавшись от ветра. Кожу покалывало, она как будто стала липкой от соли. Тело отяжелело от усталости, но она продолжала наслаждаться компанией птиц. Ей нравилось, как блестят их мокрые клювы и лапки, когда они выходят из воды, а также то, что они никогда не улетают надолго и то и дело наведываются проверить, все ли в порядке у их птенца, чистят его, подталкивают к самому лучшему месту в гнезде.

Она спрашивала себя, сколько времени должно пройти до того момента, когда Валентина ее хватится. Конечно, это уже должно произойти. Было примерно два часа, когда мать взглянула на висящие в кухне часы и велела ей не попадаться на глаза. Теперь, верно, стрелки их близились к восьми, потому что солнце стояло низко и выглядело совсем неярким, похожим по цвету на сливочное масло. Валентина, наверное, уже стала беспокоиться, куда подевалась дочь. Ни один из посетителей никогда не оставался у матери надолго – на пару часов, не более того. Веки моевки опускались все ниже и ниже. Димити решила дождаться того момента, когда они закроются окончательно. Однако солнце зашло, похолодало, лежать на камнях было жестко и колко. Поэтому она поднялась на ноги, как могла тихо, – все-таки заставила моевку пронзительно вскрикнуть – и полезла наверх. «Я уже дома!» – сообщила она, влетая в кухню. Димити была готова даже к тому, что мать станет ее ругать, лишь бы оказалось, что она волнуется и хватилась потерявшейся дочери. Но в коттедже было темно, и Валентина крепко спала в кресле, в халате, который, распахнувшись, приоткрывал одну голую ногу. Помада размазалась вокруг рта, рядом стояла пустая бутылка.

Позже, поужинав черствым хлебом и беконом, Димити прокралась за дверь и направилась к дому Кулсонов. Окутанная темнотой, она некоторое время пряталась в кустах черной смородины, вдыхая запах кошачьей мочи и заглядывая в окна с безопасного расстояния. Увидев наконец Уилфа, она помахала ему и жестами попросила выйти, но тот, похоже, ее не видел. Одно за другим окна в доме Уилфа погасли, и ночь объяла Димити – замерзшую и одинокую, как зимнее небо.


3

Зак сидел один у стойки в «Фонаре контрабандиста», темном и притихшем, освещенном только призрачным светом экрана его ноутбука. Пит Мюррей был так добр, что сообщил ему пароль своей сети, и стойка оказалась наилучшим местом, где ловился сигнал. Был час ночи. Эйли обещала к этому времени выйти на связь, чтобы он мог рассказать Элис сказку на ночь. По мере того как утекали минуты, Зак все больше и больше нервничал: к нему возвращался нелепый страх, который люди испытывают перед выходом на сцену. Впервые он ощутил его, когда их малышку только-только привезли из роддома. Тогда ему казалось, что глаза присутствующих устремлены на него и все только и ждут, когда он оплошает. Не имея на руках детской книжки, которая помогла бы ему справиться с сегодняшней задачей, он вдруг осознал, что не знает ни одной истории, которую можно рассказать ребенку. За прошедшие годы он перечитал дочери все ее любимые книжки по множеству раз и думал, что их содержание накрепко запечатлелось в его памяти. Но, видимо, он читал их, находясь в неком мареве скуки: слова входили через глаза, чтобы потом слететь с языка, однако миновали при этом его мозг. Это происходило в ту пору, когда он полагал, что так будет всегда. Ему в голову не приходило, что все может перемениться за одну только ночь и он будет не в состоянии ничего с этим поделать. Прошло семь минут. Он сделал короткий вдох и задержал воздух, внезапно почувствовав себя страшно усталым. Обхватив руками голову, Зак подумал о Димити Хэтчер. Ему представлялось невероятным, что он оказался единственным, кто ее нашел, исследователем творчества Обри. А ведь ему это удалось сделать с первой попытки. Ее воспоминания как раз и станут тем новым углом зрения, которого ему не хватало для книги.

Нарушивший тишину рингтон [29]показался невыносимо громким. Зак нащупал нужную клавишу, и через миг на экране появилась Эйли. Обтягивающие джинсы и приталенная белая блузка, волосы собраны сзади в пышный хвостик. Его бывшая жена выглядела элегантно и была очаровательна. Там, откуда она звонила, еще не зашло солнце. Лучи проникали через окно, рядом с которым она сидела, и бросали на нее золотые блики. Казалось, она находится в другом мире. В маленьком квадратике в углу экрана Зак мог видеть себя – бледный как призрак, с мешками под глазами и дырками у ворота футболки. Вид его вызвал бы смех, если бы не был настолько жалким.

– Зак, как ты там? Ты выглядишь… – проговорила Эйли, принимая чашку с дымящимся напитком из чьей-то руки, мельком оказавшейся в кадре. Значит, Лоуэлл находится вместе с ней в комнате, ожидая, когда она освободится. И слушает. Теперь он не мог остаться наедине с женой даже при разговоре по «Скайпу». С бывшей женой.

– Я в Дорсете, в пабе. Уже час ночи, и день выдался длинный. Как ты? Как там у вас дела?

– О, великолепно. Мы уже начинаем обустраиваться. Элис… ей здесь нравится. Почему ты в Дорсете? В пабе? И в темноте?

– Я в темноте, потому что… не смог найти выключатель. Не смейся. Все тут уже легли спать. В пабе я потому, что нужно было где-то остановиться, а в Дорсете – потому, что приехал сюда заканчивать книгу.

– Какую книгу? – Она подула в чашку, чтобы немного остудить напиток.

Зак больше не мог претендовать на то, что Эйли станет интересоваться его делами, однако ему всякий раз становилось больно, когда она давала это понять.

– Это не важно.

– Ты имеешь в виду книгу про Обри? Так ты все же думаешь ее закончить? Это здорово, Зак. Самое время! – улыбнулась Эйли. Он кивнул и попытался принять решительный вид. Поставленная им перед собой задача по-прежнему напоминала ему отвесную стену утеса. Поможет ли Димити Хэтчер с ней справиться? – Значит, ты в Блэкноуле? И собираешься нарыть каких-нибудь сведений о своем дедушке?

– Не знаю… наверное. А может, и нет. – Зак покачал головой. То, что он хотел узнать, было еще слишком неоформившимся, слишком хрупким, чтобы можно было объяснить. – Итак, где Элис? Она готова выслушать мою сказку?

– Зак, мне очень жаль. Нас весь день не было дома, и она просто валилась с ног. Пошла спать час назад. Я только сейчас вспомнила, что надо позвонить и сказать тебе. Прости.

Зак почувствовал, как вся его нервозность растворяется в болоте разочарования.

– Ну вот, начинается, – проговорил он и ощутил стеснение в груди, отчего его голос прозвучал напряженно.

– Эй, все совсем не так. Она ужасно устала – что мне оставалось делать?

– Отправить мне эсэмэску с просьбой выйти в Интернет на час раньше.

– Да, хорошо, я не подумала. Я же сказала, что сожалею. И знаешь, я тоже не рассказывала ей сказку. Она заснула еще до того, как ее голова коснулась подушки.

– Да, но ты довела ее до постели, поцеловала перед сном и пробыла с ней весь день. Разве не так? – спросил он, не отдавая себе отчета в том, как по-детски это звучит.

– Послушай, я тоже устала. И не хочу спорить. – Эйли сидела, упершись спиной в кресло. Она ненадолго оторвала взгляд от экрана и посмотрела в сторону – раздраженно, взывая к справедливости. Конечно, обращаясь к Лоуэллу, скрытому слушателю. Зак, по крайней мере, был рад, что тот не смотрит на экран и не может заметить, какой у отца Элис жалкий вид. Он вздохнул:

– Прекрасно. Тогда до завтра. И будет не спор, а сказка.

– Завтра она ночует не дома… Вечером в воскресенье?

– Хорошо. В то же самое время. Пожалуйста… – Он не знал, о чем собирается просить. Или умолять. Опять эта усталость. Он прикрыл глаза и тер веки до тех пор, пока не увидел красные пятна.

– В воскресенье вечером. Обещаю, – сказала Эйли, решительно кивая, словно успокаивая ребенка.

– Спокойной ночи, Эйли.

Зак отключился прежде, чем она успела ответить, но этот пафосный жест не принес ему удовлетворения. Он выключил компьютер и, спотыкаясь в темноте, пошел вверх по лестнице в свою комнату.

Эйли всегда им командовала, причем с самого начала. Теперь Зак это понимал, но прежде не замечал ничего, ослепленный любовью, пребывая в прекрасных мечтах. Когда он сделал ей предложение, она попросила сорок восемь часов на размышление. Зак провел эти двое суток в состоянии почти непереносимого ожидания: зная, что Эйли должна дать согласие, потому что он так сильно ее любит – потому что они любят друг друга, в то же время он боялся, что она скажет «нет». Когда она в конце концов сказала «да», он был слишком счастлив, чтобы поразмыслить о причине столь долгих раздумий. Но теперь Зак понимал, как непросто было для нее сделать окончательный выбор, понимал, что ей действительно требовалось время взвесить все за и против, решить, стоит ли он того, чтобы испытать судьбу. Зак поклялся тогда вознаградить Эйли за веру в него, за согласие пойти на риск. Поклялся сделать ее счастливой, стать лучшим из мужей и отцов, но, когда родилась Элис, на него посыпались сотни мелких упреков, хмурых взглядов, намекавших на то, что он не оправдывает ожиданий. «Дай ее мне», – слышал он снова и снова, когда у него не получалось укачать Элис, или всунуть ее ручки в рукава курточки, или успокоить, когда она плакала. «Дай ее мне» – это говорилось тоном едва сдерживаемого отчаяния.

Примерно в то же время они начали обсуждать переезд из Лондона на запад страны, потому что там у Зака было больше шансов преуспеть в галерейном бизнесе. В течение года они оба рассматривали это решение как шаг вперед, а не в сторону, как развитие их жизненных планов, а не жест отчаяния или последний шанс. И только раз или два, когда им показывали удручающе маленькие квартиры, он замечал, что жена смотрит на него с особым выражением, похожим на презрение, – выражением, которое тут же исчезало, едва он перехватывал ее взгляд, но которое действовало достаточно ошеломляюще, чтобы вогнать его в озноб. Бат не годился для Эйли. Она скучала по юридической фирме, где работала до переезда, по лондонским знакомым и развлечениям, и, когда уменьшение доходов Зака привело ее к необходимости снова пойти работать, Эйли сочла новую работу отупляющей и неинтересной. Зак подозревал, что жена размышляла много времени, прежде чем оставить его. Он полагал, что она приняла решение о разводе обдуманно и спокойно, взвесив все за и против, как некогда принимала решение выйти за него замуж.


Первое, что Зак сделал утром, – это сел в машину и поехал в Суонедж, один из двух близлежащих городков, где, как он полагал, должен иметься мясной магазин. Погода стояла ясная. Солнце пригревало, но свет казался не таким ярким, как еще неделю назад, словно уходящее лето истощило его, забрало все силы. Пыльные кусты дрока, росшие вдоль дороги, выглядели скорей серыми, чем зелеными. Пыль покрывала даже их шипы и скукожившиеся желтые цветочки. Суонедж протянулся вдоль песчаного пляжа и гавани. По его улицам еще бродили последние отдыхающие, но среди них уже не было детей, которые вернулись домой, чтобы пойти в школу. Без них все сияющие разноцветьем красок магазинчики, казалось, чего-то лишились. Зак отыскал тот из них, который ему требовался. Он находился на бойком месте, и запас товара в холодильной витрине быстро исчезал, оставляя после себя лишь сильный запах крови, который витал в воздухе.

– Сердце у вас какой свежести? – осведомился Зак, когда подошла его очередь.

– О, у нас все совершенно свежее, сэр, – заверил молодой человек, стоящий за прилавком.

– Нет, я хочу сказать… Уверен, что так и есть. Но мне нужно… – Он замолчал, почувствовав себя в глупом положении. – Мне требуется сердце теленка, забитого не более дня назад.

– Понятно, – улыбнулся продавец, словно хотел спросить, зачем понадобилось такая свежесть, но передумал. – Все сердца, которые мы продаем, телячьи, можете не сомневаться. Что же касается дневной свежести… Вообще-то, эта партия поступила к нам вчера утром, так что забой производился, наверное, днем раньше. Выходит, он был произведен около тридцати шести часов назад, а не в пределах двадцати четырех, как вам нужно. Однако сердца все равно совершенно свежие. Не знаю, каким образом вы смогли бы определить разницу. Можете понюхать, если хотите. – Он взял одно сердце рукой, одетой в перчатку, и пару раз встряхнул, прежде чем протянуть Заку.

– Нет, спасибо, я верю вам на слово, – проговорил Зак, отпрянув. Продавец продолжал держать сердце на ладони. Заку вдруг пришло в голову, что Димити Хэтчер определенно нуждалась в нем не для кулинарных целей. Но если это была не еда, то… что? Внутренности… Он нервно сглотнул. – А у вас бывают сердца телят, забитых менее суток назад? – спросил он, уверенный, что этот вопрос прозвучит странно.

Но молодой человек приветливо улыбнулся. Возможно, он привык и к более нелепым вопросам.

– Что ж… Дайте-ка подумать. Лучше всего заглянуть к нам во вторник. Я могу отложить для вас именно такое. Хотите? Если вы зайдете рано утром, оно все еще будет дневной свежести.

– Вторник? Вообще-то, я не собирался ждать так долго. – Зак посмотрел на сердце, которое по-прежнему держал в руке продавец. – Лучше возьму это. Я верю, что, как вы сказали, оно подойдет, даже не будучи таким свежим, как мне нужно. – Продавец завернул покупку и при этом улыбнулся краешком губ. Зак подумал, что все равно уже испортил впечатление о себе, а потому решил продолжить: – Есть тут неподалеку галантерейный магазин? Где я смог бы купить булавки?

Следуя указаниям продавца, он нашел магазин, где продавались булавки, и после того, как был поставлен в тупик разнообразием выбора, предпочел купить обычные, старомодные. Целиком стальные, никаких пластмассовых головок, никаких странных размеров. Когда Зак вышел из магазина, где продавались швейные принадлежности, он увидел канцелярский магазинчик на другой стороне улицы и остановился. Он боялся еще раз предпринять попытку нарисовать что-нибудь или написать маслом: а вдруг результат окажется таким же заурядным и разочаровывающим, как все его последние работы? Зак ощущал своего рода опасение, что они не были случайностью или следствием врйменного отсутствия вдохновения. Что, если он успел израсходовать весь талант? Прошел уже год с тех пор, как Зак в последний раз брал в руки карандаш. Он зашел в магазин – просто посмотреть, что там есть, – и вышел из него с двумя большими альбомами для рисования, мелками, тушью, карандашами, жестяной коробкой акварельных красок с лотком для их смешивания на крышке и с парой кистей, одной тонкой, а другой толстой, как кончик его мизинца. Зак не собирался так сильно потратиться, но иметь в своем распоряжении необходимые любому художнику вещи было все равно как находиться в компании старых друзей или возобновить детское знакомство. Он ехал в Блэкноул, испытывая тайное возбуждение оттого, что везет подарки, которые можно будет развернуть, когда доберется до места.

Но главный подарок был не для него, а для Димити Хэтчер. Зак припарковал машину у паба и пошел к «Дозору» пешком, не желая ехать на автомобиле по неровной, ухабистой дороге. Когда он добрался до коттеджа, то посмотрел вниз с холма в сторону Южной фермы, в надежде увидеть стремительную темноволосую женщину. Было странным, что в его памяти столь прочно запечатлелось то, как она ходит. Но внизу Зак не заметил никаких признаков жизни, только на широком поле за домом кое-где паслись бежевые барашки. Он громко постучал в дверь коттеджа.

Димити Хэтчер, прежде чем открыть, посмотрела в щель, как это было в прошлый раз, причем сделала это с такой подозрительностью, словно они не были знакомы. Сердце у Зака екнуло, но дверь открылась. Волосы старой женщины снова были распущены. Синее платье свободного покроя, все те же красные митенки.

– Это я, Зак. Здравствуйте, мисс Хэтчер. Я уже к вам приходил, помните? Вы просили меня прийти еще раз, чтобы кое-что принести… и, может, опять поговорить о Чарльзе Обри?

– Разумеется, помню. Это было вчера, – проговорила хозяйка дома после некоторого молчания.

– О, так и есть. Конечно, – улыбнулся Зак.

– Вы принесли? Ну, то, что я просила? – спросила она.

Зак порылся в сумке, достал завернутое сердце и протянул ей:

– Я упаковал его как следует в газеты, чтобы оно оставалось холодным, пока не попадет в ваши руки.

– Хорошо-хорошо. К чему оно мне испортившимся, – пробормотала мисс Хэтчер, словно разговаривая сама с собой, а потом едва слышно, без слов, замурлыкала нечто, напоминающее мотив песенки. Развернув сердце, она его понюхала. Не быстро и осторожно, как это сделал бы Зак, а вдыхая долго и глубоко. Вдох знатока. Так нюхает вино сомелье. Зак почувствовал себя слегка неуютно из-за своего обмана. Димити ткнула в сердце указательным пальцем и стала смотреть, как его тугая плоть обретает прежнюю форму, заполняя только что сделанную ямочку. Затем она вернула бумажный сверток Заку и покачала головой. Не с негодованием, а скорей с разочарованием. – Зарезанного не более дня назад, – проговорила она и захлопнула дверь.

Потеряв дар речи, Зак постучался снова, но Димити явно не имела намерения открывать. Чертыхаясь, он подошел к окну и прильнул к нему, приложив к стеклу обе руки, чтобы заслонить свет, – так лучше было видно, что происходит внутри. Впрочем, Зак хорошо понимал, что этим едва ли сможет себе помочь.

– Мисс Хэтчер? Димити? Я привез вам булавки, о которых вы просили, и я могу принести вам… более свежее сердце во вторник – так мне пообещал продавец в мясном магазине. Тогда я вам его и отдам, хорошо? А теперь не возьмете ли хотя бы булавки? Мисс Хэтчер? – Он вгляделся в полумрак, царивший внутри дома, и готов был поручиться, что заметил какое-то движение. В качестве последней отчаянной попытки Зак достал из сумки журнал «Берлингтон мэгэзин» [30], открыл его на странице, где был рисунок стоявших рядом Димити и Делфины, и поднес к стеклу. – Димити, я хотел спросить у вас об этом рисунке. Не вспомните ли, когда он был создан и в какую игру вы играете? Какая она была, эта Делфина, дочь Обри? – Зак подумал о портрете Делфины, висящем у него в галерее, и о тех долгих часах, которые провел, рассматривая его. И снова почувствовал дрожь, вызванную ощущением нереальности, оттого что ему встретился человек, который видел его идола во плоти. Притрагивался к коже, держал за руку. Но изнутри не доносилось ни звука, и ни малейшего движения больше заметно не было. Зак опустил руки и отступил от окна, признав поражение. В стекле он увидел черный силуэт – свое отражение на фоне сияющего моря и неба позади.

Он обошел дом, спустился к утесу, сел там, положив ногу на ногу, и прищурился, глядя на море. Ветер налетал порывами, и вода была то гладкая, то покрывалась рябью – попеременно то матовая, то залитая ослепительным светом. На море были видны огромные пятна, как бы поднявшиеся на поверхность из глубины, и длинные полосы – возможно, кильватерные следы кораблей-призраков, уже скрывшихся за горизонтом, или внешние признаки течений, удаляющихся от земли, во всем остальном остающихся невидимыми. Когда Зак представил себе всю силу, всю бесконечную мощь водной стихии, его охватил восторг, который породил желание написать маслом открывшееся ему ослепительное зрелище, но тут его внимание привлекло бледное движущееся пятно, возникшее, точно вспышка. Он присмотрелся и увидел, что на пляже прямо под ним появилась Ханна Брок. Зак не мог понять, как она спустилась к воде, потому что женщина, конечно, не проходила мимо коттеджа, а другого пути в маленькую бухточку, где находился пляж, не было видно. Но тем не менее она оказалась там и, пока он смотрел на нее, скинула джинсы, рубашку и направилась к воде в своем выцветшем красном бикини. Ее волосы, на сей раз не подвязанные зеленым шарфом, развевались на ветру, и вскоре Ханна уже вошла в воду по щиколотки. Зак видел, как она широко расставила длинные пальцы рук, а затем сжала их в кулаки. Наверное, ей было холодно. Он слегка улыбнулся. Ханна пристально смотрела в море, как это делал он всего лишь мгновение назад. Такой широкий ровный горизонт всегда привлекал его внимание. Зака неудержимо влекло к нему. Он присел на корточки – так низко, насколько смог, – и отодвинулся от края обрыва как можно дальше, но так, чтобы видеть Ханну. Оказаться в очередной раз пойманным на том, что он за ней подглядывает, всерьез предупредил он себя, будет означать конец. Никакого пути назад… Эта мысль застала его врасплох – конец чего?

Между тем Ханна повернула направо и пошла вдоль края воды. Кожа у нее была незагорелой, но все-таки не такой мертвенно-бледной, как у Зака. Увы, не приходилось сомневаться, что под его одеждой кожа именно такая. Купальщица была узкобедрой, худощавой, ничего лишнего, и смотрелась как-то обыденно: плоские груди, худые руки. Только талия – впрочем, не такая уж тонкая – отличала ее фигуру от мальчишеской. Но в то же время женщина не выглядела хрупкой, совсем наоборот. Каждый дюйм ее тела казался наполненным энергией и жизненной силой. Возможно, эта сила предназначалась для борьбы. Он вспомнил вызов в ее глазах, когда они разговаривали в пабе. Что ему от нее нужно? Ханна взобралась на каменистую гряду у дальнего конца пляжа и, перешагивая с одного валуна на другой, двинулась в море. Добравшись до места, где камни, похоже, кончились, она продолжила идти вперед и прошла еще футов пятьдесят, бредя по воде, плещущейся у ее колен. Зак смотрел как завороженный. Вероятно, там, под водой, находится каменное дно, достаточно плоское и широкое, чтобы по нему можно было идти, даже не видя, куда ставишь ногу. И вот Ханна застыла на секунду, напряглась и плавно нырнула вперед.

Она исчезла из вида на долгое время. Заку уже стали мерещиться всякие ужасы, такие как скрытые под волнами скалы и откат прибоя, но, конечно, Ханна должна была знать и этот пляж, и прибрежные воды гораздо лучше, чем он. Преодолев значительное расстояние, она выплыла на поверхность восточнее того места, где скрылась в волнах, и очутилась практически напротив Зака, сидящего на утесе. Купальщица отвела мокрые волосы от лица, постояла мгновение в воде, а потом с громким всплеском снова исчезла. В течение минут пятнадцати она плавала и ныряла, ложилась на спину, и Зак перестал волноваться, что она его обнаружит, поскольку, видимо, это не входило в ее намерения. Когда Ханна выбралась из воды, то напряженно подняла плечи, и было видно, что ей холодно на ветру. В этот момент ему захотелось спуститься на пляж и поприветствовать свою новую знакомую… Пока по ее волосам струится вода, на подбородке висит капля, а все тело покрывают пупырышки. И губы у нее будут соленые.

Ханна быстро оделась – с беззаботной жестокостью к себе натянула джинсы и блузку прямо на мокрое тело, – а затем скрылась из вида.


Он просидел у края утеса долго. Димити видела его из окна кухни, к которому подходила каждые пять минут, чтобы проверить, там ли он еще находится. Вообще-то, это была ее земля, так что формально он сейчас нарушал границы частного владения. Валентина этого не позволяла – она бы с яростным блеском в глазах вмиг выскочила из дома и выдворила его, гаркнув так, что было бы слышно за полмили. Мать могла это сделать, если хотела. Димити немного поколебалась, размышляя, не попросить ли его все-таки зайти, но подумала, что время уже упущено. Она так надеялась, что сегодня сумеет сделать оберег для очага, так верила, что остановит непрошеных посетителей, пробирающихся в дом. А может, даже избавится от той, которая вернулась и обосновалась в нем. Старая женщина снова выглянула в окошко и посмотрела на Зака. Мимолетное сходство с Чарльзом, которое она увидела при первой встречи, теперь пропало совсем. Руки и голова этого человека оставались неподвижны, тогда как у Чарльза они всегда пребывали в движении. Тот постоянно бросал быстрые взгляды, стремительно переключался с одного на другое. А ее недавнему гостю не хватало огня, энергии. Молодой человек, сидящий на утесе, словно принадлежал к числу лунатиков, и она опасалась, что он может шагнуть вперед и упасть с края обрыва.

У нее в голове зазвучала немудреная детская песенка, во время которой поющие обычно хлопают в ладоши. Мелодия возникала снова и снова. Песня из детства, с ритмом, от которого она никак не могла избавиться. «Моряк шел к морю, морю, морю, чтобы увидеть что-то, что-то, что-то, что мог увидеть, видеть, видеть, но видел лишь море, море, море…» Сперва ей показалось, что вода, капающая из кухонного крана, вызвала воспоминание об этой песенке. Ровные удары капель о треснувшую фаянсовую раковину. Оставаясь на кухне, Димити закрыла глаза. И сразу ощутила еще сильнее свойственный ее дому запах черствых хлебных крошек, прокисшего молока и чего-то, сгоревшего на плите. Пахнэло столетним духом жирных остатков пищи, прячущимся в кухонных шкафах и трещинах в полу. Внезапно появился аромат духов Валентины – фиалковой воды, которой она мазала за ушами, когда ожидала прихода гостя. Димити подумала, что если открыть глаза, то она сможет ее увидеть рядом улыбающейся. Мици, моя девочка, у тебя есть богатство, которое тебе еще пригодится.Полуприкрыв глаза, ласковая и одурманенная вином, которым от нее пахло, мать говорила это, заправляла бронзовые волосы дочери за плечи.

Димити держала глаза закрытыми и крепко сжимала зубы, чтобы фиалковый запах не проник ей в рот. Песенка по-прежнему вертелась в голове. Море, море, море; море, море, море – ритм скачущий, навязчивый. Это был звук хлопающих детских рук. Рисунок, который ее гость поднес к окну. Димити только мельком взглянула на эту маленькую репродукцию, да еще с немалого расстояния, но тут же все вспомнила. Это был первый раз, когда Обри ее встретил, и первый раз, когда нарисовал. Чарльз превратил ее в фигуру, изображенную на бумаге. Вобрал в себя, а затем воссоздал, присвоил себе. Вот что Димити почувствовала, когда потом увидела этот рисунок. Ей показалось, что она теперь принадлежит ему.

Его дом назывался «Литтлкомб» [31]. Он стоял в заросшем саду на дальнем краю Блэкноула, у дороги, идущей в сторону моря, и этим напоминал коттедж «Дозор». Но имелось и различие. «Литтлкомб» располагался ближе к деревне и как бы все еще находился в ней, то есть стоял не на отдалении, хоть и особняком. От него можно было пройти через пастбище к утесам, так же как из «Дозора», и выйти на тропу, ведущую к Тайнхему. Позади дома был маленький овражек, образованный небольшим ручейком, который дальше скатывался в море с утеса, превращаясь в нечто вроде водопада, мутного и грязного после сильного дождя. Одно из лучших мест, где можно было собирать водяной кресс и ловить раков. А так как дом стоял пустым в течение трех лет, то Димити частенько этим занималась.

До Обри там жил старик по фамилии Фитч. Насколько было известно, он проживал там всю жизнь. Имени его никто не знал, все звали его просто Фитчем. Кряхтя, он каждый вечер, кроме воскресенья, ковылял в «Фонарь контрабандиста» и курил там тонкие сигареты без фильтра. Между затяжками его душил кашель. Казалось, это табачный дым привел к образованию на его лице потемневших морщин. Правая рука приобрела вид клешни: указательный и большой пальцы вечно были рядом, готовые схватить следующую сигарету. Однажды, в субботу, он не появился в пабе, и блэкноульцы сразу поняли, что это значит. Они направились в «Литтлкомб» с носилками и нашли его сидящим в кресле, холодным и окоченевшим, с измочаленным окурком, все еще свисающим с нижней губы. Димити могла бы еще раньше сказать, что он мертв, но в паб ее не пускали, да и вообще деревенские жители старались не разговаривать с ней без необходимости, так что отчасти от испуга, а отчасти назло всем она никому не рассказала того, что знала. А дело было вот как. Когда Димити пошла тем утром ловить рыбу в ручье за старым домом, его черные окна издбли беззвучный крик, и за ними возникла зияющая пустота, от которой по коже поползли мурашки, хотя прежде девушка всегда чувствовала в этих стенах присутствие живого существа. Смерть напоминала странный запах, витающий в воздухе, или внезапное прекращение некоего постоянного шума, на который Димити прежде не обращала внимания.

В таком состоянии пустой дом и простоял в течение трех лет, перейдя во владение дальнего родственника, который не проявлял никакого желания распорядиться свалившейся на него собственностью. Несколько сланцевых плиток соскользнули с крыши и упали на цветники, помяв размножившиеся там одуванчики. Чертополох вырос выше подоконников. Зимой лопнула водопроводная труба, и на одной из стен появились спускающиеся вниз сверкающие полосы льда. Казалось, это был не жилой дом, а просто кирпичные стены, образующие три комнаты внизу и столько же наверху. Дом, построенный в викторианском стиле, добротный, не лишенный очарования, постепенно приходил в запустение и имел очень неухоженный вид. Как-то раз утром Димити прошла полпути через одно из полей Южной фермы, когда ее кое-что остановило. В прозрачном воздухе из трубы старого дома поднималась тонкая струйка дыма. Стояло начало лета, но по утрам еще было свежо. У нее вдруг возникло такое чувство, словно на нее направлен луч прожектора. Димити приготовилась бежать обратно. В деревенских сплетнях, которые она подслушивала, слоняясь возле магазина или автобусной остановки, ничего не говорилось о новых владельцах. А ведь им могло не понравиться, что она хозяйничает на их ручье. Они могли расценить сбор кресса как кражу. И что, если у них есть собака, которую хозяева могут спустить? Мать Уилфа так однажды и поступила, когда Димити с пересохшим от собственной смелости горлом подошла к двери дома Кулсонов, чтобы узнать, не выйдет ли ее друг поиграть.

Но когда Димити уже готова была ретироваться, она увидела, что на нее кто-то смотрит. И это не хмурый мужчина или сварливая женщина с собакой. Это была девочка. Даже моложе Димити, лет одиннадцати или двенадцати, среднего роста, с узкими угловатыми плечиками. На ногах коричневые кожаные туфли с пряжками, белые гольфы до самых колен, кофта канареечно-желтого цвета. Она стояла у покосившейся калитки, ведущей в маленький садик перед коттеджем. С минуту они изучающе смотрели друг на дружку. Затем незнакомка вышла за калитку и двинулась по направлению к Димити. Когда она приблизилась, Димити увидела, что у нее карие, очень честные глаза и густые непокорные волосы, так и норовившие выбиться из двух глянцевых каштановых кос. Сердце Димити бешено колотилось, пока она ждала, что девочка заговорит с ней. Однако после долгой паузы незнакомка улыбнулась и протянула руку:

– Меня зовут Делфина Маделин Энн Обри, но ты можешь звать меня просто Делфина. Будем знакомы? – Ее рука была гладкая и холодная, с вычищенными и хорошо отмытыми ногтями.

Димити же вышла из дому на рассвете и с тех пор проверяла силки, убиралась в курятнике и собирала зелень, так что ее ногти были в курином помете, а под ними была черная грязь. Земля и тому подобное. Она осторожно пожала руку Делфине.

– Мици, – с трудом выдавила она.

– Рада нашей встрече, Мици, – поздоровалась Делфина и спросила, указывая на виднеющуюся внизу склона Южную ферму: – Ты живешь там? – Димити отрицательно покачала головой. – Тогда где твой дом? Мы приехали сюда на лето. Моя сестра Элоди тоже здесь, но ее так рано никогда не встретишь. Она любит понежиться в постели.

– На лето? – переспросила озадаченная Димити. Ее впечатлила эта девчушка, и пришлось по душе то, как она спокойно и дружелюбно представилась.

«Чужаки», – подумала Димити. Приехавшие издалека и еще не знающие, как сильно следует ненавидеть их с матерью. Она прежде никогда не слышала о людях, которые жили бы где-нибудь только летом. Как ласточки или стрижи. Ей стало интересно, где они зимуют, но Димити засомневалась, не слишком ли грубо об этом спрашивать.

– У тебя такой занятный выговор! В хорошем смысле, конечно. Я хочу сказать, он мне нравится. Между прочим, мне двенадцать. А сколько тебе? – спросила Делфина.

– Четырнадцать.

– Боже, ну и повезло! Не могу дождаться, когда мне исполнится четырнадцать. Мама говорит, мне тогда можно будет проколоть уши, хотя папа и утверждает, будто это чересчур рано и мы должны сконцентрироваться на том, чтобы побыть детьми, а не желать вырасти преждевременно. Глупо, тебе не кажется? Когда ты ребенок, тебе нельзя делать практически ничего.

– Да, – осторожно согласилась Димити, все еще не понимая, как себя вести перед лицом такого откровенного дружелюбия.

Делфина сложила на груди руки и принялась тщательно изучать свою новую знакомую.

– Для чего тебе корзинка? В ней ничего нет, а между тем какой смысл носить пустую корзинку, если не собираешься в нее что-нибудь положить? – спросила Делфина.

Тогда Димити повела ее за дом – из окон которого доносился запах свежего хлеба и долетало звяканье кастрюль и сковородок, признаки царящей в нем суеты, – повела, чтобы показать ручей, заросли водяного кресса и камни, под которыми прятались раки. Она даже продемонстрировала, как их ловить. Сперва Делфина не хотела пачкать туфли и мочить руки. Она поспешно выдергивала пальцы из воды и торопливо вытирала их о подол передника, но постепенно становилась все смелей. Однако завизжала и отпрыгнула, когда Димити подняла в руке большого рака, сердито машущего на них клешнями. Димити пыталась ее ободрить и заверила, что ловля раков совершенно безопасное занятие, но Делфина все равно не решалась подойти. В результате пришлось бросить рака обратно в ручей и с сожалением поглядеть ему вслед.

– Какие у него лапы! Просто отвратительные! Фу! Не понимаю, как ты могла бы его съесть! – сказала Делфина.

– Но вы же едите крабов и креветок, а раки почти ничем от них не отличаются, – ответила Димити. – Моя мать просила их принести. Она собирается сварить суп.

– О нет! Тебе попадет за то, что ты его отпустила?

– Раков мне удается наловить не всегда. Их тут не так много. Я просто скажу ей, что сегодня ничего не попалось. – И Димити пожала плечами, как бы демонстрируя равнодушие, которого на самом деле не испытывала. В силках тоже ничего не оказалось. Придется найти что-нибудь еще или надеяться на очередного гостя, который, возможно, принесет им бекон или кролика. В противном случае в сегодняшней похлебке окажутся только ячмень и травы. Даже при одной мысли о таком скудном обеде у нее в животе громко заурчало. Делфина взглянула на нее и рассмеялась:

– Ты что, сегодня не завтракала? Давай-ка пройди в дом и что-нибудь съешь.

Но Димити не хотела заходить внутрь. Она с трудом смогла бы заставить себя даже пройти через маленькую калитку, ведущую в чужой сад. Делфина восприняла это с насмешливым наклоном головы и не потребовала объяснений. Она бросилась в дом и вышла с двумя толстыми ломтями хлеба, намазанными медом. Димити уплела их за несколько секунд, облизывая липкие пальцы, после чего уселась с новой подружкой прямо на сырой траве, еще не успевшей обсохнуть на утреннем солнце. Делфина счистила листом щавеля налипшую на туфли грязь и взглянула на искрящуюся морскую гладь.

– Тебе приходилось слышать, что море синее лишь потому, что в нем отражается небо? Так, значит, оно само по себе вовсе не синее? – спросила она. Димити кивнула. Звучало убедительно, хотя на самом деле она никогда не задумывалась ни о чем подобном. Она представила себе море в ненастный день, когда оно становится таким же серым, как тучи. – Средиземное море имеет другой цвет, – продолжила Делфина. – Наверное, оттого, что тамошнее небо имеет другой оттенок синего цвета. Это кажется странным, потому что и небо, и солнце везде одни и те же. Возможно, там другой воздух. Или, быть может, на цвет влияет то, что находится под водой? Я имею в виду то, что на дне? Как ты думаешь? – спросила она.

Димити на мгновение задумалась. Она никогда ничего не слышала про Средиземное море, но не осмелилась признаться в этом своей новой подруге.

– Что-то сомнительно, – проговорила она наконец. – Уж больно море глубокое, чтобы его можно было видеть до дна, правда?

– На дне глубокого синего моря, моря, моря, – произнесла Делфина. – У тебя травинка в волосах, – добавила она, протягивая руку и снимая с головы Димити стебелек. Затем Делфина встала. – Давай поднимайся. Станем петь песню и хлопать в ладоши.

И она научила Димити песенке про дно глубокого синего моря, хорошо известной всем английским детям, которые с малых лет умеют хлопать в ладоши ей в такт. У Димити, которая никогда не упражнялась в этом искусстве, сперва не получалось. Она изо всех сил старалась сосредоточиться – чтобы не отставать от напарницы, руки которой двигались все быстрей и быстрей, – хотя и решила, что эта игра, пожалуй, не такая забавная, как, по всей видимости, казалось Делфине. Но Димити упорно продолжала хлопать, чтобы доставить удовольствие этой странной разговорчивой девочке. Вдруг после очередного хлопка она почувствовала покалывание в затылке, которое появлялось, когда на нее кто-то смотрел. Сперва ей подумалось, что у нее просто разыгралось воображение или всему виной страх напутать и первой пропустить хлопок, но минут через двадцать из дома вышел человек с большим альбомом в руках.

Высокий и худой, он был одет в серые брюки и в самую странную блузу, которую Димити когда-либо видела, – длинную и свободную, через открытый ворот необычного одеяния виднелась заросшая волосами грудь. Блуза напоминала халат доярки, но была сшита из более грубой и толстой ткани, похожей на льняную. Его волосы, темные, с медным отливом, были густые и волнистые. Расчесанные на прямой пробор, они прикрывали уши, а сзади доставали до ворота. Димити сразу же перестала хлопать, сделала несколько шагов назад и потупилась, как бы желая защититься. Она ожидала, что человек на нее закричит и велит убираться прочь. Бедняжка так привыкла к подобному обращению, что, когда подняла на него взгляд, ее глаза горели от злости. Мужчина слегка отпрянул, а потом улыбнулся:

– Кто это, Делфина?

– Это Мици. Она живет… неподалеку. А это мой папа, – проговорила Делфина, схватив Димити за руку и подведя ближе к отцу.

Тот протянул ей руку. Взрослые никогда не протягивали ей руки. Обескураженная, Мици сделала ответный жест и ощутила его крепкое пожатие. Рука была большая и шершавая, а кожа сухая и с пятнышками краски. Острые костяшки и короткие тупые ногти. Он задержал ее пальцы в своих на какую-то секунду дольше, чем Димити могла вынести, и та отдернула их, метнув в него при этом еще один взгляд. Солнце сияло в его карих глазах, сообщая им богатый яркий оттенок только что очищенных каштанов.

– Чарльз Обри, – представился мужчина, и его голос, плавный и глубокий, прозвучал как отдаленный раскат грома.

– Собираешься пойти поработать? – спросила Делфина.

Он покачал головой:

– Я уже работаю. Зарисовал вас обеих, пока вы играли. Хотите взглянуть? – И хотя именно Делфина сказала «да» и склонилась над альбомом, находящимся в руках отца, Димити показалось, что его слова обращены прежде всего к ней. Рисунок был быстрым, свободным. Фон обозначен лишь в самых общих чертах – просто намеки на землю и небо. Ноги девочек исчезали в высокой траве, изображенной прерывистыми карандашными линиями. Но лица и руки, их глаза казались живыми. Делфина широко улыбнулась, явно довольная.

– Думаю, это замечательно, папа, – проговорила она серьезным, взрослым голосом.

– А что скажешь ты, Мици? Тебе нравится? – спросил он, разворачивая рисунок так, чтобы ей стало лучше видно.

В картинке было что-то странное, возможно даже неправильное. Димити это чувствовала, но не могла понять, в чем дело. Воздух, казалось, наполнял ее легкие слишком быстро, и она не могла толком дышать. Говорить она тоже опасалась, не доверяя своему языку, и понятия не имела, что следовало бы сказать в ответ. Делфина явно не видела в рисунке ничего предосудительного, но, в конце концов, она была дочкой автора. Художник передал форму тела Димити, скрытого под одеждой. Показал солнце, освещающее линию подбородка, и щеки под полупрозрачной завесой волос. Изобразил их так отчетливо, что становилось ясно: он смотрел на них чрезвычайно пристально. Пристальней, чем кто-либо делал это когда-нибудь, ведь она оставалась как бы невидимой для жителей Блэкноула. Димити с отчаянием почувствовала, что выставлена на обозрение. Кровь прилила к щекам, в носу безо всякого предупреждения защипало, а глаза наполнились слезами.

– О, не расстраивайся! Все в порядке, Мици… в самом деле. Папа, тебе следовало сначала спросить у нее разрешения! – сказала Делфина.

Будучи не в состоянии это вынести, Димити быстро повернулась и пошла прочь, вниз по склону холма, в сторону «Дозора». Она пыталась представить себе, что сказала бы Валентина о странном человеке, который ее рисовал. Но даже притом что в этом не было ее вины, на лице матери, представшем перед ее мысленным взором, скривилась усмешка. Все было ясно как день.

– Приходи снова, Мици! Пожалуйста! Он просит прощения! – крикнула ей вдогонку Делфина.

А мужчина добавил:

– Спроси у родителей, не позволят ли они тебе позировать для меня! – Димити проигнорировала их обоих и вернулась домой лишь для того, чтобы увидеть, как дверь распахнулась и в нее вошел кто-то из посетителей. Она не разглядела, кто это был, и не знала, насколько долго он останется, а потому обошла дом и села в хлеву рядом с их старой свиньей Молли, мирясь с неприятным запахом ради ее тепла и дружелюбной компании. Димити размышляла, что может означать слово «позировать» и что для этого потребуется делать. Она думала долго, но так и не нашла ответа, который не заставил бы ее почувствовать себя неловко. Девушка сердито потерла уголки глаз, где застыли слезы, заставлявшие кожу чесаться. Ей неожиданно стало грустно при мысли, что она никогда не вернется в «Литтлкомб» и не увидит Делфину снова.


Ворота, ведущие на Южную ферму, были когда-то белыми, но бульшая часть краски слезла, и обнаружилось старое серое дерево. Обе половинки просели в высокую траву, выросшую вокруг них. День выдался холодный, ветер дул более резкий, чем накануне. Руки мерзли, и Зак, входя во двор фермы, засунул их в карманы. В начале подъездной дорожки висело объявление, сообщающее, что здесь продаются яйца, и, хотя Заку на самом деле они были не нужны, это давало недурной повод явиться без приглашения. Ему хотелось еще раз увидеть неприветливую Ханну Брок, и интерес к ней не объяснялся одним только фактом ее знакомства с Димити Хэтчер. Во дворе было пустынно и тихо. Он подумал, не постучать ли в дверь самого дома, но та выглядела уж больно неприступной и неприветливой. Усадебные постройки стояли по обе стороны двора, залитого бетоном, и Зак направился к ближайшей из них, низкому сооружению под крышей из рифленого железа и с полуразрушенными каменными стенами. Когда он подошел, из темноты донеслись звуки шагов по соломе, и он был встречен взглядами похожих на круглые камешки глаз: шесть светло-коричневых овец забавно сопели, повернув морды в его сторону. От них пованивало чем-то сладким и терпким. Следующий сарай был намного больше. В нем хранились гора сена и древние образцы сельскохозяйственной техники со злобного вида штырями, колесами и прочими частями. Все было ржавым и затянутым паутиной. Ветер завывал через дыру в крыше, и под этим лоскутком голубого неба росли крапива и мокричник, пробивающиеся сквозь заплесневелую солому. Кроме пения ветра до Зака не долетало никаких звуков, и неожиданно для себя он обнаружил, что нервничает. Даже далекое блеяние овец не могло изменить того обстоятельства, что это место ощущалось как мертвое, позабытое, похожее на останки чего-то, что некогда существовало, но затем испустило дух.

– Чем могу быть полезен? – Мужской голос, прозвучавший позади, заставил его подскочить.

– Господи! Да вы меня заикой сделаете! – воскликнул Зак и улыбнулся.

Но человек и не думал ответить ему тем же. Он смотрел на Зака внимательно и изучающе.

– Это частная территория, – предупредил мужчина и махнул рукой в направлении сарая. Он был среднего роста, ниже Зака, но коренастый, косая сажень в плечах. Лицо его с впалыми щеками выглядело потрепанным, но Зак все равно подумал, что мужчина немного младше его самого. Пожалуй, ему было слегка за тридцать. Волосы прямые, черные, из-под челки смотрели черные глаза. Кожа смуглая, причем настолько, что Зак решил бы, что перед ним приезжий – возможно, с берегов Средиземного моря, – даже раньше того, как услышал необычный, гортанный выговор незнакомца.

– Да, знаю. Простите. Я не хотел… Мне просто нужно купить яиц. Они у вас продаются? – спросил Зак, стараясь сохранить присутствие духа перед лицом столь неприкрытой подозрительности. Человек поизучал его еще секунду, затем кивнул и пошел прочь. Зак понял это как приглашение следовать за ним.

Они направились через весь двор к приземистому каменному строению с большой, как у конюшни, деревянной дверью, черной от времени и битумной краски. Когда они вошли, Зак увидел под ногами чисто вымытый мощеный пол, а в дальнем углу импровизированный прилавок, роль которого выполнял стол с толстой бухгалтерской книгой и металлическим ящиком – кассой для хранения денег. Еще там стоял большой картонный лоток для яиц, в котором их было пять штук. Мужчина с досадой взглянул на лоток:

– Есть и еще. Пока не собрали. Сколько нужно?

– Шесть, пожалуйста. Полдюжины, – попросил Зак. Темноглазый мужчина бросил на него равнодушный взгляд, и Зак подавил в себе желание улыбнуться. – Собственно, пяти будет достаточно, – смилостивился он, однако мужчина пожал плечами.

– Сейчас принесу. Ждите, – сказал он и вышел, оставив посетителя одного в помещении, которое раньше, как решил Зак, наверняка являлось конюшней.

Солнце вышло из-за облаков и ярко осветило побеленные стены. На них были повсюду развешаны маленькие картины, самая большая из которых имела не более двенадцати дюймов в ширину и восьми в высоту. Всяческие пейзажи и изображения овец, выполненные пастелью на цветной бумаге разных оттенков. На простых сосновых рамах белели этикетки с ценами, причем весьма умеренными. За самую большэю запрашивалось шестьдесят фунтов. На ней был изображен силуэт породистой овцы на фоне розового заката. Все картины были хороши. Какой-нибудь местный художник, подумал Зак и поймал себя на мысли, что они лучше раскупались бы в маленькой галерее в Суонедже, чем здесь, на ферме, в магазинчике, где сегодня было пять яиц и ни одного покупателя, кроме него.

Он стоял, смотрел на яйца и размышлял о том, кем может являться черноволосый мужчина. Мужем Ханны Брок? Ее сердечным другом? Или работником? Последнее казалось маловероятным – такая ферма едва могла прокормить одного человека. Вопрос о наемном труде отпадал сам собой. Потому оставалось: либо муж, либо сожитель, – и он вдруг понял, что ни один из этих вариантов ему не нравится. Позади раздались шаги. Он повернулся, ожидая увидеть мужчину, но это была Ханна Брок, входящая в конюшню. Она резко остановилась, увидев его, а он постарался как можно небрежнее улыбнуться.

– Доброе утро, – сказал Зак. – Вот мы и опять встретились.

– Да, полагаю, что так, – сухо отозвалась Ханна и прошла к столу-прилавку, после чего открыла гроссбух и заглянула в него рассеянно и хмуро. – Хотите что-нибудь купить?

– Нет-нет. Ваш… то есть… тот человек, который здесь был…

– Илир?

– Да, Илир. Он как раз пошел за яйцами для меня. Собственно, за еще одним, если быть точным. – И он указал на пяток яиц, уже лежащих в лотке.

– Яйца? – Ханна взглянула на него с легкой улыбкой. – А разве вы не питаетесь в пабе?

– Да, конечно. Они для… Они для Димити, – улыбнулся Зак в ответ и стал наблюдать за реакцией хозяйки фермы.

– У Мици на заднем дворе есть полдюжины своих кур. И, насколько мне известно, все они прекрасно несутся.

– Вот как. Что ж, – пожал Зак плечами. Ханна пристально на него смотрела и, по всей видимости, не торопилась что-либо сказать. Наконец Зак не выдержал: – Мици. Значит, вы знаете, кто она такая? – спросил он.

– На основании вашего плохо скрываемого любопытства я предполагаю, что вы об этом знаете тоже, – ответила Ханна.

– Я специалист по Чарльзу Обри. Это значит, что мне много о нем известно. О его работах и о его жизни…

– Вы ничего о нем не знаете в сравнении с тем, что знает Мици, – тихо произнесла Ханна и покачала головой. Она тут же нахмурилась, видимо пожалев о вырвавшихся у нее словах.

– Совершенно верно. Просто невероятно, что до сих пор никто не удосужился взять у нее интервью. Она могла бы многое о нем рассказать… Пролить свет на связанные с ней рисунки…

– Взять у нее интервью? – перебила его Ханна. – Что вы под этим подразумеваете? Взять интервью для чего?

– Я… Видите ли, я пишу о нем книгу. О Чарльзе Обри. – (Ханна скептически приподняла бровь.) – Она должна выйти в связи с открывающейся следующим летом ретроспективной выставкой в Национальной портретной галерее, – произнес он с оттенком вызова в голосе.

– И вы рассказали об этом Мици, и она счастлива, что может вам помочь?

– Вообще-то, я, возможно, и не упомянул о книге. Я просто сказал, что интересуюсь Обри, и ей, кажется, очень хотелось поговорить о нем… – Он замолчал под свирепым взглядом Ханны.

– Собираетесь скоро к ней наведаться, да? Ну, так и я тоже. И если вы не расскажете ей о своей книге, то это сделаю я. Понятно? Это меняет ситуацию в корне, и вы это знаете.

– Конечно я о ней расскажу. Я и так собирался. Послушайте, у вас, похоже, создалось обо мне неверное впечатление. Я вовсе никакой не… – Он помахал руками, подыскивая точное слово.

– Тот, кто сует нос в чужие дела? – подсказала ему Ханна, сложив на груди руки. Однако вновь появившиеся лучи солнечного света, проникшие через окно, ослабили впечатление от этого агрессивного жеста и зажгли в ее темных кудрях рыжеватые огоньки. Она продолжала ждать ответа.

– Понятно. Но я не тот, кто сует нос в чужие дела, или какой-нибудь хищник, желающий ее обмануть. Я подлинный ценитель Обри. Я просто хочу обрести новый взгляд на его жизнь и творчество…

– А что, если этот новый взгляд не может стать вашим? Воспоминания Мици принадлежат ей одной. Нет никакой причины, по которой она захотела бы поделиться ими после всего, что она выстрадала…

– Что она выстрадала? Что вы имеете в виду?

– Она… – Ханна замолчала, видимо переменив намерение сообщить то, что собиралась. – Послушайте, она любила его, ясно? Она все еще о нем горюет…

– Спустя семьдесят с лишним лет?

– Да, спустя семьдесят с лишним лет! Если она с вами о нем разговаривала, вы не могли не заметить, насколько… насколько свежи ее воспоминания о том времени, которое она провела рядом с ним.

– Я вовсе не собираюсь огорчать ее, и, конечно, ее воспоминания принадлежат только ей. Но если ей доставит радость поделиться ими со мной, то я не понимаю, что в этом плохого. И Обри вовсе не частное лицо, а принадлежит всем. Он один из наших величайших художников. Его работы находятся в самых больших галереях по всей стране… Люди имеют право знать…

– Нет, не имеют. Они не имеют права знать ничего. Мне очень не нравится ваша затея, – пробормотала Ханна.

– Почему это так вас заботит? Ну хорошо. Обещаю сказать ей, что работаю над книгой о нем. И если она все равно захочет со мной разговаривать, то вас это не станет расстраивать. Договорились? – спросил он.

Ханна, похоже, обдумывала его слова. Она захлопнула гроссбух, так и не сделав в нем никакой записи. За спиной Зака появился Илир с пластиковым ведром, полным яиц. Он положил в коробку пять лежавших на столе и добавил одно из ведра.

– Еще теплое, – сказал он, бережно перекладывая его.

– Спасибо, – поблагодарил Зак.

– Один фунт семьдесят пять пенсов, – назвал цену Илир.

Зак взглянул на него с удивлением, и Ханна вскипела.

– Никаких кормовых добавок, и получены от несушек, которые живут на свободе. Сертификата нет, но это просто из-за проклятой бумажной волокиты… Я над этим работаю. Но никаких добавок, – заявила она.

– Я уверен, они вкусные, – успокоил ее Зак, размышляя над тем, чту ему с ними делать. «Отдам Питу, – решил он. – Пусть использует их на кухне паба». – Картины с овцами мне понравились, – проговорил он, уже повернувшись к выходу. – Местный художник?

– Очень местный. Хотите приобрести? – лаконично спросила она.

– Ваших рук дело? Они действительно хороши. Может, в следующий раз. – Зак виновато пожал плечами и пожалел, что у него нет шестидесяти фунтов для такой покупки. – Я тоже художник. Писал и рисовал. До некоторой поры. А теперь у меня галерея в Бате. Правда, она сейчас закрыта. Потому что я… здесь. – Он обернулся и посмотрел на хозяев. Илир стоял рядом с Ханной и выкладывал одно за другим принесенные яйца в лоток. Ханна глядела на Зака с характерным для нее выразительным молчанием. – Ну, мне, пожалуй, нужно идти, – сказал Зак. – Вижу, у вас дела. Всего доброго. До свидания. Спасибо за яйца. Еще раз до свидания.

Когда он уходил, лицо Ханны озарила улыбка, мимолетная, как лучик солнца.


Во вторник Зак приехал в мясной магазин с утра, еще до того, как тот открылся. Он купил совершенно свежее сердце и направился прямиком в коттедж «Дозор». Он подумал о том, что Димити может еще находиться в постели, когда забарабанил в дверь и уже ничего нельзя было изменить. Зак протянул ей сердце сразу, как только она отворила.

– Продавец заверил меня, что теленок забит накануне во второй половине дня. Парень сказал, что свежей сердце могло оказаться только в одном случае: если я сам пошел бы на скотобойню и поймал сердце, выпрыгнувшее прямо мне в руки, – проговорил он с улыбкой.

Димити взяла пакет, подержала в руке и развернула. Зак с легким содроганием заметил, что при этом она перепачкала кровью митенки, а из одного из сосудов, торчащих из сердца, свисает темный сгусток. Он ощутил тошнотворный запах крови и постарался не вдыхать слишком глубоко. Димити проверила сердце таким же способом, как в первый раз, а затем посмотрела на Зака, и ее лицо просияло довольной улыбкой. Она резко повернулась и скрылась в доме, оставив дверь открытой.

Зак заглянул в коридор:

– Мисс Хэтчер?

– Булавки? – донесся ее голос из кухни.

Зак вошел и закрыл за собой дверь.

– Вот они, – произнес он, протягивая их ей.

Она села за небольшой столик и приняла от Зака коробку с булавками, не проронив ни слова. Казалось, старая женщина полностью сосредоточилась на сердце и на том, что собиралась с ним сделать. Зак тихо опустился в кресло напротив нее и смотрел как завороженный. Одним ловким движением Димити взрезала сердце с одной стороны небольшим кухонным ножом, лезвие которого показалось Заку зловеще острым. Она вытерла пальцами сгустки крови и открыла коробку с булавками, оставив на ней отпечатки ржавого цвета. Под ее ногтями появились темно-красные полоски. Негромко напевая, Димити проткнула изнутри стенку сердца булавкой, головка которой оказалась на одном уровне с мышцей. Зак смотрел как загипнотизированный и не осмеливался задавать вопросы. Иногда он улавливал обрывки песни и мог понять, о чем в ней поется, но в основном это было монотонное и протяжное бормотание. Зак наклонился ближе, пытаясь лучше расслышать слова.

– Благослови этот дом и сохрани его в целости… благослови этот дом… сохрани солому, сохрани камень…

Она замолчала, когда закончились булавки. Достав иголку с ниткой из кармана передника, Димити быстро зашила сделанный разрез и помяла сердце, засовывая пальцы между торчащими иглами. И хотя сердце приобрело прежнюю форму, теперь оно походило на отталкивающую сюрреалистическую фигурку ежа – нечто подобное Зак мог бы создать во времена обучения в Голдсмитском колледже [32], когда старался побороть каждое свое естественное желание написать или нарисовать что-то, относящееся к области фигуративного искусства [33]. Ему хотелось шокировать, принадлежать к течению авангардизма.

– Для чего это нужно? – спросил он робко.

Димити изумленно подняла на него глаза, очевидно совсем позабыв о его присутствии. Она пошевелила челюстью, словно пережевывая что-то, а потом наклонилась к нему.

– Отпугивает злых гостей, – прошептала она и посмотрела мимо него, словно что-то вдруг привлекло ее внимание.

Зак бросил взгляд через плечо. Из зеркала, висящего в коридоре, на него смотрело собственное лицо.

– Злых гостей?

– Тех, присутствия которых вы не хотите. – Димити встала и, помолчав, смерила его взглядом. – Хорошие руки, длинные, – пробормотала она. – Пойдем-ка, поможешь.

Зак послушно встал и прошел за ней в гостиную. Следуя указаниям Димити, он, наклонившись, залез в камин, после чего осторожно распрямился. Когда он делал это, у него промелькнула мысль, что этим утром ему приходится совершать воистину странные поступки. Его плечи уперлись в покрытые копотью каменные стенки дымохода, и когда Зак задрал голову, чтобы посмотреть наверх, сажа запорошила ему глаза. Чертыхаясь, он было начал их протирать, но оказалось, что пальцы тоже грязные. В носу свербило от острого запаха гари, а высоко над головой виднелось небо в виде маленького ослепительного квадратика. «Как вышло так, что я оказался в камине?» – подумал он, с иронической улыбкой оглядывая темное пространство вокруг себя.

– Протяни руку над головой и пощупай как можно выше. Там есть гвоздь. Можешь его найти? – донесся до него голос Димити. Поглядев вниз, Зак увидел ее ноги в уродливых кожаных башмаках, беспокойно переминающиеся на месте. Он поднял руку и стал шарить по стенке, вызвав тем самым новый поток сажи, обрушившийся на волосы. Он, как мог, отряхнулся и продолжил поиски, пока пальцы не нащупали острый ржавый гвоздь.

– Нашел!

– Тогда возьми это. Бери. – Она просунула руку в дымоход и вручила Заку созданную из сердца импровизированную подушечку для булавок, с петелькой, сделанной при зашивании разреза.

– Повесь на гвоздь, но, когда станешь это делать, тебе нужно будет спеть часть заклинания.

– Какого заклинания? – спросил Зак, осторожно поднимая сердце и стараясь, чтобы оно его не коснулось. Однако на уровне головы дымоход сужался, и оберег пришлось протащить мимо щеки. Зак почувствовал холодное прикосновение острого металла, оставившего тонкую царапину. Он вздрогнул. – Какого заклинания? – повторил он хрипло.

– Благослови этот дом и сохрани его в целости… – Эта строка была пропета дребезжащим голосом, тонким и высоким.

– Благослови этот дом, – эхом отозвался Зак, перевирая мелодию. Он повесил оберег на гвоздь, и внезапно возникшая тяга унесла его слова наверх, словно дым. Порыв воздуха что-то сердито прошептал над самым его ухом. Зак выбрался из камина так быстро, как только смог, и принялся отряхивать одежду грязными ладонями. Он посмотрел на Димити, руки ее были крепко сцеплены перед ртом, глаза сияли. Издав тихий радостный звук, хозяйка обняла Зака, который застыл в изумлении.

Когда она опустила руки и отошла в сторону, у нее был смущенный вид. Старая женщина перевела взгляд на свои испачканные пальцы и стала теребить ими нитку, торчащую из передника. Димити, похоже, не беспокоило, что ее руки измазаны кровью. Она словно привыкла к этому. Зак потер свои грязные ладони одна об другую.

– Можно воспользоваться вашей ванной для того, чтобы немного привести себя в порядок? – спросил он.

Димити кивнула, по-прежнему не глядя на него, и указала на выход в коридор.

– За дверью в самом конце, – тихо произнесла она.

Зак прошел мимо лестницы и с усилием распахнул дверь, которая разбухла и открывалась туго. Ему пришла в голову мысль, что деревянный каркас дома напитался влагой и стал ломким от старости. Ради интереса он попробовал поковырять ногтем большого пальца один из толстых изогнутых брусьев, выступающих из стены. Он оказался твердым, как железо.

В конце коридора находилось крошечное подсобное помещение с выходом на задний двор, а также дверью, ведущей в ванную. Потолок, настолько низкий, что Зак касался его волосами, еще более понижался в сторону от основной стены дома. Стало холодней, и Зак понял, что ванная сооружена на скорую руку и представляет собой хлипкую пристройку, призванную заменить прежде стоявшую на ее месте наружную уборную. Он посмотрел через застекленную дверь. Задний двор находился в тени деревьев, и там не было никаких грядок или цветников. Просто утоптанная, поросшая мхом земля, кое-где вымощенная треснувшими каменными плитами, покрытыми зелеными пятнами. Вокруг тут и там стояли старые сараи и хозяйственные постройки. Их двери были плотно закрыты, точно скрывали за собой какую-то тайну. Правда, одна из них являлась курятником, и было видно, как в нем шесть коричневых кур что-то клюют и чистят клювами перья. За двором деревья, обозначающие край оврага, качали ветками на ветру. Зак, насколько мог, отмыл руки в крошечном умывальнике и постарался забыть, как в течение секунды ветер в трубе звучал, точно человеческий голос.

Димити готовилась разливать чай, довольно напевая что-то себе под нос, ставила на стол чашки и блюдца. На этот раз никаких сколов на них не наблюдалось, и Зак обратил на это внимание. Его статус явно повысился. Хозяйка провела Зака в гостиную и усадила там, довольная и решительная, как девочка, играющая в прием гостей. В конечном итоге поданная чашка оказалась без ручки, но он не стал заострять на этом внимания. Улыбка блуждала на ее лице, то появляясь, то исчезая, очевидно по мере того, как ей в голову приходили различные мысли. Самое подходящее время для того, чтобы сделать признание, подумал Зак.

– Мисс Хэтчер…

– О, называйте меня просто Димити. Надоели мне ваши «мисс Хэтчер то, мисс Хэтчер это»! – сказала она весело.

– Димити, я познакомился с вашей соседкой – Ханной Брок. Похоже, она милая.

– Конечно милая. Ханна – хорошая девочка. И хорошая соседка. Я, знаете ли, помню ее еще ребенком. Их семья… Они всегда были хорошими людьми. Причем заметьте, не слишком общались с другими. Владели Южной фермой целое столетие, эти Броки, насколько я знаю. Ханна ужасно боится ее потерять! Бедная девочка. Работает не покладая рук и не получает никакой отдачи. Словно на это место наложено какое-то проклятие, что, конечно, не соответствует истине. Нет, не могу даже представить себе, кто мог бы это сделать… – Не закончив, она уставилась в пространство и, видимо, принялась раздумывать о том, кому понадобилось наслать на ферму порчу.

– Кажется, я познакомился и с ее… мужем. Я ходил к ним вчера купить немного яиц. Такой черноволосый мужчина?

– Ее муж? О нет. Это невозможно. Ее муж умер. Погиб и покоится на морском дне. – Она печально покачала головой. – Там многие. Мой отец тоже.

– Так ее муж утонул? И она вдова? – спросил Зак.

– Да, вдова. Уже лет семь. Утонул, сгинул, пропал в море. Правда, парень никогда мне не нравился. Он был слишком самоуверенный. Считал, что умней всех. Так ему казалось. Не понимал, как нужно жить в этих краях… Но честный и притом с добрым сердцем, – быстро добавила Димити и оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что мстительный дух этого человека может подслушать, как она о нем злословит.

Зак мысленно попытался представить себе Ханну в роли вдовы, но у него ничего не получилось. Вдовы в его представлении были старыми и плаксивыми либо бесстыдными и богатыми.

– У меня, знаете ли, тоже была жена, – сказал он. – Теперь мы в разводе. По правде говоря, она меня бросила. Ее зовут Эйли. У нас есть дочь Элис. Ей сейчас шесть. Хотите, покажу снимок?

Димити рассеянно кивнула, словно предложение ее озадачило, а потому Зак настойчивым движением протянул ей фотографию, которую достал из бумажника. Элис широко улыбалась, а в руке держала облако сахарной ваты размером больше ее головы. Она была так возбуждена, что не могла сделать лицо серьезным. Потом от сладкого у нее разболелась голова, девочка на всех злилась, и остаток дня был испорчен. Но на фотографии ее глаза блестели, и волосы буквально сияли. Счастливица словно излучала радость оттого, что обладает таким чудом, которое можно съесть.

– Она счастлива, ваша девчушка? Ее мать добра к ней? – спросила Димити, и Зак был потрясен, увидев, как от внезапной печали ее лицо стало еще морщинистей, а голос превратился в хриплый.

– Да, с ней Эйли всегда бесподобна. Она обожает Элис.

– А вы?

– Я обожаю ее тоже. Она совершенно очаровательна. Я пытаюсь быть ей хорошим отцом, но насколько мне это удается, покажет время.

– Почему жена от вас ушла?

– Во-первых, она меня разлюбила. А во-вторых, Эйли вдруг увидела во мне множество недостатков.

– Вы не кажетесь мне плохим человеком.

– У Эйли… высокие требования, насколько я понимаю. Сейчас она встретила того, кто соответствует им лучше, чем я, – усмехнулся Зак. – Забавно… Вы знаете, что люди говорят о первом впечатлении? Думаю, в этом крылась наша проблема. То есть моя и Эйли. Мы встретились на выставке рисунков двадцатого века – выставке, на которой я был одним из организаторов. Я был в состоянии долго рассказывать ей, что делает каждую из представленных работ такой потрясающей, а их авторов таким великими. Думаю, я показался очень проницательным, страстным… обходительным, успешно делающим карьеру. Полагаю, с этой высоты я и упал, во всяком случае в глазах Эйли.

Похоже, Димити какое-то время обдумывала услышанное.

– Сердца людей… Сердца других людей наполняются любовью и снова пустеют, подобно тому как в бухте сменяются прилив и отлив. Я никогда этого не понимала. С моим сердцем не происходило никаких изменений. Оно наполнилось и оставалось полным. И остается таким. Даже сейчас, – сказала она гневно.

– Да, и мое тоже было полным еще долгое время после того, как жена ушла. Было такое чувство, что наступил конец света, – грустно улыбнулся Зак. – Внезапно пропал смысл всего, чем я занимался, что хотел предпринять. Понимаете?

– Да. Понимаю, – напряженно кивнула Димити.

Зак пожал плечами:

– Но постепенно все… прошло, как мне кажется. Это состояние длится, пока вы только хотите, чтобы все поменялось, но ничего для этого не делаете. Нужно поменяться самому. А затем двигаться дальше.

– И вы двигаетесь?

– Дальше? Я не уверен. Пытаюсь, но, кажется, проще сказать, чем сделать. Отчасти потому-то я сейчас здесь… в Блэкноуле. Собственно, я давно хотел вам сказать, что пишу книгу о Чарльзе Обри.

Взволнованная Димити смотрела на него, в ее глазах был страх.

– Я не… не стану писать в ней ничего, на что вы не дадите согласия, обещаю. Я просто хочу написать о нем правду…

– Правду? Правду? Что вы имеете в виду? – Димити с усилием поднялась из кресла и встала перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Она была напугана.

– Нет… пожалуйста. Послушайте. Я не хочу вторгаться в вашу память о нем. Клянусь. И даже если во время нашего разговора вы расскажете о нем какие-то вещи, но не захотите, чтобы я о них упоминал, то так и будет, я обещаю, – сказал он твердо.

– Тогда для чего все это? Чего вы от меня хотите? – спросила она.

Зак тщательно обдумал свой ответ и произнес:

– Я хочу понятьего. Похоже, никто его по-настоящему не понимает. Просто имя, которое у всех на устах, произведения, которые все видели. Вот вы его понимали, Димити. Понимали и любили. Даже если я не напишу в результате наших бесед о нем ничего особенного, вы все равно поможете мне его понять. Прошу вас рассказать о Чарльзе, которого знали. Я не сомневаюсь, что вы это можете. – Наступила пауза, во время которой Димити играла с кончиками своих волос. Затем она снова села.

– Я знала его лучше, чем кто бы то ни было, – проговорила она наконец.

– Конечно, – сказал Зак с облегчением.

– Можно взглянуть на рисунок? Ну, тот, который вы прикладывали к окну? – Она покраснела, словно извиняясь. Наверное, за то, что неправильно повела себя, проигнорировав его, когда он с такой невоспитанностью пытался проникнуть в ее дом.

Зак улыбнулся:

– Прошу меня простить за тот раз. Мне так не терпелось поговорить с вами, что я совершенно забыл о правилах приличия. Вот он, здесь. Рисунок принадлежит коллекционеру, который живет в Ньюкастле, – он одолжил его галерее для выставки. – Зак вытащил журнал и передал его Димити.

Она пристально посмотрела на репродукцию, провела пальцами по глянцевой бумаге и тихонько вздохнула.

– Делфина, – прошептала она.

– Вы ее помните? – настороженно спросил Зак, и Димити метнула на него испепеляющий взгляд. – Да, конечно… прошу меня извинить.

– Она была такая милая девочка. До нее у меня вообще не было подруг. Я имею в виду настоящих. Когда Делфина и ее семья приехали сюда в первый раз, они были такие городские! Не привыкли к грязи на обуви. Но Делфина менялась. Мне кажется, ей немного хотелось стать такой, как я, – менее домашней. Научиться готовить, пролезать через живые изгороди. Думаю, мне тоже хотелось больше на нее походить – она вела себя дружелюбно, с ней было так легко разговаривать. Ее очень любили в семье. И она столько всего знала! Я считала ее самым умным человеком из всех известных мне людей. Даже потом, когда она уехала в школу и стала больше интересоваться модой, мальчиками и посещениями кино… она оставалась моей лучшей подругой. Писала мне зимой, когда они здесь не жили. Рассказывала то об учителе, то о мальчике, то о ссоре с какой-нибудь девочкой… Впоследствии мне очень ее не хватало, очень не хватало.

– Впоследствии? Вы знаете, что случилось с Делфиной? Ею как будто перестали интересоваться, хотя и раньше она никогда не была в центре внимания. Обри всегда старался защитить свою семью от посторонних. Но во всех книгах, посвященных этому художнику, о жизни Делфины после смерти отца вообще не упоминается… – Зак смотрел на Димити. Ее взгляд словно был устремлен на что-то, чего он не мог видеть, губы едва заметно шевелились, будто какие-то слова хотели сорваться с них, но не обладали для этого достаточной силой. В какой-то миг на ее лице мелькнуло такое выражение, словно она увидела нечто страшное. – Димити, вы знаете, что с ней случилось? – осторожно повторил вопрос Зак.

– Делфина… она… Нет, – прозвучал наконец ответ. – Нет, не знаю. – Ее голос был нерешительным, но, когда старая женщина моргнула и посмотрела на журнал, мимолетная улыбка осветила лицо еще раз. У Зака возникло подозрение, что она говорит неправду.

– Вы позволите? – Он взял у нее журнал и перелистнул вперед несколько страниц, открыв его на первом портрете Денниса, который всплыл на аукционе примерно шесть лет назад. – А как насчет этого рисунка? Проставленная на нем дата позволяет предположить, что он создан здесь, в Блэкноуле. Вы знали этого человека, Денниса? И вообще, вы помните его?

Зак снова передал журнал своей собеседнице. Она взяла его, но неохотно, едва взглянув на иллюстрацию. На ее щеках появились два красных пятна, которые начали расти и наконец затронули шею. Был ли это румянец вины, гнева или стыда, Зак определить не мог… Она сделала быстрый, неглубокий вдох, потом еще один.

– Нет, – резко сказала она. Ее отчетливо слышное дыхание стало частым, грудь высоко вздымалась, а пальцы немного тряслись, пока она перелистывала журнал в обратную сторону, к рисунку, на котором были изображены она и Делфина. – Нет, я никогда его не знала.

Опасаясь, что Димити вообще может прервать разговор, Зак позволил ей вернуться к предыдущей иллюстрации, не задавая больше вопросов ни о Деннисе, ни о Делфине. Зак понимал, что не меньше, чем о самом Обри, ему хочется узнать о Делфине, той девочке, в тайну души которой он так долго пытался проникнуть, разглядывая висевший в его галерее портрет, – но отдавал себе отчет в том, что с этим необходимо повременить. Этого вопроса следовало касаться с осторожностью. Сейчас же он был счастлив сидеть и слушать, как Димити рассказывает о первой встрече с семьей Обри, о том, как стала регулярно посещать коттедж, который они сняли летом 1937 года, и о своих стараниях как можно дольше скрывать это знакомство от матери.

– Вы хотите сказать, ваша мать не одобрила бы его? Я знаю, что некоторые жители деревни считали образ жизни Обри слишком свободным… – сказал Зак и тут же об этом пожалел.

Димити недовольно покосилась на своего слушателя, когда тот ее перебил, и умолкла на несколько мгновений для того, чтобы переварить его слова, в некотором роде явно несправедливые. В конце концов она проигнорировала вопрос и продолжила рассказывать.


Во второй раз Димити повстречалась с ними через четыре дня. Она разрывалась между желанием вернуться в «Литтлкомб», чтобы снова увидеть Делфину, и чувством неуверенности, граничащим со страхом. Она боялась, что не поймет этих людей, станет вести себя неподобающе, и ее пугало, чту может сказать Валентина, если узнает о рисунке. Тот набросок, казалось, забрал частичку души, навсегда заключив ее в себе. В четырнадцать тело Димити уже становилось девичьим. У нее появились груди, которые еще росли, и они были всегда покрыты синяками. Валентина время от времени щипала дочь за них и при этом усмехалась, радуясь непонятно чему. От этой необычной для нее боли у Димити сосало под ложечкой. Ее бедра стали шире, и это произошло так быстро, что на коже появились розоватые отметины, которые потом побледнели и превратились в едва заметные серебристые полоски. При ходьбе бедра покачивались, что замедляло ее быструю походку, так что некоторые люди, которые прежде отворачивались от нее, когда она входила в деревню, теперь, наоборот, глядели ей вслед. Димити находила, что в каком-то смысле это еще хуже. Она оказалась не готова к тому, чтобы на нее смотрели так, как посетители «Дозора» глазеют на мать, когда приходят туда с зализанными волосами и в торопливо натянутых башмаках, зашнурованных кое-как, с явным намерением поскорее их сбросить.

Димити ходила на широкий пляж, протянувшийся вдоль берега к востоку от Блэкноула, кружным путем, потому что у тропы, идущей вдоль утесов, вечно околачивались мальчишки. Они по-прежнему бросали в нее всем, что попадалось под руку, и обзывали, но теперь еще и делали непристойные предложения. Они хватали ее, пытались задрать юбку или блузку, расстегивали свои брюки и развязно размахивали пенисами, иногда висячими, а иногда торчавшими, напоминавшими наставленный на нее указательный палец. Она все еще была выше большинства из них, могла ударить так же сильно, как они, и бежать так же быстро, но отдавала себе отчет в том, что со временем это изменится, и инстинктивно избегала их еще больше, чем прежде. Уилф Кулсон ходил с ними. Он смотрел на нее с расстояния, не махал пенисом и не обзывался, не подначивал остальных. Уилф по-прежнему был худой, как жердь, все еще мальчик, терзаемый воспалением придаточных пазух. Завидев ее, он засовывал руки в карманы и отворачивался, намеренно не обращая внимания, в то время как Димити быстро отходила подальше и исчезала из виду. Потом она вознаграждала его за подобную верность. Приготовляла лекарства для носа или давала средства, которые помогали ему расти. Но больше всего Уилфу хотелось получить от нее поцелуй.

Стоял низкий отлив. Полнолуние только что закончилось, и луна отогнала воду далеко от берега, так что близ него обнажилась узкая полоса коричневатого песка. С ведром на руке Димити шла босиком вдоль кромки воды, ступая как можно осторожней, чтобы не напугать добычу. День выдался безветренный, теплый и солнечный. На мелководье ноги, казалось, светились белым светом, и было приятно ступать по песчаным бугоркам, образованным движением воды. Не было слышно никаких звуков, кроме криков чаек над головой и тихих всплесков от ее ног. Там, где солнце нагревало песок, от него пахло чистотой. Ямки, которые она высматривала, были не более дюйма в ширину. Их выкапывали в песке похожие формой на бритву моллюски, пригодные для еды. Почуяв вибрацию от шагов, они, презрительно брызнув водой, зарывались поглубже в песок, где чувствовали себя в безопасности. В правой руке Димити несла старый, с истончившимся лезвием, разделочный нож, загнутый наподобие крючка. Заметив лунку, она очень осторожно ставила ступни справа и слева от нее, садилась на корточки, быстро засовывала в ямку нож, поворачивала его и выковыривала из песка моллюска прежде, чем тот успевал сбежать. Эти существа, булькая, в отчаянии выпускали из раковин свои «ножки», передвигались с их помощью, пытались найти место, где можно спрятаться и спастись. У нее в ведре их было уже десять штук, когда она услышала приближающихся людей и поняла, что больше в этот день поймать ничего не удастся.

Четыре фигуры – две большие и две поменьше – двигались в ее сторону с противоположного конца пляжа. Дети визжали, бегали туда и сюда вокруг родителей. Топали по твердому песку, брызгались водой, попадая себе на платья. Они подошли ближе, и Димити почувствовала ступнями, как завибрировал песок, а когда она посмотрела вниз, то увидела несколько красноречивых фонтанчиков. Это удирала ее добыча. С раздражением она подняла глаза вверх и тут же вспомнила, как Делфина говорила про сестру. Только теперь она поняла, кто находится перед ней. Раздражение превратилось в замешательство, которое заставило ее щеки вспыхнуть. Димити не могла отвернуться, не могла спрятаться. В этот момент Делфина узнала ее и побежала вперед, ей навстречу. Одновременно испытывая счастье и неловкость, Димити подняла руку в знак приветствия.

– Здравствуй, Мици! Я так и знала, что это ты. Как дела? Чем ты занимаешься? – протараторила, едва переведя дыхание, девочка. Подол ее платья намок дюймов на шесть выше колен. Оно было светло-голубым, с желтыми цветами и аккуратным зубчатым воротником. Поверх него она надела жакет с миленькими перламутровыми пуговицами. Димити завистливо на них посмотрела и с облегчением подумала, что на этот раз у нее есть хороший повод оказаться босой.

– Ловлю съедобных моллюсков. Только… они живут в песке, и если слышат, что к ним кто-нибудь подходит, то убегают и прячутся, так что больше их мне не поймать, – сказала она, протягивая ведро, в котором лежали десять беспомощных моллюсков.

– Ты думаешь, они слышали… О нет! – Делфина прикрыла рукой рот, осознав, в чем дело. – Так это мы виноваты, да? В прошлый раз тебе из-за меня пришлось отпустить рака, а теперь мы распугали твоих моллюсков! – На мгновение она задумалась, в смятении прикусив губу.

– Не беда, – проговорила Димити, смущенная ее заботой, – я уже поймала несколько…

– Ты должна прийти к нам на обед. Это единственное извинение – и самое лучшее! Позволь мне только спросить разрешения у родителей!

– Ой, я не могу…

Но Делфина уже повернулась к приближающимся отцу с матерью и крикнула:

– Мици ведь можно прийти к нам на обед? Мы так шумели, что распугали ей всех съедобных моллюсков!

Первой к ним подошла девочка. Сестра Делфины была младше ее на несколько лет, более легкого телосложения и темнее. Смуглая кожа, черные глаза, темно-каштановые волосы. Брови того же цвета придавали лицу серьезный вид. Выражение его наводило на мысль о природной подозрительности. Малышка внимательно посмотрела на Димити и быстро окинула ее оценивающим взглядом, причем проделала это с уверенностью, обычно не свойственной детям в таком возрасте.

– Ты та, кого нарисовал папа, – заявила она. – Делфина говорит, ты никогда не участвовала в играх с хлопками. Разве так бывает? Чем вы тогда занимаетесь в вашей школе?

– Я видела, как это делают другие девочки, просто я никогда… – Димити пожала плечами. Девочка, которую, как она догадалась, звали Элоди, презрительно фыркнула.

– Неужели ты не могла научиться? Это же просто, – сказала она.

– Элоди, успокойся, – велела Делфина, осуждающе толкнув сестру локтем. Теперь к ним подошли родители девочек, и Димити, боясь смутиться, посмотрела на женщину, а не на мужчину. Но от ее внешности у бедняжки перехватило дыхание, и она с силой хватанула воздух, да так, что это стало заметно. Мать девочек была самой красивой женщиной из всех, кого ей доводилось видеть. Она была красивей, чем женщина на рекламном плакате овалтина [34], висящем в витрине деревенской лавки. Красивей, чем открытка с Лупе Велес [35], которая ходила у мальчишек по рукам и которую Димити мельком видела, пока ее прятал в кармане Уилф. – Это наша мама, Селеста, – улыбаясь, проговорила Делфина, явно довольная реакцией Димити.

У Селесты было овальное лицо с изящным подбородком, прекрасно очерченные полные губы и длинные черные волосы, густые и прямые, распущенные по плечам. Ее безупречная кожа была смуглая, с бледно-золотистым оттенком, но больше всего поражали глаза. Несмотря на бронзовую кожу и черные, как сажа, ресницы, ее глаза были светлые, голубовато-зеленые, огромные и ясные, миндалевидной формы и, казалось, излучали неземной свет, даже более яркий, чем летнее небо. Димити не могла оторвать от них взгляд.

– Рада познакомиться с тобой, Мици. Никогда раньше не слышала такого имени. Оно местное? – Голос Селесты был низким, и она произносила слова с незнакомым акцентом, а потому Димити не могла определить, откуда говорящая родом.

– Меня зовут Димити. Мици – это уменьшительное имя, – с усилием выдавила она из себя, все еще пребывая в ужасе и одновременно находясь под очарованием этой женщины.

–  Димити?Какое глупое имя! – воскликнула Элоди, явно раздосадованная тем, что кто-то, кроме нее, оказался в центре внимания.

– Элоди, что за манеры! – укорил дочь Чарльз Обри, вступивший наконец в разговор. Младшая девочка обиженно нахмурилась, и Димити почувствовала удовлетворение.

– Мне понравился рисунок Чарльза, на котором изображены ты и Делфина. Такие милые, увлеченные игрой. Мы будем очень рады, если ты придешь к нам обедать. Надеюсь на это. Это будет актом примирения за то, что художник нарисовал тебя без разрешения, – сказала Селеста. Она метнула на Обри слегка осуждающий взгляд, но тот лишь улыбнулся.

– Если бы я стал спрашивать, подходящий момент был бы упущен, – объяснил он.

– Есть вещи и похуже, любимый. Ну что ж. Давайте продолжим прогулку и предоставим этой девочке возможность поохотиться. Ты ведь знаешь дорогу к нашему дому, Мици? Приходи в полдень пообедать с нами. Я настаиваю.

Она взяла Чарльза под руку, и они удалились прежде, чем Димити обрела способность говорить. Девушка была в отчаянии. Как отпроситься у матери? Правда, у Валентины мог быть гость или мать могла выпить, чтобы лучше заснуть после обеда. Тогда можно уйти, не объясняя куда.

– Увидимся позже, Мици, – сказала Делфина и помахала рукой.

Элоди задрала нос и пошла прочь, чинно шагая, как бы желая теперь показать превосходство посредством соблюдения правил приличия. И только тут Димити заметила, что передняя часть ее блузки мокрая и испачканная песком, а кроме того, прилипла к животу. Она также вспомнила, что утром не причесывала волосы. Бедняжка в смятении запустила в них пальцы и уставилась на своих новых знакомых, идущих вдоль пляжа. У Селесты были красивые руки, тонкая талия и широкие бедра. Она двигалась, как глубокая река, – плавно, грациозно. Ее внешность вызвала у Димити приступ новых, незнакомых эмоций, и, пока девочка стояла, любуясь красавицей и сожалея по поводу своего собственного невзрачного вида, художник обернулся и посмотрел на нее. Долгим, пристальным взглядом через плечо, отнюдь не мимолетным. Увы, он отошел уже слишком далеко, чтобы она могла видеть выражение его лица.

Димити еще какое-то время оставалась на пляже. Для этого не было необходимости, потому что все моллюски ушли на глубину, но ей не хотелось идти следом за семейством Обри. Она отошла от воды, подоткнула юбку и уселась на сухой песок. Приставив козырьком руку к глазам, чтобы защитить их от яркого света, она смотрела на Делфину и остальных до тех пор, пока их фигурки не стали совсем крошечными. Она едва могла их разглядеть, когда они повернули к тропе, ведущей на утес, и стали по ней подниматься. Художник положил руку на талию Селесты и помог ей взобраться наверх, а затем взял Элоди за руку и держал все время, пока они пробирались между камней. Таких отцов она еще не видела. Добрый и сильный, совсем не такой, как папаша Уилфа Кулсона и многие другие у них в деревне, мрачные и сердитые. Таким мог бы оказаться и ее отец. Она попыталась представить себя в возрасте Элоди. Вот бы такой человек, как Чарльз Обри, взял ее за руку на неровной дороге.

Полдень близился, а гости в «Дозоре» не появлялись. Димити, как могла, расчесала волосы – сделать это было очень трудно, не смыв с них морскую соль. Она надела чистую блузку и постаралась не попасться на глаза матери. Валентина занималась разделкой кроликов на кухне, и там воняло мертвечиной. Зловещими движениями ножа она соскребала остатки мяса с внутренней стороны шкурок. Лицо ее было красным и потным, пряди влажных волос упали на глаза. Работу наподобие этой она всегда выполняла с пугающей сосредоточенностью и тупым, злым огоньком в глазах. Это было самое неудачное время для того, чтобы беспокоить мать, осмеливаться ее о чем-то спрашивать или вообще попадаться ей на глаза. Димити выглянула из-за дверного косяка как раз в тот момент, когда Валентина опустила нож, чтобы распрямить спину и заткнуть волосы за уши. Хмурый взгляд матери настиг ее.

– Ты бы лучше выполнила то, что тебе велено, а не бродила все утро, точно лунатик. Если не закончишь копать картошку, то, клянусь, спущу с тебя шкуру, – пригрозила мать.

– Уже сделала, мама. Выкопала.

Не проронив больше ни слова, Валентина снова занялась шкурками, а Димити стала придумывать какой-нибудь предлог, чтобы пойти в деревню. В конце концов она просто проскользнула за дверь, пока Валентина была погружена в мысли, которые не имели никакого отношения к дочери.


Парадная дверь коттеджа «Литтлкомб» была распахнута, и когда Димити подошла ближе, то увидела, что и задняя дверь, находящаяся в другом конце коридора, открыта тоже. Ветер гулял по всему дому, создавая сквозняк, который чуть не сдул пришедшую с крыльца. Ей все еще не верилось, что приглашение на обед не сон. Из кухни доносились голоса, смех, и, когда она постучалась, перед ней появилась прекрасная улыбающаяся Селеста.

– Входи-входи! – пригласила хозяйка. Она вытирала руки полотенцем, а ветер трепал волосы, так что они лезли ей прямо в глаза. С легким смешком она откинула их назад. – Люблю, когда ветер дует через весь дом, как сейчас. У вас, у англичан, всегда так душно! Терпеть этого не могу.

Не уверенная, что сказанное не было упреком в ее адрес, Димити последовала за Селестой на кухню, где стол был накрыт на пятерых, и на нем стояла откупоренная бутылка вина. Димити никогда прежде не пробовала вина. Вино в их доме пила мать, когда приносил посетитель, и это случалось нечасто. Димити же предпочитала сидр, который они делали из урожая кривой яблони, росшей рядом домом. У яблок даже лопалась кожица, так много жидкости в них было. Димити каждый день с августа по сентябрь воевала с осами, сбивая с них пьяную воинственность, когда насекомые, пошатываясь, перебирались с одного истекающего соком плода на другой.

Она подумала о «Дозоре» с его массивной соломенной крышей, толстыми стенами и маленькими окнами. Здесь же было все совсем по-другому. Свет лился через широкие створчатые окна, и верхнюю часть стен покрывала свежая белая краска, а не застарелый желтый налет – не то времени, не то грязи. Нижняя часть стен зашита деревянными панелями, выкрашенными в нежный зеленый цвет. Пол выложен красными керамическими плитками. Впервые Димити попала в чужое жилье. Она хорошо знала задние двери деревенских домов, их крылечки, очертания крыш, видные издалека. Но ее никогда еще не приглашали зайти внутрь.

Элоди решила поиграть в хозяйку. Она заставила Димити сесть, похвалила ее блузку, засуетилась вокруг нее и подала стакан воды – причем делала все это лишь с самым легким намеком на презрение. На Делфине был фартук, аккуратно повязанный поверх летнего сарафанчика. Она стояла на небольшой табуретке у плиты, помешивая что-то, источающее пар и приятный запах. Девочка повернула голову и улыбнулась Димити:

– Подойди и попробуй – это сварила я! Гороховый суп с ветчиной.

– Моя подающая надежды стряпуха. Какую прелесть ты нам приготовила, – проговорила Селеста, обвивая рукой талию Делфины и прижимая дочь к себе.

Димити послушно отхлебнула немного супа с протянутой ложки. Она решила, что вкус этого блюда значительно улучшился бы, если в него добавить свежего лаврового листа и долить бульона, в котором варилась ветчина. Но улыбнулась и согласилась с тем, что вкус хороший.

– Знаете, я тоже умею готовить, – вставила Элоди. – На днях я испекла сырное печенье. Папа сказал, что такого вкусного он еще никогда не ел.

– Да-да. Оно было прекрасное. Я очень счастлива, что у меня такие талантливые дочери. – Селеста отвела назад черные волосы Элоди, поцеловала ее в лоб и проговорила, обращаясь к ней: – А теперь довольно хвастаться. Лучше сходи за тарелками для супа.

Она сказала это несерьезным тоном, но Элоди нахмурилась, хотя и выполнила то, что ей было велено. Димити потихоньку пила воду, настороженно примостившись на краешке стула. Она испытывала чувство неловкости потому, что ей казалось, будто она должна как-нибудь помочь. Но когда она попыталась встать, Селеста длинными изящными руками вернула ее обратно на стул.

– Сиди спокойно. Ты здесь гостья! Все, что тебе нужно делать, – это есть и получать удовольствие, – произнесла она с сильным акцентом. Димити очень захотелось спросить, откуда она. Ее родина, верно, находилась далеко. Может, в Корнуолле, а то и в Шотландии.

Чарльз пришел с улицы как раз тогда, когда супница уже стояла на столе. Волосы взъерошенные, лицо обветренное, щеки покраснели, нос обгорел на солнце. Он поставил полотняную сумку и с рассеянным видом занял свое место. Обри смотрел в какую-то точку между Селестой и Делфиной. Когда хозяин дома наконец перевел его на присутствующих, на какое-то мгновение Димити показалось, будто он их не узнает. Наступила пауза. Он моргнул, а затем улыбнулся.

– Стайка красавиц, – пробормотал он. – Что может быть приятнее для взора мужчины, вернувшегося домой?

Его дочери улыбнулись в ответ, но Селеста смотрела на него внимательно и серьезно.

– Действительно, что? – тихо произнесла она, затем взяла половник и начала разливать суп. Взгляд Обри остановился на Димити.

– А, Мици! Как хорошо, что ты к нам присоединилась. Надеюсь, твои родители не возражают против того, что ты проведешь с нами пару часов?

Димити покачала головой, не зная, должна ли она пояснить, что у нее есть только мать.

– Мой отец пропал в море, – выпалила наконец она, после чего сильно смутилась, увидев, как изменилось лицо Селесты.

– Бедное дитя! Ах, какое несчастье для такого юного возраста! Тебе, наверное, ужасно его не хватает, и твоей бедной матери тоже, – сказала она, подавшись вперед и взяв Димити за локоть, при этом в отчаянии глядя на нее своими восхитительными глазами. Димити не ожидала такого воздействия своих слов. Пропал в море, и мне на это плевать. Она молча кивнула и ничего не стала говорить про то, какой гнев испытывает Валентина всякий раз, когда вспоминает об отце. – Как твоя мать справляется? О, это, должно быть, очень непросто – жить одинокой женщине в такой глуши, имея на руках ребенка, о котором нужно заботиться. Неудивительно, что у тебя такой вид, словно… – Она заставила себя замолчать. – Ладно. Лучше расскажи нам о твоей матери. Как ее зовут?

– Валентина, – произнесла Димити без всякого выражения.

О матери ей говорить хотелось меньше всего, и она никак не могла придумать, что о ней можно сказать еще. Наступило долгое, многозначительное молчание. Димити ощутила, что ее горло пересохло от волнения, и поняла, что балансирует на грани катастрофы.

– Моя мать цыганка. Во всяком случае, ее предки цыгане. Откуда-то издалека. Она делает лекарства, зелья из трав и всяческие амулеты. И меня тоже этому учит. Жители нашей деревни делают вид, что не верят в такие вещи, но все рано или поздно приходят к ней и что-нибудь покупают или о чем-нибудь просят. Она не такая, как все, – пояснила Димити и почувствовала, будто ее накрыло облаком обмана, хотя все сказанное было правдой. А еще подумала, что, соответствуй Валентина ее описанию, это было бы замечательно.

– Настоящая ведьма, – произнес Чарльз, не сводя глаз с Димити. Она прекрасно отдавала себе отчет, что солнце через окно светит ей прямо в лицо, так что оно видно как на ладони. – Потрясающе… В жизни не видел такую. Я должен пойти к ней и представиться.

– О нет! Не надо! – вырвалось у Димити раньше, чем она смогла удержаться.

– Господи, да почему? – спросил Чарльз с улыбкой. Димити так и не придумала, что ответить. Поэтому она сидела, уныло уставившись в тарелку с супом, и вздрогнула, когда он коснулся ее локтя крупными, сильными пальцами. Дрожь пробежала по ее телу. – Не бойся, Мици, – мягко проговорил он. – От меня обычно не бьет током.

– Что ты этим хочешь сказать, папа? – спросила Элоди.

Она проговорила это быстро, живо и немного приуныла, когда Чарльз не обратил на нее внимания.

После супа Селеста достала из печи круглый пирог и разрезала его, отчего стал виден бараний фарш, приправленный пряностями и недробленым миндалем. Тесто было сладким, тонким и хрустящим. Димити никогда не ела ничего настолько вкусного, и, когда она сказала об этом, Селеста рассмеялась.

– Цыгане, может, и знают толк в травах, а мой народ понимает в специях. Это пастилья [36]. В ней есть корица, семя кориандра, мускатный орех и имбирь. Это блюдо очень характерно для Марокко, моей родины, – сказала она гордо, после чего отрезала еще один кусок и протянула руку за тарелкой Димити.

– А где это Мар… Мок… ваша родина? – спросила она и вскочила на ноги, когда Элоди фыркнула от смеха и едва не подавилась пирогом.

– Гм, надеюсь, после этого ты поймешь, как надо себя вести? – мягко проговорил Чарльз.

– Ты не знаешь, где Марокко? А мы были там три раза! Там здо́рово, – заявила Элоди.

Селеста с нежностью улыбнулась в ее адрес.

– Это хорошо, что ты гордишься страной своих предков, Элоди, – заметила она. – Марокко находится в Северной Африке. Это страна, где пустыня расцветает. Самое красивое место. Моя мать родом из берберов [37]с Высокого Атласа [38]. Это горы, где воздух такой прозрачный, что на небе можно разглядеть рай. А мой отец – француз. Чиновник из колониальной администрации в Фесе [39].

– А все берберские женщины такие красивые, как вы? – робко спросила Димити, отчаянно пытаясь удержать в голове все иностранные названия, так как они стали тут же улетучиваться из памяти. Селеста засмеялась, и Чарльз присоединился к ней. Делфина тоже улыбнулась, не прекращая жевать пирог.

– Какая милая девочка, – тепло проговорила Селеста. – Давно мне не доводилось слышать такого искреннего комплимента. – Она бросила в сторону Чарльза вызывающий взгляд и потянулась за его тарелкой. Когда она сделала это, Димити обратила внимание, что на ее пальце нет обручального кольца. И на его тоже. Она сглотнула и ничего не сказала, пытаясь вообразить горы, о которых упомянула Селеста, где люди блистают своей красотой так, что она видна на небесах.

После обеда Делфине позволили не участвовать в мытье посуды, поскольку она помогала готовить, так что девочка прервала Димити, когда новая подруга, заикаясь, принялась благодарить за обед, и утащила ее из дома. В саду Димити с облегчением перевела дух. Как бы ни великолепны были дом, где жило семейство Обри, сам обед, хозяева и то обстоятельство, что она впервые почувствовала себя гостьей, все это слишком обескураживало, так что у бедняжки словно гора упала с плеч, когда она снова увидела над собой высокие облака. Делфина показала свой огород, где росли несколько чахлых кустиков редиса и салата.

– Смотри! Опять помет кроликов! Они едят все, что я выращиваю! – пожаловалась она.

Димити, кивнув, присела рядом и принялась изучать оставшиеся на грядке улики.

– Надо завести проволочную сетку, чтобы не пускать в огород кроликов, – посоветовала она. – Или силки, чтобы их ловить.

– Ой, бедные пушистики! Я не хочу причинять им боль… Почему ты не хочешь, чтобы папа пошел к твоей матери и познакомился с ней? – спросила девочка с любопытством.

Димити подобрала пару шариков кроличьего помета и покатала их по ладони, не зная, что ответить.

– Да ладно, – сказала наконец Делфина. – Не хочешь, не говори. – Она встала и уперлась руками в бока. – Пошли. Поймаем рака вместо того, которого ты отпустила, и вместо тех бояк-моллюсков, которые от тебя сбежали!


Делфина на сей раз набралась храбрости и дотронулась до рака, позволив капле воды упасть с кончика пальца прямо на его черный глаз, пока рак пытался защититься, шевеля лапами и поджимая хвост. Но девочку мучила мысль, что Димити заберет его с собой: рак так забавно шевелил усиками, что она решила назвать его Лоренсом. Димити отпустила добычу обратно в ручей, а потом научила Делфину различать ядовитую болотную калужницу и съедобный водяной кресс, в изобилии растущий поблизости, – раз уж кролики так сильно проредили урожай салата. Худенькая девчушка оказалась способной ученицей, и с течением времени уроки стали проходить все дальше и дальше от «Литтлкомба», близ утесов и в рощах, причем подруги всегда ходили в обход деревни и держались подальше от «Дозора». Вскоре Делфина под руководством Мици стала приносить домой дикий укроп, белую марь, майоран, корни хрена и цветки липы в дополнение к кухонным запасам Селесты, которая ахала от восторга, поднося липовый цвет к лицу и глубоко втягивая аромат. «Ah! Tilleul!» [40]– благодарно вздыхала она и ставила чайник на огонь.

Однажды утром Димити застала Элоди застывшей на лужайке перед домом, с выражением ужаса на лице: огромный шмель с желтой пыльцой на иссиня-черных волосках жужжал вокруг ее ног. Рядом Делфина сложила руки на груди.

– Земляная пчела не причинит тебе вреда, Элоди. У нее нет жальца. Оно есть только у медоносных пчел, – успокоила Димити.

– Вот и я говорю ей то же самое, а она мне не верит, – терпеливо проговорила Делфина. – А как ты назвала это чудовище?

– Земляная пчела. Разве это неправильное название? – пожала плечами Димити.

– Ни в Лондоне, ни в Суссексе шмеля так не называют. Научи нас еще каким-нибудь дорсетским названиям.

Они увидели, как шмель наконец-то отвязался от Элоди, поднялся в воздух и скрылся из глаз. Басовитое жужжание исчезло вдали. С возгласом облегчения Элоди бросилась в объятия сестры и крепко обхватила ее руками.

– Ну вот, Элоди. Теперь ты в безопасности, – ободрила сестру Делфина, похлопывая ее по плечам.

Следующий час они с удовольствием провели с Димити, которая называла им вещи вокруг по-дорсетски, а сестры радостно прыгали и восхищались новыми смешными словами. «Кротовина»вместо «кротовой норы». «Гусель»вместо «гусеницы». «Мурашник»вместо «муравейника». «Земляное яблоко»вместо «картофеля» [41].

Как-то раз они заглянули на Южную ферму, и Димити смущенно представила Делфину жене тамошнего хозяина, миссис Брок, которая была дружелюбнее остальных местных жителей и порой давала ей лимонад или кусок хлеба, если не оказывалась слишком занята. Супругам Брок обоим перевалило за пятьдесят. У них были седые волосы и морщинистые лица. После того как эти люди прожили долгую жизнь, полную крестьянского труда, их руки стали заскорузлые и потемневшие, а ногти толстые и пятнистые, как рог какого-нибудь животного. Они имели двоих взрослых детей: дочь, которая вышла замуж и уехала, и сына по имени Кристофер, работающего на ферме вместе с отцом. Это он бил палкой крыс, и это за ним по пятам всегда бегал терьер. Высокий, молчаливый молодой человек с жесткими, как солома, рыжими волосами и мягким, но мужественным взглядом. Кристофер зашел на кухню как раз в тот момент, когда Делфина рассказывала миссис Брок о матери-марокканке и о своем знаменитом отце. Димити поражалась ее смелости, тому, как та ничего о себе не скрывала, и когда она взглянула на Кристофера, то увидела восхищение и на его лице – хотя, воможно, это было простое любопытство. Как будто он столкнулся с какой-то головоломкой, которую предстояло решить.


Часто, когда она подходила к «Литтлкомбу» или играла близ него, Димити чувствовала, что на нее смотрят. Иногда она видела далекую фигуру человека, стоящего на утесе, в то время как они с Делфиной бродили по пляжу, или тень за окном дома, если они резвились в саду. Однажды Димити была у ручья с засученными рукавами и юбкой, заткнутой за пояс, чтобы не замочить ее. На сей раз она не добывала себе еду, а просто развлекала Элоди, пытаясь ее занять, потому что Селесту мучила мигрень. Димити подняла глаза и обнаружила, что Чарльз стоит, опершись на дверной косяк, и наблюдает за ней, прищурив глаза, чтобы защитить их от солнечного света. Такой сосредоточенный, такой погруженный в собственные мысли, что даже не подал никакого знака, когда заметил, что его засекли. Димити покраснела, быстро отвела взгляд и увидела, что Делфина тоже обратила внимание на отца. Она склонила голову набок и с минуту рассматривала подругу.

– Он хочет снова тебя нарисовать. Я слышала, как он говорил об этом маме, но она сказала, что не нужно этого делать, если ты против, и что следует определенно спросить разрешения у твоей матери. Он сказал, ты истинный деревенский типаж. Я сама слышала, – проговорила она тихим голосом.

– Что это значит? – удивилась Димити.

Делфина пожала плечами:

– Не знаю. Но папа рисует только приятные вещи, так что это не может означать ничего плохого.

– Не вижу, чего в нейособенного, – пожаловалась Элоди сестре. – И совсем не понимаю, почему папа хочет ее рисовать.

– Не будь злой, Элоди. Я считаю Мици очень красивой. Мама сердилась, потому что ему нужно написать большую картину. У него заказ на портрет одного знаменитого поэта. К выходу книги его стихотворений работа должна быть закончена. Времени осталось мало, а папа вместо этого думает лишь о том, как нарисовать тебя, Димити, – сказала Делфина подруге.

Элоди надулась, а Делфина принялась водить палкой по воде взад и вперед. В разговоре наступила долгая пауза, во время которой Димити переваривала полученную информацию.

– Ты действительно считаешь меня красивой? – спросила она наконец.

– Конечно. Мне нравятся твои волосы. Они похожи на львиную гриву! – воскликнула Делфина, и Димити улыбнулась.

– Ты тоже красивая, – сказала она из вежливости.

– Когда я вырасту, то стану такой же красивой, как мама, – заявила Элоди.

– Никто не может быть такой красивой, как мама, – заметила Делфина невозмутимым тоном.

– Ну а я буду. Она мне так сама сказала.

– Ну и повезет же тебе тогда, правда, противная Элоди? – Делфина ткнула пальцами в ребра сестры. С минуту они визжали и возились, пока не упали обессиленные на поросший травой берег ручья.

Пока девочки боролись, Димити обернулась и бросила еще один быстрый взгляд в сторону дома, где все еще стоял их отец – худой, внимательный, погруженный в размышления, выпускающий изо рта облачка голубоватого дыма. Спустя какое-то время она обнаружила, что ей уже не так сильно, как прежде, не нравится, что он не отрываясь глядит на нее. Он рисует только приятные вещи.Она заметила, что встала прямее, и ощутила, что лицо больше не горит. Верно, румянец сошел. Приятнаяи красивая. Эти два слова, которыми другие никогда не пользовались, чтобы ее описать, теперь были употреблены одно за другим на протяжении всего нескольких секунд. Димити надеялась, что и то и другое соответствовало истине, а все остальные слова, которыми прежде бросались в ее адрес, являлись несправедливыми. Эта мысль, похоже, заставила кровь сильней пульсировать, заставила вдруг улыбнуться. Уж ясно не из-за того, что ноги закоченели в холодной воде ручья, а дома ждала мать с острым, как бритва, языком.

– Пожалуй, я не буду против, если он снова захочет меня нарисовать, – сказала наконец она.

Делфина ободряюще улыбнулась:

– Ты действительно не возражаешь?

– Нет. Ведь, насколько я поняла, он хороший и знаменитый художник? Ты сама мне это сказала. Так что, думаю, для меня… для меня это честь.

– Я ему скажу. Он будет счастлив.

– Деревенский типаж! Димити должна чувствовать себя униженной оттого, что он хочет ее нарисовать, – вставила Элоди. Но Делфина лишь повела глазами, так что Димити проигнорировала это замечание.


Через два дня произошло то, чего Димити больше всего опасалась. Она была на втором этаже, в своей спальне, переодеваясь к завтраку после того, как покормила свинью и кур, собрала яйца и вылила в уборную содержимое ночных горшков. Маленькое окошко в ее комнате выходило на север, и из него была видна ведущая к «Дозору» дорога. Димити собирала волосы в пучок на затылке с помощью заколок, когда увидела Чарльза Обри. На нем были облегающие темные брюки и голубая рубашка с жилетом, застегнутым на все пуговицы, чтобы уберечься от утренней прохлады. Сердце Димити заколотилось. Она прильнула лицом к стеклу и вытянула шею для того, чтобы увидеть, как он подходит к двери. Интересно, во что одета Валентина? Девушка лихорадочно пыталась это вспомнить, в то же время надеясь, что на матери уже нет зеленого халата, того самого, просвечивающего, который то и дело откровенно распахивался и обнажал темные закоулки ее тела. Димити принялась раздумывать о том, не следует ли ей сбежать вниз, первой добраться до двери и под каким-нибудь предлогом отослать мистера Обри восвояси. Кухонный стол был усеян мертвыми лягушками. Она мысленно представила их себе и в ужасе закрыла глаза. Мертвые лягушки с мягкими вспоротыми животами и миска с их внутренностями. Их тела отодвинуты в сторону, незрячие глаза покрыты пленками, перепончатые лапки обвисли. Валентина получила заказ на два оберега: для спасения от порчи и для охраны новорожденного. Розовато-серые внутренности предстояло переложить в стеклянные баночки и запечатать воском. Сверху их следовало обвить веточками розмарина, словно они могли скрыть спрятанные внутри останки умерщвленных созданий.

Слишком поздно. Димити услышала, как гость постучался в дверь, а также то, как мать почти сразу подошла, чтобы ее открыть, а затем сквозь перекрытие донеслись приглушенные голоса. Его голос, гулкий и мягкий, словно гудение ветра, и голос Валентины, тихий и жесткий, звучавший вызывающе, будто она против чего-то возражала. Димити медленно двинулась к двери своей спальни и как можно тише приоткрыла ее – как раз вовремя, чтобы услышать, как захлопнулась входная дверь и раздались шаги двух человек, идущих в гостиную. Потом дверь гостиной закрылась, и Димити никак не могла разобрать, о чем они там говорят. В коттедже «Дозор» стены были толстые, каменные, за многие века они впитали в себя уйму слов и не желали с ними расставаться. Минут через пять или немного больше она услышала, как отец Делфины уходит. Она ждала так долго, как смогла себя заставить, а потом спустилась вниз, вся трепеща.

Валентина сидела за кухонным столом. Одной рукой она держала зажженную сигарету, а другой – собирала разрозненные фрагменты внутренностей и бросала их в миску.

– Итак, – сказала она жестко. – Вот куда ты сбегала, вместо того чтобы мне помогать. Якшалась с этими чистенькими приезжими.

Димити знала, что оправдываться не стоит. Это еще сильней разозлило бы Валентину, привело бы ее в бешенство. Провинившаяся осторожно вытащила из-под стола табурет и опустилась на него. На Валентине она увидела тот самый зеленый халат. Правда, поверх него был повязан старый передник – измазанный кровью, весь в пятнах. Грязный, но хоть не просвечивающий. Ее нечесаные волосы были перехвачены сзади куском бечевки, а на веках виднелись размазанные зеленые тени, оставшиеся с вечера.

– А я-то думала, тебя вечно нет дома потому, что ты ходишь добывать для нас всякие полезные припасы. И удивлялась, почему это занимает у тебя так много времени. Теперь я все поняла! – Последние слова она рявкнула изо всей мочи.

– Я ходила, мама! Клянусь! Просто Делфина мне помогала. Она учится распознавать растения и помогает мне… Это дочь мистера Обри…

– О, теперь я все знаю и о ней, и обо всей ее семье тоже. Ее отец все мне рассказал, хоть я и не тянула его за язык. Заглянул в каждый угол, все вынюхивал, словно кошка. Пришлось закрыть дверь гостиной, потому что больше невозможно было глядеть, как он шныряет повсюду глазами! Он не имел никакого права приходить сюда, а ты не имела никакого права его сюда приглашать.

– Я не приглашала, мама. Клянусь, я этого не делала!

– О, ты готова поклясться в чем угодно, да? Теперь я это вижу. Теперь я уже никогда не буду уверена, говоришь ты мне правду или нет… Заткнись! – гаркнула Валентина, когда Димити попыталась что-то возразить.

С минуту они сидели молча. Димити смотрела на свои руки и слушала, как кровь пульсирует в ушах, а Валентина долго и зло затягивалась сигаретой. Затем мать, словно змея, рванулась вперед, схватила дочь за запястье и прижала ее руку к столу, повернув ладонью вверх. Зажженная сигарета оказалась в дюйме от кожи.

– Нет, мама! Не делай этого! Я не виновата, клянусь! – закричала Димити. – Пожалуйста, не нужно!

– О чем еще ты мне не рассказала? Чем ты с ними там занималась? – спросила Валентина, подозрительно прищурив глаза. Ее груди колыхались под фартуком, в то время как Димити боролась, пытаясь выдернуть руку. Но мать держала железной хваткой. – Перестань вырываться, а то я отрежу тебе твою чертову руку! – рявкнула Валентина.

Димити перестала извиваться, ее тело обмякло от страха и сердце ушло в пятки. Пот выступил на лбу, холодный и липкий. Валентина яростно вдавила зажженную сигарету в ладонь дочери. Сразу же начал образовываться волдырь, белый пузырек в центре красного пятна. Однако Димити даже не вздрогнула, слишком напуганная для того, чтобы шевельнуться, хотя боль казалась ей невыносимой. Слезы застилали глаза, и ей пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем она смогла заговорить.

– Все было так, как я сказала, мама, – произнесла она в отчаянии. – Я играла с их девочкой, учила ее находить полезные травы. Это… все.

С минуту Валентина еще смотрела на нее, а потом отпустила.

– Играла? Ты больше не ребенок, Мици. Время игр прошло… Ну ладно, – сказала она, затягиваясь новой сигаретой. – В конце концов, твои фокусы могут обернуться некоторой пользой. Он хочет тебя рисовать. Считает, будто он художник. Так вот, я ему сказала, что ему придется платить за эту привилегию. – Эта мысль, казалось, подняла ей настроение, так что через некоторое время мать встала и потянулась всем телом. Затем пошла прочь, к лестнице, по пути взъерошив волосы Димити. – Закончишь эти обереги, пока я отдыхаю, – проговорила она.

Лишь когда мать вышла из кухни, Димити осмелилась сдуть пепел с руки. От пережитого она едва могла дышать. Димити поднесла обожженную руку к свету и увидела, как заблестела поверхность волдыря. Бедняжка терпела, боясь потревожить мать своим плачем. Потом она встала и пошла искать бальзам из колдовского ореха [42], чтобы смазать ожог.


– Так как же отреагировала ваша мать, когда Обри пришел, чтобы спросить, нельзя ли вас нарисовать? Думаю, не все дали бы на это разрешение, учитывая, что вам, кажется, было всего… лет четырнадцать, да? – говорил молодой человек, сидящий напротив нее. Ах, сколько у него вопросов. Он сидел, наклонившись вперед и засунув пальцы между колен, что ее раздражало. Слишком ретивый. Но лицо у него доброе, все время доброе.

Левая рука зачесалась, и она стала поглаживать большим пальцем дряблую плоть, пока не нащупала выпуклый шрам. Небольшой гладкий выступ зарубцевавшейся ткани точно такого же размера и такой же формы, какие имел волдырь, на месте которого он остался. Димити все время ненамеренно срывала образовавшийся струп и постоянно теряла пластыри, которые на него накладывала Делфина. «Я жарила печень, и раскаленный жир брызнул на руку». Под струпом рана была глубокой и болезненной. В комнате стояла тишина, и внезапно Димити почувствовала, что не один только молодой человек слушает ее, ожидая ответа.

– О, – начала она и остановилась, вынужденная сделать паузу, чтобы прочистить горло. – Мать, конечно, обрадовалась. Она была достаточно культурная женщина, моя мать. И свободных взглядов. Не придавала значения гулявшим по деревне сплетням о Чарльзе и о его семье. Она была счастлива, что такой знаменитый художник хочет нарисовать ее дочь.

– Понятно. Судя по тому, что вы говорите, ваша мать не имела предрассудков…

– Знаете, когда вы сами являетесь кем-то вроде изгоя, вас неизбежно влечет к тем, кто тоже находится в подобном положении. Вот как обстояли дела.

– Да, я понимаю. А скажите, Чарльз никогда не давал вам рисунки? Ваши или какие-нибудь другие? В качестве подарка или, скажем так, благодарности за то, что вы ему позировали?

– Позировала? О нет, я едва ли ему позировала. Ему такое не требовалось. Во всяком случае, как правило. Обычно Обри просто наблюдал и ждал, а когда у него в голове все складывалось, он начинал работать. Иногда я даже не обращала на это внимания. А иногда обращала. Порой он просил меня замереть: «Мици, не двигайся. Стой в точности так, как стоишь».


Однажды это произошло, когда она потягивалась, поднявшись на ноги для того, чтобы посмотреть на закат. Перед этим ей пришлось несколько часов лущить горох. Димити думала о том, что пора идти домой, и о том, как ей этого не хочется. После «Литтлкомба» с его обитателями, атмосферой смеха и приятными запахами коттедж «Дозор» казался темным, сырым и неприветливым. Ее дом. Не двигайся, Мици. Так она и простояла более получаса с поднятыми над головой перекрещенными руками. Кровь отлила от них, так что сперва они задрожали, потом онемели, а под конец стали как каменные, точно чужие. Но Димити не шевельнула ни одним мускулом, пока карандаш Чарльза не затих. Это всегда означало конец – какое-то время его рука еще двигалась, делая размашистые жесты над листом бумаги, но карандаш ее больше не касался. Просто двигался, будто всматриваясь в нарисованное, словно проверяя. Наконец его рука останавливалась тоже, он хмурился, и это означало, что работа закончена. Каждый раз, когда это происходило, Димити испытывала внутри себя некое холодное ощущение, словно куда-то падала, – это было ощущение конца чего-то удивительного, смешанного с желанием, чтобы все повторилось. Тогда она не подозревала, чту должно произойти. Не видела сгущающейся темноты. Не была готова к жестокостям, которые ее поджидали.


4

Зак сидел перед ноутбуком, обложившись своими записями, бумагами и каталогами. Он только сейчас, почти сутки спустя, вдруг понял, как искусно обошла Димити Хэтчер его вопрос о том, не дарил ли ей Обри свои рисунки. Его заинтриговала ее реакция на портрет Денниса, который он ей показал: она тогда покраснела и, казалось, не захотела его разглядывать. Зак открыл два журнала, а также недавний каталог аукционного дома «Кристи» на страницах с портретами Денниса и положил рядом. Он сидел в пабе «Фонарь контрабандиста» за потемневшим липким столом в укромном месте. За обедом Зак выпил две пинты горького пива, и это было ошибкой. В голове появилось такое чувство, будто ее напекло и мысли еле ворочались. Солнце за пыльным оконным стеклом напоминало золотое пятно. Он надеялся, что алкоголь прочистит ему мозги, позволит в несколько прыжков преодолеть трясину разрозненных записей и выработать новый план, блестящий по своей ясности. Вместо этого мысли все время возвращались к отцу и деду, к тому разъединяющему их молчанию, которое иногда раздавалось вширь – до такой степени, что заполняло всю комнату, весь дом. При этом оно становилось таким тяжелым и осязаемым, что Зак начинал беспокойно вертеться на стуле, пока наконец мальчика не отправляли в его комнату или в сад. Он вспоминал, как дед постоянно все осуждал и выискивал во всем какие-то недостатки. Зак не мог забыть, каким удрученным выглядел отец при каждой такой критической реплике. Небрежно выполненный автомехаником ремонт машины. Неправильное разливание вина. Замечание, принесенное из школы Заком. Мальчик не мог сосчитать, сколько раз заставал маму в такие минуты пристально смотрящей на отца осуждающим взглядом: «Почему ты наконец не покончишь со всем этим?»Тогда отец начинал чувствовать себя еще более неуютно, а потому нервничал и суетился.

– Пит прислал меня к вам, потому что ваше кислое лицо отпугивает посетителей. – Ханна Брок стояла у стола с беспечным выражением лица и держала в руке кружку пива.

Зак удивленно выпрямился и на мгновение потерял дар речи. Ханна глотнула пива и показала на груды бумаг и папок, лежащие вокруг него:

– Что это? Ваша книга?

Она постучала пальцами по лежащему сверху каталогу, и Зак обратил внимание на жирные полосы грязи у нее под ногтями.

– Может, когда-нибудь и станет ею. Если я только не свихну на этом себе мозги.

– Не возражаете, если я присяду?

– Конечно нет.

– О Чарльзе Обри уже написано множество книг. Вы в курсе? Может, просто переписать одну из них? – Ханна улыбнулась, и ее улыбка показалась ему похожей на волчий оскал.

– О, этим я уже занимался. Когда много лет назад я взялся за эту затею, то прочитал сперва все написанные о нем книги, потом его письма, затем посетил все места, связанные с его жизнью. Где он родился, вырос, учился, жил, работал и так далее и тому подобное. И после того, как я все это проделал, я понял, что моя книга… моя книга, которая должна была стать совершенно новой, незаменимой и провиденциальной…

– В точности похожа на все остальные книги?

– Вот именно.

– Тогда зачем вы приехали сюда, чтобы ее закончить? – спросила она.

– Мне показалось, что данное место подходит для этого как нельзя лучше, – ответил Зак и с любопытством посмотрел на нее. – Для человека, который еще недавно не захотел мне уделить хотя бы немного времени, вы что-то вдруг слишком заинтересовались моей работой.

Ханна улыбнулась и снова отпила из кружки, наполовину полной.

– Ну, я решила, что вы, может быть, плохи не до конца. Димити хорошо разбирается в таких вещах, а вам все-таки удалось ее разговорить. Возможно, я была чересчур…

– Враждебной и грубой? – улыбнулся он.

– Подозрительной. Но, знаете ли, многие появляются здесь лишь для того, чтобы вскоре уехать. Отпускники, владельцы домов, которые приезжают на лето или на уик-энд. Маньяки, одержимые навязчивой идеей под названием «Обри». – Она бросила взгляд на Зака. – Все это непросто для людей, которые здесь живут. Вы тратите время и силы на то, чтобы познакомиться с новичками, радушно принять их, а они вдруг берут да и уезжают. Через какое-то время вам становится на них наплевать.

– Димити рассказала мне, что здесь жило несколько поколений вашей семьи.

– Это правда. Мой прадед купил эту ферму на рубеже прошлого века, – подтвердила Ханна. – А что еще она вам про меня рассказала?

Зак поколебался, прежде чем ответить.

– Она сказала, что… некоторое время назад вы потеряли мужа. – Он поднял на нее глаза, но ее лицо оставалось спокойным, невозмутимым. – И еще, что вы трудитесь не покладая рук, чтобы ферма держалась на плаву.

– Что ж, это верно. Одному Богу известно, сколько приходится работать.

– Но не сегодня? – снова улыбнулся он, когда она опорожнила свою кружку.

– Порой выдаются дни, когда овцы безмятежно щиплют траву, а вы вдруг понимаете, что список одних только самых неотложных дел неимоверно длинен, закрома полны паутины, а единственное, что вы можете сделать, – это напиться в обеденное время. – Ханна встала и кивнула в сторону его пинтовой кружки, пустой от силы на треть. – Еще по одной?

Пока она ходила к стойке, Зак снова рассматривал рисунки и удивлялся тому, насколько иначе стала к нему относиться Ханна. Возможно, причина была именно такой, как она объяснила, – он на это надеялся… Портреты Денниса. Три юноши, все похожи, все приятной наружности, все с выражением доброты и невинности на почти детском лице, как будто художник хотел доказать, что изобразил человека, которому никогда в жизни не приходила в голову ни одна низкая мысль. Он никогда ни над кем не издевался, никогда не пользовался чьей-либо слабостью. Никогда не вел себя эгоистично и не обманывал, побуждаемый похотью, или завистью, или жаждой наживы. Но Зак никак не мог отделаться от мысли, что с молодым человеком все же что-то не так. В деталях каждое лицо было неуловимо другим, либо в физическом плане, либо эмоционально. Словно это были три разных человека, а не один и тот же. Либо три разных юноши, нарисованных Обри и названных одним именем Деннис, либо один и тот же юноша, нарисованный трижды, но не Обри, а кем-то другим. Ни один из этих вариантов не имел смысла. Зак смущено провел рукой по волосам и подумал, не сходит ли он с ума. Ни у кого другого не могло возникнуть сомнений в их подлинности.

Зак еще раз прочел информацию, указанную на обложке брошюры, выпущенной аукционом «Кристи». Продажа должна состояться через восемь дней, демонстрация прошла два дня назад. Он знал специалиста в области изобразительного искусства, работающего в «Кристи», его звали Пол Гиббонс, и Зак учился вместе с ним в Голдсмитском колледже. Еще один художник, который распрощался с попытками зарабатывать себе на жизнь, продавая свои работы, и решил, что больше преуспеет, продавая картины других людей. Зак уже пытался с помощью Пола раскрыть инкогнито продавца последних рисунков Обри, но его приятель недвусмысленно объяснил, что главным условием продажи являлась строгая конфиденциальность. Теперь он послал Полу по электронной почте срочное письмо, спрашивая, нельзя ли как-нибудь связаться с кем-то из новых обладателей портретов Денниса. Зак хорошо понимал: эта ставка рискованная, но имелся небольшой шанс, что, когда он увидит саму работу, а не фотографию, кое-что сможет проясниться.

– Пейте, – велела Ханна после того, как снова села за столик и поставила перед Заком еще одну кружку пива, несмотря на то что он запротестовал против попытки его угостить. Затем, взглянув на каталог, она спросила: – Кто это?

– В этом-то и есть главная загадка, – объявил Зак и сделал несколько больших глотков из своей кружки. Внезапно идея напиться в середине дня с этой непростой, яркой женщиной, от которой пахнет овцами, но которая купается в красном бикини, показалась ему не хуже любой другой. – Это Деннис. Нет ни фамилии, ни упоминаний о нем в письмах Обри, ни соответствующих ссылок в монографиях.

– А это важно?

– Еще как. Обри был человеком с фантазиями. Если ему в голову приходила мысль, она овладевала им целиком. Когда он влюблялся во что-то или в кого-то – в место, в человека или в идею, – то писал маслом или рисовал предмет своей страсти многократно, пока не получал все, что мог, не исчерпывал свой творческий потенциал. А потом Обри…

– Выбрасывал их на свалку?

– Двигался дальше. В художественном отношении. И во время подобных «погружений» он писал о них в своей корреспонденции, а иногда и в своей рабочей тетради. В письмах друзьям, или другим художникам, или своему агенту. А вот что Обри написал в одном из них о Димити – я ей должен обязательно показать. Думаю, ей понравится. Вот, послушайте. – С минуту он рылся в записях, пока не нашел листок, который искал, помеченный розовым бумажным ярлычком. – Это письмо послано одному из его постоянных клиентов, сэру Генри Идесу. «Здесь, в Дорсете, я встретил поистине чудесное дитя. Девочка, похоже, выросла полудикаркой и никогда за всю свою небольшую жизнь не покидала родной деревни. Она знает только эту деревню да побережье на пять миль в ту и в другую сторону от коттеджа, где выросла. Редкая птичка, во всех смыслах нетронутая, и излучает невинность, словно свет. Это действительно самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел. Она привлекает взгляд, как чудесный пейзаж или как солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи. Прилагаю карандашный набросок. Я планирую большое полотно с этой девочкой, воплощающей в себе саму сущность природы или весь английский народ».

Зак оторвал глаза от бумаги, поднял их на Ханну и увидел, как она подняла бровь.

– Не думаю, что стоит показывать это письмо Димити.

– Почему нет?

– Оно ее огорчит. У нее есть свои собственные воспоминания и… представления о том, что произошло между ней и Чарльзом. Пожалуй, ей не понравится, что он описывает ее так беспристрастно.

– Но… здесь говорится, что она самое прекрасное существо, которое ему когда-либо доводилось видеть.

– Но это не то же самое, что быть влюбленным в нее, правда?

– Вы думаете, он не был в нее влюблен?

– Понятия не имею. Откуда мне знать? Может, и был. Я просто говорю, что в данном письме он пишет совсем о другом, разве не так? Лично я бы его ей не показывала, но дело ваше, – проговорила она.

– На мой взгляд, оно является проявлением любви. Хотя, возможно, любви совсем другого рода… Димити разожгла… его творческий пыл. На какое-то время стала его музой. На довольно долгое время. Но этот Деннис… Обри никогда о нем не упоминал. И когда я показал Димити один из его портретов, она сказала, что никогда прежде не видела этого юношу и не знает, кто он такой. Я решил, что это… очень странно.

– Но вы же знаете, что Обри бывал здесь только два или три месяца в году. Этого молодого человека он мог встретить в остальные десять месяцев где-нибудь… в общем, не здесь.

Она замолчала, а Зак покачал головой:

– Посмотрите на даты. Июль тридцать седьмого, потом февраль и август тридцать девятого. Известно, что Обри в июле тридцать седьмого находился здесь, в феврале тридцать девятого – в Лондоне, а в августе тридцать девятого был здесь, а потом в Марокко. Получается, этот Деннис ездил вместе с ним? Из Лондона в Блэкноул или наоборот? Ясно, что, если Обри так коротко был с ним знаком, что брал его с собой на отдых, этот юноша где-то должен быть упомянут. Вы согласны? Но это не единственная странность. Все три рисунка происходят из анонимной коллекции в Дорсете. Все представлены на аукцион одним и тем же продавцом. Но я не думаю… я не думаю, что они созданы Чарльзом Обри. С ними что-то не так.

Он пододвинул иллюстрации к Ханне, но та едва взглянула на них. Между ее бровями появилась небольшая морщинка.

– Это действительно имеет значение? – спросила она.

– Имеет ли это значение? – повторил Зак более громким голосом, чем собирался, и понял, что пьян. – Разумеется, имеет, – сказал он уже тише. – Неужели Димити его не знает? Как может она не знать, кто такой этот Деннис, если его портреты были нарисованы в Блэкноуле? Она говорит, что проводила с Обри и его семьей столько времени, сколько могла…

– Но это не означает, что Димити была с ними все время или что ей было известно все, что он делает. Она ведь была еще очень молода, не забывайте.

– Да, но…

– И если вы думаете, что Чарльз Обри не рисовал эти портреты, то кто, по-вашему, мог это сделать? Вы считаете, что они подделка? – спросила она небрежно.

– Вполне вероятно. Хотя, с другой стороны… типичная штриховка, характерная прорисовка… – Он замолчал в замешательстве.

Ханна, похоже, основательно задумалась и на какой-то миг забарабанила ногтями по странице одного из журналов. Быстрое непродолжительное стаккато, длившееся не больше секунды и выдававшее скрытое волнение. Затем она взяла себя в руки и, когда Зак продолжил говорить, сжала пальцы в не слишком крепкий кулак.

– Я думаю, – сказал он, все еще погруженный в раздумья, – я думаю, что эти рисунки хранились здесь, в Блэкноуле, до того, как были проданы. Мне кажется, их может быть больше.

– Это далеко идущие выводы. Вы ведь, насколько я поняла, имеете в виду Димити? Вы полагаете, Мици Хэтчер является достаточно опытной художницей, чтобы подделать работы Обри настолько искусно, что они могут сойти за подлинные?

– Ну, должно быть, все обстояло не так. Обри, верно, передал ей свои рисунки… или она взяла их сама. Это может объяснить, почему Димити не хочет рассказывать кое о чем…

– Да пулно вам, Зак. Мици? Маленькая старая Мици с ее благородным горбом? Неужели ее существование напоминает вам жизнь человека, у которого в тайнике хранятся бесценные произведения искусства?

– Нет, конечно нет. Но если ей действительно понадобились деньги, она могла начать их потихоньку продавать… конечно, с неохотой. Ей хотелось бы хранить все связанное с ним у себя.

– И по-вашему, она просто отщипывает кусочки от своей коллекции, время от времени возит их в Лондон и получает там тысячи фунтов стерлингов?

– Что ж… – продолжал спорить Зак. – Когда вы так говорите, это звучит не слишком вероятно. Но Димити могла позвонить по телефону в аукционный дом и попросить направить к ней курьера, который забрал бы рисунки. В общем, что-нибудь в этом роде.

– Это звучит не слишком вероятно, потому что это совершенно невозможно. У нее даже нет телефона, Зак. Знаете, здесь поблизости есть множество богатых домов. И существует гораздо больше шансов, что коллекция произведений искусства, подобная той, о которой вы говорите, находится в одном из них. Что заставило вас предположить, что работы Обри хранятся в Блэкноуле?

– Это… это было чем-то вроде догадки.

– Или, возможно, попытки выдать желаемое за действительное?

– Вероятно, так, – проговорил Зак, сдаваясь.

– Хотите знать, что я обо всем этом думаю? – спросила Ханна.

– Что?

– Я думаю, что сейчас нужно перестать все это обсасывать, потому что настала пора выпить еще по одной кружке самого лучшего пива, которое только водится в «Фонаре контрабандиста». – Она подняла кружку в приветственном жесте, а потом выпила остатки ее содержимого. Зак смущенно улыбнулся.

– Между прочим, что изображено на вывеске этого паба? – спросил он.

Ханна повернулась в своем кресле и указала на ржавый металлический предмет на высокой полке, среди зеленых стеклянных поплавков и старых рыболовных сетей. Зак узнал в нем ту нелепую лейку, которая была нарисована на вывеске паба.

– А это такой фонарь в металлическом корпусе с отходящим в сторону носиком, объяснила она. – Внутри, в основном корпусе, находится небольшая масляная лампа, и ее свет виден только тому, на кого направлен носик. Через него идет луч, достаточно сильный, чтобы подать нужный сигнал и указать судну, где находится берег…

– Понятно. Нечто напоминающее лазер, только в стиле восемнадцатого века.

– Именно. А теперь расскажите мне, что творится за пределами Блэкноула. Я нечасто покидаю здешние места, – сказала Ханна с улыбкой.

Какое-то время они разговаривали о галерее и об Элис, а потом слегка коснулись темы об их супругах, хотя Ханна не слишком была расположена говорить о муже, и вся информация о нем ограничилась тем, что она назвала имя – Тоби. Произнеся его, Ханна замолчала, будто одно это слово способно было лишить ее дара речи. Зак хотел поинтересоваться, нашли тело мужа или он так и пропал в море, как многие до него. Но тут ему пришла в голову неожиданная мысль, заставившая его похолодеть. Зак подумал, что когда Ханна плавала, то искала Тоби. Ведь она постоянно ныряла, снова и снова, проводя под водой не меньше времени, чем на поверхности. Он чувствовал, что у нее достаточно решительности и силы, чтобы спустя годы не прекращать поисков утонувшего.

– Вы купаетесь зимой? Я имею в виду в море? – спросил Зак.

– Вопрос, логически не связанный с темой разговора. Но отвечаю: да, купаюсь в море круглый год. Это полезно, вычищает из организма весь мусор, – проговорила Ханна, посмотрев на него с любопытством. – Однако на тот случай, если вы решили вообразить, как я это делаю, примите к сведению, что в зимние месяцы я надеваю гидрокостюм, – добавила она насмешливым тоном.

– Нет-нет, я не воображаю… Хотя гидрокостюм – это хорошая идея. Иначе наверняка можно замерзнуть.

– Холодно бывает так, что ваши яички спрятались бы внутри вас, – посетовала она, а затем усмехнулась: – К счастью, мне об этом тревожиться не надо.

Они сопроводили эти слова пьяным смехом.

– Ханна, вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то еще бывал в доме у Димити? Я слышал странные звуки, доносившиеся с верхнего этажа, – сказал Зак.

Его собеседница сразу же прекратила смеяться, словно наткнулась на кирпичную стену. На мгновение она уставилась в свою кружку, а Зак принялся мысленно перебирать недавно сказанные им слова, пытаясь понять, что не так.

– Нет-нет. Насколько мне известно, никто к ней не заглядывает, – проговорила Ханна. Повисла неловкая пауза, после которой она встала, слегка покачнувшись. – Собственно, мне пора идти. Дела на ферме, знаете ли.

– Что вы сможете сделать после того, как выпили столько пива? Оставайтесь… В конце концов, мы не обязаны разговаривать о… – Но Ханна повернулась, чтобы уйти, и ему пришлось замолчать.

Она оглянулась, и он увидел, как ее лицо стало серьезным и непреклонным. Острый взгляд ее глаз был вовсе не пьяным, и Зак почувствовал себя дураком.

– Зайдите на ферму как-нибудь, если хотите. Покажу вам окрестности. Если они вас, конечно, интересуют. – Она пожала плечами и покинула собеседника.

Зак посмотрел на стул, на котором только что сидела Ханна, и, к своему удивлению, внезапно ощутил, что ему не хватает ее. Пришел Пит, чтобы забрать кружки.

– У вас нездоровый вид, – покачал он головой скептически. – Только неразумный человек может попытаться перепить Ханну Брок. Что вы ей такого сказали, что заставило ее вылететь отсюда пулей? Обычно, начав с двух пинт, она остается здесь до закрытия.

– Не знаю. Действительно не знаю, – произнес Зак озадаченно.


Ночью что-то сжало горло Димити мертвой хваткой, и на этот раз виновата была не Валентина. Димити снился отъезд Чарльза Обри и его семьи в конце первого лета, проведенного ими в Блэкноуле. Она знала от Делфины, что им вскоре предстоит уехать, но Димити все равно оказалась к этому не готова. Она пребывала в грезах о том, как после церковной службы пойдет с ними на большое гулянье, устраиваемое на деревенском лугу по случаю праздника урожая [43]. Оркестр, праздничные украшения, песни и игры. Яблочные пироги с божественным ароматом. Уилф Кулсон в прошлом году принес ей такой за шатер – туда, где она пряталась, овеваемая пьянящим, волнующим запахом холста – единственным за весь год запахом чего-то иного, праздничного. Димити всегда мечтала пройтись с кем-нибудь по лугу во время гулянья, как это делали все жители деревни. Купить гирлянду из хмеля [44]и поиграть во все игры – в кегли, в «попади по крысе» [45], в «сбей кокос» [46], – вместо того чтобы смотреть из укромного места, как это делают другие. Валентина никогда не ходила на праздник урожая. Не хотела. Только поджимала губы, презрительно отвергая подобную идею: «Мне вовсе ни к чему смотреть, как эти люди катаются на своих чертовых каруселях, будто все они такие добрые и справедливые». Каждый год она заставляла Димити ходить среди толпы с лотком, висящим на шее, и продавать всякие букетики, амулеты и всевозможные целебные зелья. Например, фирменное средство Валентины: изготовленный по цыганскому рецепту знаменитый «бальзам красоты», гарантирующий защиту от любых признаков старения. Липкая смесь сала и холодных сливок, ароматизированная цветами бузины, в которую была добавлена настойка корней кровавого щавеля, обладающего живительными свойствами. Или ее «цыганский бальзам», чародейское зелье, сваренное из жира, добытого из свиных почек, перемешанного с обрезками конских копыт и корой бузины. Он славился тем, что излечивал кожные раздражения, нарывы и синяки. Все деревенские дети следовали за ней по пятам, обзывали и бросали в нее кусками навоза, прекрасно зная, что она не может погнаться за ними и дать сдачи, во всяком случае, пока у нее на шее висит тяжелый лоток. Но семейство Обри не боялось жителей Блэкноула, которые шепотом передавали друг другу, что Селеста – любовница Чарльза, а вовсе не жена. И несмотря на то что местные немного задирали носы и исподволь пытались показать, что этого не одобряют, люди по-прежнему принимали их и обращались с ними вежливо. А что им еще оставалось? Чарльз был очень обаятелен, а Селеста необычайно красива. Так что их дочери, благополучные и счастливые, даже не замечали, как жена хозяина паба презрительно поджимала губы, когда их встречала.

Димити общипывала двух голубей, когда ей сообщили новость, которую она так страшилась услышать. Она щепоть за щепотью медленно вытаскивала перья, чтобы не закончить работу раньше, чем Чарльз успеет сделать рисунок. Маленькая натурщица сидела лицом к нему на траве, скрестив ноги по-турецки и положив пару мертвых голубей себе в подол. Она подвязала волосы назад, но знала, что в них все равно застряли маленькие перышки. А одно висело над самыми бровями Димити. Малюсенькая серая пушинка, подрагивающая в неподвижном воздухе. Когда Димити поднимала глаза, чтобы посмотреть на нее, то украдкой смотрела и на Чарльза. Его взгляд был такой пристальный, что сперва Димити стало страшно. Обри показался ей настолько суровым, что она уже ждала от него нагоняя. Но постепенно она поняла, что он даже не замечает ее взгляда. И Димити позволила себе изучать его лицо, которое ее завораживало. Вот над переносицей залегла глубокая складка. А когда солнце стало клониться к западу, от носа на щеку легла темная острая тень. Щека под скулой была слегка впалой и круто шла к подбородку, длинному и угловатому. Разглядывая лицо таким образом, она рассмотрела его в мельчайших деталях, изучив даже лучше, чем знала свои собственные черты, и лучше, чем черты Делфины или Валентины. Ей едва ли доводилось рассматривать кого-либо так пристально в течение столь долгого времени.

В тот день Димити впала в своего рода транс. Солнце как будто кралось по небу, медленно, пока наконец не оказалось сбоку от них – тогда оно осветило правый глаз Чарльза, и радужная оболочка вспыхнула ярким огнем коричневатых и золотистых оттенков. Как драгоценность. Море позади него казалось серебристым размытым пятном. Дерн под ней был мягким и пружинистым, небо представляло собой огромный темно-синий купол, усеянный белыми чайками, как лужайка ромашками. Пальцы Димити замерли, перестав ощипывать голубя, потому что она не желала, чтобы мир продолжал изменяться, а время текло дальше: ей хотелось, чтобы нынешнее мгновение длилось вечно. Мгновение теплого и безветренного вечера, когда топазовые глаза Чарльза устремлены на нее, Делфина вскапывает свою маленькую грядку, а Селеста готовит вместе с Элоди какое-то блюдо, едва уловимый аромат которого плавно распространяется вокруг. Что-то пряное и изысканное, чем с ней захотят поделиться, пригласив за стол.

Но ее так и не пригласили, а вместо этого дали с собой кусок пирога и два шиллинга для Валентины – плата от Чарльза. Когда Селеста вышла из дома с пакетом из грубой оберточной бумаги, на ней было надето одно из ее длинных платьев, бледно-кремового цвета, с длинными свободными рукавами и плетеным пояском на талии. Она улыбнулась Димити широкой, милой улыбкой, но затем все испортила:

– А теперь тебе пора домой, Мици. – Она обошла сзади Чарльза, погладила его по плечу рукой и оставила ее там лежать.

Димити моргнула.

– Значит… значит, я не останусь на ужин? – спросила она.

Чарльз поднял руку и потер глаза, словно тоже пробуждаясь от сна. Ах, каким замечательным он был, с грустью подумала Димити. Каким прекрасным.

– Знаешь, завтра мы уезжаем в Лондон, так что, мне думается, сегодня нам лучше устроить ужин лишь для членов семьи, только для нас четверых. Ведь это наш последний вечер. – Улыбка Селесты погасла, когда та заметила на лице Димити огорчение.

– Вы уезжаете… завтра? – проговорила девочка. Лишь для членов семьи. – Но я не хочу, чтобы вы уезжали, – заявила она.

Слова прозвучали громче и суровее, чем хотелось Димити. Она сделала вдох, такой глубокий, что стало больно в груди.

– Нам пора. Скоро девочкам нужно идти в школу. Делфина! Подойди и попрощайся с Мици! – крикнула Селеста старшей дочери, которая выпрямилась, вытерла ладони о брюки и приблизилась к ним.

Димити неуклюже поднялась на ноги. Казалось, это далось ей с трудом. Дыхание участилось. Впервые за много недель бедняжка подумала, что не знает, как себя с ними вести. Она не могла поднять взгляд, принялась рассматривать траву, которая была усыпана кроличьими катышками.

– Можно Димити останется на ужин? Ведь, в конце концов, это наш последний вечер, – сказала Делфина, искоса взглянув на мать.

– Боюсь, что нельзя. Именно потому, что это последний вечер. А теперь попрощайся.

Чарльз протянул Димити монеты, и костяшки его пальцев при этом слегка коснулись ее плеча.

– Спасибо, Мици, – сказал он с мягкой улыбкой.

Селеста сунула пакет с пирогом ей в руки. Димити ощутила через бумагу его тепло и почувствовала, как ей захотелось бросить им в свою благодетельницу. Кинуть монеты обратно Чарльзу, обругать Делфину. Что-то разгоралось внутри нее, набирало силу. Димити не понимала, что происходит, она была сама не своя, а потому, хотя Делфина все еще что-то ей говорила, она повернулась и убежала.

Димити вернулась домой поздно. Она сидела в густых кустах живой изгороди, окаймляющей дорогу, ведущую в «Дозор», слушала, как постепенно затихает звонкая песня, высвистываемая дроздами, и наблюдала, как солнце садится за зыбкий горизонт, словно хоронит само себя. Чья-то невидимая рука сжалась вокруг ее горла, и у нее подвело живот, словно там лежал камень. Это был камень страха, возникшего при мысли о том, что она завтра проснется и поймет, что их больше нет. Димити даже не спросила, вернутся ли они на следующий год. Не решилась, боясь услышать отрицательный ответ. Знать, что они здесь, наслаждаться их обществом, даже обществом вздорной Элоди, – все это делало ее жизнь более сносной. Она долго плакала, чувствуя себя брошенной, потому что ее нынешнее состояние напоминало о том, как над ней смеялись в школе, как в нее кидались камнями, как ждала она в темноте, опасаясь, что ее кто-нибудь заметит. Но теперь дела обстояли гораздо хуже. Наконец Димити поднялась на ноги и пошла к дому. У нее были пирог и ощипанные голуби, чтобы умилостивить Валентину, не говоря уже о деньгах, а потому она получила лишь самый дежурный нагоняй. А затем Валентина даже взяла ее за плечи – так, что пальцы впились в тело, – и окинула взглядом сощуренных глаз.

– У тебя перья в волосах, слышишь, ты, маленькая пичужка, – проговорила она и потрепала Димити по щеке, что было очень похоже на проявление материнской любви.

Однако от этого Димити почувствовала себя еще более несчастной, и, когда пошла искать гребень, в ее глазах стояли слезы, такие же горячие и застилающие взор, как прежде.


На следующее утро Зак проснулся с мыслью о Ханне. Он вспомнил ее живое, выразительное лицо и то, как оно «захлопнулось», когда он спросил о шуме на верхнем этаже в доме Димити. Он выпил одну за другой две чашки кофе и решил воспользоваться обещанием Ханны устроить ему экскурсию по ферме. По наитию, уже выходя из комнаты, он захватил с собой сумку с художественными принадлежностями. Как бы ни радовался Зак их покупке, он по-прежнему сомневался, стоит ли ими воспользоваться. Ночью прошел дождь – достаточно сильный, чтобы разбудить его, когда капли забарабанили по окну. На туфли Зака вскоре налипла грязь, когда он какое-то время шел по бездорожью в стороне от моря, вместо того чтобы направиться прямиком на Южную ферму. Прохладный ветерок приятно овевал лицо и наполнял легкие. От этого стало легче голове, и ноги уже не казались налитыми свинцом, как прежде.

Зак поднялся по крутому склону холма к рощице на его вершине. Там он был вознагражден невероятным бескрайним зрелищем побережья, видного на много миль в обоих направлениях. Перед ним предстало размытое лоскутное одеяло из зеленых, желтых и серых пятен, резко контрастирующих с цветом моря. Внизу лежали игрушечные домики Блэкноула. Коттедж «Дозор» казался белой крапинкой. Южная же ферма, укрытая в складке местности, оставалась невидимой. Он уселся на кожистый ствол поваленного бука и вынул альбом. Просто проведи линию. Просто начни.Когда-то рисование прочищало ему мозг, проясняло вещи, требующие внимания, позволяло с ясностью увидеть, что делать дальше. Укрепляло уверенность в своем таланте, в том, что он мог и умел делать. В Голдсмитском колледже преподаватели всегда рекомендовали ему больше рисовать и писать маслом, глубже выражать самого себя, проявлять все свои способности, а не восставать против них. Но он слишком увлекался внешней стороной искусства, чтобы следовать их советам.

Зак провел черту и остановился. Горизонт. Как он мог так ошибиться? Горизонт представлял собой прямую – яркую, неподвижную. Линия, которую он провел, была, как и требовалось, прямой, осторожной. И все равно в ней виделось что-то неверное. Зак уставился на нее, пытаясь понять, в чем дело, и в конце концов решил, что нарисовал ее чересчур высоко. Картина получилась несбалансированной – ее следовало разделить на равные части между сушей, водой и небом. Тогда зазвучало бы приятное трио, где голоса налагались бы один на другой, следуя естественному ритму, а он уменьшил небо, лишил рисунок объема и ощущения пространства. Единственной карандашной линией он все разрушил. С отвращением захлопнув альбом, Зак отправился на Южную ферму.

Ханну он застал на одном из придорожных полей. Она как раз вышла из джипа, чтобы открыть его заднюю дверцу. Несколько овец цвета кофе с молоком неспешно следовали за ней по пятам, явно готовые съесть все, что она им даст. У них были тонкие ребристые рога, закрученные назад, которыми они, клацая, ударялись друг о дружку, когда толпились вокруг хозяйки. Зак поприветствовал ее, и Ханна широким взмахом высоко поднятой руки пригласила его на поле. Поэтому он перелез через невысокие ворота и пошел к ней, стараясь не наступать на кучки свежего овечьего помета. Она вынимала из джипа охапки сена и клала в сделанные из проволоки кормушки. На заднем сиденье лежала серо-белого окраса пастушья собака и следила за стадом. Бордер-колли. Ее уши были прижаты, глаза горели.

– Доброе утро. Подходящее ли сейчас время для экскурсии, которую вы мне обещали? – спросил Зак.

– Конечно. Только дайте покормить эту отару, и я вся ваша. – Ханна бросила на него быстрый оценивающий взгляд, который придал ему значимости в собственных глазах. И он ощутил странное, давно не появлявшееся нервное напряжение. Затем она улыбнулась.

– Как ваша голова сегодня утром? – спросила Ханна.

– Плохо, и все из-за вас, – ответил он.

– Не моя вина. Как смогла бы я заставить вас пить, если бы вы не хотели сами? Я просто маленькая женщина, – сказала она лукаво.

– Сомневаюсь, что бывали случаи, когда вам не удавалось заставить людей делать то, что вам хочется.

– Ну, это зависит от человека. И от того, что́ я хочу заставить его делать, – сказала Ханна, слегка пожав плечами.

Наступила пауза, во время которой она пошла обратно к джипу за новой охапкой сена.

– Мне казалось, что овцам необходимо сено только зимой, – пробормотал Зак.

– И зимой тоже. Но в это время года на полях остается мало травы, а эти дамы скоро разродятся, поэтому им необходимо хорошее питание.

В волосах у Ханны застряло сено. Оно пристало также и к ее джемперу. Обтягивающие серые джинсы были испачканы грязью.

– Я думал, ягнята рождаются весной, – продолжил тему Зак.

– Обычно так и случается, если только овцематкам не дают гормонов, чтобы сдвинуть их репродуктивный цикл. Но эти девочки – портлендки. Старая редкая порода. Они могут приносить ягнят сколько угодно, в любое время года. Таким образом, совершенно натуральные ягнята готовы выйти на пастбища уже ранней весной. Притом что люди ожидают увидеть ягнят, резвящихся на зеленых весенних лугах, едва с них сойдет снег и они покроются лютиками, но в то же самое время хотят, чтобы жаркое из шестимесячных барашков стояло уже на пасхальном столе, – проговорила Ханна.

Одна кормушка завалилась набок, и Зак помог поставить ее прямо. В результате руки оказались измазанными грязью и овечьим пометом.

– Тьфу, – произнес он рассеянно, растопырив пальцы и пытаясь сообразить, где он мог бы их вымыть.

Ханна усмехнулась:

– Настоящий мужчина, живущий на земле. Спорю, вы не замечаете, когда ваши руки измазаны краской.

– Краску выдавливают не из бараньей задницы, – возразил Зак.

– О, навоз – это всего лишь переваренная трава. В краске содержатся куда более вредные химические вещества. Вот, воспользуйтесь этим. – Она протянула ему клок сена, который достала из джипа, и он вытер руки. – Давайте запрыгивайте. Мигом домчу вас туда, где есть горячая вода и мыло. – Они забрались в машину, Ханна нажала на педаль газа, и джип тронулся с места с проворотом колес и брызгами из-под шин. – Ну вот, начинается. Время грязищи и холодной воды, – проворчала она.

– Еще только сентябрь.

– Знаю. Но дорога от этого места все время идет вниз.

– Значит, ваша ферма представляет собой экологическое хозяйство? [47]– спросил Зак.

– Так и есть. Верней, так и будет, если мне когда-нибудь удастся завершить процесс проверок и сертификации.

– Тягомотина?

– Невыносимая. Все должно быть экологичным, доказанным и подтвержденным – начиная с ветеринарного лечения, которое получают мои подопечные, и заканчивая сеном. Не говоря уж о том, как я обрабатываю их шкуры после убоя. Это стоит сотен и сотен фунтов каждый год. Деньги нужны просто для того, чтобы все вертелось, – требуется стать членом соответствующей организации, проходить необходимые проверки в нужное время. Уже к весне надо иметь готовую к отправке ягнятину в холодильной камере и полностью выделанные овечьи шкуры, предназначенные на продажу. И еще сайт, с помощью которого действительно можно делать заказы, а не просто разглядывать красивые фотографии портлендских овечек. – Она замолчала, чтобы выпрыгнуть из джипа и закрыть позади него ворота. Зак с Ханной поехали по белой от известняка дороге, гладкая поверхность которой после дождя стала скользкой, как разлившийся клей. – Или это, или я обанкрочусь и стану жить в вагончике-трейлере где-нибудь на придорожной стоянке, – сказала она с деланым весельем.

– Тогда к чему заводить канитель с экологией? Почему бы просто не выращивать уйму овец так дешево, как сможете?

– Потому что это больше не работает. Именно так трудился мой отец, причем всю жизнь. Но как бы дешево я не выращивала овец, цена, по которой я смогу их продать, окажется слишком низкой, чтобы мне хватало на жизнь. У меня мало земли, чтобы иметь большое поголовье. И еще у меня нет помощников, чтобы вести дело в крупном масштабе. Единственный шанс сохранить ферму – это обеспечить ее узкую специализацию. Производить что-то особенное, сделать себе имя, достигнув совершенства в чем-то одном.

– В производстве экологически чистой портлендской ягнятины?

– Вот именно. И не только весенней и осенней ягнятины – прекрасной баранины тоже. Очень постной, ароматной. А мех выделанной овчины получается мягче попки ребенка. Но… – Ханна наклонила голову набок и, несмотря на воодушевление, с которым она говорила, в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Но?

– Нужно еще пережить зиму. Дождаться, пока первые ягнята не вырастут достаточно, чтобы их можно было забить. И прежде всего мне понадобится раздобыть этот чертов экологический сертификат. Собственно, он требовался еще вчера.

– Так, значит, вы еще только в самом начале пути?

– Либо в начале, либо в конце. Это зависит от того, насколько оптимистично я в тот или иной день склонна рассматривать мою ситуацию, – ответила Ханна с улыбкой. – Мы с Тоби пробовали работать со старым стадом – попытка продлилась пять лет и не закончилась ничем хорошим. Я продала последних из тех овец в год, когда он погиб. Потом мне понадобилось кое-какое время, чтобы разобраться, чем я, черт возьми, занимаюсь.

– Но теперь, судя по всему, вы знаете, что делать.

– Ну, появился Илир. Нет смысла иметь мужчину там, где нет ни поголовья, ни работы и остается только смотреть, как хозяйство разваливается. Он как бы дал тот толчок, который был мне необходим.

– Да. Для мужчины важно оказаться полезным, – тихо сказал Зак, чувствуя, как в нем вспыхнула бессмысленная враждебность к ни в чем не повинному Илиру.

Джип подскочил и заскользил вверх по дороге, направляясь к забетонированному двору. На сей раз Зак оказался достаточно проворен, чтобы выйти, открыть и закрыть ворота прежде, чем это успела сделать Ханна. Джип остановился у фермерского дома, она выключила двигатель, его рев стих. Ханна отперла входную дверь, сильно навалившись на нее плечом и пнув внизу.

– Первая дверь справа ведет в гардеробную. Там есть умывальник. И если вы скажете хоть слово о качестве моей уборки, то я вас нокаутирую. Можете не сомневаться, – пообещала она.

Внутри дом был грязным. Не просто неприбранным и нуждающимся в том, чтобы его пропылесосили, а по-настоящему грязным и захламленным. Зак перешагивал через кучи тряпья, куски веревки и шпагата, пучки соломы, пустые бутылки из-под молока и странные устройства, о назначении которых мог только гадать. Его внимание привлекла пластиковая лежанка для собаки, изглоданная до такой степени, что могла бы сойти за абстрактную скульптуру, поверхности которой придана намеренная шероховатость. Находившаяся внутри нее подстилка была серой от налипшей шерсти. А вокруг поленницы дров у одной из стен образовался целый матрас из разбросанных опилок, коры и мертвых мокриц. Когда же Зак в ужасе оторвал от них взгляд и посмотрел на потолок, то увидел, что он затянут паутиной, свисающей с него, подобно неким жутковатым флагам. Вокруг крана на раковине виднелись присохшие остатки нескольких кусков мыла, слипшиеся и потрескавшиеся. Однако вода была горячей, и ему удалось отодрать от умывальника немного мыла. Зак наскоро сполоснул руки, а затем быстро оглядел из коридора соседнее помещение.

Кухня… Каждый ее дюйм говорил о наличии у хозяйки овец и собаки не меньше, чем салон джипа. Полосатый кот спал на широкой плите с двумя духовками. Все было заставлено тарелками, кастрюлями, коробками и пакетами. Рядом с чайником стояла открытая бутылка молока, на желтом ободке у ее горлышка сидела муха и пировала. Обширный дубовый обеденный стол был завален счетбми, распечатками документов, бухгалтерскими книгами и старыми газетами. Зак уставился на грязную посуду и лишь мгновением позже понял, что именно привлекло его внимание. Всего было по паре: две рюмки с фиолетовыми пятнами на дне, две кофейные кружки, две тарелки с костями. Остатки ужина, который мог состоять из свиных отбивных. Все это свидетельствовало, что Илир живет в одном доме с Ханной. Раздался внезапный грохот, затем громкие шаги, кто-то спускался вниз по лестнице, расположенной в дальнем конце кухни. Сердце у Зака бешено забилось, он повернулся, опрометью бросился по коридору и выскочил во двор.

Ханна разглядывала что-то на капоте джипа, и то, как она отпрянула, напомнило ему себя самого несколько секунд назад. Он увидел свой рисовальный альбом, который она закрыла с вызывающим выражением на лице и особым наклоном головы, который говорил, что она не желает смущаться из-за того, что оказалась пойманной с поличным.

– Нашли все, что вам требовалось? – спросила Ханна.

Зак улыбнулся, глядя на альбом, лежащий на капоте.

– Да, благодарю. Прекрасный дом.

– Спасибо. Я в нем выросла.

– У вас, должно быть, невероятно мощная иммунная система, – проговорил он, стараясь, чтобы его лицо оставалось серьезным.

– Эй, поосторожней. Я вас предупреждала. – На секунду Ханна сжала кулаки, но выражение лица было веселым. Она указала на альбом. – Я ничего не собиралась вынюхивать. Просто не хотела, чтобы ваша сумка оставалась в джипе. И знаете… любопытство женщины, которая тоже рисует… ну и все такое. Не беспокойтесь: у меня нет ощущения, будто я заглянула вам в душу, – сказала Ханна.

Он подумал о единственном рисунке в альбоме, результате сделанной этим утром неудачной попытки.

– Я пытался зарисовать вид, открывающийся с вершины вон того холма, – признался он.

– Но дело не пошло?

– Думаю, я… потерял мое моджо [48], – пошутил он. Она проницательно смотрела на него, сощурив глаза от яркого солнца.

– Это действительно так? – тихо проговорила она, и в ее голосе не было недоброжелательности. Зак решил не отступать, но не мог придумать никакого быстрого способа, чтобы утвердить свою позицию. – Вообще-то, я считаю, что художнику всегда полезно помнить, почему он рисует то, что рисует. Почему, например, вы захотели подняться на холм и нарисовать тот вид?

– Гм… Право, не знаю. Может, оттого, что он красивый?

– А на самом деле? Вы решили нарисовать его потому, что он красивый, или потому, что сочли его таковым? Потому что подумали, что это такой вид, который вы хотите нарисовать?

– Трудно сказать.

– В следующий раз остановитесь и задайте себе этот вопрос. Тогда вы можете не получить ожидаемого ответа.

– Я больше не уверен, знаю ли, что хочу нарисовать.

– Тогда, пожалуй, стуит попробовать задуматься о том, почему вы хотите рисовать. Иными словами, для кого. Подумайте о человеке, для которого рисунок предназначается. Это помогает, – предложила она.

– Почему вы вчера бросили меня одного? – спросил он, удивляясь самому себе.

Ханна с осторожной улыбкой протянула Заку альбом:

– Я не бросала.

– Да полно. Признайтесь, что так и было. Это произошло, когда я спросил, есть ли кто-то еще в доме Димити.

– Нет-нет. Просто мне требовалось уйти, вот и все. Правда. В «Дозоре» никого нет, кроме хозяйки. Мне это доподлинно известно.

– Вы поднимались на второй этаж?

– Эй, я думала, вы пришли ради экскурсии по ферме, а не для того, чтобы допрашивать меня о соседях! – Она чуть было не отвернулась от него, но Зак схватил ее за локоть. Правда, тут же отпустил, пораженный худобой руки под тканью блузки. И ее теплом.

– Извините, – проговорил он. – Просто я совершенно уверен, что там кто-то находится.

Ханна, казалось, хорошенько подумала, прежде чем ответить.

– Я ходила наверх. И там никто не живет, кроме Димити, – заверила она. – А теперь говорите: нужна вам экскурсия или нет?

Какое-то мгновение она строго смотрела на него, выгнув брови, но как-то так получалось, что даже самое свирепое выражение лица хозяйки фермы вызывало у Зака лишь улыбку.


Зимние месяцы прошли как в тумане. Ноющие пальцы рук, онемевшие ступни. Димити носила тяжелые башмаки, кожа которых стала дубовой от старости и непогоды. Они были ей чересчур велики – их позабыл в «Дозоре» гость, пулей вылетевший через заднюю дверь, когда услышал, как его жена ломится в коттедж. Он за ними не вернулся, и они достались Димити. Однако ее носки проносились на пальцах и пятках, а штопки хватало не больше чем на пару дней. В грубых башмаках было холодно, и они постоянно набивали мозоли. Когда Димити встречалась с Уилфом Кулсоном на сеновале Бартонов, она плюхалась в рыхлое сено, стягивала обувь и изо всех сил растирала ступни, чтобы они опять стали теплыми.

– Если хочешь, я сделаю это. Мои руки теплее, – предложил Уилф однажды, когда на улице с неба падал ледяной дождь.

В сырую погоду Бартон держал скот в хлеву под сеновалом. Вода почти не уходила с его полей, и земля в дождь превратилась бы под копытами стада в непроходимое болото. Тепло от коров поднималось кверху, заполняло сеновал и смешивалось со сладковатым густым запахом навоза. Если зарыться в сено, то можно было почувствовать тепло – даже в то время года, когда казалось, что солнце навсегда останется слабым и бледным.

– Мне щекотно, когда ты это делаешь, – ответила Димити, отдернув ноги от костлявых рук своего приятеля.

К тому времени ей и Уилфу исполнилось по пятнадцать, и с виду он даже, по ее мнению, подрос, хотя оставался по-прежнему худым. Его плечи стали широкими, лицо вытянулось, приобрело более серьезное выражение. Когда Уилф говорил, его голос то и дело переходил с мягкого тенора на хриплый неровный скрип.

– Дай попробую, – продолжал настаивать он.

Уилф крепко ухватил ее ноги, и она почувствовала себя смущенной из-за сырых, расползающихся носков и исходящего от них неистребимого запаха, оставшегося в башмаках от предыдущего владельца. Уилф зажал между ладоней ее холодные ступни, и на какой-то блаженный миг она ощутила, как тепло ее друга наполняет их. Она закрыла глаза, слушая, как дождь стучит по железной крыше и как внизу шевелятся и вздыхают коровы. Ее и Уилфа нельзя было ни увидеть, ни услышать. Они оставались вне досягаемости кого бы то ни было.

Когда Димити снова открыла глаза, Уилф смотрел на нее особенным взглядом. Он появлялся у него все чаще и чаще, этот взгляд – пристальный и серьезный. Вид у Уилфа при этом был одновременно и беззащитный и угрожающий, а в районе гульфика ткань брюк натягивалась, так что в паху образовывалась выпуклость. Димити нахмурилась и подобрала под себя ноги.

– А что сказала бы твоя мать, если бы застукала тебя здесь вместе со мной? – спросила она.

Уилф посмотрел вниз, на дверь хлева, словно ожидая, что сейчас она распахнется и на грязном истертом пороге на фоне рябых от дождя луж коричневатого цвета появится мамаша Кулсон с лицом таким же мрачным, как эти лужи.

– Она надает мне затрещин, это уж точно. И не посмотрит, что я выше нее на полголовы, – сказал он угрюмо. – С каждой неделей моя мамаша становится все злее и злее.

– И моя тоже. На прошлой неделе влепила мне оплеуху за то, что я не счистила помет с куриных яиц. Хотя на улице шел такой град, который перебил бы все содержимое корзины, прежде чем я успела бы их вытереть и принести в дом.

– Странно, что они не подруги. Вот бы встретились и надавали друг дружке пощечин, вместо того чтобы отвешивать их нам.

– Как думаешь, кто победил бы? – с улыбкой спросила Димити, перекатываясь на другой бок.

– Моя мама не побоится использовать палку, если придется. Видела бы ты, как она отдубасила зад нашего Брайана, когда поймала братца на краже денег из ее кошелька!

– Валентина будет использовать все, что подвернется под руку, – сказала Димити уже серьезно. Ей вдруг разонравилось представлять драку матери и миссис Кулсон. – Мне и вправду иногда кажется, что она может убить человека, если тот попадется ей в неподходящий момент. – Уилф засмеялся и бросил в нее клок сена, который Димити сердито отшвырнула в сторону. – Я не шучу! Это ей ничего не сто́ит.

– Если она тебя ударит, я с ней потолкую по-свойски… Не сомневайся! – закончил Уилф как можно убедительнее, потому что Димити в ответ на его слова рассмеялась.

– Ты не станешь этого делать, потому что она бьет меня так же регулярно, как наступает прилив, и ты это хорошо знаешь. Но я не виню тебя за хвастовство, Уилф Кулсон. Если бы я могла что-то изменить, то изменила бы. И я сделаю это, когда подрасту. Обещаю. – Она перевернулась на спину, скрутила из сена жгут и осторожно завязала его узлом.

– Так, значит, ты выйдешь замуж, Мици? Чтобы уйти от нее? Ты сможешь это сделать уже достаточно скоро. Если пожелаешь… Тогда ты никогда к ней не вернешься, если тебе этого не захочется. – Уилфу так хотелось услышать ответ, что голос его дрожал от напряжения.

– Замуж? Может быть. – Неожиданно резким движением Димити затянула узел потуже и откинула соломенный жгут в сторону. Внезапно ее будущее предстало перед ней похожим на долгий тревожный раскат грома. Будущее, которое, казалось, готово было ее задушить. Сердце ушло в пятки, и она поняла, что боится. Ужасно боится. Девушка сглотнула, полная решимости этого не показать. – Это зависит от того, встречу ли я кого-нибудь, за кого стоит выходить, разве не так? – проговорила она непринужденно. Наступило недолгое молчание. Уилф играл с ремнем на брюках и с незаправленным краем рубашки, которая торчала из-под свитера.

– Я женюсь на тебе, – пробормотал он.

Слова эти Уилф произнес настолько тихо, что они почти потонули в шуме дождя.

– Что?

– Я сказал, что женюсь на тебе. Если захочешь. Мамаша станет относиться к тебе по-другому, когда узнает получше. И ты больше не будешь жить в «Дозоре».

– Заткнись, Уилф. Не валяй дурака, – проговорила Димити, желая скрыть смущение. Лучше засмеяться, отнестись к этому несерьезно – на тот случай, если сказанное обернется чем-то вроде насмешки. Розыгрышем, на который, как ей думалось, Уилф не способен, однако кто знает. Ее сердце билось так громко, что она оказалась рада шуму дождя и завыванию ветра, которые должны были заглушить его удары.

– А вот и нет. Я вовсе не валяю дурака, – пробормотал Уилф.

Он скользнул взглядом по своей одежде, по рукам, а затем уставился на измазанную навозом дальнюю стену хлева, сложенную из камня, словно пытаясь прочесть на ней необычайно важное и мудрое изречение. На время они замолчали, и ни один из них не мог проникнуть в мысли другого.

В конце концов тепло и мерный шум дождя убаюкали Димити. Она задремала, а когда проснулась, голова Уилфа лежала у нее на плече, а одна его рука покоилась на ее животе. Глаза парня были закрыты, но почему-то ей казалось, что он не спит.

Та зима выдалась долгой, с поздними снегопадами и ледяными северными ветрами, погубившими первые зеленые побеги. Обмороженные ноги Димити ныли так сильно, что она едва могла это терпеть и, чтобы их вылечить, была вынуждена подолгу сидеть, опустив ноги в таз с мочой, хотя при этом содрогалась от отвращения. А еще у нее появлялась острая боль в ушах, когда в них проникал морозный воздух. Посетителей почти не было, кроме двух мужчин, про которых Валентина говорила, что они ее хлеб с маслом. Количество еды и денег сильно сократилось. Платы, которую Димити получала от Обри как натурщица, тоже не было. Да и количество съестного, добываемого ею в окрестностях, уменьшилось. На старом жире, некогда стекшем с мяса при жарке, пережженном и горьком от многократного использования, они готовили яичницу и клали ее на ломти хлеба, который Валентина пекла сама. Она обладала редким талантом по части теста. Димити полагала, что все дело в той злости, с которой она его вымешивала. Они обе вымотались, их кожа стала болезненно чувствительной. Димити возвращалась домой из Блэкноула с потрескавшимися от ветра губами, со скрюченными и покрасневшими пальцами. Она ходила продавать средства от простуды.

В эти мрачные дни Валентина предпочитала лежать в постели, вялая и безразличная ко всему. Однажды поздно вечером раздался стук в дверь, но она не захотела выйти из спальни. В конце концов Димити вышла к гостю, так как тот не унимался и продолжал барабанить. Она его не узнала. Лицо темное, все в оспинах и морщинах, щеки поросли неровной черной щетиной. Глаза серые и водянистые.

– Ну а как насчет тебя? Сгодишься. Мне сказали, это как раз подходящее место, куда можно зайти, – проговорил незнакомец хриплым и одновременно сильным голосом, когда Димити сообщила ему, что Валентина сегодня не принимает гостей. Девушка уставилась на него в ужасе, застыв на месте.

– Нет, сэр. Не сегодня, – сказала она мягко. Но незнакомец ударом ноги распахнул полуоткрытую дверь, схватил Димити за талию и толкнул ее изо всех сил, впечатав спиной в дверной косяк. При этом он опустил одну руку вниз и с усилием засунул между ног своей жертвы.

– Так она говорит «не сегодня»? Грязная шлюха… Значит, решила меня подразнить? Впрочем, яблочко от яблоньки недалеко падает, – выдохнул мужчина ей в лицо, и Димити закричала от страха:

– Мама! Мама!

Вопреки ее ожиданию Валентина мигом появилась на лестнице – с заспанным лицом, но с таким огнем ярости в глазах, что незнакомец отпустил Димити и повернулся, намереваясь убраться восвояси, но мать настигла его, награждая градом ударов и осыпая отборными ругательствами, которые заставили бы остолбенеть даже пьяного матроса. Мужчина поспешил прочь, вверх по дороге, яростно бормоча что-то себе под нос.

Потом они лежали вместе в постели Валентины. Обычно она не пускала Димити в свою комнату, где стояли лампы с абажурами, а на кровати было розовое узорчатое покрывало, но той ночью они легли спать вместе. При этом Валентина тесно прильнула к Димити и обняла ее. Мать не гладила дочь, не пела и ничего не говорила, но, увидев, что руки у бедняжки дрожат, взяла ее ладонь в свою, крепко сжала и не выпустила даже после того, как уснула. Ее рука была жесткой и гладкой, как кожаный ремень. Димити не спала еще несколько часов: ее сердце бешено колотилось от пережитого, а также из-за неожиданной материнской ласки – чужой, незнакомой. Тем не менее она принимала ее с благодарностью, радуясь теплу и чувству безопасности, которое, однако, сочеталось с тревожной мыслью о том, что все это может закончиться в любую секунду. Так и случилось. Утром Валентина разбудила ее внезапным шлепком по бедру. «Выметайся из моей постели, ты, бесполезная размазня! Иди приготовь мне завтрак».

Затем, в один из солнечных дней в середине апреля, с моря подул весенний теплый ветерок, сладкий, как спелая земляника. Димити испытала такое облегчение, что громко рассмеялась, стоя в одиночестве на идущей вдоль утесов тропинке. Она возвращалась из Лалуорта с сумкой, полной салаки, и с бутылкой яблочного уксуса. Море переливалось и оживало, а высокий берег смотрел на него, словно огромное животное, пробуждающееся от глубокой зимней спячки. Димити показалось, что она слышит, как в деревьях и травах бродят и поднимаются соки, напоминающие глубокий вдох перед тем, как лето расцветет в полной красе. Соки забурлили и в жителях Блэкноула, и в обитателях окрестных ферм, что заставило их чаще стучать в дверь коттеджа «Дозор», так что внезапно мать с дочерью оказались на пороге изобилия. Но больше всего Димити соскучилась не по еде и теплу. Даже долгожданное прикосновение солнца не могло заполнить ту пустоту, которая осталась после отъезда семейства Обри. Димити жадно ждала лета потому, что очень хотела, чтобы ее друзья вернулись. Она тосковала по их веселой болтовне, по их ласке, по облаку любви, которое их окружало, по тому миру, в который ей позволили войти и стать его частью. Девушке очень хотелось встретиться с ними, чтобы больше не оставаться невидимой.


5

Димити моргнула и что-то замурлыкала вполголоса. Зак очнулся от задумчивости. Молчание, во время которого Димити рассматривала картину Обри, длилось так долго, что Зак отвлекся. Сначала его внимание привлекли песчинки на полу, сверкающие в лучике солнечного света, затем нежный шум моря, доносящийся из дымохода в сопровождении небольшого эха, потом огромный худой паук. Он сидел тихо, как на гравюре, между балками потолка прямо у него над головой в окружении своих крошечных детенышей, напоминающих крапчатое облако. В руке старая женщина держала листок бумаги, цветную распечатку, которую Зак сделал, попросив разрешения у Пита Мюррея воспользоваться его принтером. Это была репродукция работы маслом, на которой среди поросших мохом руин, окруженных густой растительностью, стояла Мици, вся усеянная пятнами света, отчего казалось, будто она является частью этого леса, частью этого мира, словно некое мифическое существо, слившееся с оттенками окружающей листвы. Над головой виднелась гаргулья, уродливая и не слишком хорошо различимая, однако ее морда напоминала человеческое лицо. Фигурный водосток представлял собой как бы каменное эхо миловидной девушки, стоящей прямо под ним. Губы Димити снова пришли в движение. Поэтому Зак откашлялся и решил заговорить.

– Димити? С вами все в порядке?

– Он сделал много набросков. Там, наверху, у часовни. Это часовня Святого Гавриила. Она заброшена, и ее посещают привидения. Чарльз все никак не мог решить, как мне лучше встать. В течение трех недель мы ходили взад и вперед, туда и сюда. В результате тропинка, ведущая на холм, стала куда лучше утоптанной, чем когда-либо. Однажды я сильно устала стоять долго и неподвижно, да еще вдобавок у меня урчало в животе, потому что в тот день не было времени позавтракать, ведь ему, как он сказал, требовался свет раннего утра. Моя голова закружилась, в ушах зашумело, и прежде, чем я поняла, что происходит, я уже оказалась лежащей на земле, а Чарльз прижимал к себе мою голову, словно самое ценное, что у него есть…

– Вы упали в обморок?

– Да, лишилась чувств. Кажется, он сперва рассердился, что я не стою неподвижно, и лишь через мгновение догадался, что я потеряла сознание!

Она негромко рассмеялась, откинулась на спинку кресла, сцепила руки и подняла их, взмахнув при этом листом бумаги, словно одиноким крылом. Зак улыбнулся и взял в руки блокнот.

– Это было в тысяча девятьсот тридцать восьмом, верно? За год до того, как Обри ушел на войну?

– Да… В том году… Думаю, это было самым счастливым временем в моей жизни… – Конец фразы она произнесла шепотом, а потом и вообще умолкла. Ее глаза, неподвижные и застывшие, на какое-то мгновение вспыхнули. Она уронила распечатку картины, и ее пальцы коснулись длинной косы. Димити стала поглаживать кончики волос. – Чарльз тоже был счастлив. Я это помню. На следующий год я умоляла его не уезжать… Хотелось, чтобы мы всегда оставались так же счастливы…

– Это, наверное, было нелегко… Ведь его семья недавно понесла тяжелую утрату, да еще при таких трагических обстоятельствах. Столько потрясений, – проговорил Зак.

Димити ничего не отвечала, но взгляд старой женщины не был бездумно обращен в прошлое, нет, вместо этого Зак разглядел на ее лице стремительный полет мыслей, сменяющих одна другую. Челюсть слегка отвисла, тонкие губы приоткрылись, она словно подбирала нужные слова.

– Это было… страшное время. Для Чарльза. Для нас всех. Понимаете, он готовился к тому, чтобы от них уйти. Уйти, чтобы остаться со мной. А потом, когда приключилось это несчастье, он почувствовал себя очень виноватым, понимаете?

– Но ведь никто не винил его в случившемся, разве не так?

– Вы ошибаетесь. Некоторые винили. Да, винили. Потому что он был уже зрелый человек, а я так молода. Хотя, пожалуй, молода лишь телом, но не душой. У меня была душа взрослой женщины. Мне всегда так казалось. Даже девочкой я не чувствовала себя ребенком. Думаю, мы остаемся детьми, пока нам это позволяют те, кто нас окружает, а мне этого никто не позволял. Есть поговорка о грехе, порождающем грех. Что посеешь, то и пожнешь.Мне довелось раз услышать, как миссис Лам сказала это Чарльзу в пабе, когда он проходил мимо. Словно своей любовью ко мне тот мог накликать что-нибудь дурное. Например, наказание на свою голову. Но вы же знаете, Чарльз никогда не был женат на Селесте. Так что любовь ко мне вовсе не шла вразрез с его супружеским долгом.

– Никогда бы не подумал, что Чарльза Обри может беспокоить мнение других людей. Кажется, ему было на них наплевать. То есть, я имею в виду, на так называемое общество с его условностями.

При этих словах Димити нахмурилась и посмотрела на свои пальцы, теребящие пряди волос. Зак заметил, что она сделала глубокий вдох, словно для того, чтобы успокоиться.

– Да, он был свободный человек, это верно. Слушал только свое сердце.

– И все же… Меня всегда озадачивало его решение пойти на войну, – сказал Зак. – Помимо того что он был пацифистом, у него имелись моральные обязательства перед людьми, которые в нем нуждались, как вы и Делфина… Вам не известно, почему он принял такое решение? Обри ничего вам не говорил?

Димити словно не могла сообразить, что ему ответить, и молчание в конце концов затянулось. На ее лице отразилась тревога, сходная с отчаянием ребенка, стоящего у доски перед одноклассниками, которому сказано, что ему не позволят сесть, пока уравнение не будет решено.

– Он пошел на войну, потому что… – Слезы блеснули в ее глазах. – Я не знаю почему! Об этом я так никогда и не узнала. Я сделала все, чтобы удержать его здесь, со мной, сделала все, о чем он просил. И все, что я делала, я делала для него. Все. Даже… даже… – Она покачала головой. – Но он был в Лондоне, когда записался в армию. Чарльз ушел на войну из Лондона, не отсюда, поэтому у меня не было возможности его остановить. И… я так и не сказала ей!

– Не сказали кому, Димити?

– Делфине! Я так и не сказала ей, что… что в этом была не ее вина!

– В этом была не ее вина? Димити, я не понял… Так в том, что он ушел на войну, была виновата Делфина?

– Нет! Нет, это была… – Дальше она попыталась сказать что-то сквозь слезы, но слова получилась хриплыми и неразборчивыми.

Зак потянулся к ней и взял за руки:

– Димити, простите, я… я не хотел вас расстраивать, честное слово. – Он сжал ее руки, чтобы отвлечь от грустных мыслей, но Димити сидела, уставившись в пол, и слезы струились по ее морщинистому лицу. Она немного покачивалась взад и вперед, издавая при этом звук, похожий на тихий стон, наполненный такой глубокой печалью, что Зак едва мог его вынести. – Пожалуйста, не плачьте, Димити. Прошу вас. Мне очень жаль. Послушайте, я не понял, какое отношение имеет рассказанное вами к Делфине и к войне. Вы не могли бы мне объяснить?

Постепенно рыдания Димити ослабли, и она затихла.

– Нет, – прохрипела она наконец. – Довольно болтовни. Я… не могу. Не могу больше говорить о том, как он погиб. И я не могу говорить о… о Делфине. – Димити повернула к нему лицо, и он вдруг прочитал на нем боль, вызванную не только горем утраты, но и еще какими-то потаенными душевными переживаниями. Он вздрогнул, сделав это открытие. Здесь было нечто большее, чем простая печаль. Это походило на угрызения совести. – Пожалуйста, уходите. Я не могу с вами беседовать.

– Хорошо, я уйду. И мы с вами больше не станем говорить о войне. Обещаю, – сказал Зак, хотя теперь был уверен, что Димити знает многое про то последнее лето в жизни Чарльза Обри, но не готова все рассказать. – Так я пойду, ведь с вами все в порядке? В следующий раз я не стану задавать вопросы. Вместо этого я отвечу на ваши, не возражаете? Можете спрашивать обо мне или моей семье, а я постараюсь ответить как можно более обстоятельно. Договорились?

Вытирая лицо и постепенно успокаиваясь, Димити смотрела на него, сбитая с толку. В конце концов она кивнула, и Зак сжал ее руки еще раз, а потом наклонился, чтобы поцеловать ее влажные щеки. Снаружи дул сильный ветер, доносящий аромат цветов дрока, смешанный с запахом пыли. Зак сделал глубокий вдох и только теперь, медленно выпуская воздух, понял, как напряжен он был, как не на шутку встревожили его слезы Димити. Зак провел рукой по лицу и покачал головой. Нужно было действовать более тактично, более осторожно, а не лезть ей в душу со своими вопросами. Ведь он спрашивал о случившихся в ее жизни утратах, а не просто о какой-то исторической личности, знаменитом художнике, которого никогда не видел, хотя кровь этого человека, похоже, текла в его жилах. Зак задавался вопросом, сможет ли он снова заговорить о Деннисе, чтобы попробовать узнать, кем являлся этот молодой человек и где может находиться коллекция, из которой его портреты поступали на аукцион. Зак взглянул на часы и удивился тому, что уже так поздно. Они с Ханной договорились о свидании, и поэтому он поспешил в сторону пляжа за Южной фермой, где они должны были встретиться.

Когда Зак до него добрался, Ханна уже была на берегу и стояла на мелководье с закатанными джинсами, обхватив себя руками, чтобы согреться. Она обернулась и одарила его улыбкой.

– Я собиралась поплавать и никак не могла решить, хочу этого или нет. Но теперь мы можем поплавать вместе, чтобы мне не было скучно, – сказала Ханна.

– О, не знаю. Ведь сегодня довольно прохладно, правда?

– От этого море покажется вам только теплее. Поверьте.

– У меня нет полотенца.

– Не надо хныкать.

Она бросила на него взгляд, оценивающий и выжидательный, и Зак внезапно почувствовал, что проходит испытание.

– Ну ладно. Между прочим, я провел последние несколько часов в доме Димити. После этого неплохо прийти в себя.

– Вот как? А что случилось?

– Ничего особенного. Просто… там, похоже, водится много воспоминаний. И не все они счастливые. Разговор с Димити стоит немалого напряжения.

– Да. Думаю, вы правы, – согласилась Ханна.

Они какое-то время шли бок о бок вдоль берега.

– Итак, каким вы находите наш уголок? Не скучаете по ярким огням Бата? – спросила Ханна, убирая волосы от лица.

– Мне здесь нравится. Так спокойно, и я окружен больше природой, чем людьми.

– О! А вы, оказывается, не так привержены культурным ценностям, как я думала.

Она стрельнула в него глазами, и он улыбнулся:

– Я им привержен. Но с тех пор, как я покинул столицу, мне только и приходится делать, что отступать от присущего ей образа жизни. Лондон я теперь ощущаю как… мое прошлое, что ли. Я там учился. Завел семью. Но мне больше не хочется там жить. Особенно после всего, что случилось после того, как я уехал. Вам когда-либо доводилось чувствовать нечто подобное? Я имею в виду нежелание возвращаться в места, которые для вас чересчур много значат?

– Нет. Все важные для меня места находятся здесь.

– Значит, у вас все иначе. А вам никогда не хотелось уехать, покинуть край, где вы росли, и попробовать жить иначе в другом месте?

– Нет. – Ханна помолчала. – Я знаю, что это выглядит старомодным и может показаться простым отсутствием авантюрной жилки. Но некоторые рождаются с крепкими корнями. А потом, куда бы человек ни направился, он по-прежнему остается самим собой. Никто и никогда не может по-настоящему начать новую жизньили сделать что-нибудь вроде этого. Старая жизнь всегда остается с вами. Разве может быть иначе?

– А я постоянно ловлю себя на том, что мне хочется попытаться. Начать все с нуля.

– И что, когда-нибудь получалось? Довелось вам хоть раз почувствовать, что вы изменились?

– Нет. Пожалуй, нет, – улыбнулся он печально. – Возможно, вы просто довольны своей жизнью больше, чем многие из нас.

– Или я просто смирилась с ней, – сказала она, также улыбнувшись.

– Ваши корни должны быть очень крепки, если вы даже не подумали уехать, когда… когда потеряли мужа. Когда погиб Тоби.

Ханна некоторое время молчала, повернув голову в сторону моря.

– Тоби был не из Блэкноула. Он вошел в мою жизнь на восемь лет… а потом так же стремительно покинул ее. Хозяйство и дом стали единственным, что спасало меня, когда он умер. Если бы я тогда уехала… я пропала бы, – сказала Ханна.

Когда они дошли до дальнего конца пляжа, она остановилась, сделала глубокий вдох, а затем одним стремительным движением стянула через голову блузку. Зак тактично отвернулся, но не раньше, чем успел заметить россыпь бледных веснушек, убегающую вниз, чтобы скрыться в костлявой ложбинке между ее грудей.

– А что, вы плаваете полностью одетым или как? – Она повернулась к нему, уперев руки в бока. На ней уже было бикини.

Зак, к своему удивлению, почувствовал себя вуайеристом и подумал, что, как это ни странно, ему можно смотреть на нее, практически обнаженную, на пляже, тогда как в доме увидеть ее в нижнем белье считалось бы неприличным. Он стянул с себя рубашку и джемпер, а затем снял джинсы. Ханна смерила его взглядом снизу вверх, начиная с его незагорелых ног и заканчивая широкими плечами, причем проделала это так смело и откровенно, что Зак едва не покраснел.

– Кто последний, тот тухлое яйцо! [49]– Она быстро ему улыбнулась и проворно пошла по гальке к морю.

Сделав в воде три шага, она уже оказалась в ней по колено, потом ринулась вперед, поднырнула под гребень волны и поплыла.

Зак последовал за ней, чертыхнувшись сквозь зубы, когда вокруг его лодыжек холодными тисками сомкнулась ледяная вода. Она показалась ему жгучей. Но затем неподалеку всплыла Ханна. Кожа сияла на солнце, мокрые гладкие волосы были прилизанные и скользкие, как шкура тюленя. Ее вид заставил его решиться. Он сделал глубокий вдох и нырнул, почувствовав, как у него свело все мускулы. Зак всплыл, задыхаясь и хватая ртом воздух.

–  Боже!Как холодно!

Но уже когда он произносил это, холод стал казаться ему менее ужасным. Зак перестал молотить по воде руками и начал описывать небольшие круги, высматривая Ханну, пока наконец ее не увидел.

– Ну что, не так уж плохо, согласны? – спросила она.

Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз купался в море у берегов Британии, и теперь Зак подумал о том, насколько сильно оно отличается от тех теплых морей, где он привык проводить отпуск, с их чистой, будто в плавательном бассейне, водой и ровным песчаным дном. Там не было никаких опасностей, скрытых под водой. Зак осторожно опустил ноги на дно, нащупал камни и ощутил жесткое прикосновение водорослей. Воображение тут же нарисовало ему крабов, морских ежей, покрытых колючками, и еще каких-то существ с жалящими щупальцами. Он подтянул ноги и стал смотреть вниз, но смог разглядеть только свое тело, да и то нечетко, в виде размытого бледного пятна.

– Нужно проплыть подальше, там пойдет песок. Видите вон то место, где пляшут волны? Старайтесь его избегать. Там острые скалы. Ну, вперед. – Ханна выпалила этот поток наставлений, лежа на спине. Зак сделал вдох и устремился к ней.

Какое-то время они плыли рядом, удаляясь от берега. Ритм их движений был размеренным. Ханна ныряла через каждые несколько гребков, и Зак следовал ее примеру, ориентируясь под водой на облачко ее волос. Он плыл все дальше и дальше, пока наконец Ханна не вынырнула слишком близко. Они столкнулись. Ханна, извернувшись, легла на спину и при этом маневре коснулась Зака. Их тела скользнули одно по другому, что вызвало у Зака ощущение нежной мимолетной ласки.

– А Илир с вами не плавает? – спросил он.

– Нет, он по этой части слабак. Боится подводных течений.

– А здесь есть подводные течения?

– Теперь слишком поздно об этом спрашивать! Просто держитесь ближе ко мне, будете в безопасности. Отлив еще не начался. Шансы на то, что вас утянет в море, на самом деле… не очень велики. – Ханна улыбнулась, и Зак решил, что она шутит. – Эй, посмотрите туда. Мы можем забраться вон на тот камень. Прекрасное место для того, чтобы с него нырять. А еще я на нем загораю. И кроме того, он такой низкий, что, когда вы по нему шагаете, туристы думают, будто вы умеете ходить по воде. – Ханна осторожно взобралась на камень, чтобы встать так, как Зак уже видел прежде, на плоскую плиту, находящуюся на глубине примерно одного фута и как бы являющуюся продолжением пляжа. – Дальний конец этого камня остается под водой даже во время отлива, а у его края достаточно глубоко, чтобы могла причалить небольшая шлюпка. Пару сотен лет назад этим природным причалом регулярно пользовались контрабандисты.

– А какие товары они привозили?

– Да что угодно. Вино, бренди, табак. Специи. Ткани. Все, что легко унести после того, как товар будет доставлен сюда. Как вы думаете, почему коттедж Димити называется «Дозор»?

– Понятно, – произнес Зак, нащупывая пальцами ног выступы в камне, а потом вскарабкался на него, несмотря на уколы облепивших плиту острых ракушек.

Они сели бок о бок на краю импровизированного причала, и бриз холодил их обсыхающую кожу. Солнечные блики, играющие на волнах, слепили глаза.

– Так вот, значит, чем вы на самом деле занимаетесь в Блэкноуле? Пытаетесь начать все с начала? – проговорила Ханна, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

– Не совсем так. У меня ведь есть Элис. Мне хотелось бы, чтобы, как и раньше, дочь присутствовала в моей жизни. К сожалению, она находится в тысячах миль от меня. Я ее отец и не променяю этого ни на что. В каком-то смысле она все время со мной. Я о ней постоянно думаю. Наверное, я приехал сюда потому, что… мне нужно лучше узнать, кто я. С этим местом связано несколько поколений моей семьи.

– Вот как? – отозвалась Ханна. Скептическое выражение ее лица вызвало у Зака улыбку.

– Да. Видите ли, есть довольно большая вероятность, что Чарльз Обри является моим дедом.

Ханна моргнула, между ее бровей появилась крошечная морщинка.

– Вашим дедом… – повторила за ним она.

– Моя бабушка всегда утверждала, что была одной из любовниц Обри. Она и мой дед приехали сюда на отдых в тысяча девятьсот тридцать девятом году и познакомились здесь с художником. Он даже изобразил ее на одной из своих картин. И вы знаете, что говорили о Чарльзе Обри? Что он из тех мужчин, кто гладит по голове каждого ребенка, мимо которого проходит на улице, на тот случай, если это его сын.

– Внук Чарльза Обри. – Ханна слегка покачала головой, а затем откинула ее назад и засмеялась.

– Что тут смешного?

– Так, ничего. Просто забавно все иногда складывается, – сказала она, не приведя никаких объяснений, после чего задумалась, опершись подбородком на переплетенные пальцы рук. Ее узкие бедра покрылись мурашками. – Вы все еще любите Эйли? – спросила она будничным тоном.

– Нет. Я люблю… связанные с ней воспоминания. Люблю то, как у нас все начиналось. А вы все еще любите Тоби?

– Конечно. Но теперь я чувствую это по-другому. – Она поджала губы и повернула голову, чтобы взглянуть на Зака. – Совсем по-другому. – Она покачала головой. – Боже, мне даже трудно произнести его имя, так сильно я привыкла к тому, что нужно избегать любого упоминания о нем в разговоре с Илиром!

– Понятно, – произнес Зак многозначительно. – Наверное, это выводит его из равновесия?

– Да, но не в том смысле, как вы подумали.

– А как я подумал?

– Илир утверждает… ну, что разговаривать о мертвых неправильно. Что этого не следует делать. Так принято у его народа…

– Его народа? – переспросил Зак.

Ханна помолчала, как будто не была уверена, следует ли продолжать разговор на эту тему.

– Илир по национальности рома, – ответила наконец она.

– Вы хотите сказать, он цыган?

– Если вам так больше нравится, – отозвалась она нейтральным тоном. – Это слово у нас в стране звучит не слишком уважительно.

– И откуда он родом? По его акценту мне этого определить не удалось, – поинтересовался Зак.

Ханна сощурила глаза, и снова ему показалось, что ей не хочется отвечать.

– Косово, – произнесла она кратко. – Илир был другом детства Тоби. Ну, не совсем детства, насколько я понимаю. Они познакомились, когда были подростками. Это произошло в Митровице, где отец Тоби занимался бизнесом до того, как началась война. Кажется, тогда им было лет по тринадцать. Двенадцать или тринадцать, около того. Илир приехал мне помогать, когда узнал, что Тоби погиб.

– Да так и остался?

– Как видите. Во всяком случае, до сих пор не уехал. Право, в этом есть своя ирония: существует единственный человек, кто может разделить со мной воспоминания о Тоби, да и тот отказывается.

Она повернула голову и стала смотреть в сторону фермы, а Зак подумал, что может увидеть связь между ней и ее домом, похожую на вьющиеся воздушные нити, отражение подводных течений в раскинувшемся перед ними море. От этого у него возникло какое-то щемящее чувство.

– Ну что, поплывем? Что-то холодно здесь сидеть, – проговорил он.

– Я же вам сказала, что вода теплей, чем может показаться с виду. Помните? – сказала Ханна, вставая. – Давайте-ка нырнем.

– А здесь достаточно глубоко?

– Ну и бояка! – Она поднялась на ноги, посмотрела вниз, а потом улыбнулась ему. Зак встал рядом. Она оказалась значительно ниже, макушка Ханы не доставала ему даже до плеча, а потому ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть в лицо Заку. Она вновь изучала его тем оценивающим взглядом, к которому он уже начал привыкать. – После купания, если хотите, можем пойти ко мне.

– Для чего? – спросил Зак.

Ханна пожала плечом и нырнула.


Димити видела, как они сидели рядом на плоском камне, словно знали друг друга много лет. Она смотрела из окна кухни и чувствовала, как падает сердце. Это заставило ее приложить руки к груди, чтобы его удержать. О чем они разговаривают? Ей очень хотелось знать. У этого парня накопилось слишком много вопросов. И когда Димити давала ответы, это приводило лишь к тому, что у него появлялись новые. Он, похоже, был ненасытен. Да, ненасытен. Бездонная дыра, которую невозможно наполнить. «Вот грабитель подошел, подошел, подошел» [50], – запела она тихо, по-прежнему наблюдая за ними. Потом Димити принялась делать оберег для Ханны, втыкая булавки в небольшие куски пробки, а затем осторожно и кропотливо проталкивая их в бутылку через узкое горлышко. Оберег позаботится о безопасности этой девочки, если она поставит его на очаг или повесит над дверью. Это на тот случай, если на Ханну или на ферму действительно наложено проклятие. И еще: оберег также заградит уста. Не даст этому любопытному парню вытягивать из нее слова, как он проделал это с Димити. Вот грабитель подошел, прекрасная леди.Ханна кое-что знала. Много плохих вещей. Секретов, которые ни за что нельзя выдавать. Потому что, в конце концов, Димити теперь уже не может все делать сама. Иногда приходится обращаться за помощью. Ей нужны молодые руки, полные той силы, которой ее лишил возраст.

Сперва, увидев, как он прогуливается с ее девочкой, Димити была счастлива. Они, казалось, подходили друг другу, несмотря на разницу в росте и цвете их душ. Душа Ханны представлялась ей красной, тогда как у этого молодого человека она была, скорей, сине-зелено-серая. Он переменчив, толком не знает сам, каким ему быть. Но вскоре после того, как Димити почувствовала себя счастливой, она ощутила тревогу, а затем страх. «Он украл мое кольцо, мое кольцо, мое кольцо…» На секунду она едва не пожелала, чтобы Валентина снова вернулась. Ей требовался кто-то, способный услышать ее мысли, пусть даже и бессильный ей помочь. Валентина так и не стала помощницей, от нее нельзя было ждать сочувствия. Сердце матери было из дерева и камня. Димити подумала о том, чту рассказала Заку совсем недавно, когда вдруг слова и чувства так нахлынули на нее, что стали неумолимо проситься наружу. О том, что она открыла, и о том, о чем, к счастью, умолчала, хотя в какой-то момент слова готовы были сорваться с ее языка. Правду нужно делить надвое, а то и на более мелкие доли и выдавать частями. Так, например, утверждение, что небо не зеленое, отличается от утверждения, что небо голубое. И то и другое верно, да не одно и то же. Димити потерла безымянный палец на левой руке в том месте, где обычно носят обручальное кольцо, и подумала, что чувствует там утолщение, что-то вроде затвердевшей мозоли у самого основания пальца. «Она украла мое кольцо, мое кольцо, мое кольцо…» Димити, только что мурлыкавшая себе под нос мелодию этой песенки, снова прошептала ее слова, даже не заметив, как заменила в них «он»на «она». Потом Димити увидела, как Ханна встала и нырнула обратно в море. Молодой человек последовал за ней. Он не из тех, кто оказывается впереди, этот парень. Не уверен в том, куда ему направиться, и в результате с готовностью хватается за подсказку. Если она будет осторожной, то сможет привести его туда, куда захочет, а он будет считать, что добился своего. «Берегись, Мици. Слишком много на себя берешь». Эти слова когда-то, давным-давно, сказала ей Валентина. Они были наполнены презрением и угрозой. Лучше вообще не говорить с ним, как бы ни хотелось ей произнести слова «Чарльз», «любовь» и «верность», ласкающие слух. Наряду с ними на язык просились другие слова, которые не желали остаться невысказанными. «Селеста». «Элоди». «Делфина». «Шлюха». Нет, в таком случае лучше не говорить вообще. И в то же время было грустно представить, что Зак никогда не придет к ней опять, не постучит в дверь, не принесет ее портреты, которые заставляли звучать в мозгу радостные песни, когда она их снова видела. Они были похожи на окна, через которые она могла видеть то время, когда любила, когда жила. Окна ясные и хрустально-чистые. Но берегись, берегись. Зак и Ханна заплыли туда, где она их не могла видеть, так как оказались скрыты верхней кромкой утеса. Димити отошла от окна и бездумно стала подниматься вверх по лестнице. Наконец она остановилась перед дверью справа. Закрытая дверь. Димити приложила ладонь к ее деревянной поверхности – так, как делала много раз.

Затем наступил прилив надежды. Ей показалось, что она услышала за дверью какое-то движение. Это началось после того, как к ней стал приходить Зак Гилкрист. После того, как из трубы выпал оберег и дом какое-то время оставался незащищенным. Затаив дыхание, она приложила ухо к двери, плотно прижимая голову к доскам – так сильно, что они впечатались в щеку. Ее рука поднялась к дверной ручке и ухватилась за нее. Димити могла открыть дверь и войти. Она думала, будто знает, чту ей предстоит увидеть, но не была уверена, во всяком случае, полностью. И не была уверена, что хочет увидеть. Ей показалось, что сучки на деревянных половицах складываются в очертания лица. Сперва оно напоминало лицо Валентины, но затем она подумала, что это может быть Ханна. Широко распахнутые глаза, приоткрытый рот. Она говорила: «Димити, что ты наделала? Что ты наделала?» Ханна кое-что знала. Она видела его той ночью. Сердце Ханны билось так сильно, что Димити могла отчетливо расслышать его удары. И она была потрясена, увидев такой страх, такой ужас, от которых лицо девочки скривилось и все тело тряслось. Димити убрала руку с дверной ручки и шагнула назад.


В доме Ханна исчезла в помещении, очевидно предназначенном для стирки. Через открытую дверь было видно, как там рядом с несколькими переполненными корзинами на полу валяются груды одежды и постельного белья и стоят ряды пустых коробок из-под стирального порошка. Вскоре она вынесла аляповатое пляжное полотенце в разноцветную полоску. Зак взял его и стал вытирать волосы. Сам он обсох по дороге с пляжа, пока они поднимались вверх по долине, но трусы оставались мокрыми, холодными и противно прилипали к телу. Он, поправляя, тайком теребил их под джинсами, но Ханна заметила это и улыбнулась.

– У вас там проблемы? – спросила она.

– Горстка песка и немного водорослей. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.

– Кофе?

– А это безопасно?

– Думаю, да. – Ханна взглянула на него высокомерно. – При кипячении микробы погибают. – И она пошла на кухню, машинально перешагивая через кучи мусора в коридоре.

Кучи, очевидно, находились здесь уже давно. Серая пастушья собака, которая появилась, едва они показались во дворе, и следовала за ними до самого дома, прошмыгнула на свою лежанку и теперь, когда они прошли мимо нее, задумчиво посмотрела им вслед.

– А если серьезно, то… двор такой опрятный… – Зак обвел взглядом кухню и поднял руки, как бы намекая на царящий в ней хаос. – Почему в доме все иначе?

– Двор важен, поэтому там и чисто. Кстати, в доме вещи, которые мне нужны, обычно лежат сверху. – Она оглядела комнату так, будто действительно только что ее увидела. Уголки рта дрогнули и опустились. – Моя мама очень гордилась своим домом. Она пришла бы в ужас, доведись ей такое увидеть. Особенно на кухне. Раньше это была такая кухня, где, когда я приходила из школы, на столе всегда стоял поднос и на нем охлаждались свежеиспеченные булочки. – (Зак промолчал.) – Но… Тоби был неряха. Я пришла в ужас, когда он впервые привел меня в свою комнату в колледже. Самого себя он держал в опрятности и чистоте. Пожалуй, даже в чрезмерной чистоте. Но его комната выглядела так, словно в ней взорвалась бомба. И пахло в ней заплесневелым хлебом и старыми носками. Мне пришлось раскрыть окно настежь и высунуться из него, чтобы глотнуть воздуха. Но тут уж либо ты любишь, либо не любишь. Когда же он погиб… когда он погиб, это стало своего рода данью его памяти. Я имею в виду беспорядок. Вроде как я потакаю его вкусам и после того, как он меня оставил. – Она грустно пожала плечами. – Ну а если честно, то стоит перейти некоторую черту, как уборка перестает рассматриваться в качестве реальной альтернативы. Беспорядок больше просто не замечаешь.

– Хотите я вам помогу? Я хочу сказать: если в один прекрасный день вам все-таки захочется устроить уборку?

– В один прекрасный день? – Она покачала головой. – На это уйдет месяц.

– Ну… – начал было Зак, но так и не придумал, что сказать еще.

Ханна взяла две кружки и демонстративно вымыла одну из них под краном с горячей водой. Она бросила в сторону Зака озорной взгляд, и тот постарался не заметить, что жидкость для мытья посуды у нее закончилась, а губка, которой она потерла чашку, была вся в грязных пятнах. Ханна, молчаливо отбросила ее и закончила мытье при помощи пальцев.

– Прекрати, – сказала она.

– Прекрати что?

– Прекрати на меня смотреть. Или хотя бы не делай это так явно. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться.

– Прошу прощения. Я не хотел.

Ханна поставила кружки рядом с чайником и на какой-то момент оперлась на стол обеими руками. Зак залюбовался тем, какие они у нее красивые. На блузке и джинсах проступили влажные следы от бикини, а на мокрых прядках волос висели капельки воды, похожие на жемчужины. Чайник начал издавать тихий стонущий звук, и она выключила его быстрым, решительным движением.

– Пойдем, – резко сказала Ханна, протягивая ему руку. – Избавимся от мокрой одежды.

Она провела его наверх, в большую спальню, окна которой выходили в сторону моря. Яркий дневной свет вливался через два огромных створчатых окна и согревал подоконники, усеянные дохлыми мухами. Если на окнах когда-то и висели шторы, то теперь их не было. Одеяло на кровати с высоким латунным изголовьем было скомкано и наполовину лежало на полу. По бледно-голубой краске на стенах зигзагами шли трещины, формой напоминающие молнии. Ханна закрыла дверь за вошедшим Заком и повернулась к нему лицом, в то же время снимая с себя блузку и лифчик мокрого красного бикини. Она смотрела на него с вызывающим выражением, и бледный след от купальника белел на фоне летнего загара, обрамляющего ее маленькие груди, отчего соски казались особенно темными. Зак шагнул вперед, обнял ее за талию и провел ладонями снизу вверх вдоль позвоночника, до твердых выступающих лопаток. Он поцеловал ее и ощутил вкус соли. Море оставило свой след и на губах, и на подбородке, и на щеках. Холодные капли упали с волос Ханны на его руки. Зак почувствовал, как ее тело напряглось и прижалось к нему. Он ощутил страстное желание, такое неодолимое, что стало трудно дышать. Оно заставило стискивать ее все сильней, пока она не выдохнула и ее губы не стали мягче. Когда он открыл глаза, взгляд Ханны больше не казался оценивающим, а стал спокойным и решительным. Значение этого взгляда Зак разгадал сразу. Смысл был понятен и не вызывал сомнений. Поэтому он не ослабил объятий ни на секунду. Зак выпрямился, поднял Ханну и вместе с ней упал на кровать. Ощущение рук, обвившихся вокруг него, движения ее тела, его вкус и запах были всепоглощающими, заставляли забыть о целом мире и обо всем том, что в нем есть. В течение какого-то времени существовали только они, сплетенные воедино, и ничто другое не имело значения. Когда Зак проснулся, то обнаружил, что лежит на постели Ханны в позе морской звезды. Простыни слегка пахли овцами. Конечности казались тяжелыми, по ним разливалось тепло, но сознание было ясным. Он повернул голову и увидел, что Ханна стоит перед окном, по-прежнему голая, и покусывает большой палец. Зак решил воспользоваться возможностью получше ее рассмотреть, понимая, что это можно сделать лишь украдкой. Большие пальцы ног без следов педикюра слегка загибались кверху. На ее правом бедре, у самого изгиба, темнела татуировка в виде морского конька. Слегка опустившиеся ягодицы разделяла аккуратная складка. Веснушками была усеяна вся верхняя часть тела, такая худая, что, казалось, он мог бы пересчитать все ребра. Теперь ее волосы были сухими и торчали во все стороны, напоминая пук смятой соломы. Взгляд широко раскрытых глаз был устремлен в морскую даль. И вновь у него возникла странная мысль, что он знает ее, видел прежде. Его не оставляло ноющее чувство, что ему знакомо в ней все, даже то, как она стоит, погруженная в свои мысли, и Зак подумал, что это какой-то более глубинный уровень восприятия, нежели физический, связанный с обычным распознанием черт лица. Нечто инстинктивное, подсознательное. Ему показалось, будто внутри его словно что-то оборвалось, вызвав несильное ощущение внутреннего повреждения, одновременно и новое, и знакомое. Зак встретил его со смешанными чувствами – приветствовал, но в то же время находился в смятении.

– Салют, – пробормотал он.

Ханна перестала покусывать палец и посмотрела на него.

– С возвращением в страну живых, – проговорила она.

– Как долго я спал?

– О, всего лишь около получаса. Однако я не назвала бы это сном. Больше похоже на кому.

– Прошу прощения. Ты застала меня врасплох. Иди сюда.

Пару секунд она игнорировала его призыв, но затем подошла к кровати и уселась на ней, скрестив ноги по-турецки, что вышло у нее очень естественно.

– Не боишься, что кто-нибудь увидит? – спросил он с улыбкой.

– Снаружи никого нет, и подсматривать некому. А занавески сгорели. – Она потянула носом воздух, отвернулась и снова принялась смотреть в окно. – Я подошла к окну со свечой, ветер раздул полотна, и они воспламенились. Вот и пришлось их снять. А заменить я так и не удосужилась. Между прочим, это помогает мне вставать по утрам. Свет.

Зак постарался не думать о вечере при свечах и о том, для кого она хотела создать такую романтическую атмосферу. Он провел ладонью по руке Ханны, взял за запястье и потянул к себе. Сперва она сопротивлялась, нахмурившись, но потом сдалась и легла рядом, изогнувшись, чтобы оказаться к нему лицом. Но в то же время так, чтобы их тела не соприкасались.

– Ханна, а Илир? – спросил он нерешительно.

– Что Илир?

– Ты не думаешь, что он станет возражать? Ну, относительно того, что у нас было?

– Нет, возражать он не станет. Это вообще не его дело.

– Ты хочешь сказать, ты и он… ну, сама понимаешь. Не живете вместе?

– Ты ведь не думаешь, что я стала бы с тобой трахаться среди бела дня, если бы мы с ним жили, правда?

– Откуда мне знать, – ответил Зак совершенно искренне.

– Нет, Илир не любовник. И никогда им не был. Скорее, он член семьи. Друг и… своего рода соратник. – Она посмотрела на Зака открытым взглядом, и за легкостью ее тона можно было прочесть нечто более серьезное. – У меня никого нет.

– Слава богу, – с облегчением произнес Зак. – Мне не хотелось бы с ним драться. Он выглядит… сильным.

– Я думаю, в этом нет никакой необходимости, – усмехнулась Ханна.

– У меня такое чувство, что… все правильно. Ну, это. Я хочу сказать, то, что я с тобой. У меня такое чувство, будто я знаю тебя давным-давно. Понимаешь, что я имею в виду? – спросил он.

– Нет, не понимаю. – Ханна подняла глаза к потолку и стала смотреть не мигая. – Не торопи события, Зак.

– Нет, конечно не буду. Я только хотел сказать… что я рад. Рад, что встретил тебя, – сказал он.

Она снова повернулась к нему лицом и усмехнулась:

– Я тоже рада, что мы с тобой встретились, Зак. У тебя превосходная задница.

– Это лишь одно из многих моих достоинств, уверяю тебя, – проговорил он, закладывая руки за голову и демонстративно откидываясь назад с выражением удовлетворения на лице. Ханна резко ткнула его пальцем в ребра. – Ой-ой-ой! За что?! – воскликнул он, смеясь.

– Просто прокалываю твое самомнение, чтобы оно не слишком раздувалось, – улыбнулась она.

Зак схватил Ханну за руки, прежде чем она успела ткнуть его снова, притянул к себе и поцеловал.

– Кажется, я сделал тебе засос, – сказал он, прикладывая пальцы к ее ключице, где виднелось розоватое пятнышко.

– Выживу.

Зак сплел пальцы левой руки с пальцами ее правой, поднес к губам и поцеловал в костяшки. Он провел большим пальцем по ее ладони, затем вдоль ее большого пальца и там почувствовал жесткое утолщение.

– Что это? – Зак отвел ее руку подальше от глаз, чтобы можно было лучше рассмотреть. Толстый прямой шрам шел по диагонали через подушечку пальца. Серебристо-белый, выступающий. – Откуда это у тебя? Похоже, рана была глубокая, – сказал он.

– Это случилось… – Ханна замолчала, слегка нахмурившись. Она отняла руку и повертела ею перед своим лицом, разглядывая. – Это случилось в ту ночь, когда погиб Тоби. Чуть не оттяпала кусок пальца. Но я даже не заметила. Только на следующий день кто-то указал мне на рану. Палец совсем занемел. Да и я тогда тоже как будто вся онемела.

– Господи. Как жаль.

– Меня? – Она покачала головой. – Но ведь это не я утонула.

– Ханна, прости. Я не хотел…

– Нет-нет, все в порядке, Зак. Мне действительно хочется о нем поговорить. Знаю, это покажется тебе странным, возможно, даже слишком странным. Но я очень давно ни с кем о нем не разговаривала. Наверное, тебе не хочется о нем слышать. И о той ночи.

Она повернулась к нему и пристально на него посмотрела. Теперь, когда на ее глаза не падал свет, они выглядели совсем темными.

– Расскажи мне, – сказал он.

Ханна сделала медленный вдох.


В ту ночь лил непрекращающийся дождь и дул сильный порывистый ветер, который забивал рот прежде, чем можно было заговорить или выдохнуть. С неба сыпались кристаллы льда, впивающиеся в глаза и в губы. Ночь выдалась настолько черной, что любой свет скорее слепил, чем помогал найти правильный путь. Непогода была готова отыскать любую дырочку в крыше, каждую неплотно пригнанную сланцевую плитку на ней и вообще властвовала повсюду. Тоби, будучи членом команды добровольцев, работал на спасательном катере, хотя сам вырос в Кенсал-Райзе [51]. Все началось с мальчишеских фантазий, в которых ему хотелось усмирять вздыбленные волны, чтобы наподобие ангела-хранителя являться к людям, ожидающим посреди моря, когда их поглотит пучина. Свою мечту он осуществил, закончив соответствующие курсы и проработав на спасательном катере три года. Ему это нравилось, он любил помогать людям, любил адреналин, любил, когда в нем очень нуждались. Итак, в ту ночь, последнюю в его жизни, он улыбнулся Ханне с порога спальни и вышел. Она оделась и последовала за ним. Ноги понесли ее вниз, к берегу, где вода сердито кипела вокруг скал. Она с беспокойством вспоминала его улыбку, которая показалась ей слишком восторженной, слишком довольной, а Ханна верила в то, что судьба наблюдает за людьми и наказывает тех, кто идет на опасное дело чересчур легкомысленно.

С места, где она стояла, ей ничего не удавалось разглядеть. Терпящее бедствие судно, роскошная яхта, возвращавшаяся из Сент-Айвса [52], находилась в пяти милях от побережья, за Лалуортом. Ханна вскочила в джип и на бешеной скорости помчалась к Лалуортской бухте. Там она вышла из машины, прищемила дверцей палец и даже не почувствовала этого. С высокой тропы, идущей по верхнему краю утесов вокруг бухты, она по-прежнему ничего не могла видеть, но все равно продолжала чего-то ждать. Вокруг бушевал шторм. Он ревел так, что закладывало уши. Летящие брызги обжигали лицо. Так длилось до тех пор, пока она совсем не окоченела – от холода или от страха, она не знала сама. Наконец, такая замерзшая, что ей казалось, будто сердце вот-вот остановится, она поехала обратно, домой и стала ждать на кухне. Ждать вестей, которые, как она понимала, рано или поздно придут. Ночь тянулась без конца, и внутри нее заворочался ужас, ледяной и тяжелый. Она сняла телефонную трубку, но буря порвала все провода. Сигнал на мобильнике отсутствовал. Она начала оплакивать мужа еще до того, как ей рассказали, что произошло, потому что уже знала: его больше нет. Болтающийся линь [53]яхты хлестанул его в темноте со страшной силой, и Тоби оказался за бортом среди бушующих черных волн раньше, чем кто-то смог что-нибудь сделать. И тут же пропал из виду. Его накрыло десятиметровыми гребнями и засосало в глубокие впадины между ними. Вода стала его могилой, неумолимо сомкнувшись над ним.


– Муж и жена, находившиеся на яхте, спаслись, замерзшие и напуганные, но и только. А Тоби пропал. Так мне сказал Гарет, его ближайший друг, который был с ним на катере. Он просто пропал.

– Его в конце концов нашли?

– Да. – Она поперхнулась. – На берегу, примерно в двадцати милях отсюда, около недели спустя. Его тело. Во всяком случае, то, что от него осталось.

– Наверное, он был смелым, если выходил в море в шторм и спасал людей, – проговорил Зак.

Ханна вздохнула и придвинулась к нему чуть ближе:

– Нет, не был. Смелость – это умение преодолеть свой страх, встретившись с ним лицом к лицу. А Тоби вообще ничего не боялся. Не знаю, делает это качество из человека героя или чертова идиота. Возможно, и того и другого. – Она повела головой, и их лбы соприкоснулись. – Как приятно о нем разговаривать. Я так долго о нем не говорила. Не могу даже припомнить, когда в последний раз произносила его имя.

– Не знаю, как мне на это реагировать, – совершенно честно признался Зак.

Ханна ответила ему коротким смешком и пожала плечами:

– А тебе и не нужно реагировать. Мне просто хотелось почувствовать, на что это будет похоже. Говорить о произошедшем в ту ночь.

– Я рад, что ты мне рассказала.

– Правда?

– Правда. Если это помогло, если ты… чувствуешь себя лучше.

– Ну, не уверена, что «лучше» подходящее слово. Может быть, легче. Но все равно спасибо.

Какое-то время они лежали молча, а потом Ханна поцеловала его, нежно приоткрыв рот, приглашая продолжить. Зак схватил ее, поднял, опустил себе на грудь и крепко обнял, прижавшись к ней всем телом.


По дороге от Южной фермы до Блэкноула Зак был занят мыслями о Ханне и живыми воспоминаниями о вкусе ее губ и запахе волос. Уже на пороге паба он чуть не налетел на старика, который оттуда выходил.

– Прошу прощения, – сказал Зак, протягивая руки, чтобы подстраховать старика, который немного пошатнулся.

Незнакомец издал гортанный звук, похожий на раскатистое хрюканье, и Зак решил, что его извинения приняты. Он уже собирался идти дальше, но что-то его остановило. Их глаза встретились, на лице старика появилось странное выражение. Зак замешкался. Мужчина был худой и тщедушный на вид, лицо его избороздили глубокие морщины – они были на щеках, вокруг глаз, рта и подбородка. Лицо словно состояло из теней и впадин. Глаза заволокло влагой, а кончик носа выглядел красным от покрывавшей его сеточки сосудов. Взгляд, которым старик окинул Зака, показывал, что тот его узнал, но в то же время выражал недоверие, граничащее с враждебностью. Заметив, что старик пытается улизнуть, Зак торопливо сказал:

– Мы незнакомы, – и протянул руку. – Меня зовут Зак Гилкрист. Я на некоторое время остановился в здешнем пабе, провожу кое-какие исследования, связанные с жизнью Чарльза Обри…

Старик не принял его руки и сам не представился. Улыбка Зака померкла.

– Мне было бы очень интересно поговорить с кем-нибудь, кто жил в деревне в то время… то есть в конце тридцатых годов…

– Я знаю, кто вы. И чего вам надо. Я вас видел, – наконец произнес старик со столь же сильным дорсетским акцентом, как у Димити. – Думал, вы уже уехали, – добавил он таким тоном, словно осуждал собеседника. И вдруг Зак вспомнил: это был тот самый старик, который обедал с женой в пабе в день его приезда в Блэкноул. Тот, который встал и вышел, когда он начал расспрашивать про Обри.

– Вы живете здесь давно, сэр? – спросил Зак.

Старик кивнул:

– Прожил тут всю свою жизнь. Я местный и имею право здесь находиться.

– А я не имею?

– Чего хорошего вы тут делаете?

– Чего хорошего? Ну… книга, которую я планирую написать, сделает Блэкноул известным. Я имею в виду, что хочу показать, насколько важным для жизни и творчества Обри было время, проведенное им здесь…

– И чего хорошего из этого получится? – продолжал настаивать старик.

– Ну, это… не может причинить никому никакого вреда, на мой взгляд.

– Вы так думаете, потому что ничего не знаете, вот и все. Вы не знаете. – Старик засопел, вынул из кармана выцветший зеленый платок и высморкался.

– Ну, я уже кое-что узнал… То есть я пытаюсь узнать. Прошу поверить, что я здесь с самыми лучшими намерениями. Я приехал как исследователь творчества этого художника. У меня и в мыслях нет кого-нибудь обидеть. – Он постоял, задумавшись на секунду. – А ваше имя случайно не Деннис, нет?

Старик поколебался, раздумывая, стоит ли отвечать, а затем отрицательно мотнул головой.

– Никогда не знал никакого Денниса. Во всяком случае, здесь, – добавил он, и в его голосе невольно прозвучала нотка любопытства. – А какое отношение имеет этот Деннис к тому, чем вы тут занимаетесь?

– Что ж, я был бы счастлив сесть и обсудить с вами мои исследования, если вы согласитесь поговорить со мной о жизни здесь в тридцатые годы… – улыбнулся Зак. Старик молчал, покусывая нижнюю губу. – Я уже несколько раз очень плодотворно говорил с Димити Хэтчер, – сказал Зак, надеясь убедить старика, но это имя произвело совершенно противоположный эффект.

Морщины на лице собеседника обозначились четче, сделав его выражение еще более решительным.

– Мне нечего сказать вам о Димити Хэтчер! – огрызнулся он, и в его голосе была боль.

Зак удивленно моргнул:

– Ну ладно. На самом деле я интересуюсь не ею, а Обри… – Но едва он произнес эти слова, как тут же понял, что они больше не соответствуют действительности. Любопытство Зака по поводу жизни Димити сильно возросло с тех пор, как он впервые с ней встретился, и продолжало расти всякий раз, когда они разговаривали, всякий раз, когда она не желала говорить о каких-то вещах или когда что-то приводило ее в замешательство. Или когда она лгала. – Могу я хотя бы узнать ваше имя? – спросил он.

Старик вновь помолчал и подумал, прежде чем ответить.

– Уилфред Кулсон, – сдался наконец он.

– Хорошо, мистер Кулсон, вы знаете, где меня найти, если передумаете. Я действительно был бы очень благодарен за любую помощь, которую вы могли бы мне оказать, даже если какие-то воспоминания, возможно, покажутся вам не имеющими отношения к делу. Случаи из жизни, все что угодно. Димити уже рассказала мне о ее любовной связи с Чарльзом Обри… – сказал Зак наугад, надеясь на ответную реакцию.

– Любовная связь? О нет. – Глаза Уилфа Кулсона вспыхнули, словно он пробудился от спячки. – Это была не любовь.

– Вот как? Но… Димити, похоже, расположена думать совсем иначе…

– То, что она думает, и то, что есть, не всегда совпадает, – проворчал старик.

– Так что, по вашему мнению, было между ними, если не любовь? Как вы считаете? – спросил Зак, но Уилф Кулсон только нахмурился, глядя мимо Зака, куда-то в темный зал паба, и внезапная волна печали захлестнула его.

– Это была не любовь, – повторил он, затем повернулся и пошел прочь неверными шагами, оставив Зака ломать голову над столь категоричным заявлением.

Был еще только ранний вечер, но Заку уже хотелось есть, поэтому он заказал ужин и сел за стол, который стал его постоянным местом, на мягкой скамейке у западного окна, выходящего на главную улицу деревни. Он ждал, пока загрузится ноутбук, когда грубый мужской смех наполнил паб и в него неспешно вошла группа из четырех мужчин. Зак не обратил на них особого внимания, но Пит Мюррей положил кулаки на барную стойку и напряг мускулы с самым решительным видом.

– Гарет, ты знаешь, что я не стану тебя обслуживать, так зачем пришел? – сказал он.

– Что, вход сюда мне все еще запрещен? Так это ж было черт знает сколько месяцев назад, – возразил тощий человек со сверкающими глазами и хмурым, изможденным лицом, выражающим глубокую подозрительность и неприязнь. Определить возраст говорившего было невозможно. Ему могло быть и двадцать, и сорок. Позади него стоял невероятно массивный мужчина, высокий и бородатый, одетый в линялую лиловую рубашку, которая выглядела до странного мило на его огромном торсе. Зак заметил, что она у него грязная. От всей четверки исходил запах давно не стиранной одежды и рыбы.

– Запрещен – значит, запрещен. До тех пор, пока я не скажу, что он разрешен.

– Ну, тогда что, скажешь это или как? – Худой угрожающе наклонился в сторону стойки. Рядом с ним маячил верзила в лиловом, брови которого были опущены так низко, что прикрывали глаза.

– Вход запрещен, – произнес Пит Мюррей, и Зака восхитил уверенный тон его голоса. – Идите куда-нибудь еще.

Разговоры вокруг барной стойки стихли, когда четверо мужчин остались там, где находились. Наступило тревожное молчание. Затем худощавый мужчина засунул руки в карманы и отвернулся. На его лице заиграли желваки.

– На что вы тут пялитесь, черт вас подери? – окрысился он на двух женщин средних лет, сидящих за столиком с бокалами спритцера [54].

Сказав это, он прошел мимо них к выходу. Женщины обменялись испуганными взглядами.

– Прошу прощения, леди. Как насчет того, чтобы выпить еще по бокалу за счет заведения? – предложил хозяин паба после того, как четверка бузотеров удалилась.

– Кто были эти парни? – спросил Зак, когда Пит немного позже принес ему еду.

Тот вздохнул:

– Толстый и худой – это Джеймс и Гарет Хорны. Они братья, оба рыбаки. Других двоих я не знаю. Наверное, просто их собутыльники. Ну а братья Хорн… Согласитесь, в каждой деревне есть свои охламоны. Разве не так? Когда они еще были детьми, то писбли на домах непристойные слова, нюхали клей и громили телефонную будку. Когда они начали рыбачить, то немного успокоились, но потом стали ходить слухи, будто они занялись серьезными наркотиками, а весной я застукал Гарета за тем, что он продавал их здешней молодежи за моим пабом. Они успели смыться и избавиться от товара до того, как их поймала полиция, но я решил запретить им вход сюда пожизненно.

– Звучит убедительно.

– Держитесь от них подальше – вот мой совет, – проговорил Пит.


Заку наконец удалось войти в свою почту, он нашел там сообщение от Пола Гиббонса из аукционного дома в Лондоне. Зак открыл его с нетерпением. После короткого вступления Пол писал, что покупательница одного из предыдущих портретов Денниса, миссис Анни Лэнгтон, оказалась старым другом его семьи и с радостью согласилась принять Зака у себя и показать рисунок. Приятель также прислал ее контактные данные. Зак посмотрел на часы. Было еще только семь часов вечера, не слишком поздно, чтобы ей позвонить. Как обычно, мобильный телефон не ловил сигнал, поэтому он, не откладывая, положил монеты в находящийся в пабе таксофон и позвонил Анни Лэнгтон. Судя по всему, она была стара, но с ясным умом и очень состоятельна. Зак договорился, что нанесет ей визит в следующий четверг. Миссис Лэнгтон жила в графстве Суррей, и он ввел адрес, который она ему дала, в строку поиска, чтобы навести в Интернете справки о том, как до нее добраться. Выяснилось, что на поездку к ней уйдет два с половиной часа, и Зак мысленно пожелал, чтобы это путешествие не оказалось напрасным. Он знал, что должен до чего-нибудь докопаться. Чувствовал это нутром. Его не оставляло труднообъяснимое, но явное ощущение, будто в рисунке что-то не так. Словно он вошел в знакомую комнату и заметил, что мебель в ней переставлена. И он молился о том, чтобы портрет Денниса, принадлежащий Анни Лэнгтон, помог разгадать не дающую покоя загадку.


6

Димити стояла и смотрела. Перед «Литтлкомбом» был припаркован автомобиль. Великолепного синего цвета, с изогнутыми черными крыльями над передними колесами и с блестящей металлической решеткой радиатора. Ничего общего со старыми машинами, потрепанными и грязными, которые грохотали по улицам Блэкноула, или с широкими неуклюжими автобусами, проезжающими на восток и на запад по верхней дороге, оставляя позади себя облака черного дыма. Эта машина словно явилась из сказки или из тех фильмов, что изредка смотрел Уилф, когда бывал в гостях у своего дяди в Уэрхэме [55]. Возвратившись, он рассказывал истории о состоятельных мужчинах и изящных женщинах в шелковых платьях, которые живут в чистом и дивном мире, где никто не ругается и не болеет. Димити приблизилась и через окошко заглянула внутрь автомобиля. Сиденья были обтянуты темно-коричневой кожей, по которой шли ровные швы. Ей захотелось провести по сиденьям руками, уткнуться в них носом и вдохнуть их запах. Под левым углом бампера застряли веточки лесного купыря, и Димити наклонилась, чтобы вытащить их, а когда сделала это, то принялась вытирать пальцами мазки зеленого сока, оставшиеся на изогнутой металлической поверхности, отполированной до зеркального блеска. С бампера на Димити уставилось ее собственное отражение, искаженное и уродливое. Сияющие карие глаза и спутанные волосы цвета бронзы, запачканное лицо и запекшаяся корочка на губе – след, оставленный ногтем Валентины. Димити уворачивалась от пощечины, но немного не рассчитала.

– Прямо красавица, правда? – произнес совсем близко знакомый голос. Димити сразу же узнала его, и у нее перехватило дыхание. Чарльз. Она отошла от автомобиля.

– Я ничего не делаю! Только смотрю! – крикнула она.

Чарльз улыбнулся и протянул к ней руки:

– Все в порядке, Мици! Можешь смотреть. Если хочешь, я как-нибудь тебя прокачу. – Он шагнул вперед и быстро поцеловал ее в щеку. – Хорошо выглядишь. Рад снова тебя увидеть. – Он сказал это спокойно, как будто не знал, что именно о встрече с ним она только и мечтала десять долгих месяцев. Чарльз посмотрел мимо нее на автомобиль с выражением вины и восхищения. Димити не могла вымолвить ни слова. Его поцелуй словно опалил ей кожу, и она подняла руку, будто для того, чтобы пощупать место ожога. – Я не должен так сильно любить этот автомобиль. Это всего-навсего механизм. Но разве не может машина или еще что-то, созданное руками человека, быть невероятно прекрасным? – Он говорил почти сам с собой, проводя пальцами по крыше автомобиля с восторженным выражением на лице.

– Это самая чудесная машина, которую я когда-либо видела, – задыхаясь, выдавила из себя Димити.

Чарльз улыбнулся, взглянув на нее оценивающе.

– Тебе нравится, да? Она совершенно новая. Мой друг разогнал свою такую же до шестидесяти миль в час! До шестидесяти! Это «Остин десять» [56], новая модель, называется «кембридж» [57]. Двадцать одна лошадиная сила. Четыре цилиндра, двигатель с боковым расположением клапанов… – Он замолчал, прочитав на ее лице полное непонимание. – Не бери в голову. Рад, что тебе нравится. Я даже не был уверен, что мне нужен автомобиль. Собственно, эту идею выдвинула Селеста, но теперь, когда он у меня есть, я не понимаю, как мог без него жить. Сейчас мне кажется таким старомодным ездить на поездах и такси. Они так сильно ограничивают свободу передвижения. Когда у тебя есть автомобиль, перед тобой лежит весь мир. Можно поехать куда захочешь в любое время. – Чарльз сделал паузу и посмотрел на Димити, но та не смогла придумать ничего, что можно было бы добавить к его словам. Однако видела, что он ожидает от нее именно этого, и почувствовала отчаяние, от которого у нее запершило в горле и засвербело в носу. – Хорошо, я скоро возьму тебя проехаться на нем, обещаю. Иди в дом, Делфине до смерти хочется тебя увидеть.

Димити сделала, как он сказал, хотя ей очень не хотелось уходить от Чарльза и его божественного синего автомобиля. Из дома доносились громкие голоса. Димити постучалась, но могла поручиться, что ее не услышали. Она осторожно проскользнула на кухню – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Элоди, которая теперь стала гораздо выше, чем прежде, топнула ногой по полу, сжав кулаки. Когда она кричала, ее черные волосы, остриженные до плеч, колыхались и касались подбородка.

– Мне уже восемь лет, и я стану носить, что захочу! – заявила она пронзительно громким голосом.

Селеста отошла от раковины и уперлась руками в бока.

– Да, тебе восемь лет, и ты будешь делать то, что тебе велено. Laisse moi tranquille! [58]Это твое лучшее платье и туфли. Мы в Дорсете, на море. Сними это и подбери что-нибудь более подходящее. – Голубые глаза Селесты всегда приковывали к себе внимание Димити, но теперь она буквально не могла оторвать от них взгляда. Казалось, они горели, когда их хозяйка гневалась.

– Я ненавижувсю мою одежду! Она такая уродливая!

–  C’est ton problàme [59]. Иди и переоденься.

– Не хочу! – завопила Элоди. Селеста так посмотрела на дочь, что, окажись на ее месте Димити, у нее бы кровь застыла в жилах, и это притом, что она успела привыкнуть к вспышкам гнева у своей матери. Постепенно напряженные руки Элоди обмякли, девочка приоткрыла рот, и яркий румянец залил ее лицо. Она повернулась, чтобы выбежать из комнаты, и налетела прямо на Димити. – О, великолепно! Ты снова здесь. Просто замечательно! – произнесла она, отталкивая гостью.

–  Merde [60]. Вот так всегда. Вечно этот ребенок бунтует! – вздохнула Селеста, запуская пальцы в свои густые волосы. – Она слишком на меня похожа. Упрямая как осел и такая же раздражительная. Мици! Иди сюда, давай поздороваемся. – Она широко расставила руки, и Димити шагнула в ее быстрые, неожиданные объятия. Делфина встала из-за стола, улыбаясь. – Как поживаешь? – спросила Селеста, рассматривая гостью. – Ты выросла! Стала еще красивей, чем была.

Они и вправду приехали? Димити вспомнила о долгой холодной зиме, о своих обмороженных ногах, о том, как ветер обжигал щеки, и о том, как долго она и Валентина оставались без хорошей, сытной еды. Взволнованная Делфина стояла рядом с матерью, и, как только Селеста ослабила объятия, девочка шагнула вперед, чтобы тоже обнять подругу. Димити ощутила прилив счастья и что-то вроде чувства облегчения. Настолько мощного, что на секунду ей показалось, что она может заплакать. Димити не привыкла к тесному общению, их с Делфиной взаимная привязанность была похожей на некий едва знакомый иностранный язык.

Димити быстро потерла глаза кончиками пальцев, и Делфина, заметив, насколько та тронута, засмеялась от радости.

– Как приятно тебя видеть! Нам нужно так много друг дружке рассказать… – проговорила она.

– Ты сыта, Мици? – спросила Селеста.

– Да, спасибо.

– Но я готова спорить, ты не откажешься поесть, правда? – отозвалась Делфина и заставила Димити взять ее под руку.

Димити переминалась с ноги на ногу и не желала отвечать, потому что, по правде говоря, в кухне чудесно пахло, как, впрочем, всегда. Селеста улыбнулась.

– Довольно играть в вежливость, Мици. Скажи, что согласна, – сказала она.

– Хорошо. Спасибо. Я поем.

Селеста отрезала два больших куска желтого пирога и завернула каждый из них в салфетку.

– Я тоже поем, – заявила Делфина. – Теперь меня наконец больше не мутит после поездки. Папа вел новый автомобиль так быстро, что нас бросало на заднем сиденье как шарики на доске для пинбола! [61]А в одном месте мы врезались в живую изгородь – навстречу нам прямо из-за угла выехал трактор. Ты бы слышала, как визжала Элоди!

– Я видела, как спереди под бампером застряли веточки купыря, – сказала Димити, и Селеста улыбнулась.

– Так, значит, Чарльз показал тебе свое новое дитя прежде, чем позволил зайти к нам поздороваться? Ничуть не удивлена. Боюсь, он любит машину больше, чем всех нас, – проговорила она.

– А вот и нет. Нас он любит не меньше, – возразила Делфина, шутливо толкнув Димити в плечо, чтобы та не воспринимала слова матери всерьез.

– Он возится с ней, как ребенок с новой игрушкой. Очень скоро острота ощущений пройдет, и все будет в порядке, – успокоила всех Селеста.

– Пойдем! Давай спустимся на пляж! Ужас как хочется пошлепать по воде босиком. Я мечтала об этом все время, пока училась в школе. Там нас даже в теплые солнечные дни заставляют носить ужасные носки, от которых чешутся ноги. – И Делфина потащила Димити к двери.

– Позовите Элоди, пускай пойдет вместе с вами, – крикнула им вдогонку Селеста.

– Ну ладно, – вздохнула Делфина и прислонилась к перилам лестницы, чтобы крикнуть, задрав голову так, чтобы ее услышала сестра, находящаяся на втором этаже. – Элоди-и-и!Где ты пропадаешь? В аду, что ли?

Когда они покинули дом и пошли через сад, Димити обернулась, чтобы поискать глазами Чарльза. Сияющая машина по-прежнему стояла на дорожке, ведущей к коттеджу, но самого хозяина нигде не было видно. Нехотя она отвела взгляд.

Они провели тот день, равно как и следующий, рассказывая друг дружке все, что видели или делали за прошедшие десять месяцев – с той самой поры, как Делфина и ее семья уехали из Дорсета. Димити с Делфиной бродили по полям у живых изгородей, собирали травы и рассматривали птенцов в гнездах. При этом они занимали Элоди тем, что вешали ей на шею ромашковые гирлянды и украшали волосы венками, сплетенными из маков. Потом они сидели на пляже близ линии прилива, где полоса из костей каракатицы и высохшей, невесомой рыбьей икры отделяла песок от гальки, смотрели, как Элоди ходит колесом, и ставили ей оценки, от одного до десяти балов, за каждый кувырок, пока та не покраснела и не стала тяжело дышать. Наконец, когда девочка утомилась и у нее закружилась голова, она смогла перейти к более тихим занятиям – рисовала на песке, собирала красивые морские камешки и с хлопкум давила наполненные воздухом шарики на пучках пузырчатого фукуса [62]. Делфине особенно хотелось услышать об Уилфе Кулсоне, хотя Димити говорила на эту тему нарочито уклончиво.

– Так, значит, он твой парень? – спросила Делфина вполголоса и взглянула на младшую сестру, силуэт которой вырисовывался на фоне сверкающего моря. Та палкой чертила на песке все более и более широкие круги.

– Нет! Все совсем не так! – объявила Димити.

– Но разве ты не говорила, что позволяла ему себя целовать?

– Ну да, позволяла. Не очень часто. Собственно, всего один раз. Когда он был добр ко мне. На самом деле он просто друг, но ты же знаешь, какие они, эти мальчишки.

– Как думаешь, ты выйдешь за него замуж?

Димити рассмеялась беззаботным смехом и попыталась сделать вид, что у нее на этот счет масса возможностей и женихов хоть отбавляй. И вообще, куда спешить. Еще есть время.

– Не думаю, – ответила наконец она. – Он такой тощий, и его мать меня на дух не переносит, это уж точно. Вряд ли он когда-нибудь отважится сообщить своему папаше, что встречается со мной. Хотя, возможно, я сама расскажу ему об этом. Его старик достаточно часто приходит к моей матери.

Едва эти слова сорвались с языка, как Димити пожалела об этом.

– Зачем он к ней приходит?

– Ну, сама понимаешь. Купить лекарственных снадобий и всего такого. Услышать предсказания, – торопливо сочинила Димити, и эта ложь заставила ее лицо вспыхнуть.

– А я знаю, за кого выйду замуж, – сообщила Делфина, сцепив руки за головой и ложась на спину. – Я выйду за Тайрона Пауэра [63].

– Это парень из твоей школы? – спросила Димити, и Делфина расхохоталась:

– Не глупи! В моей школе мальчиков нет. Тайрон Пауэр! Неужто ты не смотрела фильм «Лондонский Ллойд»? [64]Ах, он просто бесподобен… самый бесподобный мужчина из всех, когда-либо живших на свете.

– Так, значит, он кинозвезда? И как ты собираешься с ним встретиться?

– Не знаю. Мне все равно. Но я встречусь и стану его женой… Или умру в одиночестве, – объявила Делфина со спокойной уверенностью.

Они замолчали, чтобы поразмыслить об этом, слушая легкий шелест волн неуемного моря и то, как скребет по песку палка, которой Элоди чертила свои спирали.

– Мици? Тебе это понравилось? Целоваться с мальчиком? – спросила наконец Делфина.

Димити в течение какого-то времени думала, что ответить.

– Даже не знаю. Сперва мне казалось, что это отвратительно. Как, например, когда собака ткнется тебе в лицо мокрым носом. Но, пожалуй, через некоторое время это уже кажется нормальным. Я имею в виду, это приятно.

– Насколько приятно? Так же приятно, как если кто-то расчесывает тебе волосы?

– Не знаю, – ответила Димити растерянно. – Мне никто никогда не расчесывал волосы. Я всегда делала это сама.

– Знаешь, я умею заплетать косу из пяти прядей, а не только из трех, – похвасталась Элоди, проходя мимо.

– Это верно, она умеет. Элоди мастер по таким делам, – согласилась Делфина.

– Попозже я тебе заплету, – пообещала Элоди и замолчала, по-видимому столь же удивленная этим внезапным проявлением великодушия, как и сама Димити. – Если захочешь, – пожала она плечами.

– Я буду очень благодарна. Спасибо, – приняла ее предложение Димити.

Элоди подняла на нее глаза и улыбнулась. При этом ее очаровательные зубки блеснули, как лепестки ветреницы, белого цветка, появляющегося в рощах ранней весной.


Позже, на той же неделе, Чарльз, как и обещал, взял с собой Димити покататься на машине. «Остин 10» выехал с подъездно́й дорожки и понесся прочь от «Литтлкомба» с такой скоростью, что Димити ухватилась за ручку двери с одной стороны и за край сиденья с другой. Внутри автомобиля терпко пахло маслом и теплой кожей. Этот дурманящий аромат был настолько густым, что она почти ощущала его вкус. Горячее сиденье чувствовалось через юбку. Оно грело бедра так сильно, что они зачесались от выступившего пота.

– Ты никогда прежде не ездила в автомобиле? – Чарльз опустил боковое стекло и жестом предложил Димити сделать то же самое.

– Только на автобусе, один или два раза, да еще в прицепе трактора, который вез нас на поле убирать картофель, – ответила девушка, внезапно ощутив испуг.

Чарльз рассмеялся:

– В прицепе трактора? Ну, думаю, это не в счет. Держись крепче. Мы поедем по дороге на Уэрхэм, мне давно хотелось ее разведать.

Димити едва могла его расслышать из-за жуткого шума ветра, врывающегося через открытые окна, и еще более громкого рева мотора. Когда они ехали по главной улице Блэкноула, она заметила Уилфа и нескольких деревенских ребят, слоняющихся поблизости от магазина. Она высокомерно приподняла подбородок, и автомобиль промчался мимо. Ей было приятно наблюдать изумление на их лицах при виде того, как блестит солнце на синих боках автомобиля и как ветер треплет ее волосы. Уилф исподтишка поприветствовал Димити, но она тут же отвернулась.

– Твои друзья? – спросил Чарльз.

– Ну, не такие уж и друзья, – возразила Димити.

Чарльз громко посигналил ребятам, а затем весело посмотрел на нее, и Димити расхохоталась – не смогла удержаться. Внутри нее что-то клокотало, словно в кипящем чайнике, смешивалось с ее возбуждением и неудержимо рвалось наружу.

На верхней дороге Чарльз повернул налево, в сторону Дорчестера. Затем он переключил передачу, и они рванули вперед. Автомобиль все время увеличивал скорость, пока Димити не подумала, что ехать быстрее уже невозможно. Растительность по обочинам дороги слилась в одно темно-зеленое пятно, и местность за окном, казалось, превратилась в нечто зыбкое, быстро утекающее назад. Только небо и далекое бледное море оставались неизменными, и Димити пристально смотрела на них, пока они с ревом обгоняли неповоротливые автобусы и другие, более медленные автомашины. Ветер, дующий через окно, был теплый, но все-таки более прохладный, чем дневной зной, поэтому она подняла волосы, закрутила их в узел и придерживала в таком положении, чтобы у нее высох потный затылок. Краем глаза она заметила, что Чарльз зорко смотрит на нее, деля внимание между ней и дорогой.

– Мици, не двигайся, – проговорил он, но окружающий шум почти полностью поглотил его слова.

– Что?! – крикнула она в ответ.

– Не важно. Здесь все равно негде остановиться. Сделаешь это для меня позже? Закрутишь волосы так, как только что? В точности так? Сможешь вспомнить, как это делала? – спросил он.

– Конечно смогу.

– Хорошая девочка.

Тут Димити вспомнила о Валентине и прикусила губу, раздумывая, какими словами все это преподнести матери. Вести о возвращении семейства Обри быстро донесутся до коттеджа «Дозор». Их доставят посетители. Димити не сможет долго держать эту новость в секрете.

– Моя мать скажет… – начала она, но Чарльз прервал ее движением руки.

– Не беспокойся. Деньги сделают так, что Валентина Хэтчер окажется на нашей стороне, – сказал он, и Димити расслабилась, довольная тем, что ей не пришлось ни о чем просить.

В Дорчестере они сделали небольшой круг по городу, а затем покатили по прежней дороге обратно, на восток, так же быстро, как раньше. Димити высунула руку в окно и держала ее в потоке воздуха, играя с ним, стараясь его прочувствовать, позволяла ему с силой отвести ладонь назад, а затем неподвижно держала ее сначала горизонтально, а потом сжимая пальцы в кулак.

– Теперь я понимаю, – произнесла она, обращаясь по большей части к самой себе.

– Что ты понимаешь? – спросил Чарльз, наклоняясь ближе к ней, чтобы лучше слышать.

– Как летают птицы. И почему им это так нравится, – ответила она, не отрывая взгляда от своей руки, которая разрезала набегающий воздух.

Девушка чувствовала, как художник за ней наблюдает, и позволяла ему это делать, не глядя на него в ответ, чтобы он не подумал, будто она возражает. Она смотрела на свою руку, представляя, что летит по воздуху, и на кончики пальцев, светящиеся в лучах солнца. Димити вдыхала пряный запах автомобиля и слушала рокот пролетающего мимо нее мира. Теперь он ей казался совершенно новым. Огромным и удивительным, незнакомым прежде. Местом, где она могла бы летать.


Чарльзу пришло в голову написать полотно, на котором он передал бы душу и корни английского народа. Он сказал об этом однажды за обедом, как раз когда Димити набила рот сыром, маринованными огурчиками и ломтиками хлеба, который испекла Делфина. Хлеб получился таким плотным, что требовал длительного пережевывания, но зато юная стряпуха по совету Димити положила в тесто свежий розмарин, поэтому вкус вышел такой же восхитительный, как и аромат.

– Однажды я написал цыганскую свадьбу во Франции. Это одна из лучших моих вещей, – проговорил художник с достоинством профессионала. – Каким-то образом мне удалось передать в ней народную душу, связь этих людей с землей, на которой они живут. Люди, которых я изобразил, живут здесь и сейчас. Именно на это был обращен взгляд каждого из них – я имею в виду внутренний взгляд. Они могли ощущать свои глубоко ушедшие в землю корни, идущие в прошлое сквозь великое множество лет, хотя некоторые из них даже не знали, кем были их отцы и деды. Они никогда не загадывали далеко вперед и не оглядывались назад. В этом кроется ключ к счастью. В том, что вы осознаете, где находитесь и чем обладаете, и благодарны за это. – Он замолчал, чтобы съесть кусок хлеба. Селеста сделала ровный вдох и улыбнулась, когда он посмотрел на нее. У Димити создалось впечатление, что она уже слышала раньше все только что сказанное. Она взглянула на дочерей Чарльза, у обеих на лицах появилось какое-то отрешенное выражение, и глаза стали словно остекленевшие. То ли они знали, что скажет отец, то ли им было просто неинтересно слушать. Димити поняла, что его слова предназначались ей. – Возьмем нашу Димити, – продолжил художник, и она вздрогнула, когда он произнес ее имя. – Девочка родилась и выросла здесь. Это ее земля, это ее люди, и я уверен, что она никогда не думала уехать отсюда. Никогда не считала, что где-то трава зеленее, чем здесь. Так, Мици?

Он смотрел на нее, и взгляд был твердым, требующим ответа. Димити уже приготовилась отрицательно покачать головой, но вовремя сообразила, что он ждет от нее совсем иного, и утвердительно кивнула. Чарльз постучал пальцем по столу, чтобы показать свое одобрение, и Димити улыбнулась. Однако Селеста бросила в ее сторону взгляд, выражающий сомнение.

– Легко видеть вещи такими, какими они кажутся, строить предположения и составлять свое мнение на этой основе. Но кто возьмется утверждать, что оно правильное? Кто сможет поручиться, что счастье цыган не существовало лишь в твоем воображении и на кончике твоей кисти, когда ты их писал? – заявила она Чарльзу вызывающе.

– Все было по-настоящему. Я писал только то, что было прямо передо мной… – произнес Чарльз непреклонным тоном, но Селеста прервала его:

– Ты писал то, что ты виделперед собой. То, что думал, будто видишь. В таких случаях всегда встает вопрос о… – она взмахнула рукой, подыскивая нужное слово, – восприятии.

Чарльз и Селеста схлестнулись взглядами, и Мици увидела, что между ними происходит нечто такое, чего она не могла разгадать. У Чарльза дернулась щека, а лицо Селесты стало напряженным и сердитым.

– Не начинай снова, – сказал он холодно. – Я же говорил тебе, что здесь нет ничего такого. Ты нафантазировала.

Тишина за столом стала напряженной, и когда Селеста заговорила вновь, ее интонации были намного суровее, чем слова.

– Я просто вступила в разговор, mon cher [65] . Почему бы не спроситьДимити, вместо того чтобы рассказыватьей, что она чувствует? Тебе хотелось бы всегда здесь жить? Или ты думаешь, что было бы лучше попробовать жить где-нибудь еще? У тебя есть глубокие корни, которые привязывают тебя к этому месту?

Димити снова подумала о долгой зиме. О полосах клубящегося и напоминающего низко опустившиеся облака плывущего с моря тумана, в котором весь мир съеживается до жалкого клочка земли под ногами. О тонком слое льда поверх навозной ямы на ферме у Бартонов, который проломился, когда она, споткнувшись, на него наступила, и в результате башмаки оказались забрызганными зловонной черной жижей. О покинувших свои лодки рыбаках, косящих тростник, чтобы крыть им крыши вместо соломы, – они выстраивались в цепочку, размеренно двигались, а свист кос и хруст тростника громко раздавались посреди гробовой тишины. О поре, когда казалось, что весь мир близится к своему концу, – в эти дни Димити выходила из дома, посильнее закутавшись в свою холщовую куртку, а штанины рабочих брюк из грубой хлопчатобумажной ткани промокали насквозь, и капли дождя скатывались с краев ее старой фетровой шляпы. О том, как она слушала крики невидимых в пелене тумана лебедей. О том, как ей хотелось улететь вместе с ними, как мечталось поскорей вырваться из-под власти удушающего холода и повседневной рутины, когда каждый день начинается и заканчивается одинаково. У нее воистину имелись корни, и они держали ее крепко. Так крепко, как корни удерживают растущие вдоль прибрежной тропы низкорослые сосны, наклонившиеся стволами в сторону суши, словно спасаясь от вечно дующих с моря беспощадных ветров. И у нее не существовало никаких шансов оторваться от этих корней, – во всяком случае, шансов было не больше, чем у отшатнувшихся от моря сосен, как бы те ни клонились на сторону, как бы ни напрягали все свои силы. И она никогда не думала, можно ли попытаться вырвать эти корни, – по крайней мере, до того, как приехал Чарльз Обри и его близкие, которые дали ей понять, каков мир за пределами Блэкноула, за пределами Дорсета. Ее желание увидеть этот мир росло день ото дня. Теперь оно напоминало пульсирующую зубную боль, так что не обращать на него внимания стало уже невозможно.

Димити понимала: Чарльз и Селеста ждут, что она скажет, – а потому подыскивала ответ, который бы оказался одновременно и честным, и допускающим неоднозначное толкование.

– Мои корни здесь, и они очень крепкие, – проговорила она.

Чарльз снова удовлетворенно кивнул и бросил взгляд на Селесту, а Селеста еще какое-то время смотрела на Димити, словно читая всю ту невысказанную правду, которая скрывалась за словами девушки. Но если она и проникла в мысли Димити, то все равно ничего не сказала. Селеста протянула руку за пустой тарелкой Элоди, и девочка отдала ее, не говоря ни слова.

– В таком случае куда нам лучше всего пойти, Мици? Какое место в здешних краях более всего наполнено истинно народным духом? Мы отправимся туда, и я напишу тебя в окружении его древней магии, – пообещал Чарльз.

Димити почувствовала, как ее переполняет гордость оттого, что с ней советуются как со знатоком здешних мест. Затем она осознала, что понятия не имеет, куда можно пойти, и не была вполне уверена в том, что именно понимает художник под древней магией. Мысли стремительно проносились в ее голове.

– В часовню Святого Гавриила, – сказала она неожиданно для самой себя.

Это были развалины в роще на холме, где, как утверждали некоторые, по ночам появлялись привидения. Деревенские мальчишки на спор проводили там ночь, проверяя смелость друг друга. Причем это требовалось сделать, не разводя костра и без фонаря, спрятавшись среди влажных позеленевших камней, слушая страшные голоса, доносимые ветром.

– Это далеко?

– Нет, не далеко. Думаю, около часа ходьбы, – сказала Димити.

– Пойдем сегодня же, во второй половине дня. Мне хотелось бы увидеть это место, прочувствовать его. – Лицо Чарльза вдруг ожило, словно подогреваемое каким-то внутренним горением, напряженным азартом. – Твоя мать тебя отпустит?

– Она согласится отпустить меня навсегда, если получит за это несколько монет, – пробормотала Димити и тут же поняла, что сглупила, произнеся это. Она вспомнила, в каких возвышенных словах изобразила Валентину прошлым летом, и подумала, что пока только Чарльз видел мать и знал, что ее описание являлось правдой от силы наполовину.

– То есть… Я хотела сказать… – пролепетала девушка, но Селеста погладила ее по руке.

– Только глупый человек возьмет монеты в обмен на нечто бесценное, – улыбнулась она, но затем взглянула на Чарльза, и ее улыбка немного поблекла. – Ты сказал, что сегодня днем поедешь с девочками в Дорчестер покупать им новые туфли.

– Но ведь это не срочно, правда? Девочки, мы поедем завтра, – проговорил он, кивая головой.

– То же самое ты обещал вчера, – мягко запротестовала Делфина. – У моих туфель прохудились носы, и пальцы выглядывают наружу.

– Завтра, клянусь. Сегодня превосходный свет. Более мягкий, чем во все предыдущие дни.

Похоже, он разговаривал сам с собой. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Димити посмотрела вокруг и обнаружила, что Селеста уставилась на нее со странным выражением лица. Селеста улыбнулась ей и отвернулась, чтобы продолжить собирать грязные тарелки, но не настолько быстро, чтобы Димити могла усомниться в том, что увидела. Селеста была встревожена. Почти напугана.


В течение трех недель погода стояла прекрасная. Светило яркое солнце, и дул мягкий теплый ветерок. Чарльз отвез их всех по западной дороге на Голден-Кэп [66], самый высокий утес на побережье Дорсета. Они взбирались на него, шагая через леса и поля, таща тяжелые корзины с едой, в одежде, пропитанной путом, чтобы достичь наконец вершины и насладиться свежайшим воздухом и бескрайним видом, от которого захватывало дух.

– Я могу видеть Францию! – воскликнула Элоди, прикрывая руками глаза от солнечного света.

– Отсюда ее не разглядеть, слышишь, ты, дурочка, – сказала со смешком Делфина.

– Тогда что это вон там? – потребовала ответа сестра и показала пальцем на горизонт.

Делфина прищурилась и посмотрела вдаль.

– Облако, – объявила она.

– Сегодня нет никаких облаков. Я так решила, – проговорила Селеста, расстилая полосатый плед и распаковывая припасы для пикника.

– Ха! Тогда это должна быть Франция, – торжествующе заявила Элоди.

–  Vive la France! [67]А вот и ланч, – улыбнулась Селеста. – Димити, подходи. Садись. Тебе сэндвич с ветчиной или яйцом?

Когда ланч закончился, Чарльз лег, надвинул шляпу на глаза и заснул. Селеста перестала отгонять мух и ос, покушавшихся на остатки ланча, легла на спину, положив голову на живот Чарльза, и тоже закрыла глаза.

– Ах, как я люблю солнце, – прошептала она.

Они, все пятеро, провели на вершине весь день. Девочки наблюдали, как в зарослях дрока и вереска перелетают с цветка на цветок, покачиваясь в воздухе, сонные пчелы, смотрели на море, пытаясь разглядеть в нем далекие корабли, махали руками и громко кричали другим отдыхающим и туристам, забравшимся на Голден-Кэп. Пожилым парам с собаками. Юношам и девушкам, шагавшим, взявшись за руки. Семейным парам с маленькими крепышами, раскрасневшимися от восхождения. Те приветственно кивали и улыбались в ответ, и Димити поняла, что они ничего не подозревают. Эти незнакомцы не знали, что она не Обри, а Хэтчер. Ничто не позволяло предположить, что она не член семьи. Значит, Димити, хоть и ненадолго, стала одной из них, стала своей, и мысль об этом делала ее счастливей, чем когда-либо. Она не могла удержаться от улыбки, и в какой-то момент ей пришлось отвернуться от Делфины, потому что чувство радости оказалось настолько сильным, что защипало в носу, а это грозило слезами.

Близился вечер. Они упаковали вещи в корзины и спустились вниз, а потом проехали в находящуюся неподалеку деревню Чармаут, где около часа безуспешно пытались найти окаменевшие останки какого-нибудь древнего животного [68], после чего пили чай с булочками в маленьком кафе возле скалистого берега. Димити чувствовала, как ее кожа обгорела после целого дня, проведенного на солнце, и по тому, как тихо и непринужденно лилась беседа, она догадывалась, что члены семейства Обри ощущают такую же приятную усталость, как и она. Селеста даже не отругала Элоди, когда та навалила столько взбитых сливок и джема на свою булочку, что не смогла засунуть в рот и в результате посадила на блузку большое пятно. Элоди сама указала на него, словно удивленная тем, что такое событие не обратило на себя никакого внимания.

– Мамочка, я испортила блузку, – произнесла она с набитым ртом.

– Хм, это было неразумно, да? – проговорила Селеста, по-прежнему глядя вдаль, на высоко парящую чайку.

Делфина и Димити обменялись взглядами, рассмеялись и принялись громоздить на своих булочках такие же высокие башни из сливок и джема, какая была у Элоди. Димити, не привыкшая к столь обильной пище, чувствовала, что у нее вот-вот лопнет живот, но все было слишком вкусным, чтобы упустить возможность наесться до отвала.

– Мамочка, можно мне поплавать? – спросила Элоди, посреди всеобщего довольного молчания.

– Да. Если одна из девочек пойдет с тобой, – разрешила Селеста.

– Не смотри на меня, ты же знаешь, что я не люблю купаться, когда на дне камни, а не песок, – заявила Делфина.

– Мици, пойдешь со мной, ладно? Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – принялась упрашивать Элоди.

– Я не могу, Элоди. Прости.

– Ну конечно же можешь! Почему бы тебе не пойти?

– Ну, потому что… – в смущении замялась Димити. – Я не умею плавать.

– Нет, ты умеешь! Плавать умеют все! – проговорила Элоди, упрямо тряхнув головой.

– Не умею, – повторила Димити.

– Правда? – удивился Чарльз, до этого молчавший с полчаса или больше.

Димити, опустив голову, кивнула.

– Ты провела всю жизнь у моря, но так и не научилась плавать? – произнес он недоверчиво.

– Мне до сих пор незачем было плавать, – сказала Димити.

– Но когда-нибудь это может понадобиться, и тогда учиться будет поздно. Нет, так не пойдет, – произнес Чарльз, покачав головой.


К концу недели он научил ее плавать. У Димити не было купального костюма, поэтому она купалась в шортах, плавая вокруг Чарльза, в то время как он поддерживал ее, касаясь рукой живота, чтобы она не утонула. Сперва Димити думала, что у нее никогда не получится, не верилось, что она сможет держаться на воде. Задыхаясь и паникуя, девушка глотала морскую воду, которая жгла горло, но постепенно ощущение, что волны пытаются ее убить, пропало. Димити перестала бороться с ними и научилась расслабляться, чтобы выпрямить тело и опустить подбородок в воду. Она отталкивалась от нее руками и ногами и старалась при этом дышать ровно. Делфина плавала вокруг них, выкрикивала слова поощрения и ругала Элоди за насмешки. Потом наконец у их ученицы начало получаться. Дело было в конце дня, желтое солнце стояло низко, отбрасывая на поверхность воды ослепительные, как огонь, блики. Рука Чарльза все меньше и меньше давила ей на живот, пока не исчезла совсем, в то время как Димити продолжала плыть. Димити чувствовала себя уязвимой, напуганной без его поддержки, но все равно плыла, молотя руками и ногами, неуклонно, хоть и медленно, продвигаясь вдоль берега, пока не преодолела расстояние в тридцать футов, чтобы затем опустить ноги и встать на дно. Она повернулась к Чарльзу с улыбкой искреннего восторга, и он рассмеялся тоже.

– Отлично, Мици! Молодец! Настоящая русалка! – крикнул он.

Его волосы, влажные и темные, прилипли к голове, мокрая кожа на груди сияла: в ней отражались щедрые солнечные лучи, и создавалось впечатление, будто она светится. Димити уставилась на Чарльза. Выглядел он великолепно, и смотреть на него было почти больно, однако она не могла оторвать взгляда.

– Ура! – крикнула Делфина, хлопая в ладоши. – Получилось!

– Можем мы теперь пойти выпить чая? – проговорила Элоди.

Димити возвращалась вместе с ними в «Литтлкомб» уставшая, но в приподнятом настроении. Ее волосы свисали за спиной солеными прядями, песок забился под ногти, но она никогда еще не чувствовала себя так восхитительно. Дома стол уже был накрыт на пятерых. На пятерых, а не на четверых, и никаких вопросов о том, сможет Димити остаться или нет. Селеста приготовила пряное блюдо из курицы, которое подала с рисом и тушеными кабачками из огорода, и они принялись за еду под громкую болтовню об уроках плавания и о первом успехе Димити. Ей и Делфине разрешили выпить немного белого вина, разбавленного водой. Вскоре подруги принялись хихикать, у них порозовели щеки, а позже, вечером, под действием хмеля их головы поникли и они уткнулись лбами в сложенные на столе руки.

К десяти часам на улице стало совсем темно, и бархатистые мотыльки залетали через окно, чтобы кружиться вокруг лампы. Элоди свернулась калачиком на скамье рядом с Селестой, под материнской рукой, которая словно защищала ее от всего на свете, и крепко заснула.

– Так. Все трое в постель, – скомандовала Селеста. – Чарльз, я сама уберу со стола.

– Но еще рано, – запротестовала было Делфина, однако ее голосу не хватало уверенности. Она подавила зевок, и Селеста улыбнулась.

– Я повторять не буду, – сказала она. – Ну-ка, давайте. Все наверх.

Элоди пробормотала что-то в знак протеста, когда Селеста встала и подняла ее со скамейки.

– Ну, тогда мне пора идти, – попрощалась Димити.

Она нехотя встала и только тут поняла, как ей не хочется возвращаться домой.

– Сейчас темно, на улице хоть глаз выколи, а у тебя нет фонаря. Переночуй сегодня у нас. Твоя мама не сможет против этого возражать, – предложила Селеста.

К этому времени все уже знали, что Валентина не скажет ничего против, пока ей платят.

– Вы хотите сказать… я могу остаться? – не поверила своим ушам Димити.

– Конечно. Ведь уже поздно. Можешь лечь вместе с Делфиной. Иди, детка. Ты уже наполовину спишь и едва держишься на ногах! Лучше остаться, чем споткнуться в темноте и упасть с обрыва. – Селеста улыбнулась и повела их наверх. Димити повиновалась со смешанным чувством: с одной стороны – счастья, а с другой – страха перед тем, что скажет утром Валентина.

Когда свет был выключен и они залезли под одеяло, устроив из него шатер над своими головами, Делфина и Димити какое-то время лежали рядом и болтали – так тихо, как только могли. Но Делфина вскоре заснула. Под едва заметное мерное дыхание подруги Димити прислушивалась к тому, что делают внизу Чарльз и Селеста: к звяканью посуды, которую они мыли, а затем убирали в буфет, к их беседе, которую они вели приглушенными голосами. Время от времени сквозь перекрытие доносился смех Чарльза, теплый и сочный. Димити закрыла глаза, но, хоть она и устала мертвецки, сон долго не приходил. Ей мешали спать чувства, которые казались слишком большими, чтобы держать их в себе, чувства, которым она едва ли могла дать определение, которые были так непривычны. Димити притронулась к животу, к тому месту, куда в воде Чарльз всю неделю прикладывал руку, чтобы удержать ее на плаву. Те прикосновения казались воплощением всего, что она пережила, всего самого замечательного, что произошло нынешним летом. Они давали чувство безопасности, защищенности. В них были одобрение, признание, любовь. Вскоре ей показалось, что она ощущает на животе его руку, а не свою, и она улыбалась в темноте, пока не погрузилась в сон.


На следующей неделе Чарльз сел в автомобиль и уехал в Лондон. «Переговоры о комиссии», – сообщила Селеста, когда Димити спросила, зачем он едет. Девушка понятия не имела, что это значит, и постаралась не показать своей досады из-за его отъезда. Без него и без машины они были больше привязаны к Блэкноулу, чем раньше, но в пятницу Селеста повезла их на автобусе в Суонедж делать покупки. Сперва Димити не ощущала слишком большого восторга от идеи такой поездки. Выражение «делать покупки» на ее языке значило отправиться за рыбой и картошкой для обеда. Ну, можно было еще приобрести пирог или немного печенья, если очередной гость особенно расщедрится. К тому же следовало сравнивать цены на продукты, которые имелись в магазине, чтобы постараться растянуть скудные средства на как можно более долгий срок, а затем возвращаться домой и выслушивать попреки, если выбрала не то и слишком потратилась. Однако для Селесты и ее дочерей слова «ходить за покупками», как оказалось, означали нечто другое. Они двигались от магазина к магазину, примеряя обувь, шляпки и солнцезащитные очки. Покупали мороженое и леденцы, похожие на длинные разноцветные карандаши, обедали рыбой с чипсами [69], завернутой в газету, – горячей, жирной и великолепной. Элоди получила новую блузку, бледно-голубую, с набивным рисунком из маленьких розовых вишенок. Делфине купили новую книгу и изысканную матросскую шапочку. Себе Селеста выбрала красивый красный шарф, ярко-алый, и подвязала им волосы.

– Как я выгляжу? – спросила она, улыбаясь.

– Как кинозвезда, – произнесла Элоди слипшимися от сладкого мятного леденца губами.

Димити была более чем счастлива видеть, как они делают покупки, но вдруг Селеста заметила, что подруга ее дочерей стоит с пустыми руками, и помрачнела.

– Мици. Какая я невнимательная. Пойдем, девочка. Нужно купить что-нибудь и тебе, – сказала она.

– Ох, нет. Мне ничего не нужно, ей-богу, – возразила Димити, у которой в кармане имелся только один шиллинг. Его было совершенно недостаточно, чтобы купить блузку, книгу или шарф.

– Я настаиваю. Никто из моих девочек не отправится сегодня домой ни с чем! Это будет подарок от меня. Пойдем, выберешь что-нибудь. Чего бы ты хотела?

Сперва Димити почувствовала себя очень непривычно. Она за пятнадцать лет своей жизни никогда не получала подарков даже от собственной матери. К тому же был вовсе не день ее рождения, и до Рождества еще оставалось много времени. Ей показалось странным приглашение потратить чужие деньги на что-то, предназначенное только для нее, и бедняжка понятия не имела, что выбрать. Элоди и Делфина вносили свои предложения, выискивая блузки, носовые платки и браслеты из бисера. В конце концов, желая приобрести вещь, которую можно будет легко скрыть от Валентины, растерянная Димити выбрала баночку с кремом для рук, благоухающую розовым маслом. Селеста одобрительно кивнула и заплатила за крем.

– Замечательная вещь, Димити. Очень взрослый выбор, – похвалила она.

Девушка улыбнулась и продолжала благодарить до тех пор, пока ей не велели остановиться. Они сели на автобус и вернулись как раз к тому времени, когда пора было пить чай. Димити исподтишка смотрела на Селесту, слушала, как эта марокканка болтает со своими дочерьми, думала о том, какая она красивая, добрая, и вспоминала, что ее назвали одной из своих девочек. Она с какой-то особой ясностью поняла, насколько иной могла бы сложиться жизнь, родись она у матери, больше похожей на Селесту, чем на Валентину Хэтчер.

Спустя несколько дней, когда Чарльз вернулся из Лондона, Димити с высоко поднятой головой шла к «Литтлкомбу» по деревенской улице мимо паба, рядом с которым на деревянных скамьях сидели завсегдатаи с кружками пива в руках. Она проигнорировала их шиканье, презрительно приподняв бровь, и, дойдя до «Литтлкомба», смело пошла по подъездной дорожке. Ее остановили громкие голоса. Кто-то явно разговаривал на повышенных тонах. Первой она услышала Селесту и вначале подумала, что та, возможно, кричит на Элоди, но затем раздался голос Чарльза, и это ее встревожило. Димити медленно подошла ближе и встала у крыльца, чтобы лучше слышать их.

– Селеста, успокойся, ради бога! – воскликнул Чарльз, и от гнева его слова прозвучали жестко.

– Нет, не успокоюсь! Неужели это должно происходить каждый раз, когда ты отправляешься в Лондон? Каждый раз, Чарльз? Если это так, то признайся прямо сейчас, потому что я не желаю сидеть здесь в этой дыре, пока ты там этим занимаешься. Не хочу!

– Ну сколько раз тебе повторять? Я писал ее портрет. Только и всего.

– Ах, какое разумное объяснение! Тогда почему я тебе не верю? Почему я думаю, что ты лжешь? Кто она, это светловолосое существо? Дочь твоего спонсора? Какая-нибудь потаскуха, которую ты нашел, чтобы она заняла место шлюхи, найденной тобою в Марокко?

– Довольно! Я не сделал ничего плохого и не хочу, чтобы со мной разговаривали таким тоном! Так не пойдет, Селеста!

– Ты обещалмне!

– И я сдержал свое слово!

– Слово одного из мужчин. Мы, женщины, давно научились понимать, чего оно сто́ит.

– Я не один из мужчин, Селеста. Я твой мужчина.

– Мой, пока ты здесь, а когда нет?

– Что ты предлагаешь? Чтобы я вечно держался за твою юбку? Чтобы я спрашивал у тебя разрешения по поводу каждого своего движения, каждого поступка?

– Если для тебя поступок спать с той девицей, то да, я это предлагаю!

– Да говорю же тебе, она вовсе не моя любовница! Это Констанс Мори, жена человека, которого я встретил в галерее. У нее необычная фигура… Мне захотелось ее написать, вот и все. Пожалуйста, не набрасывайся на меня всякий раз, когда я изображаю женское лицо. Это вовсе не означает, что я тебя предаю.

– Ну, может, я набрасываюсь и не всякий раз. Но кое-чему я научилась на своем опыте, – хрипло проговорила Селеста.

– То, что было, прошло, chérie [70]. Я рисовал Мици Хэтчер десятки раз, но ты же не подозреваешь, что между нею и мной что-то есть, ведь правда?

– О, Мици ребенок! Даже ты не способен пасть так низко. Но я знаю, что ты любишь женщину именно таким образом, Чарльз. Это мне хорошо известно. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.

Сердце Димити сильно сжалось, и тело охватил жар. У нее задрожали руки. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.Она даже не могла сосчитать, сколько раз Чарльз Обри делал это. Много-много раз. Ее сердце забилось, мышцы свело, и Димити переступила с ноги на ногу – так тихо, как только могла.

– Я люблю только тебя, Селеста. В моем сердце только ты, – заверил Чарльз.

– Но мое лицо больше не появляется на твоих рисунках. Вот уже много месяцев. – Когда Селеста это сказала, ее голос прозвучал грустно. – Ты так ко мне привык, что больше меня не замечаешь. Это правда. Поэтому ты оставляешь меня одну, а сам уезжаешь развлекаться. Когда тебя нет, Чарльз, я чувствую себя здесь как в ссылке! Разве ты этого не понимаешь?

– Ты не одна, Селеста. У тебя есть девочки… и я думал, ты ненавидишь Лондон в летнее время. Разве не так?

– Еще больше я ненавижу, когда меня бросают, Чарльз! Я ненавижу ждать, пока ты встречаешься с другими женщинами, пока ты их рисуешь…

– Я же сказал тебе, это… – Чарльз замолчал, услышав, как что-то громко хрустнуло, и Димити с ужасом посмотрела на небольшой глиняный черепок, треснувший под ногой. Никакой возможности убежать или спрятаться не было, и она стояла в смятении, опустив голову. – Мици! – В дверях появился Чарльз. – С тобой все в порядке? – Димити молча кивнула. Ее щеки горели. – Делфина и Элоди ушли к ручью, – сказал он.

Димити снова кивнула и быстро повернулась, однако не для того, чтобы отправиться искать девочек, а чтобы убежать.


В конце августа с моря пришел туман, похожий на огромную вздыбившуюся волну, которая перехлестнула через утесы и накатилась на берег на добрые полмили вглубь него. Казалось, можно было увидеть висящие в воздухе капельки воды, почти готовые пролиться дождем. Почти. Летом подобное случалось редко, но не являлось чем-то совсем неслыханным. В первые два дня Делфине и Элоди такая погода даже нравилась. Они набрасывали на плечи покрывала и играли в разбойников либо в «убийство в темноте», причем переименовали игру в «убийство в тумане» [71]. Они втроем бегали по саду и по пастбищу, находящемуся невдалеке от утесов, внезапно появляясь друг перед другом и с восторгом визжа от деланого страха. Элоди попросила Димити рассказать ей о привидениях и с широко раскрытыми глазами выслушала историю о целой армии утонувших викингов, которые вышли в море из Уэрхэма, чтобы напасть на саксов в Эксетере [72]. Но во время шторма их корабли потерпели крушение в Суонеджской бухте. И в годовщину их смерти они каждый год на протяжении вот уже почти тысячи лет бродят по берегу и окружающим утесам, откашливая воду и водоросли, пытаясь найти своих лошадей и свои затонувшие сокровища, а также людей, животы которых смогли бы распороть своими мечами! Элоди слушала как зачарованная, крепко ухватив юбку Димити в кулачки, раскрыв рот от восхищения и ужаса. От влаги их волосы стали мягкими и висели, как пакля. Звук в воздухе распространялся плохо, и сказанные слова не летели к собеседнику, а падали, как несильно брошенный камешек. Сам туман походил на некий плащ, который накрывал весь мир, делая его загадочным и невидимым. На третий день все это приелось. Элоди стала угрюмой, а Делфина тихой и обеспокоенной. Обе проводили все больше времени в доме, едва прислушиваясь к бормотанию радиоприемника. Делфина лежала на кушетке, читая какой-нибудь роман или журнал «Компаньонка» [73], а Элоди прилежно рисовала за столом, то и дело хмурясь и выбрасывая один за другим листки с неудачными набросками. Когда Димити постучала в дверь, Селеста провела гостью в дом. Было похоже, что она почувствовала при этом облегчение. На лице у нее застыло напряженное и нетерпеливое выражение, словно она долго ждала чего-то важного.

– Как долго он будет длиться, этот… brouillard? [74]Как вы его называете? – спросила она.

– Туман?

– Да. Туман. Не понимаю, как люди выносят его и не сходят с ума. Он похож на смерть, тебе не кажется? Это все равно как быть похороненной. – Ее голос был тихим и напряженным.

– Такая погода не продлится долго, миссис Обри. Туману давно пора развеяться. Обычно только зимой он держится целую неделю.

Селеста слегка улыбнулась:

– Миссис Обри? Ах, дитя, ты знаешь, что я никакая не миссис. Я Селеста, только и всего. – Она в возбуждении махнула рукой. – И куда он ходит с мольбертом? Что надеется написать? Белое на белом? – пробормотала она. – Селеста подошла к окну. – Это так безрадостно, – проговорила она, ни к кому не обращаясь.

Воздух внутри дома был затхлый и спертый, и Димити показалось неудивительным, что девочки похожи на вялых осенних мух. Она подумала, что надо позвать их на улицу проветриться, но тут Селеста подошла к столу и сняла атлас с полки, висящей высоко над ними.

– Иди сюда, Димити, позволь рассказать тебе о чем-то менее унылом. Ты когда-нибудь слышала о Марокко? – спросила она.

– Нет, не слышала, – призналась Димити.

Она не стеснялась Селесты. Эта женщина не относилась к ней с презрением и никогда не критиковала ее необразованность. Димити посмотрела на замысловатые узоры на раскрытой перед ней странице, но не нашла в них никакого смысла. Она принялась искать знакомые ей еще со школьных времен очертания Британии, похожей на мышку, и только после того, как нашла, поняла, в каком уголке света находится страна, где родилась Селеста. Она искоса поглядела на эту женщину. Казалось невероятным, что кто-то может приехать настолько издалека, да еще в Блэкноул.

– Как вы познакомились с мистером Обри? – спросила Димити.

– Он приехал в Марокко, в Фес, где я выросла и где жила вместе со своей семьей. Когда-то это был великолепный город, где процветали знания и ремесла. Хотя французы и построили хорошие дороги, теперь он уже не тот. Но Чарльз, мне думается, любил его за это еще больше. Упадок. Разрушение. То, как здания постепенно уходят в прошлое, и… то, как они выглядят, расплываясь большими пятнами, переходящими одно в другое. Однажды он увидел меня на базаре в старом городе. Я пошла туда, чтобы заказать матрас. Ну разве это не наглядная иллюстрация того, как действует судьба, как сильна ее власть? И надо было случиться так, чтобы в то самое утро Чарльз сидел и рисовал на улице рядом с лавкой мастера, изготавливающего матрасы, а до того маляр пролил краску на постель моей матери? Хм? Все предопределено. Он приехал в Марокко в попытке найти самого себя, а вместо этого нашел меня.

– Понятно, – проговорила Димити.

Так, значит, это было угодно судьбе, чтобы водяной кресс рос позади коттеджа «Литтлкомб» и Димити пошла его собирать и чтобы такой великий человек, как Чарльз Обри, решил снять именно этот дом и приехать именно сюда, а не в любое другое место на свете? Сюда, где была Димити. В то место, где она всегда жила и ждала. Вздрогнув, она стала примерять слова «судьба»и «предопределение»к собственной жизни, к своей встрече с Чарльзом. Они подходили, и это удивило ее.

Селеста вздохнула и провела пальцами по карте Марокко, по просторам его бескрайних пустынь и по двум грядам гор, которые, изгибаясь, проходили на юге. Здесь она постучала ногтем.

– Тубкаль [75], – проговорила она. – Самая высокая вершина. Моя мать выросла рядом, под ее защитой. Деревня матери находилась в скалах у подножия этой горы, где ветер, доносящийся сквозь сосновые рощи, казался нежным, как дыхание. Мать говорит, что нет лучшего способа всегда знать, в какой стороне твой дом, чем жить рядом с горой. Прошло слишком много времени с тех пор, как я ездила к ней, в Фес. Как я хотела бы снова увидеть мать и отца! – Селеста положила руку на карту ладонью вниз и на секунду закрыла глаза, словно чувствуя через бумагу, как бьется пульс ее родины.

Димити стало интересно, ощутит ли она такую тягу к дому, если когда-нибудь уедет из Блэкноула надолго. Почувствует ли к нему любовь, когда он будет далеко, не придаст ли ему расстояние тот блеск, то сияние, которых он сейчас начисто лишен. Мысль, что она, возможно, никогда не покинет Блэкноул, подтачивала ее изнутри, понемногу высасывая из нее соки, словно какой-нибудь паразит.

– Это было так давно. Когда я думаю о родных местах, о том, как там красиво, мне кажется странным, что мы решили жить здесь… – Селеста оглядела стены кухни. – В Блэкноулe, – добавила она голосом, полным тоски.

Димити с беспокойством почувствовала себя так, словно кто-то легонько толкнул ее локтем, как будто в глубине сознания прозвучал маленький предупреждающий звоночек.

В этот момент дверь открылась, и в водовороте тумана появился Чарльз. Капельки влаги свисали с его волос и одежды, но он улыбался.

– Леди, как мы поживаем? – спросил он весело.

– Грустим и в плохом настроении, – ответила Делфина, и, хотя она сказала это легко, Димити услышала в ее словах предупреждение для отца.

Чарльз перевел взгляд с дочери на Селесту и заметил унылое выражение ее лица.

– Ну, может быть, это поможет. – С этими словами он высоко поднял белый конверт. – Когда я шел по деревне, то повстречал почтальона. Он нес нам письмо. Из Франции.

– О! Так мы не всеми забыты? – воскликнула Селеста, выхватывая письмо.

– От кого оно? И о чем в нем говорится? – потребовала ответа Элоди, когда мать разорвала конверт.

– Тише, дорогая, дай мне прочитать. – Селеста, нахмурившись, посмотрела на лист бумаги и подошла к окну, где было больше света. – Оно от Поля и Эмили… они в Париже, – сообщила она, быстро прочитав письмо. – Они сняли большую квартиру на Сене. Зовут нас погостить! – Она взглянула на Чарльза, и ее лицо просветлело. Димити почувствовала удушье.

– Париж! – выкрикнула Элоди возбужденно.

– Осталось всего две недели до начала занятий в школе, – отметил Чарльз, забирая письмо у Селесты.

– О, давайте все-таки поедем, пожалуйста. Там будет так весело, – сказала Делфина и взяла за руку отца.

Димити уставилась на подругу в ужасе.

– Но… туман скоро рассеется, я это знаю… – пробормотала она. Однако никто как будто ее не услышал.

– Ну так что? – спросила Селеста у Чарльза.

Ее глаза были широко раскрыты и полны страсти. Он улыбнулся ей и пожал плечами.

– Тогда в Париж! – объявил он.

Девочки завопили от восторга, а Селеста обняла Чарльза и поцеловала. Димити стояла, пошатываясь от потрясения. У нее возникло ощущение, будто она тонет, а никто этого не замечает. Она понимала, что на сей раз ее с собой не возьмут.

– Но… – начала она снова, однако ее голос так никто и не расслышал среди начавшегося возбужденного гвалта.


Два дня спустя туман пропал. Исчез, когда взошло солнце. Димити поднялась по тропинке на утес и посмотрела далеко в море, чувствуя, что глаза стали близорукими после стольких дней, когда она ничего не могла увидеть дальше кончиков пальцев. Цвета были яркие, радостные: лимонный солнечный свет, синее небо, зеленая с золотом земля, на которой вовсю цвел дрок, – и все это отражалось в изменчивой глади моря. Но было слишком поздно, они уже уехали. «Литтлкомб» стоял пустым, и Димити казалось, что она чувствует, как разрывается сердце. Она не плакала, хотя ей очень хотелось и настроение было таким тяжелым, как мокрый песок, но слезы не появлялись. Помимо мучительного понимания, что ее бросили, Димити чувствовала что-то еще. Ее не оставляли ощущение несправедливости нарушенного обещания и горькая обида за проявленную в отношении нее бездумную жестокость. А еще накатил гнев – из-за него, верно, глаза и оставались сухими, – вызванный тем, что жизнь, которую ей предстояло отныне влачить, станет намного тяжелее теперь, когда ей показали, насколько иной та может быть. Солнце светило ярко, но для Димити в тот год зима пришла рано.


Зак провел два тихих дня за приведением в порядок записей, которые сделал в Блэкноуле, и увязыванием всего, что знал прежде, с тем, что услышал от Димити. Он отметил большое количество согласующихся фактов, но было также немало и тех, для которых не находилось других доказательств кроме ее собственных слов. К числу последних принадлежал, например, ее роман с Чарльзом Обри. Если Димити занимала такое большое место в его жизни, как она утверждала, то почему ни в одном из писем Обри не сделал даже намека на их связь? Как могло случиться, что она ничего не узнала о судьбе его семьи и о том, почему он вдруг решил отправиться на войну? Как могло произойти, что она не имела никакого понятия о том, кем являлся Деннис, если они с Чарльзом были настолько близки, что он собирался оставить ради нее семью? Обри был гением по части того, чтобы ухватить характер модели и выражение ее лица, но в случае с Деннисом он не поймал ни того ни другого. Не произошло ли это намеренно? Возможно, он недолюбливал этого Денниса или по какой-то иной причине не хотел передать впечатление, которое тот производил. Можно также было предположить, что даже у гениев бывают неудачные дни, а потому Обри нарисовал три схожих портрета, поскольку знал, что ему не удастся выполнить задуманное. И наконец, существовала вероятность, что рисунки сделаны не Обри.

Зак представил себе Димити Хэтчер в грязных красных митенках, с постоянно меняющимся настроением, странными привычками и кровью от телячьего сердца под ногтями. Вспомнил, как она посмотрела на потолок, когда они оба услышали такой звук, словно наверху кто-то двигался. Это не был обычный взгляд – нет, Зак распознал в нем удивление, волнение. Почти страх. Он вспомнил, как Ханна не пожелала говорить об этом, а затем заявила, что в «Дозоре» никто не живет, кроме хозяйки. Никто не живет. Тогда в чем дело? Кто-то пришел в гости? Кто-то умер? Какие-нибудь потусторонние силы? Заку не хотелось расстраивать Димити и снова задавать вопросы, на которые она уже отказалась отвечать, но, несмотря на это, на задворках сознания гнездилась терзающая мысль о том, что ответы получить необходимо. Казалось бы, пустяк, но проигнорировать трудно. Он вспомнил, как Димити покраснела, как нервно забегали ее глаза, когда он показал фотографии портретов Денниса. Вспомнил о долгих часах, которые провел, рассматривая портрет Делфины, висящий в его галерее в Бате. Обо всем том времени, которое он провел в мыслях о ней, словно пытаясь вызвать дух ее не известного никому прошлого. А здесь он встретил Димити Хэтчер, которая знала Делфину, дружила с ней, которая заплакала, вспомнив о ее судьбе. Димити Хэтчер, которой он поклялся, что не станет больше задавать никаких вопросов о старшей дочери Чарльза Обри.

Вздохнув, Зак решил на время отвлечься от своих записей и сомнений, закрыл рабочий блокнот и твердым шагом направился к машине. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз видел Ханну, но поскольку на мобильном телефоне по-прежнему не было сигнала, а стало быть, на него не поступали вызовы и СМС-сообщения, то Заку казалось, что времени прошло гораздо больше. Он надеялся, что, может быть, Ханна зайдет в паб, чтобы его повидать, но она не появлялась. Тогда Зак съездил в Уэрхэм, где зашел в небольшой супермаркет, а затем поехал к ней на ферму и припарковал машину на забетонированном дворе рядом с домом. На стук в дверь никто не ответил, поэтому он направился к пляжу.

Ханна стояла у дальнего конца подводной скалы, выступающей в море, как длинная шпора. Она закатала джинсы до колен, а ее свободная голубая блуза надулась сзади, как парус. Поверхность моря была покрыта тысячами небольших белых гребней, с которых сильный ветер срывал соленые брызги и поднимал в воздух. Зак позвал ее, но из-за свиста ветра в ушах она не услышала. Он поставил на землю пластиковые пакеты и присел на камень, чтобы снять ботинки и носки, в то же время продолжая наблюдать за Ханной. Ему захотелось нарисовать ее одинокую решительную фигуру, то, как эта женщина затерялась на фоне моря, и то, как ее окружила неспокойная враждебная вода, которая словно и ждала, когда Ханна оплошает – споткнется или оступится. Она казалась одновременно и непоколебимой, как скала, и пребывающей в серьезной опасности. Он подумал о том, кому мог бы предназначаться этот рисунок, и сразу понял, что ему хотелось бы нарисовать его для себя, чтобы запечатлеть простую радость, вызванную тем, что он ее увидел. По той же самой причине, по которой Обри любил рисовать любовниц, подумал Зак, хотя и улыбнулся при мысли, что Ханне, возможно, не понравилось бы, если бы кто-то ее назвал «любовницей». Он сделал несколько робких шагов по скрытой под водой каменной плите и обнаружил, что трудно идти уверенно, когда не видишь, куда ступаешь. Он расставил руки в стороны – на тот случай, если споткнется, – и ощутил, как ветер обдувает пальцы.

– Ханна! – крикнул он снова, но она по-прежнему не оборачивалась. Либо его голос не долетел до нее, либо она была слишком глубоко погружена в свои мысли.

Зак побрел вперед и подошел к ней ближе, при этом чертыхнувшись, когда больно ударился ногой о небольшую ступеньку, скрытую под водой. Ханна продолжала пристально смотреть в морскую даль. На секунду Зак остановился и сделал то же самое. Он подумал, не Тоби ли она высматривает, не его ли ждет. Все в ее позе говорило, что она будет стоять столько, сколько потребуется, и Заку захотелось схватить ее, повернуть лицом к себе и тем самым прекратить эту вахту памяти. Его внимание привлекла вспышка света. Рыбацкое судно, совсем небольшое, медленно шло на запад вдоль берега метрах в ста пятидесяти от него. Сперва Зак не придал этому значения, но потом заметил, что судно еще более замедлило ход, а на палубе стоит человек, который изучает берег ничуть не менее пристально, чем Ханна осматривает море. Вновь вспышка – стекло, в котором мельком отразилось солнце. Бинокль?

– Думаю, ты нравишься тому рыбаку, – произнес он, наклоняясь к самому уху Ханны.

Она вздрогнула от неожиданности, ахнула и резко обернулась к нему, а затем ударила его рукой щеке – не сильно, но и не слишком игриво.

– Черт побери, Зак! Не смей подкрадываться ко мне вот так!

– Я правда тебе кричал, причем несколько раз.

– Что ж, очевидно, я тебя не слышала, – проговорила она, и ее лицо стало не таким суровым.

– Извини, – сказал Зак.

Он провел пальцами по предплечью Ханны, а потом взял ее за руку.

Она обернулась и проводила взглядом маленькое судно, которое наконец прибавило скорости и теперь исчезало из виду. Так, стало быть, она смотрела на судно, а вовсе не ждала Тоби? Зак, прищурившись, тоже посмотрел на него и увидел, как на палубе мелькнуло что-то бледно-лиловое. Кто-то по ней шел. Цвет был знаком, но Зак никак не мог вспомнить, где его видел.

– Ты знаешь это судно? Я хочу сказать, людей, которые на нем плывут? – спросил он.

Ханна тотчас отвела взгляд от суденышка и быстро посмотрела на Зака.

– Нет, – ответила она сухо. – Не знаю.

Ханна высвободила руку, якобы для того, чтобы поправить волосы.

– Я принес все, что нужно для пикника. Купил мясо для барбекю и все остальное. Ты голодная?

– Умираю от голода, – сказала она с улыбкой.

Зак протянул Ханне руку и с благодарностью отметил, что она на нее оперлась, когда они пошли обратно.

Они устроили импровизированную барбекюшницу из нескольких плоских камней, лежавших за линией прилива, отмеченной ракушками и костями каракатиц, и положили на нее мясо в фольге. Зак разжег огонь с помощью специального средства, от которого пошел слабый запах парафина. Ханна покачала головой.

– Позор на мою голову, – сказала она.

– Почему?

– Я могла бы устроить здесь все по-настоящему, как полагается. В одном из моих сараев даже лежит решетка и все необходимое.

– Ладно, я присмотрю за этим костерком, а ты разведи вон там костер побольше. Чтобы мы смогли пересесть туда позже.

– Позже?

– Этот костерок нас не согреет, когда сядет солнце, – пояснил Зак.

– Хорошо. Давай я поставлю вино в холодильник. – Ханна улыбнулась, взяла бутылку, а затем отнесла ее к линии прибоя и там зарыла в мелкую гальку по самое горлышко. Потом она стала бродить по пляжу, собирая плавник для костра. Вечер выдался тихий, ветра больше не было, и маленькие волны лениво набегали на гальку со звуком, похожим на тихие голоса. Небо было бледно-лимонного цвета, и льющийся ласковый свет делал нежнее все, чего касался. Зак подождал, пока дрова превратятся в угли, и стал жарить креветок и куриные окорочка, которые принес. Зак и Ханна ели их горячими, обжигая пальцы и губы. Они пили вино из бумажных стаканчиков, лимонный сок и куриный жир блестели на их подбородках. Пока солнце не село, плавник делал пламя костра бледно-зеленым и почти невидимым, но оно стало неземной красоты, когда небо над ними начало темнеть. Зак смотрел, как искры поднимаются вверх и тают в воздухе. Теперь, когда вино вскружило голову, а желудок был полон, мир вдруг показался безмятежным и время замедлило бег. Отблески костра ложились на волосы Ханны, и от этого она стала еще красивей. Ханна смотрела не отрываясь на огонь, положив подбородок на колени, и Зак подумал, что и она отчасти ощущает ту же безмятежность.

– Я никогда не делал этого прежде, – признался он.

– Не делал чего? – Она повернула к нему лицо, не поднимая головы. Позади нее восходила маленькая луна, яркая и серебристая.

– Никогда не устраивал барбекю на пляже. Романтическое барбекю. Это то, о чем я всегда мечтал, но как-то все не получалось.

– А почему бы тебе не включить в список того, что еще предстоит сделать, что-нибудь более радикальное? Например, заняться скайдайвингом [76]или научиться играть на фаготе?

– Это лучше, чем учиться играть на фаготе.

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась она, а затем пододвинулась назад, чтобы сесть рядом с ним, и оперлась на гладкий бок огромного валуна. – Так, значит, твоя жена не из тех, кто любит развлечения на открытом воздухе?

– Бывшая жена. И она определенно не из тех. У нее были резиновые сапоги, но она надевала их, чтобы добраться от одной двери до другой, не поскользнувшись на мокром асфальте. Они никогда не видели грязи.

– А твои резиновые сапоги грязь видели?

– Мои… У меня вообще нет резиновых сапог… Пожалуйста, не бросай меня, – с улыбкой добавил Зак.

Ханна усмехнулась:

– Я, в общем-то, и не собиралась.

– Думаю, я со временем справился бы. Ну, с сельским образом жизни и со всем с ним связанным. Я хочу сказать, что здесь красиво, правда?

– Приезжай сюда январским дождливым днем, и посмотрим, что ты скажешь тогда.

– Может быть, я все еще буду здесь в январе, – сказал Зак.

Долгое время Ханна никак не реагировала на эти слова, но затем сделала глубокий вдох и на выдохе произнесла:

– Может быть.

Она подняла раковину морского блюдечка и повертела в руках:

– Мы всегда приходили сюда и устраивали обед на пляже.

– Кто? Ты и Тоби?

– Вся наша семья. Мама, папа и даже иногда моя бабушка, когда я была еще совсем девочкой.

– Так, значит, она жила с вами?

– Да, жила. Она была вроде тебя, городская. Приехала сюда уже взрослой. Вышла замуж за фермера и влюбилась в сельскую жизнь, в здешнее побережье. Но это была спокойная любовь. Я думаю, она была одной из тех, в ком море пробуждает меланхолию. Бабушка умерла, когда я еще была безобразным подростком, так что мне, увы, не довелось как следует ее расспросить.

– Вот так и я не расспросил о многом моих деда и бабушку. Тоже не побеседовал с ними о важных вещах. Дедушка уже умер, так что про него можно сказать, что он увильнул от разговора.

– Ну конечно, нерадивый дед, ожесточенный слухами о не знающем удержу члене Чарльза Обри, – сказала Ханна.

– Значит, ты совсем на это не купилась, да?

– На то, что ты тайный родственник Чарльза Обри? – Она насмешливо приподняла бровь, и это заставило Зака улыбнуться. – Кто знает?

Ханна отбросила ракушку, откинулась назад и прильнула к Заку, который с готовностью обнял ее одной рукой. Он поцеловал Ханну в макушку, отметив про себя, как его кожи коснулась одна из кудряшек и как ее волосы пахнут морем и овечьей шерстью.

Они сидели на пляже, пока совсем не стемнело, и разговаривали о мелочах, из которых состояла их жизнь, и о важных вещах, которые грозили превратить ее в сплошной хаос. Ханна начала описывать различные проблемы, с которыми столкнулась, ухаживая за своим стадом с тех пор, как купила новых овец, начиная с эпидемии овечьего клеща и заканчивая бараном, который не хотел покрывать овец. Затем она внезапно остановилась.

– Прошу прощения. Наверное, тебе чертовски скучно все это слушать.

– Нет, продолжай. Я хочу знать все, – возразил Зак.

– Что именно?

Она слегка отклонилась в сторону, чтобы видеть его лицо.

– Я хочу знать о тебе все, – улыбнулся он.

– Никто никогда не узнает всего о другом человеке, Зак, – сказала она торжественно.

– Конечно. Жизнь стала бы ужасно скучной, если бы можно было знать все. Помимо всего прочего, исчезла бы такая вещь, как тайна.

– Ты ведь очень любишь тайны, да?

– А разве не все их любят?

– Но ты же твердо решил раскрыть правду, как ты сам выразился, о том времени, которое здесь провел Обри. О том времени, которое с ним провела Димити. Разве это не убьет тайну?

– Возможно, – проговорил он, смущенный тем, что она завела об этом разговор. – Но тут совсем другое дело. И я говорил не о Чарльзе Обри. Я говорил о тебе, Ханна, и… – Он замолчал и вдруг посмотрел на часы. – Ох, черт возьми!

Он неуклюже поднялся на ноги.

– В чем дело?

– Сегодня же суббота. Я должен в одиннадцать связаться по «Скайпу» с Элис!

– Сейчас уже четверть одиннадцатого. Тебе ни за что не добраться до паба вовремя. Ханна встала и вытерла руки о джинсы.

– Я должен попытаться. Придется бежать. Очень извиняюсь, Ханна…

– Не извиняйся. Я пойду с тобой, – проговорила она, поворачиваясь к костру, чтобы ударами ноги разбросать непогасшие угли.

– Правда пойдешь?

– Если ты этого хочешь.

– Конечно хочу. Спасибо.

Паб был почти пуст, и, пока Зак включал свой ноутбук, Ханна лениво направилась к стойке, чтобы поприветствовать Пита Мюррея, болтавшего с одиноким клиентом, сидящим на барном стуле. Они пришли позже времени, когда можно было сделать последний заказ [77], но Пит все равно налил Ханне на два пальца водки и поставил бокал перед ней.

– Послушай, Ханна, – услышал Зак голос хозяина паба. – Я насчет твоего кредита… Вынужден просить его погасить.

Ханна глотнула водки.

– Скоро погашу. Обещаю, – сказала она.

– Ты говорила это две недели назад. Хочу отметить, что я был терпелив, но теперь счет перевалил за три сотни фунтов…

– Мне просто нужно еще несколько дней. Клянусь, мне должны прийти деньги. Как только это произойдет, я немедленно явлюсь к тебе и рассчитаюсь. Даю слово. Всего несколько дней.

– Ну ладно, если только не больше. Знаешь, ты здесь не единственная, кому надо вести свой бизнес.

– Спасибо, Пит. Ты сокровище, – улыбнулась она и приподняла свой бокал в знак приветствия, прежде чем его осушить.

Ханна тактично ждала Зака на расстоянии, пока тот, сперва чуть застенчиво, рассказывал Элис обо всем, что делал в последнее время, и узнавал все, что делала она, а затем внимательно выслушал, как ей понравился вкус тыквенного пирога, который она попробовала в первый раз. Потом он принялся рассказывать дочери сказку на ночь, хотя время идти спать в Америке еще не наступило, и устроил целое представление с несколькими глупыми голосами и звуковыми эффектами. Он знал, что привлекает внимание поздних посетителей паба, но Элис безудержно хохотала, и он решил, что ему абсолютно все равно, что о нем думают. Когда сеанс связи с Америкой закончился, он смущенно улыбнулся, а Ханна подошла и села рядом с ним.

– Прошу прощения за все это, – сказал он.

– Не проси. Сладкий ребенок. Правда, я не слишком большой знаток по части детей.

– И я тоже, поверь. Последние шесть лет мне приходилось учиться ускоренными темпами.

– Ну, мне пора возвращаться. Завтра нужно ужасно рано вставать. На рассвете милейшие люди из Совета по экологической сертификации приедут проводить аудит.

– О-о, – разочарованно протянул Зак. – Звучит убедительно.

– Трудный день, – кивнула она. – Может, ты хочешь показать мне свою комнату?

Зак помолчал, а потом взглянул на Пита Мюррея, который занимался тем, что, стоя за ближним к их столику краем стойки, вытирал очень сухой стакан. Все его внимание было поглощено тем, что он слышал.

– Идти надо вон в ту сторону, – пригласил Ханну Зак. Он провел ее по коридору к лестнице, а потом оглянулся через плечо. – Вот неприятность. У меня такое впечатление, будто, как только Пит что-то пронюхает, это скоро становится известно всем.

– Ну и что?

– Ну, не знаю. Мне показалось, что ты не любишь, когда другие суют нос в твои дела.

– А что такого они могут узнать? Меня не беспокоит их мнение, если ты это имеешь в виду. Ты вполне симпатичный парень. Ухоженный. Моложавый. Почему мне нужно скрывать тот факт, что я тебя затащила в постель? – спросила она.

Зак пожал плечами, довольный таким оборотом событий.

– Хорошо, раз уж на то пошло…

Он открыл дверь в свою маленькую комнатку, щурясь от спертого воздуха, который пах лимонным освежителем, стоящим на шкафу. Ханна закрыла за ними дверь.

– Уютно, – сказала она, сев на лоскутное покрывало и покачавшись на кровати.

– Так это тызатащила меняв постель, да? – спросил Зак.

Ханна просунула пальцы ему под ремень и повалила Зака на кровать:

– Не вздумай кому-нибудь сказать, что это не так. Даже самому себе.

– Я не осмелюсь.

Они занялись любовью без предварительных ласк, быстро и сосредоточенно, задыхаясь от спешки, и вскоре все было кончено. Ханна обхватила его ногами и выгнула при этом тело. Черные точки плясали в глазах у Зака, и, пока он пытался отдышаться, Ханна вынырнула из-под него и надела джинсы.

– Мне правда пора идти.

Она снова завязала волосы в хвостик.

– Погоди. Останься ненадолго. Останься на ночь.

– Я действительно не могу, Зак. Мне завтра нужно оказаться на высоте, равно как и на месте действия, с первыми лучами солнца. Это очень важно.

– По-быстрому перепихнулись, и все. Спасибо, мэм. – Зак запустил пальцы в свои волосы и ухмыльнулся, глядя на нее.

– Да на здоровье. – Ханна взглянула на него, потом наклонилась и поцеловала в губы. – Увидимся. И спасибо. Это было как раз то, в чем я нуждалась.

Она озорно улыбнулась и вышла, оставив его на постели в рубашке, на которой вместо пуговиц висели две спутавшиеся ниточки.

– Даже не попросила разрешения, – пробормотал Зак себе под нос и тут же спросил себя, в этом ли нуждался он сам, после чего решил, что все вышло очень близко к тому, чего он желал.


На следующий день после обеда Зак отправился навестить Димити. Ему захотелось попробовать передать на бумаге призрак юной красавицы, который сквозил в ее чертах, несмотря на морщины, и то, как ее глаза порой словно заглядывали в иные миры. Но его беспокоило, что ее реакция, когда она увидит работу глазами, привыкшими видеть работы Обри, может погасить в нем недавно появившуюся искорку творческого начала, которую он в себе так трепетно лелеял. Взгляд погруженного в эти мысли Зака машинально скользил по шедшей вниз главной улице Блэкноула, пока не остановился на стоящем в самом конце непривлекательном двухэтажном многоквартирном доме, построенном примерно в шестидесятые годы. Вдруг он заметил, как за высокой оградой мелькнуло что-то яркое, и на этот раз он сразу узнал этот цвет. Лиловый. Зак увидел за забором того самого здоровяка, высокого и грузного, с жирной шеей и бочкообразной грудной клеткой. У него были длинные каштановые волосы, которые он перехватил сзади резинкой, и неухоженная борода, скрывающая двойной подбородок. Джеймс Хорн, один из двух братьев, которые имели в Блэкноулe плохую репутацию. Джеймс разговаривал с кем-то, скрытым забором, и разговор был явно серьезный. Он метал громы и молнии и сотрясал воздух ручищами. Впрочем, голосов слышно не было. Зака даже удивил такой яростный, но тихий спор.

Он знал, что не должен смотреть. Если Джеймс Хорн его заметит, то ему не поздоровится. Время для того, чтобы мешать спорщикам, было явно неподходящим. Зак максимально ускорил шаг. Джеймс Хорн был настоящий великан и выглядел далеко не дружественно. В какой-то момент спор закончился, и человек в лиловой рубашке повернулся, чтобы посмотреть, как удаляется тот, кого скрывала ограда. Уже на безопасном расстоянии Зак оглянулся и удивился, увидев, как в противоположном направлении, прочь от него, широкими шагами идет Ханна, прижав к бокам руки со сжатыми кулаками.

Зак повернул назад и догнал ее:

– Ханна, подожди!

Она резко обернулась, и Зак был поражен выражением ее лица. Ханна была в ярости и напугана. Она моргнула, губы ее дрогнули.

– Зак! Что ты здесь делаешь?

– Я собирался навестить Димити. С тобой все в порядке? Что это было? Из-за чего?

– Со мной все в порядке. Я просто… Ты идешь в паб?

– Нет, к Димити… Но я могу вернуться с тобой в паб, если ты…

– Хорошо. Давай пройдемся.

– Это, насколько я знаю, был Джеймс Хорн?

– Был кто?

– Тот человек, с которым ты разговаривала. Это был Джеймс Хорн.

– Потихоньку знакомишься с местными, как я погляжу, – пробормотала она, быстро шагая.

– Недавно он появился в пабе вместе с братом и доставил Питу несколько неприятных минут. И мне показалось, что я заметил его на рыбацком суденышке, на которое ты вчера смотрела, стоя у дальнего края подводной плиты, – сказал Зак.

Ханна нахмурилась, но не взглянула на него.

– Может, и так. В конце концов, он рыбак.

– А сегодня все выглядело так, будто вы ругались. – Заку пришлось пойти еще быстрее, чтобы не отстать от Ханны, зашагавшей в поистине безжалостном темпе. Сказанное им она проигнорировала. – Ты уверена, что у тебя все в порядке? Он… не угрожал тебе? Может, ты должна ему деньги или обязана чем-нибудь?

– Ничем, черт возьми! А если бы мне что-то понадобилось, разве я постучалась бы в его дверь? Неужели не понятно? – проговорила она, останавливаясь.

– Ну ладно! Извиняюсь.

– Просто… забудь, Зак. Это так, ерунда.

Ханна зашагала дальше.

– Да ясно же, что не ерунда… – начал Зак, но замолчал под тем взглядом, который она на него метнула. – Ну хорошо-хорошо. Я просто хотел помочь, вот и все.

– Ты сможешь помочь, если закажешь мне пинту пива и забудешь о Джеймсе Хорне.

– Идет! А как прошел сегодня утром экологический аудит?

Наконец Ханна замедлила шаг. Они уже почти дошли до «Фонаря контрабандиста», и она остановилась, чтобы взглянуть на море и свою ферму. Ее щеки покрывал густой румянец, и ноздри трепетали, пока она переводила дыхание. Какое-то время Ханна казалась погруженной в свои мысли, но затем улыбнулась. Улыбкой неподдельного восторга.

– Все прошло хорошо, – сказала она, и они вошли в паб.

За кружкой пива Ханна принялась рассказывать ему об инспекции, но Зак слушал ее вполуха. Его занимало другое. Он размышлял о том, что связывает ее с Джеймсом Хорном, почему она не хочет о нем говорить, а также о том, что могло являться предметом их спора. Зак вспомнил, как накануне она стояла в конце природного причала, пока суденышко Хорнов – а он был уверен, что это была их лоханка, – медленно двигалось по заливу. А еще эта вспышка. Получалось, на борту кто-то смотрел на берег в бинокль. Не показывала ли Ханна то место, где заканчивается подводная каменная плита? Эти мысли тревожили его, и он не мог от них отделаться. В конце концов он почувствовал, как в нем поселилось неприятное глубокое беспокойство.


Тем же днем, только несколько позже, Зак все-таки отправился в «Дозор». Выполняя обещание, он не стал задавать Димити никаких вопросов о семействе Обри. Вместо этого они стали беседовать о его собственном прошлом, о карьере, о семье, и неизбежно разговор зашел о его происхождении. Голос Димити стал осторожным, почти заговорщицким, когда она спросила о бабке Зака.

– Когда ваша бабушка приезжала сюда летом, это ведь было в тридцать девятом, да? Знаете, именно в то лето мы с Чарльзом наконец-то стали близки. Так что, пожалуй, я знала бы, если б у него появилась другая женщина. – С этими словами она вырвала торчащую из митенок нитку.

– Да, вы, возможно, правы, – сказал Зак и подумал, что такой человек, как Чарльз Обри, мог с легкостью очаровать женщину и заставить ее поверить, что она у него единственная.

– А каков был ваш дедушка? В нем чувствовалась сила?

– Полагаю, что да.

– Достаточная, чтобы не отпустить от себя женщину?

Зак представил деда, который после воскресного обеда любил сидеть в течение нескольких часов с газетой на коленях и не позволял ее взять никому, пока не закончит решать кроссворд, хотя глаза у него были закрыты и он клевал носом. Зак попытался вспомнить, доводилось ли ему видеть проявления нежности, привязанности между дедом и его женой, но чем больше он размышлял, тем понятней ему становилось, насколько редко он видел их не то что вместе, а просто в одной комнате. Когда дед сидел в гостиной, бабушка уходила на кухню. Когда он был в саду, она шла в гардеробную взглянуть на картину Обри. За обедом они сидели на противоположных концах семифутового стола. Может, это не всегда было так? Наверное, понадобилось шестьдесят лет брака, чтобы между ними пролегло такое расстояние?

– Расскажите мне об этом, – попросила Димити, прерывая его раздумья. – Если ваш дедушка действительно считал, что она завела интрижку с моим Чарльзом, то чего ради ему понадобилось на ней жениться, несмотря ни на что?

– Ну, наверное, потому, что она забеременела. Из-за этого им даже пришлось перенести свадьбу на более ранний срок.

– Так он, верно, думал, что ребенок его?

– Сперва да. Наверное, так и было. Если только он не задумал проявить… благородство.

– А что, он был такой? Эдакий рыцарь? Я знала очень немного таких людей. Они редкость.

– Нет, думаю, дело обстояло не совсем так… но он мог сделать это, знаете ли, чтобы доказать свои высокие моральные устои.

– То есть вы хотите сказать, чтобы ее наказать? – спросила Димити.

– Ну, не то чтобы…

– Но ведь так бы и получилось. Если бы он все знал и она это понимала. Трудно придумать что-нибудь лучшее, чем жениться на виноватой, чтобы каждый день жизни напоминать о грехе и тем самым заставлять за этот грех расплачиваться.

– Ну, если его план был таков, то он обернулся против него самого. Бабушка никогда не делала тайны из того, какое удовольствие доставил ей роман с Обри. И связанные с ним скандальные слухи.

– Что ж, таков был Чарльз, вы сами должны понять. Если она… – Димити замолчала, и на ее лице появилось выражение боли, от которой она около секунды не могла произнести ни слова. – Если она любила его, то лишь гордилась бы этим и никогда не стыдилась. – Димити опустила голову и потерла большим пальцем ладонь. – Так что… Наверное, она любила. Возможно, она все-таки любила его.

– Но я уверен… – Зак взял одну из беспокойных рук Димити в свою и сжал ее. – Я уверен, все это не означает, что он любил вас сколько-нибудь меньше. Даже если она любила его… ее любовь могла остаться безответной. Возможно, бабушка так и осталась для него никем, – проговорил Зак, с удивлением ощущая, в какое странное противоречие приходят его лояльность к хозяйке дома и преданность бабушке, которую он любит.

Зака поразила мысль о том, что Обри являлся таким мужчиной, которым женщины гордились. Он напряг память и попытался воскресить в ней время, когда Эйли гордилась им, – гордилась тем, что является его возлюбленной, женой, – но на ум приходило лишь то, как она выражала свое разочарование: то, как она медленно выдыхала через нос, слушая его объяснения по поводу какой-нибудь неудачи, какой-нибудь упущенной возможности, и еще вспомнилась часто появлявшаяся морщинка между бровей, которую он замечал, когда она глядела на него изучающим взглядом. С некоторым удивлением он вспомнил, что видел точно такое же выражение на лице своей матери перед тем, как она ушла от отца. Оно появлялось и тогда, когда дед критиковал отца за какой-нибудь пустяк. А еще он заметил его много лет назад, когда они втроем бродили по тропинкам вблизи Блэкноула и папа затруднялся отвечать на вопросы, которые задавала мать. Неужели это присутствовало в его крови? Неужто такие мужчины, как Обри, всегда превращают таких мужчин, как Гилкристы, в не слишком удачную альтернативу? Зака расстроила эта мысль – то, что он неизбежно разочаровывает всех женщин в его жизни, в том числе и Ханну.

– А на этот раз вы не принесли картины? – спросила Димити, когда Зак встал, намереваясь уйти. – Картины, на которых была бы нарисована я? – Ей очень хотелось новых впечатлений.

– Принес, но мне показалось, что вы не захотите говорить о них в этот раз.

– О, я всегда хочу видеть его картины. Это все равно как если бы Чарльз опять появился здесь, в этой комнате.

Зак порылся в сумке и вытащил из нее новую партию сделанных им распечаток. Репродукций нескольких рисунков и одной большой картины маслом, представляющей собой сложную композицию. Из-под ног людей поднималась пыль. Позади виднелись красно-синие горы, земля под ними была оранжево-коричневая, а надо всем этим уходила ввысь широкая чистая полоса неба – зеленого, белого и бирюзового цветов. Люди были задрапированы в свободные одеяния, а некоторые из женщин носили еще и никаб, головной убор, закрывающий лицо, с прорезью для глаз. В углу стояла девушка с пышными распущенными волосами и множеством бус на шее. Она стояла спокойная и беспечная, повернувшись к зрителю. Ее лицо не закрывал никаб, а глаза были сильно подведены и походили на кошачьи. На ней было восточное одеяние небесно-голубого цвета, развевающееся на горячем ветру. Напор воздуха прижимал одежду к телу, обрисовывая талию и бедра. Это была не та Мици, которую Зак знал по более ранним рисункам, и не та Мици, которая теперь стояла перед ним. Здесь она представала видением, персонажем из сказки. Принцессой пустыни с лицом, так же выделяющимся на фоне толпы, как один-единственный цветок на поросшем травой лугу. Картина называлась «Берберский базар» и привлекла к себе большое внимание, когда ее выставили на продажу в Нью-Йорке восемь лет назад. И было понятно почему. Картина походила на окно в иной мир. Зак вручил распечатку Димити. Та взяла листок, тихо ахнув при этом, поднесла к лицу и понюхала, словно могла почувствовать запах пустыни.

– Марокко! – произнесла она с блаженной улыбкой.

– Да, – подтвердил Зак. – У меня есть еще рисунки, сделанные там, я захватил их на случай, если вам захотелось бы посмотреть… А у вас нет своих экземпляров? Я имею в виду – иллюстраций в книгах или распечаток? Копий, на которые вы могли бы смотреть?

Димити отрицательно покачала головой:

– Есть что-то неправильное в том, чтобы глазеть на саму себя. И это, конечно, совсем не то, что видеть его настоящую картину или рисунок и знать, что можешь дотронуться до них там, где к ним раньше прикасались его руки… А эту картину я не видела с тех самых пор, как он ее написал. Да и тогда я не видела ее завершенной.

– Вот как? Почему?

– Чарльз… – Тень набежала на ее лицо, и выражение восторга померкло. – Чарльз отправился в Лондон, чтобы ее закончить, после того как написал меня. У него… там были другие дела. – Она принялась внимательно изучать свое изображение, после чего снова улыбнулась. – Знаете, это был наш первый раз, – сообщила она заговорщически.

– То есть?

– Ну, первый раз, когда мы… оказались вместе. То есть как муж и жена. Собственно, нам уже давно следовало это сделать. Мы тогда в первый раз поняли, насколько любим друг друга… Я больше так туда и не вернулась. В Марок. Некоторые воспоминания слишком драгоценны, чтобы ими рисковать, понимаете? Мне хочется, чтобы они всегда оставались такими, каковы у меня в голове.

– Да, я вас понимаю. – Зак удивился, что она произнесла название страны на французский манер: Марок. – Сколько времени вы там с ним провели?

– Четыре недели. Они стали лучшими в моей жизни, – призналась она.

Димити закрыла глаза, и перед ней вспыхнул свет, настолько яркий, что в нем все засияло и показалось красным. Таким было ее первое впечатление от пустыни – первое, что она вспомнила. Это и еще запах, витавший в воздухе, который, казалось, имел собственный вкус. Этот воздух совсем не походил на воздух Дорсета… Марокканский отличался тем, как соприкасался с небом, как проникал в нос, как наполнял легкие и развевал волосы. Она почувствовала, как его тепло обожгло кожу даже теперь, когда она сидела за своим кухонным столом, покрытым клейким линолеумом, к которому прилипали ладони. Она пыталась найти подходящие слова. Слова, которые смогли бы хоть как-то передать все, что она видела, чувствовала, ощущала на вкус, возвратить все это обратно к жизни. Она сделала медленный вдох, и со стороны лестницы раздался сердитый голос Валентины: «Марокко? Где это, черт подери, находится?» Новая вспышка, и она увидела налитые кровью глаза Валентины, взгляд которых выражал изумление. Мать явно пыталась понять, сколько может стоить такое путешествие. «И как, скажи на милость, до этого всего дошло?»«Неужто это мать, – подумала она, – наложила проклятие на их поездку?» Неужели именно зависть и злоба Валентины сделали самые лучшие четыре недели в ее жизни также и самыми худшими?


7

Димити ждала, когда вернутся Чарльз Обри и его семья, и нетерпение делало зиму еще длиннее. Димити провела ее в одиночестве. Уилф все больше времени работал с отцом и братьями и только изредка приходил, чтобы встретиться с ней. Когда это случалось, он излучал тепло и желание, как и всегда. Но Димити выглядела рассеянной, словно только наполовину была с ним, и парень, как правило, уходил разочарованным. Димити пробиралась сквозь живые изгороди, чтобы побродить по утесам, по пляжу, набирала полные корзины гладких белых полевых шампиньонов, ходила в деревне от двери к двери и продавала их, чтобы выручить несколько пенни. Она старалась проводить как можно больше времени в деревне, тоскуя по обществу других людей больше, чем когда-либо, и чаще, чем прежде, замечала, как скользят по ней чужие взгляды, холодные и пренебрежительные. Никто не обращал на нее внимания так, как это делал Чарльз.

Он и его семья приехали только в начале июля – позже, чем в предыдущие годы. В последние две недели июня Димити наведывалась в «Литтлкомб» по четыре раза в день, чтобы проверить, не там ли они, и возвращалась с таким грузом страха и беспокойства, что у нее подводило живот и она не могла ни есть ни пить. Мать устраивала ей беспощадные выволочки. Однажды она так толкнула Димити, когда выкипела вода в кастрюле и картошка пригорела, что бедняжка едва не раскроила себе голову о стену. Валентина трясла дочь и, чтобы улучшить ее аппетит, заставляла пить укрепляющий настой из дубовой коры, потому что у девушки начали выступать не только ребра, но и ключицы, а щеки потеряли округлость и цветущий вид.

– До этой зимы ты выглядела моложе своих лет, Мици. Юный вид лучше сохранять как можно дольше, чем терять его за так. Ни один мужчина тебя не захочет, если ты состаришься раньше времени, – ругалась Валентина, прижимая насильно чашку с горьким отваром к губам дочери. – Недавно Марти Кулсон о тебе спрашивал. Что ты на это скажешь? – проговорила она сухо и великодушно отвернулась, когда смысл ее предложения дошел до дочери и глаза у той широко раскрылись от ужаса. У Димити перехватило дыхание, и ей удалось выдавить из себя лишь невнятный звук. Валентина резко сказала: – Мы живем в мире, где каждый должен вносить свою плату, Мици. Ты родилась с таким личиком не за здорово живешь, и если этот твой художник не появится в этом году… то, знаешь ли, придется искать другой способ заработать. Понятно?


Утро, когда семейство Обри наконец приехало, выдалось теплым и солнечным. Димити сидела на воротах, ведущих на пастбище к западу от «Литтлкомба», когда заметила, что над дорогой вздымается большое, похожее на овцу облако белой меловой пыли, свидетельствующее, что по ней кто-то едет. Когда же приблизился синий автомобиль, девушка испытала такое облегчение, что вся обмякла, соскользнула с ворот и упала прямо на пыльную землю. Ее буквально парализовало от радости, и она не удивилась, когда по щекам потекли слезы. Затем она встала и пошла к их дому, вытирая лицо грязными ладонями. Она видела, как из ворот сада выскочили Элоди и Делфина вместе с еще одной девочкой, которой она не знала, и побежали по дорожке, ведущей к пляжу. Элоди за год стала гораздо выше, а Делфина отрастила длинные волосы. Внешний вид сестер свидетельствовал о том, что со времени их прошлого приезда они познали все прелести жизни, тогда как сама Димити не изменилась и осталась все той же. Она смотрела им вслед, пока гибкие фигурки не скрылись из глаз, а затем пошла к открытой двери, ведущей на кухню. Кровь пульсировала у нее в ушах, так что девушка почти ничего не могла слышать.

В этот момент вышла Селеста, увидела ее и остановилась. Марокканка поджала губы, и на мгновение Димити показалось, что ее лицо вспыхнуло и на нем появилось выражение досады, которое, однако, тут же сменилось выражением покорности. Наконец Селеста улыбнулась.

– Мици. Пришла. Еще до того, как успел закипеть чайник, – проговорила она, взяв Димити за руки и целуя в обе щеки. – Как поживаешь? Как твоя мать?

– Вы приехали так поздно, – промямлила Димити в ответ, и Селеста посмотрела на нее недоуменно.

– Вообще-то, мы и вправду не рассчитывали приезжать в этом году. Собирались вместо этого снять дом в Италии либо в Шотландии. Но девочкам так хотелось иметь поблизости пляж, а Чарльз чересчур много работал, и у нас осталось мало времени, чтобы организовать какой-то другой отдых… и вот мы здесь. – Она не пригласила Димити войти, не предложила чаю. – Возможно, мы не останемся здесь на все лето. Все зависит от погоды.

В этот момент из машины вылез Чарльз, державший по сумке в каждой руке.

– Мици! Как ты, дорогая моя девочка? Уже пришла проведать Делфину, да?

Он энергичным шагом прошел мимо нее, задержавшись лишь на мгновение, чтобы одарить ее беглым поцелуем, и стал подниматься по лестнице с багажом. Димити закрыла глаза и прижала руку к тому месту на лице, которого коснулись его губы. От этого поцелуя где-то внизу живота она почувствовала приступ неописуемого блаженства. Когда она открыла глаза, то увидела, что Селеста внимательно на нее смотрит, и в душу закралась мысль, будто она ее в чем-то подозревает. Димити покраснела и изо всех сил старалась придумать, что сказать, но слова не шли на ум: в ее голове царила совершенная пустота.

– Что ж, – произнесла наконец Селеста. – Девочки пошли прямо на пляж. С Делфиной приехала подруга, которая погостит у нас первую неделю. Почему бы тебе не сбегать к ним поздороваться?

Димити поступила так, как ей предложила Селеста, однако стало сразу ясно, что отныне все пойдет не так, как раньше: теперь к Делфине приехала подруга, и их тройке предстояло превратиться в компанию из четырех человек. Девочку звали Мэри. Это была светлая блондинка с очень взрослой прической, и ее голубые глаза сверкнули от изумления, когда она увидела Димити – в рваной одежде и босиком. Мэри посмотрела на нее точно так же, как смотрели другие девицы в деревне, и, несмотря на теплое приветствие Делфины, Димити сразу почувствовала, что ее общество нежелательно. На Мэри была блузка из тонкого малинового шелка, трепетавшего на ветру, ее украшала блестящая бижутерия, а на губах виднелись следы помады.

– Привет, Мици! – крикнула Элоди, перекатываясь вокруг них колесом по песку. – Посмотри на браслет Мэри! Разве это не самая замечательная вещица на свете?

Надменно улыбаясь, Мэри протянула руку, и Димити согласились, что браслет действительно чудесный. Она поймала взгляд Делфины, заметила, как покраснели щеки подруги, увидела ее нетерпение и беспокойство. Перед Мэри Делфине вовсе не улыбалось выглядеть девочкой, собирающей травы у живых изгородей или желающей знать, как называют ту или иную вещь в Дорсете. Перед Мэри ей хотелось казаться юной леди, которая может выйти замуж за кинозвезду. Отговорившись тем, что нужно идти выполнять поручение матери, Димити попятилась назад, и когда повернулась, чтобы уйти, то услышала, как блондинка произнесла высокомерным тоном:

– Ах, боже мой, как вы думаете, это не я ее напугала? Может, она никогда раньше не видела браслетов?

– Нужно быть к людям добрей, – пожурила подругу Делфина, но без особого рвения.

– Папа сказал, что она ни разу за всю свою жизнь не покидала этой деревни. Можете себе представить, как скучно, наверное, жить здесь все время? – вставила Элоди.

– Элоди, хватит строить из себя не весть кого, – упрекнула Делфина сестру.

Димити убежала и ничего больше не слышала.

В ту неделю Димити и девочки держались друг от друга на расстоянии, хотя дочь Валентины и сгорала от нетерпения, так сильно ей хотелось сходить в «Литтлкомб». Но она была слишком напугана и рассержена тем, как холодно ее приняла Селеста, а к тому же теперь у нее не было того предлога, что она пришла навестить Делфину. Однако она видела трех девочек на пляже и в деревне, а также довольно часто в нижней долине, на Южной ферме, где они кокетничали с Кристофером Броком, сыном фермера. Мэри наматывала свои локоны на кончик пальца, принимала жеманные позы и улыбалась парню, как идиотка, но именно Делфине удавалось смутить его то словом, то взглядом. Когда Делфина с ним разговаривала, Кристофер опускал голову, робко улыбался, а однажды Димити подобралась к ним достаточно близко, чтобы разглядеть, как у него на щеках проступил румянец. Делфина это заметила и расхохоталась, совсем позабыв о приличиях, словно хотела показать, как мало для нее значит его внимание, но Димити про себя улыбнулась, поняв, что Делфина втайне гордится этим. Прошло восемь дней, Димити стала подумывать о том, чтобы навестить их снова, рассчитывая, что Мэри уже уехала. Однажды днем она находилась в уборной, окруженная сладковатым, терпким запахом выгребной ямы. Под жужжание мух она рвала страницы газет на куски и накалывала их на гвоздь, а потом развешивала веточки бузины, чтобы отпугивать насекомых. Как раз в этот момент она услышала через открытую заднюю дверь, как Валентина что-то ей крикнула, прервав ее мечты о туалете с водопроводом, как в «Литтлкомбе», о бачке, повешенном высоко над унитазом, о медной цепочке, за которую нужно потянуть, чтобы вода из бачка потекла вниз, и о рулонах мягкой туалетной бумаги. Валентина крикнула снова.

– В чем дело, мама? – отозвалась Димити, захлопнула дверь уборной и через захламленный двор пошла к дому. К ее удивлению, из-за угла коттеджа показались Элоди и Делфина. Они с любопытством оглядывались по сторонам. Димити остановилась как вкопанная. – Что вы здесь делаете? – спросила она с ужасом.

Девочки остановились, и Делфина неуверенно улыбнулась.

– Мы пришли к тебе… – проговорила она. – Мне… Нам… давно хотелось с тобой повидаться. У нас в доме, я имею в виду. И я подумала, что, может, ты снова пойдешь со мной собирать травы?

Димити озадачили ее слова, так как обе хорошо знали, почему она у них не показывалась. Выходило так, что Димити является как бы запасной подругой. Подругой, с которой общаются, когда под рукой нет никого получше. И она почувствовала неприязнь к Делфине.

– Я слишком занята. Я, знаете, не на летних каникулах. Мне нужно помогать матери и работать, так же как и всегда.

– Да, конечно. Однако…

– Думаю, теперь, когда Мэри уехала, вам стало немного скучно, – сказала она.

– О да, это действительно так, – призналась Элоди.

Димити посмотрела на младшую девочку, на ее хорошенькое капризное личико и не увидела на нем ни затаенной враждебности, ни издевки. Это было просто признание факта, притом она искренне не понимала, в чем дело. Делфина покраснела. Вид у нее был побитый.

– Я вовсе не хотела тебя бросать! Честно. Просто, когда здесь гостила Мэри, все немного усложнилось. Понимаешь, приходилось ее развлекать и все такое. Я была хозяйкой, а Мэри хотелось, чтобы мы все свое внимание уделяли ей. Ты ведь понимаешь меня, правда? – проговорила она. Димити почувствовала, как ее сердце смягчилось, но она была не совсем готова простить предательницу. – Прошла всего лишь неделя, – продолжила Делфина. – Теперь она уехала домой, и в нашем распоряжении весь остаток лета.

Димити принялась обдумывать оправдание Делфины, не зная, как на это реагировать. Элоди вздохнула и засунула руки в карманы, нетерпеливо покачиваясь из стороны в сторону.

– Можно мы зайдем выпить чаю? – спросила она. – Твоя мама нам его не приготовит? Впрочем, кажется, у нее плохое настроение.

– У нее всегда такое, – кратко ответила Димити.

Как-то так вышло, что за прошедшие два года представление о том, что Валентина является теплой и заботливой матерью, у членов семейства Обри постепенно пропало. Так что Димити даже не пришлось объяснять, насколько абсурдной показалась ей мысль о том, что она может пригласить их в «Дозор», чтобы напоить чаем, приготовленным Валентиной. Подобное предположение принадлежало к области чистой фантастики.

– Это ваш туалет? – спросила Делфина после того, как молчание начало затягиваться. Делфина произнесла это жизнерадостным и заинтересованным тоном, и Димити почувствовала, как внутри нее поднялась жаркая волна, вызванная унижением и гневом.

– Да, это он, – произнесла Димити сдавленным голосом. «В нем воняет летом, и в нем чертовски холодно зимой, и здесь водятся пауки и мухи, и когда подтираешь здесь задницу, газетная краска оставляет черные следы на пальцах и не только на них, и здесь нет водопровода, чтобы чистая вода хлынула и смыла дерьмо, оно лежит под тобой дымящейся кучкой, которую можно увидеть и тебе самой, и всем, кто зайдет сюда после тебя. Таков мой чертов туалет. И такова моя чертова жизнь. Это вам не летние каникулы», – пронеслось у нее в голове. Но она ничего не сказала.

– О, я не имела в виду… – Щеки Делфины снова порозовели, и она огляделась по сторонам с беспомощной улыбкой. Казалось, девочка пребывала в растерянности. – Что ж, – сказала она наконец. – По-видимому, ты сегодня очень занята. Может, сумеешь выбраться завтра? Я имею в виду – сходить со мной за травами?

– Для этого я тебе больше не нужна. Ты знаешь травы достаточно хорошо.

– Да, но удовольствия гораздо больше, когда мы ходим все втроем.

– А яне считаю, что от этого удовольствия больше, – вставила Элоди.

– Нет, считаешь. – Делфина толкнула сестру локтем и нахмурилась, глядя на нее. Элоди слегка закатила глаза.

– Ну пожалуйста, пойдем с нами, Мици, – сказала она послушно.

– Нет, правда. Мы будем рады твоей компании.

– Ну, может быть, если мне удастся вырваться, – пообещала Димити.

– Тогда я буду ждать тебя дома, ладно? Пойдем, Элоди. – И сестры пошли прочь через двор.


К утру гнев Димити поутих, и она с удовольствием улизнула от Валентины, чтобы посетить семейство Обри. С минуту между ней и Делфиной чувствовалась напряженность, но потом они улыбнулись друг другу, и все опять стало как прежде. Они плавали в море, хотя оно было холодней, чем обычно, собирали травы и ходили в деревню покупать в магазине лакричные леденцы. Именно на этой неделе две вещи стали вызывать у Димити беспокойство. Во-первых, она видела, как Чарльз и Селеста разговаривали в деревне с одной приезжей парой, молодым человеком и девушкой. И не просто видела, как они беседуют, но и поняла, что девушка все время пялится на Чарльза и нарочито демонстрирует свое внимание к нему, словно яркую красную ленту в волосах, которой должен любоваться весь свет. А во-вторых, Димити заметила, что, хотя Чарльз уже несколько раз встречал ее этим летом, он до сих пор ни разу не захотел ее нарисовать. Валентину волновали деньги, а Димити хотелось чего-то большего. Ей не хватало его сосредоточенного внимания и того чувства, которое она испытывала, когда он рассматривал ее, а потом рисовал на бумаге. В такие минуты Димити ощущала себя куда более живой, куда более настоящей, чем обычно, и от мысли, что по какой-то причине она стала ему больше не нужна, внутри нее начинал ворочаться панический страх. Но Димити знала, что не может его ни о чем спросить. Не должна спрашивать.

Каждый раз, когда Димити оказывалась в одной комнате с Чарльзом, она следила за ним взглядом, старалась попасться ему на глаза и при этом принять красивую позу. Димити запускала пальцы в свои волосы и взъерошивала их, кусала себе губы и щипала щеки, как это делала Валентина перед приходом гостя. И хотя Чарльз, по всей видимости, ничего не замечал, Димити не раз обращала внимание на то, что Селеста смотрит на нее все тем же пристальным взглядом, и она была вынуждена отводить глаза из страха, что может себя выдать. Но чаще всего Чарльза не оказывалось дома. Он куда-то отправлялся один – еще до того, как Димити приходила в «Литтлкомб». В отчаянии она однажды утром поднялась до рассвета и стала ждать на подъездной дорожке, надеясь перехватить Чарльза, когда тот выйдет из коттеджа. Димити стояла на покрытой росой траве в промокших туфлях, ноги в которых совсем заледенели, и в ее голове теснились мысли о нем. Солнце едва показалось над горизонтом, когда он появился перед ней в рабочей одежде, в которой обычно писал маслом. Димити сделала шаг навстречу и остановилась перед ним, улыбаясь.

– Мици! – В том, как он это сказал, ей почудилась улыбка, и его приглушенный голос прозвучал в ее ушах счастливым и радостным громом. – Здравствуй, милая девочка. У тебя все в порядке?

– Да, – произнесла она и, затаив дыхание, кивнула.

– Хорошо-хорошо. Они там, в доме, даже еще не проснулись. Все крепко спят. Я бы на твоем месте дал Делфине еще часок сладко подремать и лишь тогда постучался. Она сказала, что ты скоро снова возьмешь ее собирать травы. Это так? – У Димити язык присох к гортани, и она смогла только кивнуть. – Чудесно. Ну, тогда желаю вам весело провести время. А bientôt! [78]

Он закурил сигарету и пошел по подъездной дорожке широкими медленными шагами.

Тут Димити услышала, как позади нее звякнула дверная защелка и дверь, тихонько скрипнув, открылась. Димити обернулась и увидела идущую к ней Селесту. Она все еще оставалась в ночной рубашке, и ее длинные темные волосы свисали поверх изумрудно-зеленой шали, наброшенной на плечи. Косметики на ней не было, и мягкий свет раннего утра делал ее похожей на сказочную королеву, восхитительную и страшную. На ее лице застыло выражение грусти, но его красота заставила сердце Димити екнуть от зародившегося чувства безнадежности. Димити отступила на шаг назад, но Селеста подняла руки, чтобы ее ободрить.

– Пожалуйста, подожди, Мици. Я хочу с тобой поговорить, – проговорила она мягким голосом.

– Я просто хотела… – начала было Димити, но не закончила. То, какой предлог она назовет, не имело значения. Селеста видела ее насквозь.

– Димити, послушай меня… Я знаю, что ты чувствуешь. Поверь мне, я это действительно знаю. Когда его внимание обращено на тебя, кажется, словно светит солнце, правда? А когда его внимание переходит на… Что ж, тогда возникает ощущение, что солнце зашло. Холод и темнота. В течение двух лет он рисовал и писал маслом только меня. Совсем так же, как потом тебя. Я полюбила его и никогда не переставала любить. И я верю: он все еще любит меня, хочет быть вместе со мной и очень любит наших девочек. Мы семья, Димити, а это святое. Ты слышишь, что я тебе говорю? Он оставил тебя и пошел дальше – в своем искусстве, в своем отношении к тебе. И ты тоже должна пойти дальше, потому что ты не можешь ничего вернуть. Прежнее ушло. Я это говорю только потому, что желаю тебе добра. Твоя жизнь… Твоя жизнь должна быть связана с кем-то другим, не с Чарльзом. Понимаешь? – Селеста потуже завернулась в шаль, и Димити увидела мурашки у нее на предплечьях. Девушка ничего не сказала в ответ, и Селеста слегка покачала головой. – Ты еще очень молода, Мици, ты еще дитя…

– Я не дитя! – глядя себе под ноги возразила Димити, чувствуя, как к щекам приливает кровь и все в ней восстает против каждого слова этой марокканки.

– Тогда позволь мне говорить с тобой как женщина с женщиной. Выслушай меня и прими ту правду, которую я тебе скажу. Жизнь и любовь таковы. Временами они станут сокрушать твое сердце и разрывать душу, убивать ее прямо внутри тебя. – Она сжала руку в кулак и крепко прижала к груди. – Такие времена проходят, поверь, и ты снова вернешься к жизни. Но это произойдет лишь тогда, когда ты посмотришь правде в глаза и примешь ее такой, какова она есть. Нужно забыть то, чего ты уже не можешь иметь. Я знаю, ты не желаешь ничего этого слушать, но ты должна. Приходи попозже и побудь с моими девочками – с моей Делфиной, которая тебя любит. А теперь тебе лучше уйти, чтобы вернуться попозже. Мне очень жаль, Мици. Правда. Ты не готова к этому, я теперь это ясно вижу. – Селеста отвернулась, позволив своему взгляду, суровому и печальному, задержаться на Димити еще на мгновение.

Но Димити не могла заставить себя вернуться, чтобы увидеть Делфину. Ни в этот день, ни на следующий. Она не могла этого сделать. Что, если сказанное Селестой окажется правдой и Чарльз никогда больше не захочет ее рисовать? Когда девушка раздумывала об этом, у нее возникало странное ощущение, будто она теряет равновесие, стоя в ветреный день на утесе, на самом краю, когда тонкий слой дерна начинает оседать под ногами. Димити вдруг поняла, что семейство Обри может исчезнуть из ее жизни. Исчезнуть так же внезапно, как оно в ней появилось, и не оставить для нее ни малейшей надежды на спасение. Они были как солнечный свет, освещающий все вокруг, и самые яркие лучи исходили от Чарльза.

На третий день она занималась стиркой, и ей на глаза попалась блузка Валентины. Ее любимая, которую та часто надевала, когда в первый раз встречалась с новым гостем. Она была сшита из полупрозрачной бледно-голубой марлевки, образующей сборки на талии и на рукавах и облегающей грудь. Широкий низкий вырез украшала оборка, и спереди не хватало только одной из деревянных пуговиц. Когда Валентина ее надевала, ей приходилось с усилием втискивать свои груди в лиф, где те вздымались, находясь в состоянии неустойчивого равновесия, и подрагивали, когда она двигалась. Димити осторожно скатала блузку в трубочку и засунула за пояс своей юбки. Не годилось оказаться пойманной за похищением. Даже страшно было представить, каковы могли быть последствия. Перед тем как уйти из дома, она как следует расчесалась, причем с такой яростью, что даже слезы потекли из глаз, когда гребень продирался через ее спутанные волосы, а затем, скрепив их шпильками, соорудила на голове высокую прическу, из которой сзади выбивалось несколько прядей, щекотавших шею. Отойдя подальше от «Дозора» и спрятавшись за живой изгородью, Димити надела блузку Валентины. Она была ниже матери, с более тонкой талией и менее объемным бюстом, но блузка сидела на ней великолепно. У Димити не было зеркала, чтобы проверить, как она выглядит, но когда она посмотрела вниз и увидела свою грудь в глубоком декольте, то поняла, что ее тело принадлежит уже не ребенку.

Димити уселась вблизи тропинки, шедшей вдоль утесов, на лужайке с цветущим клевером. Она поставила рядом корзину с фасолью в стручках и принялась ее лущить. Димити не знала наверняка, придет он или нет, но она часто наблюдала, как Чарльз прогуливается именно этой дорогой, и вскоре действительно заметила его высокую фигуру. Когда девушка увидела, как он приближается широкими шагами, сердце бешено забилось в груди. Она села прямее, отвела плечи назад и поправила блузку, чтобы та лучше их открывала, обнажая линию ключиц и мягкие изгибы под ними, там, где начинались руки. Солнце пригревало кожу. Димити пыталась расслабиться, чтобы лицо не выглядело напряженным, но яркий свет бил в глаза, и приходилось прилагать усилия, чтобы не щуриться. В конце концов ей все-таки пришлось немного прищуриться. Она поджала губы, негодуя на себя за эту слабость, переживая из-за того, что не может снова поднять глаза, – в этом случае мог провалиться весь план, состоявший в том, что он должен был застать ее врасплох. Морской ветер шевелил пряди волос на шее, и его холодные прикосновения вызывали у нее дрожь. И тут Димити услышала слова, которые мечтала услышать целый год, и закрыла глаза от счастья.

– Мици, не двигайся. Оставайся сидеть в точности так, как сидишь, – произнес Чарльз.

Димити не шевелилась, хотя внутри все ликовало и она готова была вот-вот расхохотаться. Мици, не двигайся.

Это был быстрый, полный неопределенности набросок, состоящий из угадываемых форм, немногих незавершенных линий и предполагаемого пространства. Но художнику каким-то образом удалось передать и сияние солнечного света, и хмурый взгляд Димити с отблеском скрываемого ею восторга. Все это было здесь, на бумаге. Чарльз закончил работу, выведя подпись с цветистыми завитушками, которой завершилось движение его руки, его карандаша. Он нахмурился и выдохнул через нос, быстро и решительно. Затем поднял глаза, улыбнулся и показал ей рисунок. То, что она увидела, заставило ее затаить дыхание. Димити почувствовала, как румянец залил ее лицо. Как она и надеялась, на рисунке действительно была женщина, а не ребенок, но Димити оказалась неготовой к тому, какой прелестной была эта женщина с ее гладкой, освещенной солнцем кожей и лицом, на котором отражались самые сокровенные мысли. Димити в изумлении посмотрела на Чарльза.

В коридоре коттеджа «Дозор» висело зеркало – старинное, с серебристой поверхностью, покрытой пятнами, оставленными временем. Оно было всего четыре дюйма в диаметре, и в нем Димити привыкла видеть свое прежнее лицо, довольно бесформенное и тусклое, заполняющее весь круг. Это изображение напоминало лицо запертого в корабельном чреве раба, выглядывающего через иллюминатор. Из того, что ей удалось рассмотреть, она лучше всего изучила белки своих глаз. На рисунке же перед ней предстало совсем иное существо. Художник изобразил ее не скрючившуюся, чтобы остаться незамеченной, не с кровью под ногтями – короче говоря, не ту девчонку, которая некогда пряталась в кустах живой изгороди. Нет, он отбросил все, лежавшее на поверхности, и нарисовал то, что скрывалась под личиной. Она изумленно переводила взгляд с рисунка на его создателя. Как будто озадаченный такой реакцией, Чарльз забрал у нее рисунок.

– Не одобряешь? – спросил он, а потом нахмурился и стал рассматривать свою работу. Но затем он, видимо, тоже осознал, что именно изменилось, и на лице появилось задумчивое выражение. – Бедный гадкий утенок, которого все клевали, толкали и над которым смеялись, – проговорил он негромко. И улыбнулся.

Димити не поняла. Она расслышала только слова «гадкий», «бедный» и была совершенно раздавлена.

– О, нет-нет! Моя дорогая Мици! Я вовсе не имел в виду… Ведь в той истории говорится: «Не важно, что ты родился на птичьем дворе, если ты вылупился из лебединого яйца…» Именно это я имел в виду, Мици. Гадкий утенок оказался лебедем, самым красивым из птиц.

– Вы расскажете мне эту историю? – спросила она затаив дыхание.

– Это просто глупая детская сказка. Элоди тебе ее прочтет. Она одна из ее любимых. – Чарльз пренебрежительно махнул рукой. – Да ладно. Этот набросок – хорошее начало, но только начало.

– Начало чего, мистер Обри? – спросила Димити, когда он встал, взял в руки сумку, складной табурет и зашагал к ручью.

– Моей дальнейшей работы, конечно. Я теперь в точности знаю, что хочу написать. Ты меня вдохновила, Мици!

Димити поспешила следом, подтягивая блузку, чтобы та лучше закрывала плечи. Она была одновременно и смущена, и воодушевлена, и обрадована.

Остальную часть дня она провела на пляже вместе с Элоди и Делфиной. Элоди то забегала в воду, чтобы попрыгать в волнах, то выскакивала на берег, визжа от холода, и при этом умудрялась урывками рассказывать историю о гадком утенке, которая заставляла Димити улыбаться при мысли о том, что Чарльз думает о ней именно так.

– Эту историю знают все, Мици, – терпеливо заметила Элоди, внимательно глядя, как вода бурлит и пенится, обтекая ее угловатые коленки.

Делфина медленно плавала взад и вперед поблизости от берега, смеясь и подмигивая Димити, которая, закатав брюки, бродила по воде вокруг лежащих на отмели камней и собирала в ведро мидии и съедобные водоросли.

– А теперь я знаю ее тоже, Элоди. Благодаря тебе. Спасибо, – проговорила Димити, которую ощущение счастья сделало щедрой на добрые слова.

– Почему ты попросила ее рассказать именно сейчас? – спросила Элоди.

– Да просто так. Слышала, как о ней упомянули, вот и все, – с легкостью солгала Димити. Она была спокойна и чувствовала, что вот-вот начнет светиться. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.

Вернувшись в «Литтлкомб» в конце дня, они обнаружили, что стол накрыт лишь наполовину. Селеста сидела на скамье, словно каменная, и держала перед собой лист бумаги.

– Что это, мамочка? С тобой все в порядке? – спросила Делфина, садясь рядом.

Селеста откашлялась и посмотрела куда-то вдаль, словно не узнавая никого из присутствующих. Но затем она улыбнулась мимолетной улыбкой и положила лист бумаги на стол. Это был последний рисунок, изображающий Димити. Сердце девушки отозвалось громким ударом невероятной силы, который показался ей мощным, как удар колокола.

– Да, дорогая. У меня все чудесно. Я просто наводила порядок перед тем, как накрыть стол, когда нашла этот рисунок, сделанный вашим отцом. Взгляните на нашу Димити. Посмотрите, какая она красивая! – воскликнула Селеста, и, хотя она не поскупилась на похвалу, ее слова звучали неестественно.

– Боже! Только посмотри, Мици! Ты выглядишь очень хорошенькой, – проговорила Делфина.

– Так он собирается написать тебя еще раз? Он тебе это пообещал? – спросила Селеста.

– Да, кажется, он сказал что-то вроде этого, – ответила Димити, и хотя для того, чтобы произнести эти слова, ей пришлось преодолеть свою застенчивость, ей захотелось громко крикнуть, что Чарльз по-прежнему хочет ее рисовать, что Селеста ошиблась, сказав, будто он оставил ее и пошел дальше, потеряв к ней интерес.

Селеста глубоко вздохнула и встала.

– Странный поворот. А я думала, что следующей окажется та туристка с ее белесой английской кожей.

– Какая туристка, мамочка? – спросила Элоди, открывая пачку с печеньем и высыпая его на тарелку. Селеста на мгновение приложила руку ко лбу, затем провела ею по лицу сверху вниз и прижала ладонь к губам. На лбу появились морщинки. – Мамочка?

– Ничего, Элоди. Не важно. – Селеста подбоченилась и посмотрела на девочек. – Хорошо! Ну, что тут у нас за стая растрепанных гусынь? Насколько я понимаю, вы вернулись после купания, а значит, должны быть голодны. Alors [79], отправляйтесь переодеваться, а я тут закончу накрывать стол к чаю. Allez, allez! [80]– И с этими словами Селеста выгнала их из кухни. Ее жизнерадостность опять показалась неестественной, и Димити заметила, что хозяйка дома избегает смотреть ей в глаза.


Димити попыталась оставить бледно-голубую блузку у себя, но Валентину обуяла ярость, когда Димити предположила, что ее унесло ветром, и пришлось притвориться, будто она ее нашла на одном из деревьев, растущих позади двора. Девушка не дождалась благодарности за усердие в поисках, получив в награду сердитый взгляд и наказ тщательней закреплять прищепками одежду на веревках.

– Ты даже не представляешь, сколько раз эта блузка тебя кормила все эти годы, – сказала мать.

С замиранием сердца Димити передала ей блузку из рук в руки. У нее был куда более весомый повод высоко ценить эту вещь. Блузка возвратила Чарльза, тем самым не дав ей сорваться с края обрыва. В течение следующих нескольких дней она бегала выполнять поручения матери, весело размахивая корзинкой и напевая себе под нос. Однажды после обеда Димити увидела в деревне Чарльза. Он сидел около паба вместе с тем отдыхающим, у которого волосы были чернее смолы. Они пили темный эль и беседовали. Димити, обходя, по своему обыкновению, паб стороной, удивилась, не понимая, о чем они могут разговаривать. Она предположила, что Чарльз может рассказывать этому человеку о ней, его музе, и о картине, которую он задумал.

Когда она проходила мимо высокого почтового ящика, стоящего посреди деревенской лужайки, ладонь, коснувшаяся ее руки, прервала поток мыслей Димити. Изящные пальцы Селесты плотно сжались вокруг запястья девушки. Марокканка присела на корточки за колонной почтового ящика, словно играя в прятки. Ее красивое лицо горело тревогой и гневом, красноречиво свидетельствуя, что с нею сейчас шутки плохи. Инстинктивно Димити отпрянула от нее.

– Мици, подожди. Видишь вон того человека, с которым разговаривает Чарльз? – прошептала Селеста и притянула Димити за руку к себе, чтобы они могли разговаривать шепотом и Селесте не потребовалось для этого оставить свое убежище.

– Да, Селеста. Я его вижу, – ответила Димити испуганно.

– Это муж той бледной моли. Тебе ее тоже доводилось видеть? Ты знаешь, кого я имею в виду?

– Да. – «Это та грудастая женщина, – подумала она, – которая выглядит как сука во время течки, несмотря на все ее чопорные наряды».

– Тебе она когда-нибудь попадалась вместе с Чарльзом? Я хочу сказать, наедине с ним? Может, они ходили на прогулку или разговаривали… Ты их не видела?

– Нет, не думаю…

– Не думаешь, что видела, или действительно не видела? – продолжила выпытывать Селеста. Ее ногти врезались в кожу Димити, но, как и в случаях, когда на нее набрасывалась Валентина, девушка внезапно почувствовала, что не решается двинуться с места.

– Нет, не видела. Вместе я их не встречала, это точно, – сказала она.

Селеста еще немного посмотрела на двух разговаривающих мужчин, а затем устремила взгляд на Димити, ослабила свою железную хватку и отпустила ее руку – так же внезапно, как и схватила.

– Хорошо. Это хорошо. Если ты все-таки увидишь их вместе, обязательно скажи мне, – велела Селеста.

У Димити пересохло во рту, настолько странным казалось ей происходящее, и она уже собиралась отказаться, но то, как глянула на нее Селеста, заставило прикусить язык. За гневом марокканки читалось нечто, похожее на ужас. Что-то затравленное, исступленное. Димити поспешно кивнула.

– Добрая девочка. Молодец, Мици. – Селеста отвернулась, распрямилась и уже собралась уйти, но, помедлив, добавила: – Ничего не говори об этом девочкам. Я тебя умоляю. Димити опять подняла кверху волосы и соорудила из них высокую прическу. Она надеялась встретить Чарльза в «Литтлкомбе», но его не было дома. Поскольку день выдался пасмурный, девушка согласилась остаться, чтобы научить Делфину и Элоди готовить варенье из клубники. Делфина заметила, как отреагировала ее подруга, увидев стоящий у коттеджа автомобиль.

– Папы нет. А ты что, условилась сегодня ему позировать? – осторожно спросила Делфина.

– О нет, – поспешно ответила Димити. – Я просто надеялась… Понимаешь, мать спрашивает… Ну, насчет денег. – Эту ложь она произнесли тихим голосом и застыдилась, увидев, как удивление на лице старшей дочери Обри сменилось сочувственным выражением.

– Да, конечно. Как глупо, что я могла об этом забыть, – пробормотала Делфина. – А что, если ты возьмешь вместо денег одну или две банки варенья, когда мы его доварим? Надеюсь, это поможет делу?

– Да, спасибо.

Они улыбнулись друг дружке и продолжили обрывать чашелистики с ярко-красных ягод. Делфина спросила об Уилфе, и Димити лукаво завела о нем длинный разговор, хотя с тех пор, как вернулось семейство Обри, она даже не думала о своем товарище, не говоря уже о том, чтобы с ним встречаться. Вскоре кухня наполнилась богатым ароматом клубники, и когда Селеста спустилась из спальни, то глубоко вдохнула его и улыбнулась. Она выглядела усталой, и в уголках рта появились суровые морщинки. Димити не могла вспомнить, чтобы видела их прежде.

– Какой прекрасный запах, девочки! – воскликнула Селеста. – Напоминает о том, что сейчас лето, несмотря на хмурую погоду. – Погода со времени их приезда действительно стояла по большей части ненастная, но Димити даже не обратила на это никакого внимания. – Ну, светит солнце или нет, мне все равно нужно подышать свежим воздухом. Если понадоблюсь, то я в саду.

Два часа спустя, когда варенье было разлито по банкам, а Элоди с руками по локоть в мыльной пене отдраивала кастрюли, стоя у раковины, Димити осторожно прошла к задней двери с налитой до краев чашкой чая, предназначавшегося для Селесты. Через щель, образовавшуюся там, где дверь неплотно прилегала к косяку, она увидела что-то синее и остановилась, узнав цвет широкой льняной рубашки, густо покрытой пятнами и отпечатками пальцев, – ее Чарльз надевал, когда писал маслом. Голос его звучал мягко и размеренно, словно он боялся заговорить более страстно и тем навредить Селесте, разбередив ее рану.

– Но прямо сейчас это невозможно, Селеста, и ты знаешь, что… я только начал новую картину. Мне совершенно необходима Мици, и нам нужны эти деньги…

– Ты сможешь работать там не хуже, чем здесь. Вспомни, как много вещей ты создал, когда приехал туда в первый раз!

– Ну, тогда со мной была ты, чтобы меня вдохновлять, – сказал Чарльз. Димити увидела, как блеснула его улыбка.

– А разве теперь я не с тобой или я больше тебя не вдохновляю?

– Я не это имел в виду.

– Мы можем оставить детей с твоими родителями. Уверена, они согласились бы присмотреть за ними, если бы ты им объяснил…

– Ты знаешь, что они не согласятся. Тебе известно, как относится моя мать к нашей… ситуации.

– Но если бы ты ей сказал… если бы объяснил, что нам нужно уехать… Что мне нужно уехать. И нам нужно побыть вместе, Чарльз. Mon cher. Вместе, как мужу и жене, как это было в самом начале. Вспомнить тот свет и ту любовь, которые соединяли нас до того, как все стало таким тусклым, как теперь…

– Делфина и Элоди являются величайшим выражением этой любви, Селеста, так зачем оставлять их здесь? Им ведь там понравилось, и ты знаешь, что это так…

– А еще мы могли бы оставить их с Мици! Она разумная девушка. Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Она сумеет за ними присмотреть, я знаю, что сумеет. Она могла бы на время перебраться к нам и пожить у нас в доме… – В голосе Селесты вспыхнула надежда.

– Об этом и речи быть не может. – Эти слова были сказаны ровным и непреклонным голосом. – Ее мать так или иначе непременно вмешается, да и Димити на самом деле еще ребенок.

«Нет, – подумала Димити, задерживая дыхание и привставая на цыпочки. – Я лебедь. Он не хочет уезжать вдвоем с Селестой. Он желает остаться в Блэкноуле, со мной». Радость опалила ее, как огнем.

– Пожалуйста, Чарльз. Я чувствую, как что-то словно умирает внутри меня. Я просто не могу больше здесь оставаться. И я ощущаю, как между нами тоже что-то умирает… Расстояние между мной и тобой все время растет. Мне необходимо поехать домой. Очутиться там, где мои корни. И побыть с тобой, как во время нашего медового месяца, как тогда, когда мы в первый раз встретились и нам казалось, будто мы являемся центром вселенной. Только мы с тобой, и больше никого… Никаких подозрений, никакого предательства. – Она протянула руку и сжала ладонь Чарльза так крепко, что ее пальцы побелели. Следующий миг показался долгим, тягучим.

– Если бы ты видела мать Димити… тебе не пришло бы в голову оставить с ней наших девочек…

– Но Димити может остаться с ними здесь, мы ей хорошо за это заплатим! По крайней мере, деньги всегда радуют ее мать, разве не так?

– Хорошо заплатить ей, потом заплатить за наше с тобой путешествие и за все это время ничего не заработать, потому что без Мици я не смогу продолжать рисовать и писать…

–  Mon dieu! [81]– выкрикнула Селеста с внезапной вспышкой ярости. – Было время, когда тебе было чем заняться, кроме того чтобы рисовать Мици Хэтчер!

– Все в порядке, Селеста, успокойся…

– Не успокоюсь! Мы всегда едем туда, куда ты скажешь, наша жизнь всегда вращается вокруг тебя, вокруг твоей живописи. Я отказалась от всего, чтобы жить с тобой, Чарльз, и я прошу у тебя очень немногого. И это единственное, что мне от тебя нужно, чтобы сделать меня счастливой… Почему я должна с тобой бороться и выпрашивать, причем всегда? – Она покачала головой, словно недоумевая. – Значит, дело в этой женщине, да? Это из-за нее ты не хочешь отсюда уезжать!

– О чем ты говоришь? Какая женщина?

– Та, которая остановилась в пабе. Туристка, приехавшая со своим женихом, на которого почти не глядит… И которая, когда видит тебя, может прийти в чувство лишь после того, как себя ущипнет… Не делай вид, что ты этого не знаешь!

– Но… я с нею едва знаком! Мы с ней встречались всего два раза! У тебя разыгралось воображение, Селеста…

– Вовсе нет! И вот что я тебе скажу, Чарльз Обри. Либо мы едем в Марокко, прочь от этого дождливого и мрачного места, либо я отправлюсь туда одна с девочками, и больше ты нас не увидишь!

Последовало долгое, неловкое молчание, во время которого Димити не смела даже вздохнуть.

– Хорошо, – сказал наконец Чарльз, и Димити похолодела. – Мы поедем все, – добавил он.

– Что? Нет… – запротестовала Селеста. – Только мы вдвоем, Чарльз. – Нам нужно побыть какое-то время наедине…

– Нет, это невозможно. Так что мы поедем все.

Димити больше не могла сдерживаться. Топая так громко, насколько это было возможно, чтобы не пролить чай, и судорожно улыбаясь, она вышла за дверь на свет.

– Вот, Селеста. Я принесла чай, – проговорила она, стараясь унять дрожь в голосе.

– Мици! Как насчет того, чтобы поехать в Марокко! Всем нам, впятером. Селеста сможет навестить свою семью, а я напишу тебя в виде одалиски или, может быть, берберской принцессы… Впечатления останутся незабываемые, можешь мне поверить. Такого места ты еще не видела, тебе понравится. Ну, что скажешь? – Чарльз стоял, уперев руки в бока, и искоса поглядывал на нее, словно чувствовал на себе угрожающий взгляд Селесты и не решался посмотреть на Димити в открытую.

– Вы… хотите, чтобы я поехала с вами в Марокко? Правда? – выдохнула Димити, переводя глаза с художника на Селесту, а затем снова на него. – Я… я очень хотела бы поехать… – сказала она. – Вы возьмете меня с собой? Обещаете?

– Конечно. Уверен, что во время путешествия твоя помощь окажется просто неоценимой. Ты смогла бы приглядывать за девочками и таким образом дать нам с Селестой возможность отдохнуть и побыть вместе. – Чарльз наконец набрался храбрости, чтобы улыбнуться, а затем взглянул на Селесту. Она смотрела на него, приоткрыв рот от потрясения.

– О, спасибо! Огромное спасибо! – воскликнула Димити, которая с трудом верила во все сказанное. Она так широко улыбалась, что даже стало больно щекам. Они уезжают, и на этот раз она поедет с ними, а значит, с Чарльзом. Она покинет Блэкноул и отправится в путешествие, да еще такое далекое, о котором не могла и мечтать. Ее не волновало то, что Селесте этого не хотелось. Главное, этого желал Чарльз, и в тот момент она любила его беззаветно.

– Ну что ж, – проговорил Чарльз смущенно. – Ступай в дом и обрадуй девочек. И не найдется ли чая и для меня?

– Сейчас принесу. – Димити вошла в дом, наполненный клубничным ароматом, но еще до того, как она покинула пределы слышимости, до нее донеслись слова Селесты, произнесенные голосом, ледяным от скрытого гнева:

– Чарльз, как ты мог?


Солома колола Заку спину, острый овечий запах ударял в нос, хотя и фильтровался, проходя через густые волосы Ханны. Она уткнулась лицом в ложбинку между его плечом и шеей, и Зак на какое-то время закрыл глаза, чтобы насладиться неудобством, вызванным тем, что нос и подбородок Ханны вонзались в его тело. Ее теплое дыхание все замедлялось и замедлялось, пока постепенно не стало обычным. Из-за кипы соломы, к которой он прислонился, внезапно раздалось блеяние овцы, низкое и громкое. Ханна тут же подняла голову, и по ее глазам стало заметно, что она старается сосредоточиться на происходящем.

– С ней все в порядке? – спросил Зак.

Ханна села прямей, пытаясь лучше увидеть, что происходит, и Зак понял, что их тела разъединились, лишь когда прохладный воздух внезапно коснулся его влажной и чувствительной кожи.

– Думаю, да. Просто ей, бедняжке, сейчас немного не по себе, вот она и беспокоится. Но я все-таки посмотрю, все ли у нее в норме. – Ханна поднялась на ноги, надела джинсы и застегнула молнию. Одно ее колено оказалось вымазанным в овечьем навозе. Она обошла кипу соломы и присела на корточки рядом с рожающей овцой. От частого дыхания у той трепетали ноздри и все тело подрагивало. Ханна заглянула ей под хвост и осторожно прикоснулась к едва показавшемуся ягненку. – Я могу нащупать ноги и ноздри, – проговорила она.

– Это хорошо?

– Да, очень. Ноздри свидетельствуют о головном предлежании, когда ягненок рождается головой вперед. Тазовое предлежание, когда первой появляется задница, куда более коварная штука.

– Что ж, здо́рово… Вообще-то, я никогда ничем подобным не занимался. Я имею в виду секс в овчарне, полной овец, – пояснил Зак, одеваясь и снимая с кожи соломинки.

Ханна улыбнулась:

– Он, вне всяких сомнений, помогает скоротать те долгие часы, когда приходится нести вахту, дожидаясь рождения ягнят. Брось мне вон тот коврик, пожалуйста.

Она ловко поймала коврик, вытерла руки и снова примостилась рядом с Заком у кипы соломы. Зак взял ее руку и ощутил твердый шрам, идущий поперек подушечки ее большого пальца.

В хлеву было много овцематок – некрупных, цвета кофе с молоком. Рядом с одними свернулись на полу маленькие ягнята. Другие овцы, как, например, та, к которой только что подходила Ханна, лежали, тяжело дыша. Третьи, как ни в чем не бывало, жевали сено, словно происходящее вокруг их совершенно не касалось. Было три часа ночи, и безукоризненно чистая полная луна взошла на небе, бросая серебристые тени на все находящееся под ней. Зак выглянул через открытую дверь и посмотрел вдаль, туда, где на вершине холма у самой линии горизонта вырисовывался приземистый силуэт «Дозора». В нем горел только один огонек, в кухонном окне первого этажа, и ему стало интересно, бодрствует ли еще Димити или просто забыла погасить свет.

– А тебе разве не нужно метить ягнят вон той зеленой краской? Ну, например, нумеровать их или делать что-то еще в этом роде, чтобы знать, который из них чей? – проговорил Зак и указал на овец, которые уже родили ягнят. Все овцематки сзади были помечены пятнами изумрудно-зеленой краски.

– Я уверена, овцы и без того прекрасно знают своих ягнят. И все они скоро получат на уши бирки. А эта зеленая краска исключительно стойкая: если уж она нанесена, избавиться от нее практически невозможно. Поэтому она не слишком годится для экологичной овечьей шерсти. Зато переходит с овцы на грудь барана-производителя и позволяет определить, кого он покрыл.

– Ягнята всегда рождаются с такой легкостью? – спросил Зак.

Ханна пожала плечами:

– Я уже говорила, что первый год работаю с этим стадом. К счастью, ягнята прямо выскакивают из своих матерей. Это большая удача, потому что в нынешних условиях я не могу позволить себе ветеринара.

Зак задумался.

– А как насчет твоих картин? Я имею в виду, не в обиду будь сказано, что у тебя едва ли бывает много посетителей в магазине. Может, их лучше продавать через какую-нибудь местную галерею или магазин сувениров? Не сомневаюсь, они станут хорошо продаваться.

– Возможно. Но только… в общем, не знаю. Сама мысль мне как-то не нравится.

– Какая мысль? Что ты талантливая художница и можешь получать дополнительный доход от продажи своих произведений?

– Я не хочу быть художницей. Хочу быть чабаном, ведущим экологическое хозяйство.

– Однако одно не исключает другого, согласись?

– На мой взгляд, исключает. Если картины станут расходиться хорошо, то мне и придется их рисовать. Все больше и больше… Это скользкая дорожка. Потом я стану разрисовывать маргаритками лейки, продам ферму и куплю вместо нее магазин сувениров. – Она пожала плечами, а Зак негромко рассмеялся.

– Но ты уже рисуешь. Я видел твои картины. Уверен, не случится ничего плохого, если их отправить туда, где их купят. Я мог бы этим заняться. Хочешь? – спросил он.

Ханна ответила ему твердым взглядом.

– Ну что ж, ладно. Я об этом подумаю, – проговорила она. – А как насчет тебя? Ведь ты хотел стать художником. Я не ошиблась? Так что заставило тебя открыть галерею?

– То обстоятельство, что никто не покупал мои работы, и то, что у меня появились жена и ребенок, которых требовалось кормить. Хотя, если честно, Эйли кормила и себя, и меня, и Элис. Она юрист, причем очень хороший.

– Готова спорить, это чертовски действовало на твое самолюбие.

– А всему виной моя собственная дурацкая ошибка. Это из-за нее у меня ничего не получилось. Однажды мне выпал шанс, а я его упустил.

Зак печально улыбнулся и покачал головой. Он в то время так много мнил о собственном таланте, был так сильно уверен в себе.


Это случилось в тот год, когда он закончил Голдсмитский колледж. Его дипломная выставка сопровождалась шквалом похвал со стороны преподавателей и товарищей по учебе, а также одной журналистки. Она поместила в своем журнале отзыв о нем среди материалов, посвященных творчеству многообещающих молодых художников, которых нужно взять на заметку. «Зак Гилкрист, – говорилось в статье, – сочетает классическое ви́дение предмета с манящим, почти сюрреалистическим подходом к тому, что он изображает, и к связанному с ним смыслу». Прошел слух, что Саймон д’Анжелико, один из самых знаменитых коллекционеров современного британского искусства, хочет прийти на выставку посмотреть на представленные работы. Настоящий, подлинный слух, а не пущенный самим Заком. Все это казалось многообещающим, свидетельствовало о большом потенциале. Но Зак совершенно упустил из виду, что также все это, увы, не являлось чем-либо конкретным, а относилось лишь к области предположений. Не учел Зак и того обстоятельства, что он всего лишь желторотый выпускник, которому еще предстоит доказать, чего он сто́ит. А пока он только кандидат в художники, не более того. Однако ему показалось, что он уже состоялся, и потому он не воспринял всерьез некую Лорен Холт, хозяйку маленькой галереи, расположенной в Сити [82]рядом с Вайнер-стрит [83]. Она набирала молодых художников, чтобы с ними потом работать, и пришла к нему для переговоров, намереваясь взять для продажи его дипломную работу и с ней еще две других. Зак никогда не слышал ни о ней, ни о ее галерее и решил, что уже одно это достаточно красноречиво ее характеризует. У нее были ярко-красные волосы, хотя она выглядела старше пятидесяти и они совершенно не сочетались с наложенными на веки зелеными тенями. Зак предположил, что она думает, будто это придает ей авангардистский вид, и тут же списал ее со счетов как эксцентричную любительницу. Ее галерея была к тому времени открыта всего шесть месяцев и, по его представлениям, годилась только для того, чтобы продавать открытки с репродукциями, расставленные на вращающемся стенде. Он решительно отказал этой даме и больше не думал о ней, находясь в уверенности, что скоро поступят другие, действительно стуящие предложения.

Девять месяцев спустя Лорен Холт устроила в своей галерее просмотр. Это событие вызвало настоящий ажиотаж – как в прессе, так и в художественных кругах, в которые Зак отчаянно пытался попасть. Газеты и журналы больше не упоминали о Заке, а Саймон д’Анжелико так и не пришел на его дипломную выставку. Зак явился в галерею и обошел ее, осознавая со все более усиливающимся смятением высокое качество выставленных работ, отдавая дань прекрасному освещению и вслушиваясь в гул разговоров. Здесь висели замечательные картины художников, о которых он действительно слышал, и о них писали известные критики, к мнению которых прислушивались. Лорен Холт вошла через заднюю дверь в белой стене, одетая во все черное, и ее красные волосы, казалось, светились. Зак попытался спрятаться позади какой-то проволочной скульптуры, но хозяйка галереи перехватила его взгляд и ответила на него легкой кривоватой улыбкой – скорей печальной, чем злорадной. Зак постарался незаметно ускользнуть, слишком пристыженный, чтобы спросить, не интересует ли ее сотрудничество с ним. Именно в этот раз он был ближе всего к тому, чтобы его работы взяла по-настоящему влиятельная галерея. С той поры его карьера художника покатилась по наклонной.


– Почему ты не спросил ее прямо на месте, не хочет ли она все еще взять твои работы? Если бы ты приполз к ней на коленях, это могло бы ей польстить и, возможно, она взяла бы твою дипломную работу, – сказала Ханна, когда они шли по соломе к другой овцематке, у которой из-под хвоста торчали передние ножки ягненка, обтянутые серой блестящей пленкой.

– Я не мог. Это было слишком унизительно…

– Гордость не позволила?

– Да.

– Ох, мужчины! – закатила глаза Ханна. – Вы, даже когда едете по незнакомым местам, никогда не остановитесь, чтобы спросить дорогу.

– Наверное, я все еще ждал чуда. Но что было, то сплыло. Я проворонил этот большой, жирный шанс.

– Да ладно тебе. Я на подобное не куплюсь. – Она ухватилась за скользкие ножки ягненка и, увидев, как овца напряглась, потихоньку стала тянуть их на себя, пока не выскользнуло все тельце, за которым последовал поток жидкости. Овца тихо заблеяла. – Есть! Хорошая девочка, – проговорила Ханна, счистила слизь со рта и носа ягненка, а затем осторожно качнула его несколько раз. Наконец он чихнул, засопел и слабо заворочал головой. Ханна положила его на солому рядом с еще не пришедшей в себя овцематкой и вытерла руки о джинсы. Зак нахмурился. Окот произвел на него куда более сильное впечатление, чем он ожидал.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что тебе написано на роду, от тебя не уйдет, как говаривал мой дедушка. Талант всегда пробьет себе дорогу. Если бы тебе суждено было стать профессиональным художником, ты бы им стал, – проговорила она. – А если ты им не стал, значит тебе суждено другое.

– Гм. Вот уж не знаю, насколько лучше такой подход по сравнению с надеждой на удачу. Разве не мы сами или реализуем, или упускаем предоставляющиеся нам возможности?

– Так что же ты хочешь сказать? Что ты просто все эти годы не прилагал достаточных усилий? И именно из-за этого ты не стал известным художником? И именно потому твоя галерея близка к закрытию, а ты сам никак не можешь закончить свою книгу?

– Нет. Думаю, дело все-таки не в этом. У меня определенно есть такое чувство, будто… я старался. На самом деле даже при одной мысли о моих трудах я чувствую себя усталым.

– Ну вот видишь. Так что не надо себя бичевать из-за того, что тогда упустил свой шанс с этой выставкой.

– Так ты хочешь сказать, что я был обречен на неудачу с самого начала?

– Вот именно. Ну что, тебе стало легче?

Она улыбнулась ему и тихонько ущипнула за плечо.

– О да. Гораздо легче, – поблагодарил он с улыбкой.

Ханна вздохнула, сделала шаг вперед, ухватила Зака за рубашку и приподнялась, чтобы его поцеловать.

– Не унывай. Ты все равно мне нравишься, несмотря на то что ты такой патологический неудачник, – сказала она.


На следующий день после долгой бессонной ночи, проведенной в хлеву для рожающих овцематок, Зак проспал до обеда и проснулся ужасно голодным. В два часа он уже сидел за тарелкой с ветчиной, яичницей и жареным картофелем среди тех посетителей, кто заглянул выпить пива или вышел прогуляться с собакой и укрылся в пабе от припустившего проливного дождя. Зак повернулся, чтобы посмотреть из окна на ливень, и увидел Ханну. Она стояла на автобусной остановке. Плаща на ней не было. Только широкая клетчатая рубаха, джинсы, заправленные в резиновые сапоги, и старая шляпа из вощеного хлопка, низко надвинутая по самые брови. Зак выпрямился и протянул руку, собираясь постучать по стеклу, чтобы привлечь ее внимание, но потом решил, что Ханна стоит слишком далеко и шум ливня помешает ей услышать стук. Он облокотился на спинку стула и принялся размышлять, чего ради она стоит в дождь на автобусной остановке, вместо того чтобы поехать, куда ей нужно, на машине. А если джип сломался, Ханна могла попросить Зака подвезти ее. Это едва ли вызвало бы у нее особые угрызения совести. Он нахмурился и стал наблюдать. Ханна глубоко засунула руки в карманы, ее спина была прямой, плечи приподняты, и она выглядела какой-то скованной. Заку показалось, будто она чего-то боится. Чем больше он всматривался, тем лучше понимал: она чрезвычайно напряжена и встревожена. Вскоре к остановке, вовсю работая дворниками, подъехал автобус, и из него вышли две пожилые дамы, завернутые в непромокаемые плащи из прозрачного пластика. Ханна в автобус не села. Минуты через две она посмотрела на часы, но не успела отвести от них взгляд, как рядом с ней затормозил замызганный белый пикап марки «тойота», окатив грязной водой ее сапоги. Ханна шагнула вперед и наклонилась к открытому окну. Зак продолжал смотреть. Внутри автомобиля находились двое мужчин, которых он не мог разглядеть. Разговор длился не более десяти секунд, а затем Ханна сунула руку в задний карман, вынула мятый конверт и передала людям в машине. Зак видел, как мужчина на пассажирском сиденье открыл его и пошарил внутри. «Деньги, – подумал Зак. – Что же еще? Ханна кивнула, сделала шаг назад, и пикап поехал дальше. Она опять сунула руки в карманы и стала смотреть на удаляющуюся машину. Когда «тойота» заворачивала за угол рядом с пабом, Зак обратил внимание на пассажира. За стеклом мелькнул рукав потрепанной лиловой рубашки. А еще он успел заметить, что этот человек был грузным и имел неопрятную бороду. Джеймс Хорн. Ханна постояла немного, глядя себе под ноги. Во всей ее позе по-прежнему ощущалось внутреннее напряжение. Затем она перешла улицу и направилась к пабу.


Ханна прошла прямо к стойке и протянула свою платежную карту Питу Мюррею.

– Что, можно снять все? – спросил хозяин паба удивленно.

– О, маловерный. Я же говорила, мне нужно всего несколько дней.

– Я помню. Просто… думал, что потребуется намного больше времени, – пожал плечами Пит.

– Я, как прежде, в игре. Так что мне понадобится новый кредит уже сегодня вечером.

Она ждала, облокотившись на стойку бара и не оглядываясь по сторонам, пока Пит не произведет платеж. Зак уже набрал в легкие воздух, чтобы окликнуть ее, но что-то его остановило. Может быть, то, что Ханна не повернулась посмотреть, сидит ли он в пабе, или то, как сосредоточенно смотрела она на медный поддон, в который стекали капли пролитого пива, и при этом постукивала по его металлу картонной подставкой под кружку. А возможно, дело заключалось в количестве вопросов, на которые Зак хотел бы получить ответы. Конечно, Ханна не станет на них отвечать, а потому и задавать их не имело смысла. Однако он не смог бы заговорить с ней, не спросив для начала, почему она дает деньги такому человеку, как Джеймс Хорн, и не поинтересовавшись, откуда эти деньги у нее так неожиданно появились. Но когда Ханна повернулась и пошла к выходу, Зак вскочил и последовал за ней прежде, чем осознал, что делает. Выражение лица Ханны, когда он взял ее за локоть, ясно выражало все, что ему требовалось знать. Взгляд был напряженный и настороженный, решительно сжатые губы, на щеках проступал румянец. Все вопросы у него куда-то улетучились, и он ощутил нечто напоминающее страх. Вдруг он почувствовал, что теряет ее.

– Ханна, – произнес он, сделав глубокой вдох. – Чем бы это ни оказалось… Ты можешь довериться мне. – Ее глаза расширились, и на секунду она показалась Заку одинокой и испуганной. Но затем решимость к ней возвратилась, и Ханна покачала головой:

– Только не в этом. Нельзя. Прости, Зак.


Следующий день был четвергом, и Зак поехал на автомобиле в сторону от побережья, чтобы затем свернуть на шоссе, ведущее в Суррей [84]. Именно на четверг у него было намечено посещение Анни Лэнгтон, той самой леди, которая приобрела один из недавно всплывших портретов Денниса. В ночь накануне этого дня он спал мало, занятый мыслями о Ханне и о той беде, в которую, как он себе представлял, она попала. Возможно, Ханна оказалась в такой безвыходной ситуации, что ей пришлось взять у Джеймса Хорна в долг деньги, которые она и вернула на остановке, а недавний спор был связан с тем, что этот тип как раз и требовал их возвратить. Но что-то в этой версии событий не стыковалось. Зачем возвращать законно взятый заем на обочине дороги, сунув пачку наличных в конверт? И наконец, мало кто захочет занимать деньги у такой личности, как Джеймс Хорн. Зак и на секунду не мог представить себе, что Ханна могла обратиться к нему за помощью. Но если деньги были переданы ему с какой-то иной целью, то Заку даже не хотелось предполагать, зачем они могли понадобиться. И он не мог не думать о том, откуда у нее внезапно появились деньги, чтобы положить их в конверт.

Зак настолько устал от одолевавших его раздумий и его мозг был так перегружен ими, что единственная причина, по которой он вспомнил о намеченной встрече с миссис Лэнгтон, был звуковой сигнал мобильного телефона – напоминание о запланированной поездке. Пораженный, он понял, что в течение целой недели почти не думал о книге, которую должен написать. Пока она представляла собой большое количество записей и стопку каталожных карточек, на которых он попробовал сформировать будущие главы, создав систему перекрестных ссылок, указывающих, где какие записи понадобятся. Но вдруг появилась весьма реальная возможность того, что задуманная им монография никогда не окажется завершенной. Работа, которую он когда-то начал, перестала являться той книгой, которую он хотел создать теперь. Он и раньше подозревал, что версия, которая у него получалась, не такова, какой ей следовало быть, но теперь он увидел, что дело обстоит еще хуже. Над ней вообще не имело смысла работать.

Теперь Зак задумал написать о человеке, а не о художнике. Ему хотелось поведать о Блэкноуле, о населяющих его людях и о том, как они воспринимали великого человека, живущего среди них. Он мечтал рассказать о Димити Хэтчер и о недавних работах, проданных из тайной коллекции в Дорсете. Узнать, кто такой этот Деннис и где поселилась Делфина после того, как ее отец погиб на войне. Выяснить, как распорядилась своей жизнью Селеста. Но единственным человеком, который мог заполнить все пробелы в его повествовании, была Димити, а он едва ли сумел бы заставить ее сообщить все эти вещи, если бы она сама не захотела этого сделать. Истории, которые он от нее услышал, были фантастическими. Озаренные ее любовью к Чарльзу Обри, они сохранили всю свою яркость и свежесть. Но они не могли заполнить всю книгу. Он представлял себе, как возвратится в галерею – либо для того, чтобы покончить с ней официально и вывезти оттуда вещи, либо чтобы открыть ее заново и попытаться вдохнуть в нее новую жизнь. От этой мысли его окатила волна тошнотворного ужаса. Зак представил себе полный открыток вращающийся стенд, на котором скапливается пыль, пока краски репродукций постепенно выцветают на солнце, и с внезапной ясностью понял, что его ждет, когда он вернется в Бат. Он сам станет пылиться, и его собственные краски будут выцветать, пока не исчезнут совсем. И он больше никогда не увидит Ханну.


Анни Лэнгтон жила на окраине Гилдфорда [85]в коттедже из красного кирпича, выстроенном в каком-то хаотичном стиле. Стену дома, выходящую на улицу, украшали вьющиеся розы, роняющие последние желтые лепестки на гравий подъездной дорожки. Вид был несколько старомодным, но Зак знал, что за всем этим стоят серьезные деньги. Черно-белая кошка принялась тереться о его ноги, когда он постучал во входную дверь и стал ждать. Ему открыла сама миссис Лэнгтон, миниатюрная и энергичная. На ней были шерстяные брюки индивидуального пошива и светло-коричневая блузка. Седые волосы аккуратно подстрижены, а на лице в первую очередь привлекали внимание голубые глаза и крючковатый нос.

– Мистер Гилкрист, насколько я понимаю, – приветствовала она его и сопроводила эти слова деловым рукопожатием.

– Здравствуйте, миссис Лэнгтон. Большое спасибо за то, что разрешили мне взглянуть на портрет Денниса.

– Заходите. Пойду приготовлю кофе, не возражаете? – Она провела его в безупречно чистую гостиную, заставленную мягкими диванами и увешанную драпировками из тяжелых роскошных тканей. – Прошу вас, садитесь. Я на минутку. – Она вышла из комнаты, и Зак окинул взглядом рисунки, висящие на стенах. Несколько чудесных произведений художников двадцатого столетия, включая работу, которая очень напоминала набросок Генри Мура [86], явно эскиз к одной из его чувственных бронзовых скульптур. Затем взгляд Зака привлек рисунок, висящий на другой стороне просторной гостиной: даже с большого расстояния он сразу определил, что это работа Обри. Он подошел ближе, чтобы лучше его разглядеть, и с восхищением улыбнулся. «Мици, 1939». Зак хорошо его помнил. Восхитительный портрет девушки с обнаженными плечами, на котором она словно купается в солнечном свете. Он продавался на аукционе около одиннадцати лет назад, и Зак даже не стал участвовать в торгах. Он хорошо понимал, что у него попросту не хватит денег, чтобы купить этот самый чудесный из всех портретов Мици, созданных Обри, – несмотря на то что рисунок являлся лишь беглым наброском. Она была одета в крестьянскую блузу с низким вырезом, приоткрывающим гордые изгибы грудей, и солнце словно дарило ей свой поцелуй. Прекрасная юная девушка, у которой в глазах танцевал свет. Художник навсегда запечатлел этот миг, и теперь, семьдесят лет спустя, только человек с каменным сердцем смог бы посмотреть на это молодое лицо и не захотеть взять его в руки, чтобы покрыть поцелуями. Ее верхняя губа слегка выступала вперед, словно бутон, готовый раскрыться.

– Какая красавица, правда? – произнесла Анни Лэнгтон, появившаяся позади него с подносом, на котором стояли кофейник и небольшие чашечки. Она гордо улыбнулась, глядя на рисунок. – Я заплатила за него уйму денег. Тогда мой муж Джон еще был жив, так его чуть не хватил удар. Но я не могла его упустить. Она просто поет, согласитесь.

– Да, это верно. Я тоже в тот день пришел на аукцион. Просто не мог ничего с собой поделать, хоть и понимал, какая пытка будет наблюдать за тем, как это чудо купит кто-то другой, и знать, что больше никогда его не увижу.

– Это служит наглядной иллюстрацией того, что мы ничего не можем предугадать в своей жизни. Молоко и сахар?

– Спасибо, только молоко.

Желание рассказать миссис Лэнгтон, что он нашел Димити, что она жива и он с ней познакомился, жгло его, но он придержал язык. Пусть это откровение появится в книге, если он когда-нибудь ее закончит.

– Вот я и сказала тогда Джону, что деньги – это всего лишь деньги. В то же время красивая вещь – радость навсегда. Так гласит английская пословица.

Тут она посмотрела на портрет Мици с такой особенной страстью, что Зак почти узнал это выражение лица.

– Не было ли у вас случайно… романа с Обри? – спросил он с улыбкой.

Анни Лэнгтон устремила на него строгий взгляд:

– Молодой человек, я еще не родилась, когда Чарльз Обри ушел на войну.

– Да, конечно. Прошу прощения.

– Ничего. – Она быстро махнула рукой. – Пожалуй, для таких молодых, как вы, все люди, которые старше пятидесяти, кажутся глубокими стариками.

– Я не так уж и молод, – возразил Зак.

– Значит, просто недостаточно вежливы, да? – Ее лицо оставалось серьезным, но в глазах плясали искорки, и Зак смущенно потупился. Она сменила тему. – Насколько я поняла со слов Пола Гиббонса, вы особо интересуетесь портретами Денниса? Значит, вы знаете, кем он был?

– Нет. Я надеялся, что просветить меня на этот счет сможете вы.

– Ага, значит, эта тайна остается покрытой мраком. Увы, я тоже понятия не имею, кто он. Я провела кое-какие исследования, хоть мне, разумеется, не сравниться с таким знатоком Обри, как вы, но, увы, нигде не сумела найти каких-либо упоминаний о нем.

– И я не нашел.

– Ах, боже мой… надеюсь, вы не проделали весь этот путь только для того, чтобы спросить, не знаю ли я что-нибудь про Денниса?

– Нет-нет. У меня сложилась… своего рода теория относительно его портретов. И хотелось надеяться, что, если я увижу один из них, так сказать, во плоти, многое сможет проясниться.

– Ах вот как? – Хозяйка отхлебнула кофе, не отрывая от Зака пристального взгляда, и он понял: отделаться одними фальшивыми фразами не удастся.

– Меня очень тревожит то обстоятельство, что нигде не существует никаких упоминаний о Деннисе. В такое почти невозможно поверить, если принять во внимание то, когда эти портреты предположительно были созданы. Иначе говоря, если взглянуть на проставленные на них даты. Если они верны, то Деннис обязательно должен был в тот или иной момент оказаться в Блэкноуле. Я туда съездил и переговорил кое с кем из людей, живших в то время, но никто из них никогда о нем не слышал.

–  Предположительносозданы, вы сказали? Следует ли вас понимать в том смысле, что вы предполагаете, будто портреты не подлинные?

– Я понимаю, что это… не совсем то, что всем хотелось бы услышать. Но не кажется ли вам странным, что все эти портреты Денниса – единственные, на которых изображен этот человек, – поступили в продажу только недавно и, по-видимому, от одного и того же продавца? И то, что они так похожи друг на друга и все-таки не совсем одинаковы?

– Согласна, это очень странно. Но достаточно увидеть технику рисунка, чтобы безо всяких сомнений опознать руку Чарльза Обри. Возможно, он порвал с этим Деннисом, кем бы тот ни являлся. Вероятно, Обри вычеркнул этого молодого человека из своей жизни еще до того, как погиб. И позволительно также допустить, что художник сам был недоволен этими рисунками, а потому спрятал их подальше. Наверное, именно поэтому они не были проданы им самим и только теперь настало их время.

– Думаю, это возможно. Но мне все равно трудно в это поверить.

– Ну, тогда позвольте мне познакомить вас с моим Деннисом. Кто знает, вдруг он поможет вам принять окончательное решение.

Она повела его по коридору в просторный кабинет, где стоял огромный письменный стол из полированного ореха, обращающий на себя внимание в первую очередь. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, и там, где оставалось место, везде висели рисунки в рамах. Зак сразу увидел тот, на котором был изображен Деннис, и пошел к нему раньше, чем миссис Лэнгтон на него указала. Он, конечно, знал эту работу, потому что много раз видел в аукционном каталоге. Зак принялся разглядывать ее снова и почувствовал, что разочарование возрастает с каждой секундой. То обстоятельство, что он увидел оригинал, ничего не прояснило. Зак хорошо понимал, что миссис Лэнгтон внимательно за ним наблюдает, и решил приличия ради проявить к портрету больший интерес, чем он на самом деле испытывал.

– Вы не возражаете, если я его сниму со стены и поднесу к окну, чтобы получше рассмотреть? – спросил он.

– Конечно. Распоряжайтесь.

Рисунок находился в тяжелой деревянной раме, и Зак постарался ухватиться за нее покрепче, когда снимал со стены. У окна он стал поворачивать портрет, пока свет не лег на бумагу так, как ему требовалось. Зак обратил внимание на карандашные штрихи, подпись, еще раз констатировал неоднозначное выражение на лице молодого человека. Он изучал рисунок и ждал какого-нибудь откровения, но ничего подобного так и не появилось. И все-таки он никак не мог избавиться от ощущения, что портрет представляет собой не совсем то, за что себя выдает.

– Понимаю, это не бог весть какой шедевр, но я всегда полагала, что рисунок достаточно хорош, да и покупка оказалась выгодной, – проговорила Анни Лэнгтон, когда молчание затянулось. – Хотите я ненадолго выйду? – добавила она.

– Что вы, в этом нет никакой необходимости, – заверил Зак.

– Вы получили то, зачем приехали, да?

– Вообще-то, нет. А вам случайно не удалось выяснить, кто продал эту работу?

– Нет, хоть я и спрашивала. Мне, как и всем, тоже хотелось узнать, откуда вдруг появляются такие вещи. Обычно покупателям это говорят, но на сей раз все оказалось иначе. Полная анонимность. – Она печально покачала головой.

– Рисунок находился уже в раме, когда вы его купили?

– О нет. Рамы вообще никакой не было. Просто был скатан в трубочку и завернут в несколько грязных листов газеты. Можете себе представить? Совсем не лучшая упаковка для такого произведения. К счастью, газетные буквы отпечатались совсем немного, да и то не на лицевой стороне, а на обороте портрета.

– Завернут в газету? Значит, человек, который его продавал, кем бы он ни оказался, отнесся к нему безо всякого почтения… Вы не помните, какая это была газета?

–  «Таймс», кажется, но не могу сказать точно. Она не отличалась ничем особенным, номер вышел примерно за месяц до дня продажи. Я ее сохранила. Не хотите на нее взглянуть?

– Вы ее сохранили? Да, покажите, пожалуйста.

В душе Зак молился, чтобы листы принадлежали не центральному выпуску, а вложенному в него местному приложению.

– Знаете ли, насколько я понимаю, такие вещи становятся частью истории произведения, свидетельствуют о его происхождении, какими бы неуместными они не показались с первого взгляда. – Миссис Лэнгтон прошла к большому комоду и наклонилась, чтобы открыть нижний ящик. Из него она достала слегка придавленную трубочку, в которую была свернута газета большого формата. – Вот, пожалуйста, хотя, увы, не думаю, чтобы вам она сильно помогла.

Страницы действительно были из газеты «Таймс». Испытывая разочарование, Зак развернул газетные листы, чтобы бросить беглый взгляд на дату и наскоро просмотреть имена авторов статей. Он сам не знал, чту хочет найти, но все равно существовала вероятность, что прежний владелец портрета случайно оставил какую-то подсказку, по которой можно определить, кто он. Зак перевернул листы и принялся изучать их с другой стороны, когда что-то привлекло его взгляд. В правом нижнем углу на бумаге осталось несколько цветных подтеков, мазков яркой изумрудно-зеленой краски. Они походили на отпечатки пальцев, и, когда Зак посмотрел на них, силясь вспомнить, где мог недавно видеть этот цвет, он увидел нечто, заставившее его похолодеть.

– С вами все в порядке, мистер Гилкрист? Вы как-то побледнели…

Ладонь Анни Лэнгтон легла ему на руку, но голос, казалось, доносился откуда-то издалека. Зак едва мог слышать его, так громко стучала в голове кровь. В углу страницы, у самого края, находился отпечаток пальца, запачканного той самой изумрудной краской, которой Ханна метила овцематок в своей отаре. Отпечаток большого пальца с резкой линией шрама, идущей по диагонали. Четкой и недвусмысленной.


8

На пароходе, плывущем в Танжер, Димити жутко тошнило.

– А я думала, твой отец был рыбаком, – сказала Элоди, стоя на палубе. Ветер трепал ее волосы и уносил слова прочь.

– Но я не рыбачка, – возразила Мици, почувствовав новый позыв и перегнувшись через борт. В желудке к этому времени уже ничего не осталось, и она вытерла с подбородка только струйку слюны. – Я никогда ни на чем не плавала.

– Может, тебе что-нибудь принести? Хочешь стакан воды? – спросила Делфина.

– Лучше всего поможет имбирь, если он у них есть… или мята… – прохрипела Димити, саднящее горло которой сжимал спазм.

Голова кружилась так сильно, что бедняжка не решалась выпустить из рук перила, ограждавшие палубу. Она осмотрелась и увидела Чарльза на скамье зарисовывающим двоих мальчуганов, увлеченных своими игрушечными аэропланами. Димити отчасти порадовалась, что он не видел, как ее рвало, а отчасти позавидовала этим паренькам. Селеста так же мучилась в море, как и Димити, и лежала в своей каюте, опустив шторы. Но, уединившись, марокканка оставалась спокойной и даже в страдании сохраняла достоинство. Димити хотелось ей подражать, но когда она входила в помещение, ее пытки усиливались, голова начинала болеть и кровь так сильно стучала в висках, словно ее количество удвоилось. Единственное, что ей оставалось, – это смотреть на горизонт и стоять на подветренной стороне палубы, вцепившись в перила. Когда Делфина пришла с камбуза с веточкой мяты и спросила, не нужно ли ее отварить, Димити выхватила стебелек и принялась в отчаянии жевать листья сырыми, молясь, чтобы судорожные схватки в животе наконец прекратились. Мята хотя бы отбивала ужасный вкус рвоты во рту. Элоди посмотрела на нее с отвращением и небольшой толикой сострадания.

– Нет, честно, когда мы доберемся, ты увидишь, что оно того стоило, – заявила она.

Через некоторое время Димити почувствовала себя такой изнуренной, что все-таки отправилась в каюту. Там несчастная прилегла на скамью у окна и заснула. Она не знала, сколько времени проспала, когда ее разбудила Делфина. Лицо подруги сияло.

– Идем, – взволнованно проговорила она и стала тянуть Димити за руки.

Когда бедняжка встала, ноги ее подогнулись, но Делфина повела ее на палубу, где Чарльз, Селеста и Элоди уже поджидали, стоя у борта. Свет так слепил глаза, что Димити инстинктивно их закрыла. Он был настолько сильным, что зажмуренные веки казались красными и светились ярче огня. Когда наконец она смогла их открыть, свет стал таким всепоглощающим, что она вздрогнула.

– Смотри! Марокко! – проговорила Делфина, подталкивая подругу ближе к перилам. Димити, которая обрела наконец способность видеть, ахнула.

Город Танжер, казалось, вырастал из воды, похожий на серп, окружающий гавань. Белые дома лепились один к другому, как сваленные в кучу кирпичи, и только пальмы да хрупкие стройные башни поднимались ввысь среди этого хаотического нагромождения построек. То здесь, то там виднелись яркие пятна розового цвета на стенах или на балконах. Город светился, возвышаясь над искрящимися бирюзовыми водами. В порту теснились суда всевозможных форм и размеров – начиная с рыбачьих шхун, раскрашенных во все мыслимые и немыслимые цвета, и заканчивая большими, громоздкими грузовыми пароходами и пассажирскими лайнерами. Такими, как тот, на котором находилась Димити. На причале мужчины с темной кожей и суровыми лицами о чем-то спорили, договаривались, а также занимались погрузкой и разгрузкой кораблей. Внизу, на пристани, шла жаркая перебранка, в которой участвовали мужчина в колышущемся зеленом одеянии и белый человек в шикарном полотняном костюме. Димити смотрела на них разинув рот. Голоса этих людей сливались в некий чужестранный гомон, такой же непонятный, как и сама представшая перед ней сцена. Море здесь было не такое, как в Англии, а какого-то особого синего цвета, как, впрочем, и небо, – когда-то Делфина ей про это уже говорила. Тонкие башни казались странными и неземными, едва ли способными выдержать натиск хорошей бури. Воздух пах морем, теплом и пылью. А еще специями, названий которых она не знала, и цветами, которых никогда прежде не видела. Ошеломленная Димити обернулась и обнаружила, что на нее устремлены взгляды всего семейства Обри и что ее спутники улыбаются, видя изумление, которое написано у нее на лице.

Элоди расхохоталась:

– Ты бы видела себя, Мици! Я ведь тебе говорила, что это стоит того, правда?

Димити молча кивнула. Селеста ласково похлопала по руке, которой девушка вцепилась в перила, боясь упасть.

– Бедная Мици! Все это, верно, произвело на тебя слишком сильное впечатление. Однако вдохни все это в себя, окунись в этот мир, и вскоре ты его полюбишь. Это Марокко, моя родина. Страна чудес и красоты, жестокости и страданий. Ее вид ласкает мне сердце, – добавила она, снова поворачиваясь в сторону города, чтобы полюбоваться его прекрасным видом. Солнце, похоже, не причиняло боли глазам Селесты. Оно сияло на ее черных волосах, и они словно оживали.

– Идемте, – сказал Чарльз. – Время сойти на берег и перекусить. Теперь, леди, когда вашим желудкам больше не угрожает морская болезнь, у вас будет волчий аппетит.

– Ну, что ты думаешь обо всем этом? – спросила Делфина, крепко сжимая руку Димити, когда они пошли в сторону трапа.

Димити мучительно подыскивала слова, которые передали бы ее чувства и дали бы понять, до какой степени тепло, свет и яркие краски переполняют ее всю, до отказа, вливая в душу чувство ликующего восторга. Трудно поверить, что такое прекрасное место действительно существует.

– Я думаю… думаю, это… как сон. Мне кажется, это какой-то совершенно другой мир, – выдавила она из себя. Горло саднило, голова болела.

– Ты права, – проговорила Делфина с улыбкой. – Это действительно совершенно другой мир.


Они провели в Танжере одну ночь, оказавшуюся для Димити тревожной. Она долго не могла заснуть, принюхиваясь к странному воздуху с растворенными в нем незнакомыми запахами, и чувствовала, как у нее кружится голова. Этот сверкающий мир выглядел каким-то легковесным. Все казалось чужим и не имеющим смысла, как в придуманной стране. Затем Димити много раз просыпалась в темноте с ощущением, что земля под ней полая и внутри ничего нет. Что весь этот мир вовсе не твердый, а покрыт хрупкой корочкой, которая в любой момент способна проломиться, и тогда начнется падение в зияющую пустоту. Через некоторое время она поняла причину. Биение морских волн здесь отсутствовало. Не было тех мерных ударов, вибрацию которых, передающуюся через скалы, она постоянно ощущала в Блэкноуле и без которых земля напоминала грудь без сердца. Димити казалась себе легкой, как привидение. Как воздушный змей с перерезанной бечевой. В одном из снов ей показалось, будто ее собственное сердце налилось свинцом и остановилось, а, проснувшись, она родилась заново в ином теле.

Для неблизкой поездки в Фес они наняли автомобиль с шофером. Путешествие оказалось особенно медленным из-за песка, которым ветер местами засыпал дорогу. Его порывы немного раскачивали машину, и, пока все спали, Димити смотрела в окно, удивленная тем, какое здесь все огромное, дикое и непривычное. Небо было безукоризненно чистое, враждебное и жестокое. Под неистовым солнцем земля как будто шевелилась в горячем мареве. Насколько могли видеть глаза, простирались серовато-рыжая пыль, бурые скалы и иссушенные зноем кустарники. Позади них, на дороге, вдали виднелся пыльный шлейф другого автомобиля, но утверждать это с уверенностью она не могла. Уже близился вечер и солнце отбрасывало длинные тени даже от самого маленького камня или кустика, когда наконец перед ними предстал город, раскинувшийся на просторной равнине. Поначалу Димити подумала, что он не больше Уэрхэма, но чем ближе они подъезжали, тем более обширным он казался. Ее спутники проснулись, и Селеста рассказала, что группа зданий, которые Димити сперва приняла за весь город, на самом деле лишь его колониальный квартал, где селятся французы и другие европейцы.

– Потому что мы считаем себя слишком особенными, чтобы жить рядом с арабами и берберами, – тихо добавила Делфина.

– Потому что мы достаточно благоразумны, чтобы держаться от них подальше, – поправил ее Чарльз.

– За этими зданиями находится Фес-эль-Джид. Новый Фес. – И Селеста указала на город, где на теневой стороне улиц уже начинали зажигаться огоньки.

– Он новый? Я думала, этот город очень старинный, – удивилась Димити.

– Новый он только по сравнению со старым. Новый город стоит уже много веков. Но старый… Фес-эль-Бали – это старейший город Марокко из тех, которые построены не римлянами или другими древними народами. Вот он. Посмотри! – И Селеста указала рукой на дома, которые вдруг стали видны вдалеке, когда автомобиль, замедлив скорость, остановился на краю долины. Город лежал перед ними как на ладони. Крыши льнули одна к другой, создавая впечатление такой кутерьмы, что Димити не могла проследить ни одной улицы более чем на несколько ярдов.

Они вышли из машины, чтобы лучше видеть это зрелище, выстроились в ряд и стали смотреть. С юга подул сильный и ровный ветер, который казался даже жарче неподвижного воздуха и походил на дыхание какого-то исполинского животного. Селеста сделала глубокий вдох и улыбнулась:

– Этот ветер дует со стороны Сахары. Ты чувствуешь ее жар, Мици? А вы, девочки? Это ветер жажды, арифи. Ветер пустыни. Вы можете почувствовать ее мощь. В такой день, как сегодня, солнце может убить человека так же верно, как кинжал, вонзенный в сердце. Пустыня выпивает саму жизнь из крови человека. Мне довелось это почувствовать. Возникает желание лечь, оно становится все сильней и неодолимей, а потом тебя просто нет, и все. Ты перестаешь существовать, превращаясь в еще одну песчинку в бескрайнем океане песка.

– Селеста, ты их пугаешь, – сказал Чарльз, но она вызывающе взглянула на него:

– Полагаю, им и должно быть страшно. Земля, где мы находимся, сурова. Ее нужно уважать.

Димити встала прямее, пытаясь стряхнуть с себя усталость долгого пути. Вдруг она сомкнет веки и превратится в песок? Все ощутили страх перед навевающим сон ветром и замолчали под стоны ветра и жужжание мух.

Затем Димити услышала ни на что не похожее далекое пение. Высокая, тонкая мелодия, одновременно и хрупкая и убедительная, поток слов, которые она никогда не сможет понять. Со стороны города не доносилось ни шума автомобилей, ни каких-либо иных звуков дорожного движения. Только лай собак, скрип колес ручных тележек да порой рев мула или блеяние козы.

– Почему тот человек поет? И о чем его песня? – спросила Димити, не обращаясь ни к кому в частности. Ее голос был тихим, и она не могла оторвать глаз от городского лабиринта, раскинувшегося под ней.

– Это муэдзин, некто вроде священника, призывает правоверных на молитву, – объяснил Чарльз.

– Как церковные колокола у нас дома?

– Да, – усмехнулся Чарльз. – Именно так.

– Мне пение нравится больше колоколов, – проговорила Димити.

– Но ты не знаешь, что именно он поет, каковы слова этой песни, – серьезным тоном заметила Селеста.<