Слова сияния (fb2)

Слова сияния (пер. booktran) (Архив штормсвета-2)   (скачать) - Брендон Сандерсон


ОТ КОМАНДЫ ПЕРЕВОДЧИКОВ

Перевод с английского: zhuzh (Марина Манелис), Anahitta (Наталия), certain (Олег Федоров), ilai, AndrewParf (Андрей Парфенюк)

Редактура и вычитка: zhuzh, marmax (Мария Максимова), Anahitta, theotormoon (Евгений Кожевник), Schwammkopf, Quilstin (Григорий Лямин)

Художественная адаптация: zhuzh, theotormoon

Также принимали участие: yulia_1990, MrHamster31, igorChap, alex_n, Mortis_X, coolgreenpass, PLEVASIK, cherepaxa и др.


Перевод выполнен на notabenoid.com для booktran.ru в ознакомительных целях, никакой выгоды не извлекаем, прибыль не получаем, 2014 г.


Последние новости о книгах Брендона Сандерсона, переводах его произведений и многом другом в нашей группе: vk.com/b.sanderson


Мы старались придерживаться перевода первой книги серии там, где это возможно, но из соображений благозвучности и единообразия перевода, а также в соответствии с основными правилами работы с литературными текстами и общепринятыми нормами русского языка некоторые названия в «Словах сияния» отличаются от использованных в «Обреченном королевстве». Их список можно найти в конце книги.


Если вам захочется рассмотреть иллюстрации книги более подробно, добро пожаловать в галерею «Слов сияния»: https://plus.google.com/photos/101351252906982717728/albums/6074155633599861537.


Если у вас появились замечания по переводу, их можно отправить на bsandersontranslations@gmail.com.


Приятного чтения!


Шаллан


ПОСВЯЩЕНИЕ

Оливеру Сандерсону,

который родился во время написания середины этой книги и научился ходить к моменту ее завершения.


БЛАГОДАРНОСТИ

Как вы можете себе представить, выпуск книги, входящей в «Архив штормсвета», — дело серьезное. Оно заняло почти восемнадцать месяцев писательского труда — от общих набросков до конечной версии — и включает в себя иллюстрации четырех разных художников и редакторские правки целого ряда людей, не говоря уж о команде издательства Tor, которая занималась производством, публикацией, маркетингом и всем остальным, что требуется большой книге, чтобы стать популярной.

Примерно около двух десятилетий «Архив штормсвета» был моей мечтой — историей, которую мне всегда хотелось рассказать. Люди, о которых вы будете читать ниже, буквально превращают мои мечты в реальность, и нет слов, чтобы выразить мою благодарность за их усилия. Первым на очереди в этом романе должен быть мой помощник и бессменный главный редактор, выполняющий эту работу и сейчас, Питер Ахлстром. Он долгими часами работал над книгой, выдерживая мое постоянное упрямство, когда я не соглашался с тем, что некоторые вещи не вписываются в целостность, — и в конечном счете убеждал меня, что я ошибался гораздо чаще, чем был прав.

Как всегда, Моше Фидер — человек, который открыл меня как писателя — провел превосходную редакционную работу над книгой. Джошуа Билмес, мой агент, упорно работал над книгой и в качестве агента, и в качестве редактора. К нему присоединились Эдди Шнайдер, Брэди «Слова Брэдияния» Макрейнолдс, Кристина Лопес, Сэм Морган и Криста Аткинсон в агентстве. Том Доэрти в Tor смирился с тем, что я сдавал книгу еще дольше, чем последнюю, хотя обещал сделать ее быстрее. Терри Макгарри провел техническое редактирование, Ирен Галло ответственна за художественное оформление обложки, Грег Коллинз — дизайнер внутреннего оформления, команда Брайана Липофски в Westchester Publishing Services — компоновка, Мерил Гросс и Карл Голд — производство, Пэтти Гарсиа и ее команда — реклама. Пол Стивенс действовал как супермен каждый раз, когда мы нуждались в нем. Большая благодарность всем вам.

Вы, возможно, заметили, что этот том, как и предыдущий, включает в себя удивительные изображения. Я всегда видел «Архив штормсвета» как серию, выходящую за рамки общих художественных ожиданий для книги такого класса. Таким образом, великая честь снова работать с моим любимым художником, Майклом Уэланом, вовлеченным в проект. Я чувствую, что его обложка прекрасно передала образ Каладина, и очень признателен за дополнительное время, которое он потратил на обложку — по его собственному настоянию — пройдя через три черновика до того, как удовлетворился результатом. Шаллан на форзацах — это большее, чем то, что я надеялся увидеть в этой книге, и я поразился, насколько хорошо вышли рисунки.

Задумывая «Архив штормсвета», я говорил, что хорошо бы иметь художников, которые делали бы рисунки для книги то здесь, то там — «приглашенных звезд». И в этом романе у нас впервые появился такой человек — Дэн дос Сантос (еще один из лично мною любимых художников и человек, который сделал обложку для Warbreaker), согласившийся сделать некоторые внутренние иллюстрации.

Бен Максвини любезно вернулся, чтобы выполнить для нас потрясающие страницы альбома, и работать с ним — чистое удовольствие. Он быстро понимал, чего я хочу, в некоторых случаях — даже тогда, когда я сомневался, чего же хочу, и я редко встречал человека, который совмещает талант и профессионализм таким образом, как Бен. Вы можете найти больше его работ на сайте InkThinker.net.

Давным-давно, почти десять лет назад, я встретил человека по имени Айзек Стюарт, который помимо того, что был начинающим писателем, являлся прекрасным художником, особенно когда дело доходило до таких вещей, как карты и символы. Я начал сотрудничать с ним по книгам (начиная с Mistborn) и в конце концов он помог мне устроить свидание вслепую с женщиной по имени Эмили Бушмен, на которой я впоследствии женился. Поэтому, само собой разумеется, я задолжал Айзеку несколько больших благодарностей. С каждой последующей книгой, над которой он работает, эти задолженности с моей стороны все растут, когда я вижу удивительную, проделанную им работу. В этом году мы решили сделать его участие чуть более официальным, и я нанял его на полный рабочий день, чтобы он стал «домашним» художником и помог мне с административными задачами. Так что, если вы его увидите, приглашайте в команду. (И скажите ему, чтобы продолжал работать над собственными книгами, которые весьма хороши.)

Также в Dragonsteel Entertainment к нам присоединилась Кара Стюарт, жена Айзека, в качестве менеджера по доставке. (Фактически, сначала я попытался нанять Кару, и Айзек обронил замечание, что некоторые вещи, для которых я хотел ее нанять, мог бы делать он. Это закончилось тем, что я заполучил их обоих на очень подходящих условиях.) Она — та, с кем вы будете взаимодействовать, если закажете футболки, плакаты и т.п. через мой веб-сайт. И она восхитительна.

В этой книге мы пользовались услугами нескольких экспертов-консультантов, в том числе Мэтта Бушмана для экспертизы песен и поэзии. Эллен Эшер дала несколько ценных указаний по сценам с лошадьми, а Карен Ахлстром была дополнительным консультантом по поэзии и песням. Мишель Уокер выступила консультантом по письменности алети. Наконец, Элиз Уоррен принадлежат некоторые очень хорошие замечания, касающиеся психологии ключевых персонажей. Спасибо всем за предоставленные мне ваши мозги.

У этой книги была обширная предварительная вычитка, ограниченная строгими временными рамками, и, таким образом, сердечный салют мостовика предназначен тем, кто участвовал в ней: Джейсон Дензел, Мишель Уокер, Джош Уокер, Эрик Лэйк, Дэвид Беренс, Джоэл Филлипс, Джори Филлипс, Кристина Каглер, Линдсей Лютер, Ким Гарретт, Лейн Гарретт, Брайан Делэмбр, Брайан Т. Хилл, Элис Арнесон, Боб Клуц и Натан Гудрич.

Корректировкой в Tor занимались: Эд Чемпмен, Брайан Конноли и Норма Хоффман. В сообщество корректоров входят: Адам Уилсон, Обри и Бао Пам, Блю Коул, Крис Кинг, Крис Кльюв, Эмили Грэндж, Гэри Сингер, Джэйкоб Ремик, Джаред Джерлак, Келли Нейма, Кендра Уилсон, Керри Морган, Марен Менке, Мэтт Хэтч, Патрик Мор, Ричард Файф, Роб Харпер, Стив Годек, Стив Карам и Уилл Рэбойн.

Моей пишущей группе удалось продвинуться приблизительно до середины книги, а это немало, учитывая, какой длины роман. Они — мой неоценимый ресурс. Участники: Кейлинн ЗоБелл, Кэтлин Дорси Сандерсон, Даниэлла Олсен, Бен-сын-сына-Рон, Э. Дж. Паттен, Алан Лейтон и Карен Ахлстром.

И наконец, спасибо моей любящей (и неугомонной) семье. Джоэл, Доллин и маленький Оливер каждый день поддерживают во мне смирение, всегда заставляя быть «плохим парнем», которого ждет наказание. Спасибо моей снисходительной жене Эмили, смирившейся со многим за прошлый год, когда поездки стали удлиняться, и я все еще не уверен, что заслужил ее. Благодарю всех вас за то, что вы наполнили мой мир магией.


Карта Рошара


ПРОЛОГ. Спрашивать

Шесть лет назад


Джасна Холин притворялась, что наслаждается праздником, ничем не выдавая своего намерения убить одного из гостей.

Она шагала через переполненный пиршественный зал, прислушиваясь к толпе людей, которым вино уже начало развязывать языки и туманить головы. Ее дядя Далинар как раз достиг крайней точки этого состояния. Поднявшись из-за королевского стола, он кричал паршенди, чтобы те несли свои барабаны. Элокар, брат Джасны, бросился утихомиривать дядю, хотя алети вежливо проигнорировали вспышку Далинара. Все, кроме жены Элокара, Эсудан, которая тихонько захихикала, прикрывшись платком.

Джасна отвернулась от королевского стола и продолжила свой путь. У нее была назначена встреча с наемным убийцей, и она по-настоящему радовалась возможности покинуть душный зал, наполненный жуткой смесью всевозможных ароматов. На возвышении у камина женский квартет играл на флейтах, но музыка уже давно всех утомила.

В отличие от Далинара Джасна привлекала к себе внимание. Постоянно преследовавшие ее чужие взгляды походили на липнущих к гнилому мясу мух, а перешептывания напоминали жужжание крылышек. Если и существовало что-то, доставлявшее двору алети удовольствие большее, чем вино, так это сплетни. Все ожидали, что Далинар напьется во время праздника, но королевская дочь, признавшаяся в ереси, — случай действительно небывалый.

На это, собственно, и рассчитывала Джасна, когда рассказывала о своих убеждениях.

Она миновала делегацию паршенди, расположившуюся в непосредственной близости от королевского стола. До ее ушей донеслись звуки их ритмичной речи. Несмотря на то, что празднование было посвящено именно им и соглашению, которое они заключили с отцом Джасны, ни один из паршенди не выглядел радостным или хотя бы довольным. Они скорее нервничали. Впрочем, они не принадлежали к расе людей, и по этой причине их поведение иногда казалось странным.

Джасна не отказалась бы побеседовать с ними, но слишком торопилась на встречу. Она специально назначила ее на самый разгар праздника, когда многие уже достаточно пьяны, чтобы хоть что-то заметить. Принцесса уже почти подошла к дверям, как вдруг замерла на месте.

Ее тень падала не в ту сторону.

Душное, переполненное людьми и звуками помещение, казалось, отдалилось. Кронпринц Садеас прошел прямо через тень, которая вполне отчетливо была направлена в сторону лампы со сферами на стене неподалеку. Увлеченный разговором с собеседником, Садеас ничего не заметил. Джасна уставилась на свою тень, на коже выступил пот, желудок свело, она почувствовала, что ее сейчас вырвет.

«Ну вот, опять».

Джасна поискала вокруг другой источник света. Должно же быть хоть какое-то объяснение происходящему? Но нет.

Тень вяло перетекла назад, просочилась через ее ступни, а затем вытянулась в правильном направлении. Женщина облегченно вздохнула. Но видел ли кто-то еще?

Обведя глазами комнату, принцесса, к счастью, не заметила ни одного удивленного взгляда. Внимание гостей отвлекли барабанщики паршенди, которые шумно готовились к началу представления. Джасна нахмурилась, увидев помогающего им слугу. Человек в свободных белых одеяниях не был паршенди. Шиноварец? Странно.

Джасна постаралась взять себя в руки. Что могли означать все эти происшествия? Суеверия, о которых она знала из прочитанных народных сказок, утверждали, что тени ведут себя подобным образом в случае, если их владелец проклят. Обычно она скептически относилась к подобным вещам, но порой сказки основываются на реальных событиях — Джасна знала это по собственному опыту. Нужно будет все тщательно проверить.

Все эти кажущиеся спокойными логические размышления никак не сочетались с ощущением мороза по коже и струйкой пота, стекавшей по тыльной стороне шеи Джасны. Однако необходимо сохранять способность мыслить, в каком бы состоянии ты ни находился. Она заставила себя покинуть душный зал, выйдя через двери в тихий коридор. Пришлось воспользоваться входом для слуг, но это был самый короткий путь.

Принцесса очутилась среди одетых в черное и белое людей, бегающих по поручениям своих светлордов и светледи. Все вполне предсказуемо, но вот чего она действительно не ожидала — так это увидеть собственного отца, стоящего впереди и негромко беседующего со светлордом Меридасом Амарамом. Что король делал в таком месте?

Гавилар Холин был ниже ростом, чем Амарам, который к тому же склонился к королю в процессе разговора. Это движение казалось совершенно естественным — Гавилар обладал тихой, но столь захватывающей манерой речи, что каждому хотелось прильнуть поближе, чтобы не пропустить ни единого слова. В отличие от своего брата, король был красивым мужчиной. Борода не скрывала, а скорее подчеркивала его мощный подбородок. По мнению Джасны, еще ни одному биографу не удалось полноценно описать всю силу и обаяние его личности.

Позади беседующих мелькала фигура Теарима, капитана королевской стражи. Он облачился в Доспехи Осколков, принадлежащие Гавилару. Король передал их во временное пользование Теариму, который прославился на весь мир своими победами в поединках. Сам же Гавилар носил величественные одеяния в классическом королевском стиле.

Джасна оглянулась на пиршественный зал. Когда ее отец успел выскользнуть?

«Что за неаккуратность, — упрекнула она себя. — Надо было проверить, на месте ли он, прежде чем уходить».

Тем временем король положил руку на плечо Амарама и приподнял палец, говоря ему что-то решительно, но так тихо, что Джасна не могла различить ни слова.

— Отец? — позвала она.

Он посмотрел на нее.

— А, Джасна. Уходишь так рано?

— Не так уж и рано, — ответила женщина, подходя ближе.

Она догадалась, что Гавилар и Амарам сбежали от гостей для того, чтобы побеседовать наедине.

— Застолье как раз подошло к тому моменту, когда разговоры становятся громче, но отнюдь не умнее, и все его участники уже пьяны.

— Многим нравится проводить время подобным образом.

— Многие, к сожалению, идиоты.

Ее отец улыбнулся.

— Должно быть, это ужасно сложно для тебя — жить среди нас, обладателей средних умов и простеньких мыслишек? Выдающийся человек, как правило, вынужден страдать от одиночества, не так ли, Джасна?

Она восприняла слова отца как упрек, чем они и являлись, и почувствовала, что краснеет. Даже ее матери Навани не удавалось подобное.

— Возможно, если бы тебе удалось найти более приятное общество, — сказал Гавилар, — ты бы начала получать удовольствие от праздников.

Он выразительно посмотрел на Амарама, которого давно прочил в женихи для дочери.

Ничего бы не вышло. Амарам встретился с ней глазами, затем пробормотал слова прощания ее отцу и заторопился прочь по коридору.

— Какое поручение ты ему дал? — спросила Джасна. — Чем ты озабочен весь вечер?

— Конечно же, соглашением.

Соглашение. Почему оно заботило его так сильно? Другие советовали, чтобы он или проигнорировал паршенди, или завоевал их. Гавилар настоял на договоре.

— Мне нужно вернуться на празднество, — проговорил король, махнув Теариму.

Оба направились по коридору к дверям, из которых недавно вышла Джасна.

— Отец? — произнесла она. — Что ты скрываешь от меня?

Гавилар медленно обернулся. Бледно-зеленые глаза, цвет которых свидетельствовал о благородном происхождении, смотрели на нее с необыкновенной проницательностью. Когда он успел так измениться? Шторма... Джасне показалось, что она едва знает этого человека, настолько разительные перемены произошли с ним за последнее время.

По его взгляду можно было предположить, что он ей не доверяет. Известно ли ему о ее встрече с Лисс?

Гавилар отвернулся, так ничего и не сказав, и, сопровождаемый стражником, ушел обратно в пиршественный зал.

«Что происходит в этом дворце?»

Джасна глубоко вздохнула. Нужно идти дальше. Оставалось только надеяться, что отец не знает о ее встречах с наемными убийцами. Однако, даже если ему что-то известно, ничего не изменится. Кто-то ведь должен заботиться о безопасности семьи, пока ее глава думает только о своем новом увлечении в лице этих паршенди. И Джасна решительно зашагала вперед, миновав почтительно склонившегося дворецкого.

После недолгой ходьбы по коридорам она заметила, что ее тень снова ведет себя странно. Увидев, как та вытягивается по направлению к трем лампам со штормсветом, висящим на стенах, Джасна не смогла сдержать вздох возмущения. Хорошо еще, что она уже далеко отошла от людных мест, и не было видно слуг.

— Ну, вот что! — воскликнула она. — Хватит уже!

Она не собиралась произносить это вслух. Но, как только слова прозвучали, несколько теней в глубине коридора ожили и зашевелились. У Джасны перехватило дыхание. Тени удлинялись, наполнялись цветом. Затем они начали приподниматься, расти вверх, превращаться в фигуры.

«Отец Штормов, я схожу с ума».

Одна из теней приняла очертания человека, черного, как небо в беззвездную полночь. Эта чернота переливалась, будто он был сделан из масла. Нет... скорее из какой-то другой субстанции, а масло покрывало его снаружи и придавало глубину цвета и блеск.

Он шагнул к ней и вытащил из ножен меч.

Логика, холодная и решительная, управляла Джасной. Криками делу не поможешь, тут требовалось действовать быстро. Гибкие движения этого чернильного существа говорили о скорости, значительно превосходящей ее собственную.

Принцесса застыла на месте и посмотрела существу прямо в глаза. Это сработало — он стал двигаться медленнее. Прямо за ним вырастали из мрака очертания других фигур. Именно их взгляды она чувствовала на себе на протяжении последних месяцев.

Коридор постепенно погружался в темноту, словно корабль, опускающийся на дно беспросветного океана. Сердце Джасны выскакивало из груди. Тяжело дыша, она протянула руку, чтобы опереться о гранитную стену, но ее пальцы погрузились в каменную крошку, словно это была обыкновенная грязь.

О, шторма. Ей нужно что-то сделать. Но что? Что она в состоянии предпринять?

Существо перед ней взглянуло на стену. Лампа рядом с Джасной сразу погасла. А затем...

Затем дворец распался.

Целое здание разлетелось на тысячи мелких стеклянных осколков-бусинок. Джасна с криком провалилась вниз, в темное небо. Вокруг нее уже был не дворец, а какое-то другое место — на другой земле, в другом времени... Что-то совершенно иное...

Темное переливающееся существо все еще находилось рядом. Паря в воздухе, оно с удовлетворенным видом вложило меч обратно в ножны.

И тут Джасна с треском врезалась во что-то странное, оказавшееся целым океаном мелких стеклянных бусинок. Бусинки также падали сверху, их бессчетное количество с шумом сыпалось в это удивительное море подобно дождю или, скорее, граду. Раньше Джасна никогда не бывала в таком месте. Она понятия не имела, что произошло и как можно объяснить случившееся, только осознала, что постепенно погружается в нечто необъяснимое, и забилась в испуге. Стеклянные бусины были повсюду. Джасна уже ничего не видела за ними и чувствовала, что тонет, тонет в этой ужасной, удушающей, звенящей массе.

Ей не выжить. Она не сможет завершить начатое, не сможет спасти свою семью!

Ей уже никогда не удастся найти ответы на свои вопросы.

«Нет».

Джасна замолотила руками по пустоте, пытаясь выплыть. Бусины катались по ее коже, лезли под одежду, забивались в нос, сводя все усилия на нет. Было совершенно невозможно удержаться на плаву в таких условиях. Тогда Джасна попыталась расчистить пространство возле лица, чтобы хоть немного вздохнуть, и у нее получилось. Хотя бусинки по-прежнему скатывались по ее руке, просачиваясь сквозь пальцы, теперь женщина тонула немного медленнее, как если бы находилась в какой-то вязкой жидкости.

Каждая бусинка, до которой она дотрагивалась, вызывала мимолетное ощущение прикосновения к какому-то предмету. Дверь. Стол. Туфля.

Теперь бусинки были даже у нее во рту. Казалось, они управляли своими движениями, пытались задушить ее, уничтожить. Хотя нет, возможно, они просто хотели к ней приблизиться. Джасна даже не осознала это, а скорее почувствовала — им что-то от нее нужно.

Она схватила одну из бусин в руку — та передавала ощущение чашки. Джасна почувствовала, как чашка... забирает у нее что-то... силу? Остальные бусинки задвигались, притягиваясь друг к другу, сцепляясь, словно камешки, обмазанные известью. И вот уже Джасну окружали не отдельные бусины, а их большие скопления в форме...

Чашки.

Каждая бусинка становилась образом для остальных.

Джасна выпустила ту бусину, что держала в руке, и все вокруг рассыпалось. Принцесса продолжала барахтаться, пока позволяли силы. Нужно немедленно найти какой-то способ выжить! В отчаянии она широко развела руки, пытаясь схватить как можно больше бусин.

Серебряное блюдо. Мундир.

Статуя.

Фонарь.

И потом что-то древнее.

Что-то тяжелое и с трудом поддающееся пониманию, но явно очень мощное. Сам дворец! Джасна вцепилась в эту сферу и начала передавать ей энергию. Ее разум затуманился, бусина забирала все силы. Но тут Джасна приказала ей ожить.

Бусины задвигались.

Щелкая, трескаясь, дребезжа, они соединялись друг с другом со звуком, походившим на шум волны, ударяющейся о скалы. Джасна поднималась из глубин, под ногами двигалось что-то прочное, подчиняясь ее приказу. Бусины бились о ее голову, плечи, руки, пока наконец она не выскочила на поверхность стеклянного моря, взметнув в темное небо тучу брызг.

Джасна оказалась на коленях на платформе из маленьких бусин, скрепленных вместе, и отвела в сторону поднятую руку с зажатой внутри сферой, которая стала направляющей. Остальные перекатывались и соединялись вокруг нее, образуя коридор с фонарями на стенах и виднеющимся впереди перекрестком. Конечно, все выглядело не по-настоящему, ведь было сделано из бусин. Но копия получилась точной.

У Джасны не хватило сил, чтобы создать дворец целиком — только этот коридор, даже без крыши, но с полом, поддерживающим ее, не дающим утонуть. Со стоном принцесса открыла рот, и бусины посыпались наружу, щелкая по полу. Она закашлялась, делая желанные вдохи, капли пота катились по лицу на подбородок.

Темное существо вступило на платформу прямо перед ней. Оно опять обнажило меч.

В руке у Джасны оставалась еще одна бусина, и по ощущениям это была статуя. Принцесса отдала ей приказ, и вокруг сферы начали собираться другие бусинки, принимая форму одной из скульптур, украшавших пиршественный зал. Статуя изображала Таленелата'Элина, Герольда войны — высокого мускулистого мужчину с огромным Клинком Осколков в руке.

Вряд ли статуя смогла бы сражаться, несмотря даже на то, что Джасна привела в движение ее руку, держащую меч. Клинок, состоящий из круглых бусин, никогда не удалось бы сделать острым. Тем не менее темная фигура медлила, явно почувствовав угрозу.

Стиснув зубы, Джасна поднялась на ноги, по ее одежде скатывались бусины. Она не встанет на колени перед этим существом, кем бы оно ни было. Шагнув за спину стеклянной статуи, принцесса впервые заметила над головой странные облака. Казалось, они соединялись в узкую ленту дороги, прямую и длинную, ведущую к горизонту.

Маслянистое существо пристально посмотрело на нее, как бы изучая, а затем, взмахнув плащом и приложив два пальца ко лбу, с уважением поклонилось. Его спутники, все это время находившиеся позади, переглянулись. Раздался тихий шепот.

Окружающее пространство с бусинами померкло, и Джасна обнаружила себя стоящей в коридоре дворца. Настоящем, из камня, хотя и погруженном в темноту — в настенных лампах не осталось штормсвета. Ближайший источник освещения находился далеко впереди.

Она прислонилась спиной к стене, глубоко дыша.

«Мне необходимо все это записать», — пронеслось у нее в голове.

Так она и сделает, затем проанализирует и поразмышляет. Позже. Сейчас хотелось оказаться как можно дальше от этого места. Джасна поспешила вперед, не задумываясь о направлении, пытаясь убежать от глаз, которые, как она все еще чувствовала, наблюдали за ней.

Не сработало.

В конце концов она успокоилась и промокнула платком пот с лица.

«Шейдсмар, — подумала Джасна. — Вот как называется то место в нянькиных сказках».

Шейдсмар, мифологическое королевство спренов. Мифы, в которые она никогда не верила. Без сомнения, если хорошо поискать в этих историях, можно что-нибудь раскопать. Почти все, что случалось, уже происходило раньше. Великий урок истории, и...

Шторма! Ее встреча.

Ругаясь себе под нос, принцесса поспешила дальше. Случившееся не давало ей покоя, но необходимо торопиться. Она спустилась на два этажа. Здесь уже почти не было слышно барабанов паршенди, доносились лишь отдельные, самые громкие удары.

Прихотливость музыки паршенди всегда удивляла Джасну, наводя на мысль, что этот народ вовсе не такой уж бескультурный, как принято считать. Стук барабанов в отдалении подозрительно напоминал звук, с которым бились друг о друга бусины в том странном месте.

Она намеренно выбрала удаленную часть дворца для своей встречи с Лисс. Никто никогда не заходил в эти комнаты для гостей. Возле нужной двери в расслабленной позе стоял незнакомый Джасне мужчина. Он, должно быть, новый слуга Лисс, и его присутствие означало, что женщина не ушла, несмотря на опоздание принцессы. Успокоившись, Джасна кивнула слуге — грубому веденцу с рыжеватой бородой — и вошла в комнату.

Лисс поднялась из-за стола в глубине комнаты. На ней было платье служанки с глубоким вырезом, которое в равной степени могло принадлежать алети, веденке или бавлендке в зависимости от того, какой акцент его хозяйка решила бы сегодня использовать. Длинные темные распущенные волосы и чудесная фигура с округлыми формами добавляли ее образу привлекательности.

— Вы опоздали, ваша светлость, — сказала Лисс.

Джасна не ответила. Она платила Лисс и была не обязана извиняться. Вместо этого она положила на стол небольшой конверт, запечатанный воском долгоносиков.

Джасна задержала на нем два пальца, размышляя.

Нет. Слишком опрометчиво. Неизвестно, догадывался ли отец, чем она занимается, но даже если и нет, слишком многое происходило во дворце. Ей не хотелось совершать убийство до тех пор, пока не будет больше определенности.

К счастью, имелся запасной вариант. Джасна украдкой вытряхнула второй конверт из потайного кармана в рукаве и незаметно подменила им первый. Затем убрала руку, отошла от стола и села.

Лисс опустилась обратно на стул, и конверт исчез в декольте ее платья.

— Странная ночь, ваша светлость, чтобы оказаться замешанной в государственную измену, — сказала она.

— Я нанимаю тебя только для наблюдения.

— Прошу прощения, ваша светлость. Но обычно наемных убийц нанимают не для наблюдения. Не только для наблюдения.

— Твои инструкции, а также аванс находятся в конверте, — ответила Джасна. — Я выбрала тебя как лучшего специалиста по слежке, и это все, что мне от тебя нужно. Во всяком случае, пока.

Лисс улыбнулась, но кивнула.

— Шпионить за женой наследника престола? Это будет подороже. Вы уверены, что не хотите просто ее убить?

Джасна начала постукивать пальцами по столу и через несколько мгновений поняла, что делает это в ритме барабанов. Доносящаяся сверху музыка была очень непростой, в точности как и сами паршенди.

«Слишком многое происходит, — подумала принцесса. — Нужно быть очень осторожной. Очень ловкой».

— Цена меня не волнует, — ответила она. — Через неделю я сделаю так, что одну из горничных моей невестки уволят. Ты попытаешься устроиться на ее место, используя фальшивое рекомендательное письмо, которое, полагаю, ты в состоянии раздобыть. Тебя наймут на работу. С этого момента ты наблюдаешь и докладываешь. Я сообщу, если от тебя потребуются какие-то другие услуги. Без моего приказа ничего не делать. Ясно?

— Вы же платите, — сказала Лисс с легким бавлендским акцентом.

Он проявился только потому, что она сама этого захотела. Лисс являлась одним из лучших наемных убийц, известных Джасне. Люди звали ее Плакса, потому что она выкалывала глаза своим жертвам. Хотя и не Лисс выдумала прозвище, оно играло ей на руку, скрывая тайны. Во-первых, никто не догадывался, что Плакса — женщина.

Говорили, что она выкалывает глаза, чтобы показать незначительность их цвета у жертв. На самом деле этот ритуал скрывал вторую тайну — Лисс не хотела, чтобы кто-то знал, что способ, которым она убивала, оставлял выжженные глазницы.

— В таком случае наша встреча окончена, — сказала Лисс, вставая.

Джасна рассеянно кивнула, снова задумавшись о своем странном столкновении со спренами. Эта блестящая кожа, переливающаяся поверхность цвета дегтя...

Она заставила себя не думать о том мгновении. Ей требовалось переключить внимание на текущие задачи. На данный момент это была Лисс.

Лисс помедлила перед дверью, прежде чем уйти.

— Знаете, почему вы мне нравитесь, ваша светлость?

— Подозреваю, это как-то связано с моими карманами и их общеизвестной глубиной.

Лисс улыбнулась.

— Верно, не буду отрицать, но еще вы отличаетесь от других светлоглазых. Когда меня нанимают другие, они вечно задирают нос. Все жаждут воспользоваться моими услугами, но презрительно улыбаются и делают такой вид, будто их заставляют заниматься чем-то чрезвычайно противным.

— Заказные убийства — противная штука, Лисс. Так же, как и чистка ночных горшков. Я уважаю людей, выполняющих подобную работу. Без любви к самой работе.

Лисс ухмыльнулась, скрипнула дверь.

— Твой новый слуга снаружи, — окликнула ее Джасна. — Разве ты не говорила, что хочешь похвастаться им передо мной?

— Талак? — спросила Лисс, взглянув на веденца. — А, вы имеете в виду того, другого. Нет, ваша светлость, того я продала работорговцу несколько недель назад. — Лисс состроила гримасу.

— Правда? Кажется, ты говорила, что он — лучший слуга, который у тебя когда-либо был.

— Даже слишком, — ответила Лисс. — Давайте оставим эту тему. Тот шинский парень — пугающий как шторм. — Она заметно вздрогнула и выскользнула за дверь.

— Помни о нашем первом договоре, — сказала Джасна ей в спину.

— Он всегда в моих мыслях, ваша светлость. — Лисс закрыла дверь.

Джасна поудобнее устроилась в кресле и сплела пальцы. Их «первый договор» заключался в том, что если кто-то попытается нанять Лисс для убийства одного из членов семьи Джасны, наемница получит от принцессы столько же денег в обмен на имя заказчика.

Скорее всего, Лисс так и поступит. Как и любой из наемных убийц, с которыми Джасна заключила сделки. Постоянный клиент всегда намного ценнее временных. Кроме того, Лисс было выгодно иметь своего человека в правящих кругах. Королевская семья находилась в относительной безопасности. Конечно, если бы только сама принцесса не решила нанять убийц.

Джасна выдохнула и поднялась, словно пытаясь сбросить груз, давивший ей на плечи.

«Стоп. Лисс сказала, что ее прежний слуга из Шиновара?»

Возможно, всего лишь совпадение. На востоке редко можно было увидеть уроженцев Шиновара, но все же они встречались. Тем не менее упоминание Лисс о шиноварце, а также то, что Джасна заметила одного среди паршенди... Что ж, проверить не помешает, даже если ради этого придется вернуться на пир. Странная выдалась ночь, и не только из-за ее тени и спренов.

Джасна покинула маленькую комнату в недрах дворца, прошла по коридору и направилась вверх по ступеням. Барабаны резко замолкли, как будто у инструмента вдруг перерезали струны. Неужели праздник закончился так рано? Может, Далинар выкинул что-то, задевшее участников пира? Этот мужчина со своей тягой к вину...

Что ж, паршенди игнорировали его оскорбления в прошлом, возможно, поступят так снова. По правде говоря, Джасна обрадовалась внезапному вниманию ее отца к соглашению. Это означало, что на досуге у нее появится возможность изучить традиции и истории паршенди.

«Могло ли так оказаться, — подумала она, — что все это время ученые искали не в тех развалинах?»

Впереди послышались слова, эхом отдаваясь в коридоре:

— Я волнуюсь за Аш.

— Ты обо всем волнуешься.

Джасна замедлила движение по коридору.

— Ей становится хуже, — продолжил голос. — Нам не должно было становиться хуже. Мне тоже становится хуже? Думаю, что чувствую себя хуже.

— Заткнись.

— Мне это не нравится. То, что мы сделали, неправильно. Это существо носит Клинок моего лорда. Нам не следовало позволять ему распоряжаться им. Он...

Двое мужчин миновали перекресток перед Джасной. Послы с запада, один из которых оказался азианином с белым родимым пятном на щеке. Или это шрам? Более низкий из мужчин — он мог быть алети — замолк, когда заметил Джасну, и, издав какой-то писк, поспешил дальше.

Азианин, одетый в черное с серебром, остановился, осмотрел принцессу сверху донизу и нахмурился.

— Пир уже закончился? — спросила Джасна.

Ее брат пригласил этих двоих на празднество вместе со всеми иностранцами, занимающими высокий пост в Холинаре.

— Да, — ответил мужчина.

Его пристальный взгляд заставлял Джасну чувствовать себя некомфортно. В любом случае она шла вперед.

«Мне следует проверить этих двоих», — подумала она.

Конечно же, она изучала собранную на них информацию, но не нашла ничего, стоящего внимания. Они говорили о Клинке Осколков?

— Пойдем же, — проговорил низкорослый мужчина, возвращаясь и беря высокого под руку.

Тот позволил увести себя. Джасна подошла к месту, где коридоры пересекались, и посмотрела им вслед.

Оттуда, где раньше звучали барабаны, теперь внезапно раздались крики.

«О, нет...»

Джасна обернулась в тревоге, затем подхватила юбку и побежала так быстро, как только могла.

Десяток различных возможных несчастий промелькнул у нее в голове. Что еще могло случиться этой бурной ночью, когда тени оживали, а отец смотрел на нее с подозрением? С натянутыми нервами она добралась до ступеней и начала взбираться наверх.

Слишком долго. Слушая крики, Джасна поднималась по лестнице. Наконец она ворвалась в хаос. Мертвые тела с одной стороны, разрушенная стена — с другой. Как...

Разрушения вели к покоям отца.

Весь дворец сотрясался, с этого направления раздавался грохот.

«Нет, нет, нет!»

Пока она бежала, мимо промелькнули борозды, оставленные Клинком Осколков.

«Пожалуйста».

Трупы с выжженными глазами. Тела, усеивающие пол, как обглоданные кости на обеденном столе.

«Только не это».

Сломанные двери. Покои отца. Джасна остановилась в коридоре, ловя ртом воздух.

«Соберись, соберись...»

Она не могла. Не сейчас. Обезумев, принцесса вбежала внутрь, хотя Носитель Осколков мог с легкостью ее убить. Она ничего не соображала. Ей нужно привести помощь. Далинар? Пьян. Тогда Садеас.

Комната выглядела так, будто здесь погулял сверхшторм. Разбитая мебель, повсюду щепки. Балконные двери выломаны наружу. Кто-то шел к ним шатающейся походкой — мужчина в Доспехах Осколков отца. Теарим, телохранитель?

Нет. Шлем был разбит. Это не Теарим, а Гавилар. На балконе кто-то вскрикнул.

— Отец! — закричала Джасна.

Шагнув на балкон, Гавилар остановился и оглянулся на нее.

Балкон под ним обвалился.

Закричав, Джасна бросилась через комнату к сломанному балкону и рухнула на колени у самого края. Ветер трепал выбившиеся из узла пряди волос, а она смотрела, как падали двое мужчин.

Ее отец и одетый в белое шиноварец, которого она видела на пиру.

Шиноварец излучал белый свет. Он упал на стену, ударился о нее, перекатившись, и остановился. А затем встал, каким-то образом оставаясь на внешней стене дворца и не падая. Подобное не поддавалось объяснению.

Мужчина повернулся и направился к ее отцу.

Похолодев, Джасна беспомощно наблюдала, как убийца подошел к королю и, опустившись на колени, склонился над ним.

Слезы стекали по ее щекам, и ветер уносил их прочь. Что он делал там, внизу? Она не могла понять.

Когда убийца отошел, на земле остался труп ее отца, насквозь пронзенный деревянным обломком. Он был действительно мертв — его Клинок Осколков появился рядом, как это всегда происходило после смерти Носителя.

— Я столько трудилась... — прошептала Джасна в оцепенении. — Я делала все, чтобы защитить семью...

Как? Лисс. Виновата Лисс!

Нет. Джасна с трудом соображала. Тот шиноварец... тогда бы она не призналась, что владела им. Она его продала.

— Мы сожалеем о вашей утрате.

Джасна обернулась, моргая затуманенными глазами. Трое паршенди, включая Клэйда, стояли в дверях, одетые в свои причудливые наряды: аккуратно сшитые накидки, одинаковые для женщин и мужчин, пояса на талии, свободные рубашки без рукавов и свисающие, сотканные из яркой разноцветной ткани жилеты, открытые по бокам. Они не разделяли одежду по полу. Джасна думала, что они разделяли ее по кастам, однако...

«Прекрати, — одернула она себя. — Перестань думать как ученый, хотя бы на один штормовой день!»

— Мы берем на себя ответственность за смерть короля, — сказала стоявшая впереди паршенди.

Гангна была женщиной, хотя у паршенди половые различия, похоже, сводились к минимуму. Одежда скрывала грудь и бедра, хотя ни то, ни другое не было явно выражено. К счастью, отсутствие бороды являлось понятным признаком. Все мужчины паршенди, которых когда-либо видела Джасна, носили бороды, в которые они вплетали кусочки драгоценных камней, и...

«ПРЕКРАТИ!»

— Что ты сказала? — требовательно спросила Джасна, вставая на ноги. — Почему вы берете вину на себя, Гангна?

— Потому что мы наняли убийцу, — нараспев ответила женщина паршенди с сильным акцентом. — Мы убили твоего отца, Джасна Холин.

— Вы...

Внезапно эмоции охладели подобно реке, замерзающей в горах. Джасна перевела взгляд с Гангны на Клэйда, на Варнали. Старейшины, все трое. Члены управляющего совета паршенди.

— Почему? — прошептала Джасна.

— Потому что так нужно, — ответила Гангна.

— Почему? — снова спросила Джасна, подавшись вперед. — Он сражался за вас! Он держал хищников на расстоянии! Мой отец хотел мира, вы, монстры! Почему вы предали нас именно сейчас?

Гангна сжала губы в линию. Ритм ее голоса изменился. Она очень напоминала мать, объясняющую что-то очень сложное маленькому ребенку.

— Потому что твой отец собирался совершить кое-что очень опасное.

— Пошлите за кронпринцем Далинаром! — раздался голос снаружи. — Шторма! Мои приказы дошли до Элокара? Наследник должен быть отправлен в безопасное место!

Кронпринц Садеас ввалился в комнату вместе с отрядом солдат. Его напоминающее луковицу красное лицо блестело от пота, он был одет в королевскую мантию Гавилара.

— Что здесь делают дикари? Шторма! Защитите принцессу Джасну. Тот, кто это сделал, — он находился в их свите!

Солдаты бросились вперед, чтобы окружить паршенди. Не обращая на них внимания, Джасна развернулась, шагнула обратно к сломанным дверям, держась рукой за стену, и посмотрела вниз, на своего отца, распластавшегося на камнях рядом с Клинком.

— Будет война, — прошептала она. — И я не буду мешать.

— Это понятно, — сказала Гангна сзади.

— Убийца, — сказала Джасна. — Он ходил по стене.

Гангна промолчала.

В рассыпающемся мире Джасна ухватилась за этот факт. Сегодня ночью она кое-что увидела. Что-то, чего быть не могло. Имело ли это отношение к странному спрену? К произошедшему с ней в том месте со стеклянными бусинами и темным небом?

Эти вопросы стали ее спасательным кругом стабильности в океане хаоса. Садеас требовал ответы от лидеров паршенди, но не получил их. Когда он приблизился к ней и увидел обломки внизу, то со всех ног бросился к упавшему королю, призывая солдат.

Много часов спустя выяснилось, что убийство короля и сдача трех лидеров паршенди скрыли бегство их большей части. Они быстро исчезли из города, и кавалерия, посланная Далинаром вдогонку, была уничтожена. Сотня лошадей, каждая из которых являлась практически бесценной, оказалась потеряна вместе со всадниками.

Лидеры паршенди больше ничего не сказали и не дали никаких подсказок к случившемуся, даже когда их связывали и вешали за совершенное преступление.

Джасна все это проигнорировала. Она допрашивала выживших стражников о том, что они видели. Она пыталась раскрутить зацепку о ставшей теперь известной природе наемного убийцы, выведывая информацию у Лисс. Практически ничего не вышло. Лисс владела им недолго и заявила, что ничего не знала о необычных способностях шиноварца. Прежнего владельца Джасне найти не удалось.

Затем настал черед книг. Самозабвенная, яростная попытка отвлечься от утраты.

Той ночью Джасна увидела невозможное.

Ей нужно было понять, что это означало.


ЧАСТЬ 1. В пламени


ГЛАВА 1. Сантид

Если быть предельно откровенной, то, что случилось за последние два месяца, — моя вина. Смерть, разрушения, потери и боль — вот моя ноша. Я должна была это предвидеть. И остановить.

Из дневника Навани Холин, джесесес[1], 1174 г.

Шаллан зажала в пальцах тонкий угольный карандаш и нарисовала несколько прямых линий, расходящихся от сферы на горизонте. Эту сферу нельзя было назвать солнцем, но ни на одну из лун она тоже не походила. Облака, обведенные углем, казалось, стремились к ней. И море под ними... Рисунок не мог передать странной природы океана, наполненного не водой, а маленькими бусинами из полупрозрачного стекла.

Девушка задрожала, вспомнив то место. Джасне было известно о нем гораздо больше, чем она рассказывала своей подопечной, и Шаллан не знала, как лучше спросить. Разве можно требовать ответы после ее предательства? Прошло всего несколько дней, и она до сих пор понятия не имела, как будут строиться дальше ее отношения с Джасной.

Палуба покачнулась, когда корабль изменил курс, огромные паруса захлопали над головой. Чтобы не потерять равновесие, Шаллан пришлось схватиться за поручень закрытой безопасной рукой. Капитан Тозбек говорил, что до сих пор море вело себя не так уж плохо для этой части Долгобрового пролива. Однако ей, возможно, придется спуститься в каюту, если волны и качка усилятся.

Шаллан выдохнула и постаралась расслабиться, пока корабль успокаивался. По палубе гулял холодный ветер, и спрены ветра проносились мимо в невидимых воздушных потоках. Каждый раз, когда море волновалось, Шаллан вспоминала тот чужеродный океан из стеклянных бусин.

Она опустила глаза на свой рисунок. Ей удалось только мельком увидеть то место, и ее набросок не идеален. Он...

Шаллан нахмурилась. На бумаге появился узор, похожий на тиснение. Как это вышло? Узор занимал почти весь лист — последовательность сложных линий с острыми углами и повторяющимися стрелообразными формами. Был ли это эффект от рисования того странного места, которое Джасна называла Шейдсмар? Шаллан нерешительно протянула свободную руку, чтобы прикоснуться к рисунку, и почувствовала на бумаге неестественные выпуклости.

Узор сдвинулся, скользнув по листку, как щенок громгончей под простыней.

Шаллан вскрикнула и подпрыгнула на своем сидении, уронив папку с набросками на палубу. Свободные листки посыпались на доски, дрожа и разлетаясь по ветру. Стоящие поблизости моряки — тайленцы с длинными белыми бровями, зачесанными за уши, — бросились помогать, хватая рисунки, пока те не сдуло за борт.

— Вы в порядке, юная барышня? — спросил Тозбек, отвлекшись от разговора с одним из матросов.

Низенький и полный, Тозбек был одет в красно-золотую куртку с широким поясом и сочетающуюся по цвету шляпу. Свои брови он зачесывал вверх и придавал им форму веера над глазами.

— Со мной все в порядке, капитан, — сказала Шаллан. — Я просто испугалась.

Йалб подошел к ней, протягивая листки.

— Ваши аксессуары, светледи.

Шаллан приподняла бровь.

— Аксессуары?

— Ну да, — ухмыльнулся молодой моряк. — Я практикуюсь в модных словечках. Они помогают парням добиться надлежащего женского внимания. Знаете, таких леди, от которых не слишком плохо пахнет и у которых осталось еще по крайней мере несколько зубов.

— Чудесно, — проговорила Шаллан, принимая листки. — Ну, в зависимости от твоего определения чудесного, во всяком случае.

Она подавила дальнейшие колкие замечания, подозрительно уставившись на пачку листков в своей руке. Рисунок Шейдсмара оказался сверху, на этот раз без странных выпуклостей.

— Что случилось? — спросил Йалб. — Вы увидели выползшего из-под вас крэмлинга или что-то в этом роде?

Как обычно, моряк был одет в открытый спереди жилет и свободные штаны.

— Ничего особенного, — тихо ответила Шаллан, засовывая листки обратно в сумку.

Йалб слегка отсалютовал ей — она не имела понятия, почему он взял привычку так делать — и вернулся к связыванию такелажа вместе с другими моряками. Вскоре девушка уловила взрывы смеха среди окружавших его мужчин и, посмотрев в ту сторону, увидела, как вокруг головы Йалба затанцевали спрены славы. Они выглядели как маленькие светящиеся шарики. Очевидно, моряк очень гордился только что рассказанной шуткой.

Шаллан улыбнулась. Так удачно получилось, что Тозбек задержался в Харбранте. Ей нравился этот экипаж, и она была рада, что Джасна выбрала его для их путешествия. Шаллан уселась обратно на ящик, который капитан Тозбек приказал привязать рядом с бортом, чтобы она могла наслаждаться морем во время плавания. Ей следовало остерегаться брызг, не слишком полезных для набросков, но пока море оставалось спокойным, возможность любоваться им стоила усилий.

Наблюдатель на мачте что-то прокричал сверху. Шаллан прищурилась, посмотрев в указанном им направлении. Они двигались в пределах видимости отдаленной суши, плывя параллельно берегу. И даже провели прошлую ночь в порту, чтобы укрыться от налетевшего сверхшторма. Во время плавания всегда желательно находиться недалеко от порта. Было бы самоубийством безрассудно отправляться в открытое море, когда на тебя неожиданно мог обрушиться сверхшторм.

На севере маячило темное пятно — Замерзшие земли — большая ненаселенная область в южной части Рошара. Время от времени Шаллан удавалось разглядеть более высокие скалы на юге. Тайлен, великое островное королевство, образовывал здесь еще один барьер. Пролив располагался между ними.

Наблюдатель заметил что-то в волнах прямо к северу от корабля. Покачивающийся объект, на первый взгляд похожий на огромное бревно, оказался гораздо больше и шире. Шаллан встала и прищурилась, пока он приближался. Это была куполообразная коричнево-зеленая раковина размером с три шлюпки, связанные вместе. Когда они проплывали мимо, раковина подплыла к кораблю и каким-то образом начала двигаться параллельным курсом, выдаваясь из воды примерно на шесть-восемь футов[2].

Сантид! Шаллан перегнулась через борт, заглядывая вниз. Моряки возбужденно переговаривались. Некоторые присоединились к ней и высовывались, чтобы рассмотреть существо. Сантиды встречались настолько редко, что многие из ее книг утверждали, будто они вымерли, а все современные сведения о них недостоверны.

— Вы приносите удачу, юная барышня! — со смехом воскликнул Йалб, проходя мимо с веревкой. — Мы не видели сантида много лет.

— Вы и сейчас не видите, — ответила Шаллан. — Только верхушку его раковины.

К ее разочарованию, море скрывало все, кроме уходящих в глубину теней, которые могли оказаться длинными конечностями, спускающимися вниз. Истории гласили, что животные, бывало, сопровождали судно несколько дней, ожидая в море, когда корабль заходил в порт, и плывя следом, когда корабль его покидал.

— Кроме раковины ничего не увидеть, — сказал Йалб. — Страсти, это хороший знак!

Шаллан схватилась за свою сумку. Она сохранила воспоминание об этом существе рядом с кораблем, закрыв глаза и зафиксировав образ в уме, чтобы нарисовать его как можно более точно.

«Хотя что рисовать? — подумала девушка. — Выступающий из воды горб?»

В ее голове начала формироваться идея. Она произнесла слова вслух прежде, чем как следует подумала.

— Принеси мне вон ту веревку, — сказала Шаллан, повернувшись к Йалбу.

— Ваша светлость? — вопросительно проговорил он, остановившись на месте.

— Завяжи на одном конце петлю, — продолжила она, бросив сумку на сидение. — Мне нужно взглянуть на сантида. Я никогда раньше не опускала голову под воду в океане. Из-за соли трудно видеть?

— Под воду? — пропищал Йалб.

— Ты не завязываешь веревку.

— Потому что я не штормовой дурак! Капитан с меня голову снимет, если...

— Позови друга, — сказала Шаллан, не слушая его, и взялась за веревку, пытаясь завязать один из ее концов в маленькую петлю. — Вы спустите меня вниз, а я взгляну на то, что находится под раковиной. Ты понимаешь, что никто никогда не мог нарисовать живого сантида? Все выброшенные на берег были сильно разложившимися. И из-за того, что моряки считают плохой приметой охотиться на них...

— Еще какой! — ответил Йалб, его голос стал еще более высоким. — Никто не посмеет его убить.

Шаллан закончила петлю и поспешила к борту корабля. Ее рыжие волосы взвились вокруг лица, когда она перегнулась через бортик. Сантид по-прежнему плыл за кораблем. Как он успевал за ними? Плавников видно не было.

Она оглянулась на Йалба, который держал веревку и ухмылялся.

— А, ваша светлость. Это расплата за то, что я болтал о вашей заднице с Безнком? Я просто пошутил, но вы заставили меня поволноваться! Я... — Он замолк, встретившись с ней глазами. — Шторма. Вы серьезно.

— У меня больше не будет такой возможности. Наладан охотилась за подобными существами всю жизнь, но так и не смогла как следует рассмотреть ни одного сантида.

— Это безумие!

— Нет, это наука! Не знаю, насколько хорошо будет видно под водой, но я должна попробовать.

Йалб вздохнул.

— У нас есть маски. Они сделаны из черепашьего панциря, в выдолбленных спереди отверстиях стекло, а по краям полости, чтобы не заливалась вода. В такой маске вы сможете опустить голову под воду и все рассмотреть. Мы их используем, чтобы проверять корпус судна в доке.

— Чудесно!

— Конечно же, мне нужно сходить к капитану за разрешением взять одну из них...

Шаллан сложила руки на груди.

— Какой же ты коварный. Что ж, отправляйся.

В любом случае маловероятно, что ей удастся все провернуть без ведома капитана.

Йалб ухмыльнулся.

— Что произошло с вами в Харбранте? Во время первого путешествия с нами вы были так напуганы, выглядели, как будто готовы упасть в обморок при одной мысли, что придется уплыть из родного дома!

Шаллан замялась и обнаружила, что краснеет.

— Это безрассудно, да?

— Свеситься с движущегося корабля и засунуть голову под воду? — спросил Йалб. — Ну да. Немного.

— Как ты думаешь... можем мы остановить корабль?

Йалб засмеялся, но убежал поговорить с капитаном, оценив ее вопрос как знак того, что она все еще намерена осуществить свой план. Так и было.

«Что со мной случилось?» — удивилась Шаллан.

Ответ был прост. Она все потеряла. Совершила кражу у Джасны Холин, одной из самых могущественных женщин в мире, и это не только отняло у нее шанс учиться, но и обрекло ее братьев и ее дом. Шаллан проиграла, целиком и полностью.

И она справилась с этим.

Случившееся не прошло даром. Доверие Джасны к ней оказалось подорвано, а сама Шаллан чувствовала, что практически бросила свою семью. Однако что-то в тех событиях, когда она украла преобразователь Джасны, все равно оказавшийся подделкой, и после, когда ее чуть не убил мужчина, который, как казалось, испытывал к ней нежные чувства...

Что ж, теперь Шаллан лучше понимала, насколько плохи могут быть дела. Как будто... раньше она боялась темноты, а теперь вступила в нее. И пережила кошмары, поджидавшие ее там. Какими бы ужасными они ни были, теперь Шаллан знала, с чем имеет дело.

«Ты всегда знала, — прошептал голос глубоко внутри. — Ты выросла с кошмарами, Шаллан. Просто не позволяешь себе вспоминать о них».

— Что происходит? — спросил Тозбек, приблизившись вместе со своей женой, Эшлв.

Миниатюрная женщина не имела привычки много болтать; она была одета в блузку и ярко-желтую юбку, головной платок полностью покрывал ее волосы, за исключением двух белых бровей, которые она завивала и оставляла ниспадать по обеим сторонам лица.

— Юная барышня, — продолжил Тозбек, — вы хотите поплавать? Не могли бы вы подождать, пока мы не зайдем в порт? Я знаю несколько хороших мест, где вода не слишком холодная.

— Я не собираюсь плавать, — ответила Шаллан, покраснев еще больше.

Что она наденет для плавания, когда вокруг столько мужчин? Неужели кто-то на самом деле занимался подобными вещами? Она махнула рукой в сторону существа.

— Мне нужно поближе взглянуть на нашего спутника.

— Юная барышня, вы же понимаете, что я не могу разрешить что-либо, настолько опасное. Даже если мы остановим корабль, что, если чудовище причинит вам вред?

— Считается, что они безобидны.

— Они настолько редкие, можем ли мы быть полностью уверены? Кроме того, в море есть и другие животные, которые могут вам повредить. Багровники точно охотятся в этих водах, и возможно, мы в достаточно мелком месте, чтобы опасаться хорнаков. — Тозбек потряс головой. — Простите, но я просто не могу разрешить такое.

Шаллан прикусила губу и обнаружила, что сердце предательски забилось. Ей хотелось быть более настойчивой, но твердость в глазах капитана заставила ее отступить.

— Хорошо.

Тозбек расплылся в широкой улыбке.

— Я возьму вас с собой посмотреть на ракушки в порту Амидлатна, когда мы остановимся там, юная барышня. У них отличная коллекция!

Шаллан не знала, где это, но, судя по куче слепленных вместе согласных, решила, что на тайленском берегу. Там же располагалось большинство городов так далеко к югу. В Тайлене почти так же холодно, как в Замерзших землях, но людям, похоже, нравилось жить там.

Конечно же, с головой у тайленцев немного не в порядке. Как еще описать таких людей, как Йалб и остальные, не носивших рубашек, несмотря на холодную погоду?

«Но это не они намеревались окунуться в океан», — напомнила себе Шаллан.

Она снова посмотрела за борт судна, на волны, разбивающиеся о раковину мирного сантида. Кем он был? Монстром с огромной раковиной, как ужасающие скальные демоны Разрушенных равнин? Или больше походил на рыбу, или, вероятнее, на черепаху? Сантиды так редки, а случаи, когда ученые видели их вживую, так нерегулярны, что все теории противоречили друг другу.

Шаллан вздохнула, открыла сумку и занялась раскладыванием листков, большинство из которых представляли собой повседневные наброски моряков в разных позах, работающих над управлением массивных, натянутых против ветра парусов. Отец никогда не позволил бы ей провести день, сидя и наблюдая за группой темноглазых без рубашек. Как же сильно изменилась ее жизнь за такое короткое время.

Шаллан работала над наброском раковины сантида, когда на палубу поднялась Джасна.

Как и Шаллан, Джасна носила хаву — воринское платье особого кроя. Подол платья доходил до ступней, а горловина — почти до подбородка. Некоторые тайленцы, когда думали, что она не слышит, называли такую одежду чопорной. Шаллан не могла согласиться: хава была не чопорной, а элегантной. На самом деле шелк туго обхватывал тело, особенно в районе бюста, и вид, с которым моряки таращились на Джасну, говорил о том, что одеяние им по нраву.

 Джасна обладала привлекательностью. Пышная фигура, загорелая кожа. Безукоризненные брови, накрашенные темно-алым губы, волосы, заплетенные в толстую косу. Несмотря на то, что Джасна была вдвое старше Шаллан, ее зрелая красота восхищала, даже вызывала зависть. Как женщина могла оставаться настолько идеальной?

 Принцесса игнорировала взгляды моряков. Не то чтобы она не замечала мужчин. Джасна замечала все и всех. Казалось, что ее просто никоим образом не волновало, как мужчины ее воспринимали.

«Нет, это неправда, — подумала Шаллан, пока Джасна шла к ней. — Она бы не тратила время на прическу или макияж, если бы не придавала значения тому, как ее воспринимают».

В этом Джасна оставалась загадкой. С одной стороны, она казалась ученым, интересующимся только своим исследованием. С другой стороны, она воспитала в себе уравновешенность и достоинство королевской дочери и время от времени пользовалась ими как дубинкой.

— Вот ты где, — сказала Джасна, подходя к Шаллан.

Капли воды из-за борта корабля улучили этот момент, чтобы обрызгать принцессу. Она нахмурилась, проследив взглядом, как они скатываются по шелковому платью, снова посмотрела на Шаллан и подняла бровь.

— Возможно, ты не заметила, но на корабле имеются две очень хорошие каюты, которые я сняла для нас за немалые деньги.

— Да, но они внутри.

— Как обычно и полагается комнатам.

— Большую часть своей жизни я провела взаперти.

— И так же ты проведешь еще больше времени, если хочешь стать ученым.

Шаллан прикусила губу в ожидании приказа сойти вниз. Странно, но его не последовало. Джасна сделала Тозбеку знак подойти, и он поспешил приблизиться, все время кланяясь и держа шляпу в руке.

— Да, ваша светлость? — спросил капитан.

— Я бы хотела второе такое... сидение, — сказала Джасна, рассматривая ящик Шаллан.

Тозбек быстро отправил одного из своих людей привязать второй ящик в том же месте. Ожидая, пока приготовят сидение, Джасна махнула Шаллан, чтобы та передала ей свои наброски. Принцесса изучила рисунок сантида, потом посмотрела за борт.

— Неудивительно, что моряки подняли такой переполох.

— Это к удаче, ваша светлость! — сказал один из них. — Хороший знак для вашего путешествия, как думаете?

— Я приму любую дарованную мне удачу, Нанхел Элторв, — ответила Джасна. — Благодарю за сидение.

Моряк неловко поклонился, прежде чем уйти.

— Вы думаете, что они суеверные глупцы, — тихо сказала Шаллан, наблюдая, как уходит моряк.

— Исходя из моих наблюдений, — ответила Джасна, — эти моряки являются людьми, которые нашли цель в жизни и теперь принимают ее простые удовольствия.

Джасна посмотрела на следующий рисунок.

— Многие получают от жизни гораздо меньше. У капитана Тозбека хорошая команда. Ты поступила мудро, обратив на него мое внимание.

Шаллан улыбнулась.

— Вы не ответили на вопрос.

— Ты не задала вопрос, — сказала Джасна. — Эти наброски, как всегда, искусны, Шаллан, но не полагалось ли тебе заниматься чтением?

— Я... не могла сосредоточиться.

— И поэтому ты поднялась на палубу, — произнесла принцесса, — чтобы делать наброски молодых мужчин, работающих без рубашек. Ты ожидала, что это поможет тебе сконцентрироваться?

Шаллан покраснела, а Джасна остановилась на одном из листков бумаги в стопке. Шаллан терпеливо сидела — к этому ее хорошо приучил отец — до тех пор, пока Джасна не развернула его к ней. Рисунок Шейдсмара, конечно же.

— Ты уважительно отнеслась к моему приказу не соваться опять в это место? — спросила Джасна.

— Да, ваша светлость. Этот рисунок я сделала по памяти моей первой... ошибки.

 Джасна опустила листок. Шаллан показалось, что она увидела намек на какую-то эмоцию в выражении лица принцессы. Возможно, Джасна спрашивала себя, может ли она доверять слову Шаллан?

— Полагаю, именно это тебя беспокоит? — спросила Джасна.

— Да, ваша светлость.

— Думаю, в таком случае мне следует все тебе объяснить.

— Правда? Вы это сделаете?

— Тебе не обязательно так уж удивляться.

— Эта информация кажется значительной, — пояснила Шаллан. — То, как вы запретили мне... Я решила, что знание об этом месте является тайным или, по крайней мере, что его не следует доверять кому-то моего возраста.

 Джасна фыркнула.

— Я поняла, что отказ раскрывать тайны молодым людям заставляет их только настойчивее стремиться к неприятностям. Самое малое. Твои эксперименты доказывают, что ты уже столкнулась со всем этим лицом к лицу, так же, как и я однажды, чтобы ты знала. Мне знакомо, из собственного неприятного опыта, насколько опасен может быть Шейдсмар. Оставив тебя в неведении, я буду винить себя, если тебя там убьют.

— Значит, вы рассказали бы о нем раньше во время нашего путешествия, если бы я попросила?

— Скорее всего, нет, — признала Джасна. — Хотелось посмотреть, насколько ты согласна подчиняться мне. В этот раз.

Шаллан сникла и подавила желание напомнить о том, что раньше, когда она была прилежной и покорной ученицей, Джасна не раскрывала и близко столько тайн, сколько теперь.

— Так что же оно такое? То... место.

— На самом деле это не какое-то определенное место, — проговорила Джасна. — Не в том смысле, в котором мы обычно думаем о месте. Шейдсмар здесь, везде вокруг нас, прямо сейчас. Все вещи существуют там в какой-либо форме так же, как они существуют здесь.

Шаллан вздохнула.

— Я не...

 Джасна подняла палец, чтобы заставить ее замолчать.

— Все вещи состоят из трех частей: души, тела и разума. То место, которое ты увидела, Шейдсмар — то, что мы называем когнитивной реальностью, — место разума. Все, что ты видишь вокруг, относится к физическому миру. Ты можешь дотронуться до него, увидеть его, услышать его. Таким образом твое физическое тело воспринимает мир. В свою очередь, Шейдсмар — это способ, который использует твоя когнитивная часть — твоя бессознательная часть — для познания мира. С помощью скрытых чувств, относящихся к той реальности, ты делаешь интуитивные шаги в логике и формируешь надежду. Скорее всего, с помощью этих дополнительных чувств ты, Шаллан, творишь искусство.

Вода плеснула в нос корабля, пересекшего гребень волны. Шаллан вытерла каплю соленой воды со щеки, пытаясь со всех сторон обдумать сказанное Джасной.

— Для меня это практически не имеет никакого смысла, ваша светлость.

— Надеюсь, что так, — сказала Джасна. — Я провела шесть лет, исследуя Шейдсмар, и до сих пор с трудом понимаю, что он из себя представляет. Мне придется сопровождать тебя несколько раз, прежде чем ты сможешь понять, хотя бы немного, настоящее значение этого места.

 Джасна скривилась от подобной мысли. Шаллан всегда удивлялась, когда замечала ее явные эмоции. Эмоции были чем-то, вызывающим ощущение близости, чем-то человеческим. У Шаллан мысленный образ Джасны Холин больше походил на почти божественный. Если подумать, странный способ относиться к убежденной атеистке.

— Послушай меня, — сказала Джасна. — Мои собственные слова выдают мое невежество. Я сказала тебе, что Шейдсмар не является каким-то определенным местом, и в следующую секунду я называю его таковым. Я говорю о его посещении, хотя он всегда вокруг нас. В нашем языке просто нет подходящих терминов, чтобы его обсуждать. Давай я попробую объяснить по-другому.

 Джасна встала, и Шаллан поспешила за ней. Они прошли вдоль борта корабля, ощущая, как палуба раскачивается под ногами. Моряки уступали Джасне дорогу, торопливо кланяясь. Они смотрели на нее с таким же почтением, как смотрели бы на короля. Как она это делала? Как контролировала окружающих, не делая, как казалось, совсем ничего?

— Загляни в океан, — сказала Джасна, когда они дошли до носа. — Что ты видишь?

Шаллан остановилась у бортика и уставилась на синие, пенящиеся волны. Здесь, на носу, она видела высоту волн. Бескрайний простор, раскинувшийся не только вширь, но и вглубь.

— Я вижу бесконечность, — сказала Шаллан.

— Слова художника, — проговорила Джасна. — Корабль плывет по неизведанным глубинам. Под этими волнами находится шумный, яростный, невидимый мир.

 Джасна наклонилась вперед, схватившись за бортик одной открытой рукой и второй, покрытой безопасным рукавом. Она посмотрела вдаль. Не в глубины и не на землю, виднеющуюся в отдалении и с северной, и с южной сторон, а на восток. Туда, откуда приходили шторма.

— Существует целый мир, Шаллан, — продолжила принцесса, — которого наш разум касается только поверхностно. Мир глубоких, абсолютных мыслей. Мир, созданный глубокими, абсолютными мыслями. Видя Шейдсмар, ты погружаешься в его глубины. В каком-то смысле это чужое для нас место, но в то же время мы формируем его. С некоторой помощью.

— Что мы делаем?

— Что представляют собой спрены? — спросила Джасна.

Вопрос застал Шаллан врасплох, но теперь она уже привыкла к требующим размышлений вопросам Джасны. Она поразмыслила некоторое время и сформулировала ответ:

— Никто не знает, что представляют из себя спрены, хотя у многих философов есть разные мнения на...

— Нет, — перебила Джасна. — Что они такое?

— Я...

Шаллан подняла взгляд на пару спренов ветра, крутящихся в воздухе. Они выглядели как крошечные ленты света, мягко сияющие, танцующие один вокруг другого.

— Они — воплощенные идеи.

 Джасна обернулась к ней.

— Что? — спросила Шаллан, подпрыгнув. — Я не права?

— Нет, — ответила Джасна. — Ты права.

Принцесса сощурилась.

— Вот лучшее, что я смогла придумать: спрены — это элементы когнитивной реальности, ускользнувшие в физический мир. Они являются общими идеями, которые получили частицу разумности, возможно, из-за человеческого вмешательства. Представь часто сердящегося человека. Представь, что его друзья и семья могли бы относиться к его гневу как к зверю, как к вещи, которая властвует над ним, как к чему-то внешнему. Люди обычно персонифицируют объекты и явления. Мы говорим о ветре, как будто он имеет свою собственную волю. Спрены — это такие идеи, идеи коллективного человеческого опыта, каким-то образом ожившие. Шейдсмар — место, где это происходит в первый раз, и это место принадлежит им. Хотя мы его создали, они придали ему форму. Они живут там; правят в своих собственных городах.

— Городах?

— Да, — ответила Джасна, снова обращая взгляд на океан. Она казалась обеспокоенной. — Спренов огромное количество. Некоторые так же разумны, как люди, и создают города. Другие похожи на рыб и просто плывут по течению.

Шаллан кивнула. Несмотря на то, что, по правде говоря, ей тяжело было понять все сказанное, не хотелось, чтобы Джасна останавливалась. Шаллан нуждалась в этом знании, жаждала его всей душой.

— Это имеет отношение к вашим открытиям? Насчет паршменов и Несущих Пустоту?

— Я пока что не смогла определиться. Спрены не всегда общительны. Иногда они не обладают знанием. Иногда они мне не доверяют из-за нашего древнего предательства.

Шаллан нахмурилась и посмотрела на наставницу.

— Предательства?

— Они рассказали мне о случившемся, — ответила Джасна, — но не уточнили деталей. Мы нарушили клятву, и это их очень сильно оскорбило. Думаю, некоторые спрены умерли, хотя мне непонятно, как может погибнуть концепция.

Джасна повернулась к Шаллан с торжественным выражением лица.

— Я понимаю, что ты ошеломлена. Тебе придется это изучить, все целиком, если собираешься помогать мне. Ты все еще хочешь?

— У меня есть выбор?

В уголках губ Джасны показалась улыбка.

— Сомневаюсь. Ты преобразуешь самостоятельно, без помощи фабриала. Ты такая же, как я.

Шаллан стала смотреть на волны. Такая же, как Джасна. Что это значило? Почему...

Она замерла, моргая. На мгновение ей показалось, что она увидела тот же узор, что и прежде, тот самый, заставивший ее листок покрыться выпуклостями. На этот раз он виднелся в воде, нанесенный на поверхность волны, как бы немыслимо это ни звучало.

— Ваша светлость... — проговорила Шаллан, схватив Джасну за руку. — Мне показалось, я увидела кое-что в воде, только что. Узор из острых линий, похожий на лабиринт.

— Покажи мне где.

— Он был на одной из волн, мы уже проплыли мимо. Но думаю, что видела его и раньше, на одном из моих листков. Значит ли это что-нибудь?

— Скорее всего, да. Должна признать, Шаллан, что нахожу совпадение нашей встречи потрясающим. Подозрительно потрясающим.

— Ваша светлость?

— Они в этом замешаны, — сказала Джасна. — Они привели тебя ко мне. И, похоже, все еще за тобой наблюдают. Так что, Шаллан, теперь у тебя нет выбора. Возвращаются старые времена, и я не вижу в этом знака надежды. Спрены поступили подобным образом ради самосохранения. Они чувствуют грядущую опасность, поэтому возвращаются к нам. Теперь наше внимание должно переключиться на Разрушенные равнины и древние остатки Уритиру. Пройдет много, много времени, прежде чем ты вернешься домой.

Шаллан безмолвно кивнула.

— Это тебя беспокоит, — сказала Джасна.

— Да, ваша светлость. Моя семья...

Шаллан чувствовала себя предательницей по отношению к братьям, которые зависели от нее. Она написала им и объяснила, не вдаваясь в детали, что ей пришлось вернуть украденный преобразователь и теперь она была обязана помогать Джасне в ее работе.

Ответ Балата оказался, в некоторой степени, позитивным. Он радовался, что по крайней мере один из них избежал надвигающейся на их дом судьбы. Балат полагал, что оставшиеся — три ее брата и его невеста — обречены.

Возможно, они правы. Не только отцовские долги сокрушат их. Было еще то дело, связанное со сломанным преобразователем отца. Одолжившие его люди хотели получить устройство обратно.

К сожалению, Шаллан не сомневалась, что поиски Джасны крайне важны. Несущие Пустоту скоро вернутся. На самом деле они не были какой-то отдаленной угрозой из сказок, а жили среди людей веками. Послушные, тихие паршмены — идеальные слуги и рабы — на самом деле являлись разрушителями.

Остановить катастрофу возвращения Несущих Пустоту было намного более важным обязательством, чем даже защитить братьев. До сих пор больно это признавать.

 Джасна изучала ее.

— Относительно твоей семьи, Шаллан. Я приняла кое-какие меры.

— Меры? — переспросила девушка, беря высокую женщину за руку. — Вы помогли моим братьям?

— Некоторым образом, — ответила Джасна. — Подозреваю, что богатство не решит проблему по-настоящему, хотя я и отправила небольшой подарок. Исходя из рассказанного тобой, проблемы твоей семьи зависят от двух вещей. Во-первых, Кровьпризраки хотят вернуть свой преобразователь — он сломан. Во-вторых, ваш дом не имеет союзников и по уши в долгах.

 Джасна протянула Шаллан листок бумаги.

— Это, — продолжила она, — из разговора с моей матерью, состоявшегося сегодня утром через самоперо.

Шаллан пробежалась глазами по тексту, замечая объяснение Джасны насчет сломанного преобразователя и ее просьбу о помощи.

«Подобное происходит гораздо чаще, чем ты могла бы представить, — отвечала Навани. — Поломка, скорее всего, связана с перекосом отверстий для драгоценных камней. Привези мне устройство, и мы посмотрим, что можно сделать».

— Моя мать, — сказала Джасна, — прославленный изготовитель фабриалов. Подозреваю, она сумеет заставить твой преобразователь заработать снова. Мы сможем послать его твоим братьям, а они вернут его владельцам.

— Вы позволите мне сделать это? — спросила Шаллан.

Во время плавания она осторожно выискивала дополнительную информацию о секте, надеясь понять отца и его мотивы. Джасна заявляла, что очень мало знала о Кровьпризраках, кроме того факта, что они хотели получить ее исследование и ради него были готовы пойти на убийство.

— Я не особенно хочу, чтобы они получили доступ к такому ценному устройству, — ответила Джасна. — Но сейчас у меня нет времени защищать твою семью напрямую. Это приемлемое решение проблемы, если твои братья смогут продержаться еще немного. Скажи им правду, если потребуется — что ты, зная, что я являюсь ученым, пришла ко мне и попросила починить преобразователь. На какое-то время это их удовлетворит.

— Спасибо, ваша светлость.

Шторма. Если бы она обратилась к Джасне с самого начала, как только стала ее ученицей, насколько все было бы проще? Шаллан взглянула на листок, заметив, что разговор продолжался.

«Что касается другого дела, — писала Навани, — мне пришлось по душе твое предложение. Думаю, я смогу убедить мальчика хотя бы подумать над ним, так как его последнее увлечение закончилось достаточно неожиданно — что для него обычное дело — ранее на этой неделе».

— Что за второе дело? — спросила Шаллан, подняв взгляд от бумаги.

— Если мы всего лишь удовлетворим Кровьпризраков, то не решим проблем твоего дома, — проговорила Джасна. — Ваши долги слишком велики, особенно учитывая действия светлорда Давара, заставившие многих от вас отвернуться. Вместо этого я организовала для твоего дома сильный союз.

— Союз? Каким образом?

 Джасна глубоко вдохнула. Похоже, ей не хотелось объяснять.

— Я предприняла начальные шаги, чтобы обручить тебя с одним из моих кузенов, сыном моего дяди Далинара Холина. Его имя Адолин. Он привлекателен и хорошо воспитан.

— Обручить? — спросила Шаллан. — Вы обещали ему мою руку?

— Я начала процесс, — уточнила Джасна с нехарактерной тревогой. — Хотя временами ему недостает благоразумия, у Адолина доброе сердце, так же, как и у его отца, который, возможно, является лучшим человеком, которого я когда-либо знала. Адолин считается самым достойным женихом в Алеткаре, и моя мать давно хотела его женить.

— Обручить, — повторила Шаллан.

— Да. Это тебя огорчает?

— Это чудесно! — воскликнула девушка, сжав руку Джасны еще сильнее. — Так просто. Если я замужем за кем-то, настолько могущественным... Шторма! Никто в Джа Кеведе не посмеет нас тронуть. Решатся многие наши проблемы. Ваша светлость Джасна, вы гений!

 Джасна заметно расслабилась.

— Да, что ж, решение действительно показалось приемлемым. Тем не менее я гадала, не оскорбишься ли ты.

— Почему, во имя ветров, я могла оскорбиться?

— Из-за ограничения свободы, которое подразумевает брак, — ответила Джасна. — Или потому, что предложение было сделано без твоего ведома. Мне требовалось понять, существует ли вообще такая возможность. Дело зашло дальше, чем я предполагала, когда моя мать подхватила идею. У Навани... есть тенденция поражать.

Шаллан с трудом представила, что кто-то может поразить Джасну.

— Отец Штормов! Вы волновались, что это меня оскорбит? Ваша светлость, я провела всю жизнь взаперти в отцовском особняке и выросла с мыслью, что отец выберет мне мужа.

— Но теперь ты свободна от него.

— Да, и я была так мудра в своем выборе отношений, — ответила Шаллан. — Первый же мужчина, которого я выбрала, оказался не только ардентом, но и наемным убийцей.

— Это совсем не тревожит тебя? — спросила Джасна. — Мысль быть связанной обязательствами с другим человеком, особенно с мужчиной?

— Меня же не в рабство отдают, — со смехом ответила Шаллан.

— Нет. Полагаю, что нет. — Джасна встряхнулась, ее уравновешенность вернулась. — Что ж, я передам Навани, что ты согласна с помолвкой и что нам следует устроить причинную помолвку на месте через день.

Причинная помолвка — условная помолвка в терминах воринской религии. Шаллан окажется во всех отношениях обручена, но помолвка не будет иметь законной силы до тех пор, пока ее официально не подпишут и не подтвердят арденты.

— Отец мальчика говорил мне, что никогда не станет принуждать Адолина к чему бы то ни было, — объяснила Джасна. — Хотя он и одинок с недавних пор, умудрившись оскорбить очередную молодую леди. Независимо от этого, Далинар предпочел, чтобы вы встретились перед тем, как укреплять отношения. В политическом климате на Разрушенных равнинах произошли... изменения. Армия моего дяди понесла большие потери. Еще одна причина поспешить туда.

— Адолин Холин, — сказала Шаллан, слушая вполуха. — Дуэлянт. Фантастический дуэлянт. И даже Носитель Осколков.

— А, так ты уделяла внимание чтению о моем отце и моей семье.

— Верно, но я знала о вашей семье задолго до этого. Алети являются центром общества! Даже девушки из сельских домов знают имена принцев алети.

И Шаллан солгала бы, отрицая девичьи мечты встретить одного из них.

— Но, ваша светлость, вы уверены, что будет мудро заключить такой союз? Я хочу сказать, меня не назовешь самой влиятельной невестой.

— В общем, ты права. Дочь другого кронпринца могла бы больше подойти Адолину. Но, судя по всему, он сумел оскорбить каждую из достойных женщин своего уровня. Мальчик, скажем так, немного пылкий, когда дело касается отношений. Ничего такого, с чем бы ты не справилась, я уверена.

— Отец Штормов, — произнесла Шаллан, почувствовав, как слабеют ноги. — Он наследник княжества! В очереди на престол самого Алеткара!

— Третий в списке, — ответила Джасна, — после сына-младенца моего брата и Далинара, моего дяди.

— Ваша светлость, я должна спросить. Почему Адолин? Почему не младший сын? Мне... мне нечего предложить ни Адолину, ни его дому.

— Напротив, — сказала Джасна, — если ты та, кто я думаю, то сможешь предложить то, чем не обладает никто другой. Кое-что более важное, чем богатство.

— Кто же я, по-вашему? — прошептала Шаллан, встретившись взглядом со старшей женщиной и в конце концов задав вопрос, на который не осмеливалась прежде.

— Прямо сейчас ты всего лишь обещание, — ответила Джасна. — Куколка с великолепным потенциалом внутри. В прошлом, когда люди и спрены были объединены, результатом становились женщины, танцующие в небе, и мужчины, которые могли уничтожать камни прикосновением.

— Павшие Сияющие. Предатели человечества.

Шаллан не могла переварить все это. Помолвка, Шейдсмар и спрены, а теперь еще ее загадочная судьба. Одно дело знать, но разговоры о чем-то подобном...

Девушка соскользнула вниз, опершись спиной о фальшборт, не обращая внимания на то, что платье промокло, когда она опустилась на палубу. Джасна позволила ей успокоиться и, что удивительно, сама заняла место рядом. Она сделала это с куда большим достоинством, подоткнув платье под ноги и сев боком. Обе женщины привлекли внимание моряков.

— Они разжуют меня на кусочки, — сказала Шаллан. — Двор алети. Самый безжалостный в мире.

 Джасна фыркнула.

— Это больше пустой шум бури, чем настоящий шторм, Шаллан. Я подготовлю тебя.

— Я никогда не стану похожей на вас, ваша светлость. У вас есть власть, авторитет, богатство. Только посмотрите, как ведут себя с вами моряки.

— И я как-то особенно пользуюсь этими властью, авторитетом или богатством прямо сейчас?

— Вы заплатили за путешествие.

— Разве ты не оплачивала несколько поездок на этом же корабле? — спросила Джасна. — Они обращались с тобой не так, как со мной?

— Нет. О, я им нравлюсь. Но у меня нет вашего веса, Джасна.

— Я предположу, что ты не подразумеваешь обхват моей талии, — сказала Джасна с намеком на улыбку. — Твои доводы понятны, Шаллан. Но они в корне неверны.

Шаллан повернулась к принцессе. Джасна сидела на палубе корабля, как будто это был трон, с прямой спиной, приподнятой головой, повелительно. Шаллан расположилась с подтянутыми к груди ногами, ее руки охватывали их под коленями. Две женщины даже сидели по-разному. Она ни капли не походила на Джасну.

— Есть секрет, который ты должна понять, дитя, — сказала Джасна. — Секрет более важный, чем те, что относятся к Шейдсмару и спренам. Власть — это иллюзия восприятия.

Шаллан нахмурилась.

— Пойми меня правильно, — продолжила женщина. — Некоторые виды власти реальны — власть командовать армиями, власть преобразовывать. Ими пользуются гораздо реже, чем тебе кажется. На уровне личности, в большинстве взаимодействий то, что мы зовем властью — авторитетом — существует только в восприятии. Ты говоришь, я обладаю богатством. Это правда, но ты также видела, что я нечасто им пользуюсь. Ты говоришь, я обладаю властью сестры короля. Верно. И в то же время люди на корабле относились бы ко мне точно так же, даже если бы я была попрошайкой, убедившей их в том, что она сестра короля. Моя власть нереальна. Это не более чем пыль, пущенная в глаза, иллюзия. Я могу создать для них иллюзию так же, как и ты.

— Вы не убедили меня, ваша светлость.

— Я знаю. Иначе у тебя бы уже все получилось. — Джасна встала и отряхнула юбку. — Скажешь мне, если снова увидишь тот узор, который появлялся на волнах?

— Да, ваша светлость, — растерянно ответила Шаллан.

— Тогда посвяти остаток дня своему искусству. Мне нужно подумать, как лучше обучать тебя знаниям о Шейдсмаре.

Старшая женщина удалилась, кивая в ответ на поклоны моряков, когда проходила мимо, и спустилась в каюту.

Шаллан поднялась, повернулась и схватилась за бортик, одной рукой держась за бушприт. Перед ней раскинулся океан. Набегающие волны, запах холодной свежести. Ритмичное потрескивание разрезавшего волны корабля.

Слова Джасны сталкивались в голове, как небоугри, боровшиеся за одну крысу. Спрены с городами? Шейдсмар, королевство, которое находилось вокруг, но невидимое? Неожиданное обручение с самым завидным холостяком в мире?

Шаллан покинула нос корабля и прошла вдоль борта, касаясь свободной рукой ограждения. Какой ее видели моряки? Они улыбались, махали рукой. Она им нравилась. Йалб, лениво свесившийся со снастей неподалеку, позвал ее и сказал, что в следующем порту будет статуя, которую ей обязательно нужно посмотреть.

— Там одна гигантская ступня, юная барышня. Просто ступня! Неоконченная штормовая статуя...

Шаллан улыбнулась ему и продолжила путь. Хотела ли она, чтобы они смотрели на нее так, как смотрели на Джасну? Всегда испуганно, всегда волнуясь, что возможно сделали что-то не так? В этом заключалась власть?

«Когда я впервые плыла из Веденара, — подумала девушка, добравшись до того места, где был привязан ящик, — капитан продолжал убеждать меня вернуться домой. Он считал мою миссию дурацкой затеей».

Тозбек всегда вел себя так, будто оказывал ей услугу, перевозя вслед за Джасной. Неужели, наняв их, Шаллан должна все время чувствовать себя обузой для него и команды? Да, он предложил скидку, так как в прошлом вел дела с отцом, но она все еще предоставляла ему работу.

Подобное отношение, возможно, являлось отличительной чертой тайленских купцов. Если капитан мог заставить почувствовать кого-то обязанным ему, то такой человек заплатил бы больше. Шаллан нравился Тозбек, но ей хотелось, чтобы их отношения складывались по-другому. Джасна никогда бы не потерпела подобного.

Сантид все еще плыл поблизости. Он походил на крошечный подвижный остров, на спине которого наросли морские водоросли, а из раковины выступали маленькие кристаллы.

Шаллан развернулась и направилась на корму, где капитан Тозбек разговаривал с одним из своих людей, указывая на карту, покрытую глифами. Он кивнул ей, когда она приблизилась.

— Просто предупреждение, юная барышня, — сказал он. — Порты скоро станут менее удобными. Мы покидаем Долгобровый пролив, огибая восточную часть континента, и направляемся в Новый Натанан. Отсюда и до Прибрежных Крипт нет ничего интересного, да и там не на что смотреть. Я бы не послал даже собственного брата по берегу без охраны, а он убил семнадцать человек голыми руками, вот так-то.

— Я понимаю, капитан, — ответила Шаллан. — И благодарю вас. Я пересмотрела свое предыдущее решение. Мне нужно, чтобы вы остановили корабль и позволили мне изучить существо, плывущее около нас.

Тозбек вздохнул и прошелся пальцами по жесткой, колосистой брови — так, как обычные мужчины поступали со своими усами.

— Ваша светлость, это нецелесообразно. Отец Штормов! Если я уроню вас в океан...

— Стало быть, я вымокну, — проговорила Шаллан. — В подобном состоянии я оказывалась пару раз в жизни.

— Нет, я просто не могу разрешить такое. Как я сказал, мы сводим вас посмотреть на ракушки в...

— Не можете разрешить? — перебила Шаллан.

Девушка окинула капитана взглядом, выражающим, как она надеялась, недоумение, рассчитывая, что он не заметит, как сильно сжались руки по ее бокам. Шторма, она ненавидела конфликты.

— Я не знала, что попросила вас о чем-то, что в вашей власти разрешить или не разрешить, капитан. Остановите корабль. Спустите меня вниз. Это приказ.

Шаллан старалась говорить так же убедительно, как это сделала бы Джасна. Казалось, что проще противостоять сверхшторму, чем не согласиться с принцессой.

Тозбек открыл было рот, но не издал ни звука, как будто тело пыталось продолжить возражения, но разум запаздывал.

— Это мой корабль... — в итоге выговорил он.

— С вашим кораблем ничего не случится, — сказала Шаллан. — Давайте все сделаем быстро, капитан. У меня нет желания чрезмерно задерживать наше прибытие в порт сегодня вечером.

Она оставила его, зашагав назад к своему ящику. Сердце колотилось, руки дрожали. Шаллан присела, отчасти чтобы успокоиться.

Тозбек начал отдавать приказы сильно раздраженным голосом. Паруса приспустили, корабль замедлил ход. Шаллан выдохнула, чувствуя себя дурой.

И все же то, о чем говорила Джасна, сработало. Новое поведение Шаллан как-то повлияло на Тозбека. Иллюзия? Как сами спрены, может быть? Частицы человеческих ожиданий, получившие жизнь?

Сантид замедлил движение вместе с ними. Шаллан поднялась, нервничая, в то время как моряки приблизились с веревкой. Они неохотно завязали петлю на конце веревки так, чтобы девушка могла просунуть туда ступню, и объяснили, что нужно крепко держаться за веревку, пока ее будут спускать. Моряки надежно обвязали вторую, более короткую веревку вокруг талии Шаллан, чтобы, в случае чего, вытянуть ее, мокрую и униженную, назад на палубу. По их мнению, это было неизбежно.

Шаллан сняла туфли и вскарабкалась на бортик, следуя инструкциям. Было ли так ветрено раньше? На мгновение у нее закружилась голова, пока она стояла, опираясь о самый краешек пальцами ног, одетых в чулки. Платье заколыхал налетевший бриз. Спрены ветра засновали вокруг и сформировались в лицо с облаками на заднем плане. Шторма, им лучше не пытаться ей мешать. Неужели причиной их озорных привычек стало человеческое воображение?

Шаллан нетвердо ступила в веревочную петлю, как только моряки опустили ее к ногам, затем Йалб передал маску, о которой рассказывал.

Из трюма появилась оглядывающаяся по сторонам Джасна. Она увидела Шаллан, стоящую на бортике корабля, и недоуменно выгнула бровь.

Шаллан пожала плечами и жестами показала, чтобы ее опускали.

Дюйм за дюймом приближаясь к воде, она запретила себе думать о том, что выглядит глупо. Редкое животное покачивалось на волнах. Мужчины остановили спуск в футе или двух над поверхностью воды. Шаллан надела маску, удерживаемую завязками и закрывающую лицо почти целиком, включая нос.

— Ниже, — прокричала она морякам.

Шаллан подумала, что может ощутить их нерешительность по тому, как вяло опускалась веревка. Ее ступня коснулась воды, обжигающий холод пополз вверх по ноге. Отец Штормов! Но она не приказала остановиться. Шаллан позволила опустить себя пониже, пока ноги не погрузились в ледяную воду. Юбка надулась пузырем, что очень раздражало, и девушке фактически пришлось наступить на ее край внутри петли, чтобы юбка не поднялась до талии и не осталась плавать на поверхности, пока проходило погружение.

Несколько мгновений Шаллан сражалась с тканью, радуясь, что мужчины наверху не видели, как она покраснела. Когда платье намокло, справиться с ним оказалось проще. В конце концов она смогла сесть на корточки, все еще крепко держась за веревку, и погрузиться в воду до уровня талии.

Затем Шаллан нырнула с головой под воду.

Свет проходил сквозь поверхность мерцающими, сияющими столбами. Здесь кипела жизнь — неистовая, удивительная жизнь. Крошечные рыбки сновали взад-вперед, собираясь под внутренней стороной раковины, затенявшей огромное существо. Шишковатый, словно древнее дерево, с шероховатой складчатой кожей, сантид оказался животным с длинными вислыми голубыми щупальцами, как у медузы, только гораздо толще. Они исчезали в глубине, наклонно следуя за морским гигантом.

Само существо представляло собой морщинистую серо-голубую массу под раковиной. Древние складки окружали единственный со стороны Шаллан глаз, по всей видимости, имеющий близнеца на другом боку. Сантид казался громоздким, но в то же время величественным, с сильными плавниками, как будто движимыми гребцами. Несколько странных спренов в форме стрел перемещались в воде вокруг животного.

Стаи рыб метались неподалеку. Хотя глубины выглядели пустыми, пространство вокруг сантида кишело жизнью, так же, как и пространство под кораблем. Крошечные рыбки собирались под днищем судна. Они плавали между сантидом и кораблем, иногда поодиночке, иногда косяками. Неужели в этом заключалась причина, по которой сантид следовал за кораблем? Дело в рыбе?

Шаллан взглянула на сантида, и его глаз размером с человеческую голову повернулся к ней, фокусируясь, наблюдая. В этот момент она не ощущала холод, не чувствовала себя смущенной. Шаллан смотрела на мир, который, насколько ей было известно, не посещал ни один ученый.

Она моргнула, сохранив воспоминание о животном, запоминая его для дальнейших набросков.


ГЛАВА 2. Четвертый мост

Нашим первым ключом были паршенди. Уже за несколько недель до того, как бросить свои поиски гемсердец, они стали сражаться по-другому. После битв они задерживались на возвышенностях, как будто ожидая чего-то.

Из дневника Навани Холин, джесесес, 1174 г.

Дыхание.

Дыхание — это жизнь. Выдыхаемая, мало-помалу, обратно в мир. Каладин глубоко дышал с закрытыми глазами, и пока что больше ничего не слышал. Его собственная жизнь. Вдох-выдох, до раскатов грома в груди.

Дыхание. Его собственный маленький шторм.

Дождь снаружи прекратился. Мостовик все сидел в темноте. Когда умирают короли и богатые светлоглазые, их тела не сжигают, как тела обычных людей. Их преобразуют в статуи из камня или металла, застывающие навеки.

Тела темноглазых сжигали. Они становились дымом и, словно сожженная молитва, поднимались к небесам и тому, что там ожидало.

Дыхание. Дыхание светлоглазых не отличалось от дыхания темноглазых. Оно не было ни более свежим, ни более свободным. Дыхание королей и рабов смешивалось, и люди вдыхали эту смесь снова и снова.

Каладин встал и открыл глаза. Он провел сверхшторм в темноте своей маленькой комнаты в новом бараке Четвертого моста. В одиночестве. Мостовик пошел к двери, но остановился и положил пальцы на плащ, который, как он знал, висел здесь, на крючке. В такой темноте он бы не смог различить ни глубокий синий цвет плаща, ни глиф Холина в виде знака Далинара на его спине.

Казалось, любая перемена в жизни Каладина была отмечена штормом. Этот оказался мощным. Каладин распахнул дверь и вышел на свет свободным человеком.

Плащ он пока оставил.

Четвертый мост приветствовал его появление. По традиции в шторм они выходили помыться и побриться. Камень брил каждого по порядку, и очередь уже почти вся прошла. Большой рогоед тихонько напевал себе под нос, орудуя лезвием над лысеющей головой Дрехи. Воздух после дождя был влажным, и размытая яма для костра неподалеку осталась единственным напоминанием о рагу, которое они съели вчера вечером.

Во многих отношениях это место не так уж сильно отличалось от лесных складов, которые они покинули не так давно. Длинные прямоугольные бараки из камня, скорее преобразованные, чем выстроенные вручную, походили на громадные каменные доски. Однако сбоку у них имелось еще несколько комнат для сержантов, с отдельными выходами наружу. На бараках были нанесены символы взводов, располагавшихся здесь прежде; людям Каладина необходимо их закрасить.

— Моаш, — позвал Каладин. — Шрам, Тефт.

Трое мужчин подбежали к нему, разбрызгивая лужи, оставленные штормом. Они носили одежду мостовиков: простые штаны до колен и кожаные жилеты на голое тело. Шрам оставался на ногах, несмотря на рану на ступне. Он довольно заметно старался не хромать. Пока что Каладин не приказывал ему оставаться в постели. Рана не так уж плоха, а ему нужен этот человек.

— Хочу посмотреть, чем мы располагаем, — сказал Каладин, уводя их от барака.

В бараке могли разместиться пятьдесят человек и полдюжины сержантов. По обеим его сторонам располагались другие бараки. Каладину выделили целый квартал в двадцать строений, чтобы разместить свой новый батальон бывших мостовиков.

Двадцать бараков. Тот факт, что Далинар смог так легко найти для них столько места, подтверждал ужасную правду — цену предательства Садеаса. Тысячи мужчин погибли. И действительно, у некоторых бараков работали женщины-писцы, руководя паршменами, выносившими кучи одежды и других личных вещей. Имущество погибших.

Многие из этих писцов ходили с покрасневшими глазами, измотанные, старающиеся сохранять самообладание. Благодаря Садеасу появились тысячи новых вдов и, вероятно, столько же сирот. Если бы Каладину была нужна еще какая-то причина, чтобы ненавидеть этого человека, он мог отыскать ее здесь, выраженную в страданиях тех, чьи мужья доверились Садеасу на поле битвы.

Для Каладина не существовало греха большего, чем предательство союзников в битве. Кроме, может быть, предательства своих собственных людей — их убийства после того, как они рисковали жизнями ради твоей защиты. Каладин почувствовал мгновенную вспышку гнева при мысли об Амараме и о том, что совершил светлорд. Рабское клеймо словно горело на лбу.

Амарам и Садеас. Двое людей в жизни Каладина, которые рано или поздно должны заплатить за содеянное. И желательно, чтобы плата была серьезной.

Каладин продолжал шагать вместе с Тефтом, Моашем и Шрамом. Те бараки, что медленно освобождали от личных вещей, также заполнились мостовиками. Они во многом выглядели как мужчины из Четвертого моста — те же жилеты и штаны до колен. И все же, в каком-то другом смысле, они не могли выглядеть менее похожими на мостовиков из Четвертого. Лохматые, с бородами, которые не стригли месяцами. Их опустевшие глаза, казалось, моргали недостаточно часто. Сгорбленные спины. Лишенные выражения лица.

Судя по всему, каждый человек сидел сам по себе, даже когда находился в окружении своих товарищей.

— Я помню это ощущение, — тихо произнес Шрам. Невысокий жилистый мужчина обладал резкими чертами лица и поседевшими висками, несмотря на то, что ему было немного за тридцать. — Не хочу, но помню.

— И мы должны превратить вот это в армию? — спросил Моаш.

— У Каладина получилось с Четвертым мостом, так? — ответил Тефт, направив палец на Моаша. — Он сделает это снова.

— Переделать несколько десятков человек — не то же самое, что переделать несколько сотен, — ответил Моаш, отбросив пинком упавшую ветку, принесенную сверхштормом.

Моаш был высоким и плотным, со шрамом на подбородке, но без рабской отметины на лбу. Он ходил с прямой спиной и высоко поднятой головой. Если бы не его темно-карие глаза, мостовик мог бы сойти за офицера.

Каладин вел троих мужчин вдоль бараков, производя быстрый подсчет. Около тысячи человек, и хотя вечером он объявил им, что они теперь свободны и могут вернуться к прежней жизни, если пожелают, по всей видимости, лишь немногие хотели заниматься чем-то еще, кроме как просто сидеть на одном месте. Изначально существовало сорок бригад мостовиков, но в последнем штурме многих уничтожили, а в оставшихся не хватало людей.

— Сделаем из них двадцать бригад, — сказал Каладин, — где-то по пятьдесят человек в каждой.

Сверху ленточкой света слетела Сил и заплясала вокруг него. Мужчины никак не отреагировали на ее появление; должно быть, для них она оставалась невидимой.

— Мы не можем обучить каждого из этой тысячи персонально, во всяком случае, не с самого начала. Мы натренируем самых активных из них и отправим обратно — руководить и обучать свои собственные бригады.

— Согласен, — проговорил Тефт, потирая подбородок.

Самый старший среди мостовиков, он являлся одним из немногих, кто носил бороду. Большинство остальных сбрили свои бороды в знак гордости, чтобы выделить членов Четвертого моста из обычных рабов. Тефт поддерживал свою бороду в опрятности по той же причине. Она была коричневой там, где ее не коснулась седина, коротко подстриженной и имела квадратную форму, почти как у ардентов.

Моаш скорчил гримасу, посмотрев на мостовиков.

— Ты полагаешь, некоторые из них будут «самыми активными», Каладин. По мне, они все выглядят одинаково подавленными.

— Некоторые до сих пор способны на борьбу, — ответил Каладин, продолжив шагать обратно к Четвертому мосту. — Для начала те, кто присоединился к нам у костра прошлой ночью. Тефт, мне потребуется, чтобы ты выбрал остальных. Организуй и объедини бригады, потом выбери сорок человек, по двое из каждой, для первоначального обучения. Обучением будешь руководить ты. Эти сорок человек станут семенами, которые мы используем для помощи остальным.

— Думаю, что справлюсь.

— Хорошо. Я выделю несколько парней тебе в помощь.

— Несколько? — переспросил Тефт. — Мне бы пригодились чуть больше, чем несколько...

— Ты должен будешь справиться с несколькими, — ответил Каладин, остановившись на тропинке и повернувшись к западу в сторону королевского комплекса за лагерной стеной. Комплекс возвышался на скале, как бы наблюдая за остальными военными лагерями. — Большинство из нас окажется задействовано в защите Далинара Холина.

Моаш и остальные остановились рядом с Каладином. Он прищурился и окинул взглядом дворец. Тот определенно не выглядел достаточно величественным, чтобы служить пристанищем королю, — здесь, на равнинах, все было просто камнем.

— Ты собираешься доверять Далинару? — спросил Моаш.

— Он отдал за нас свой Клинок Осколков, — ответил Каладин.

— Он нам задолжал, — проворчал Шрам. — Мы спасли его штормовую жизнь.

— Возможно, это всего лишь позерство, — заметил Моаш, сложив руки на груди. — Политические игры, он и Садеас пытаются манипулировать друг другом.

Сил опустилась на плечо Каладина, приняв образ молодой девушки в ниспадающем полупрозрачном бело-голубом платье. Она крепко сжала руки, посмотрев наверх, на королевский комплекс, куда отправился строить планы Далинар Холин.

Он сказал Каладину, что собирается сделать что-то, что разозлит множество людей.

«Я заберу у них игрушки…»

— Нам нужно сохранить жизнь этому человеку, — произнес Каладин, поворачиваясь к остальным. — Не знаю, доверяю ли я ему, но он единственный на этих равнинах, кто продемонстрировал хотя бы долю сочувствия к мостовикам. Если он умрет, угадайте, сколько времени понадобится его преемнику, чтобы продать нас обратно Садеасу?

Шрам насмешливо фыркнул.

— Хотелось бы посмотреть, как они попытаются это сделать, если у нас во главе Сияющий рыцарь.

— Я не Сияющий.

— Ладно, как угодно, — ответил Шрам. — Кем бы ты ни был, им будет непросто забрать нас у тебя.

— Думаешь, я смогу сражаться сразу со всеми, Шрам? — спросил Каладин, встретившись глазами со старшим мужчиной. — С десятками Носителей Осколков? Десятками тысяч солдат? Считаешь, какой-то один человек способен на такое?

— Не какой-то один человек, — ответил Шрам упрямо. — Ты.

— Я не бог, Шрам, — сказал Каладин. — Я не смогу выдержать вес десяти армий. — Он повернулся к остальным. — Мы решили остаться здесь, на Разрушенных равнинах. Почему?

— Что толку бегать? — спросил Тефт, пожав плечами. — Даже свободных, нас все равно призовут в ту или иную армию там, в горах. Или так, или умрем с голода.

Моаш кивнул.

— Это место ничем не хуже других до тех пор, пока мы свободны.

— Далинар Холин — наша лучшая надежда на настоящую жизнь, — сказал Каладин. — Телохранители не подлежат призыву. Свободные люди, несмотря на отметины на лбу. Никто больше не даст нам этого. Если нам нужна свобода, мы должны сохранить жизнь Далинару Холину.

— А что насчет Убийцы в Белом? — тихо спросил Шрам.

Они слышали о том, что творил этот человек в мире, жестоко убивая королей и кронпринцев всех наций. Новости распространялись в виде слухов по лагерям с тех самых пор, как через самоперо начали просачиваться донесения. Император Азира мертв. Джа Кевед в хаосе. Полдесятка других государств остались без правителей.

— Он уже убил нашего короля, — ответил Каладин. — Старый Гавилар стал первой жертвой убийцы. Нам просто остается надеяться, что здесь он закончил. Как бы там ни было, мы защитим Далинара. Любой ценой.

Мостовики кивнули один за другим, хотя и сделали это с недовольством. Он не винил их. Доверие к светлоглазым мало что дало им — даже Моаш, который когда-то хорошо отзывался о Далинаре, теперь, похоже, больше не испытывал к нему приязни. Так же, как и к другим светлоглазым.

Честно говоря, Каладин и сам немного удивлялся себе и тому доверию, которое ощущал. Но, шторм побери, Сил нравился Далинар. Это многое значило.

— Сейчас мы слабы, — проговорил Каладин, понизив голос. — Но если мы подыграем в этой ситуации какое-то время, защищая Холина, нас щедро вознаградят. Я смогу тренировать вас — тренировать по-настоящему — как солдат и офицеров. Кроме того, мы сможем обучить остальных. У нас никогда не получилось бы осуществить все это, будь мы всего лишь двумя десятками бывших мостовиков. Но что, если мы превратимся в высококвалифицированную наемную силу в тысячу солдат, экипированных лучшим снаряжением в военных лагерях? Если, на худой конец, нам придется покинуть лагеря, я бы предпочел сделать это в качестве сплоченной закаленной группы, которую нельзя игнорировать. Дайте мне год с нашей тысячей, и я смогу осуществить свой замысел.

— Вот такой план мне по душе, — сказал Моаш. — Мне удастся поучиться владению мечом?

— Мы все еще остаемся темноглазыми, Моаш.

— Только не ты, — проговорил Шрам с другой стороны. — Я видел твои глаза во время...

— Стоп! — воскликнул Каладин. Он глубоко вздохнул. — Прекрати. Нечего об этом болтать.

Шрам замолчал.

— Я собираюсь сделать вас офицерами, — сказал им Каладин. — Вы трое, а также Сигзил и Камень станете лейтенантами.

— Темноглазые лейтенанты? — спросил Шрам. Это звание обычно использовалось как эквивалент сержантов в обществе, состоящем из одних светлоглазых.

— Далинар сделал меня капитаном, — ответил Каладин. — Самое высокое звание, которое, по его словам, он осмелился присвоить темноглазому. Что ж, мне необходимо придумать целую командную систему для тысячи человек, и нам понадобится что-то между сержантом и капитаном. Поэтому я назначаю вас пятерых лейтенантами. Думаю, Далинар позволит, чтобы это сошло мне с рук. Мы назначим мастер-сержантов, если будет нужно еще одно звание. Камень будет интендантом и ответственным за еду для всей тысячи. Я назначу Лоупена его заместителем. Тефт, ты руководишь обучением. Сигзил будет нашим писцом. Он единственный, кто умеет читать глифы. Моаш и Шрам...

Каладин посмотрел на двух мужчин. Один низкий, другой высокий, они двигались одинаково, плавной походкой, опасные, всегда с копьями на плечах. Они никогда не расставались с ними. Из всех людей Четвертого моста, которых он тренировал, только эти двое понимали его инстинктивно. Они были убийцами.

Как и сам Каладин.

— Мы трое, — сказал им Каладин, — должны сосредоточиться на охране Далинара Холина. Я хочу, чтобы всегда, когда это возможно, один из нас троих охранял его лично. Часто один из двух оставшихся будет присматривать за его сыновьями, но не ошибитесь, именно Терновника мы должны сохранить живым. Любой ценой. Он — наша единственная гарантия свободы для Четвертого моста.

Все кивнули.

— Хорошо, — продолжил Каладин. — Пойдем к остальным. Теперь пришло время миру увидеть вас такими, какими вижу я. 

* * *

По общему соглашению, Хоббер сел первым, чтобы сделать татуировку. Этот щербатый мужчина одним из первых поверил в Каладина. Каладин помнил тот день: выдохшийся после бега с мостом, он хотел просто лечь и смотреть в никуда. Вместо этого он решил спасти Хоббера, не дать ему умереть. В тот день Каладин спас и самого себя.

Остальные мужчины Четвертого моста стояли вокруг Хоббера в палатке и молча наблюдали, как татуировщица аккуратно работала над его лбом, покрывая шрамы от метки раба глифами, нарисованными Каладином. Раз за разом Хоббер морщился от причиняемой боли, но не переставал ухмыляться.

Каладин слышал, что шрамы можно скрыть татуировкой, и оказалось, что это действительно работало. Стоило вколоть чернила — глиф притягивал глаз, и уже не скажешь, что под ним шрам.

Как только работа была закончена, татуировщица поднесла зеркало, чтобы Хоббер мог взглянуть на себя. Мостовик нерешительно дотронулся до лба. Кожа покраснела от уколов иголок, но черная татуировка идеально скрывала рабское клеймо.

— Что она обозначает? — тихо спросил Хоббер со слезами на глазах.

— Свобода, — ответил Сигзил, прежде чем Каладин успел вставить хоть слово. — Этот глиф означает «свобода».

— Меньшие по размеру над ним, — произнес Каладин, — дата, когда тебя освободили, и имя того, кто это сделал. Даже если ты потеряешь приказ о своем освобождении, любой, кто попытается лишить тебя свободы за побег, легко отыщет доказательство, что ты не раб. Они смогут обратиться к писцам Далинара Холина, у которых хранится копия твоего приказа.

Хоббер кивнул.

— Все хорошо, но этого недостаточно. Добавьте к татуировке «Четвертый мост». «Свобода, Четвертый мост».

— Ты подразумеваешь, что тебя освободили из Четвертого моста?

— Нет, сэр. Меня освободили не из Четвертого моста. Меня освободил он сам. Я не променяю время, проведенное в нем, ни на что другое.

Бред. Четвертый мост олицетворял смерть — множество мужчин погибло во время переноски проклятого моста. Даже после того, как Каладин решил спасти людей, он потерял слишком многих. Хоббер был бы глупцом, не воспользовавшись возможностью улизнуть.

И все же он упрямо досидел до конца, пока Каладин рисовал соответствующие глифы для татуировщицы — спокойной крепкой темноглазой женщины, которая выглядела так, будто могла поднять мост в одиночку. Устроившись на сидении, она начала добавлять два глифа на лоб Хоббера, прямо под глиф свободы. Женщина работала и снова объясняла, что татуировка будет болеть несколько дней и как Хоббер должен заботиться о ней.

Во время нанесения новых татуировок ухмылка не сходила с его лица. Настоящая глупость, но остальные согласно кивали, похлопывая Хоббера по руке. После Хоббера его место быстро занял Шрам, с нетерпением потребовавший такой же набор татуировок.

Каладин отступил назад, сложив руки на груди, и покачал головой. Снаружи палатки шумел рынок, совершались покупки и продажи. «Военный лагерь» был настоящим городом, выстроенным внутри огромного каменного образования, похожего на кратер. Война, продолжавшаяся на Разрушенных равнинах, привлекла торговцев всех мастей наряду с лавочниками, художниками и даже семьями с детьми.

Моаш с озабоченным лицом стоял неподалеку, наблюдая за татуировщицей. Не только у него в бригаде мостовиков не имелось рабского клейма. Отметины не было и у Тефта. Они стали мостовиками, формально не будучи рабами. Подобное часто случалось в лагере Садеаса, бригады мостовиков являлись наказанием, которое настигало за любой проступок.

— Если у вас нет рабского клейма, — громко объявил Каладин людям, — вам необязательно делать татуировку. Вы по-прежнему одни из нас.

— Нет, — ответил Камень. — Я сделаю себе эту штуку.

Он настоял на том, чтобы занять место после Шрама и сделать себе татуировку прямо на лбу, хотя у него и не было клейма. Более того, каждый из тех, кто не обладал отметиной раба, включая Белда и Тефта, садились и делали то же самое.

Воздержался только Моаш, он сделал татуировку на предплечье. Хорошо. В отличие от большинства из них, ему не требовалось объявлять всем вокруг о бывшем рабстве на самом видном месте.

Моаш поднялся со стула, и его место занял следующий. Мужчина с красно-черной, похожей на камень кожей в мраморных узорах. Четвертый мост был очень разномастным, но Шен сам по себе представлял отдельный класс. Паршмен.

— Я не могу сделать ему татуировку, — сказала художница. — Он является собственностью.

Каладин открыл рот, чтобы возразить, но другие мостовики его опередили.

— Его освободили так же, как и нас, — проговорил Тефт.

— Он член бригады, — добавил Хоббер. — Сделайте ему татуировку или не получите от нас ни одной сферы.

Он покраснел после своих слов, бросив взгляд на Каладина. Капитан должен был оплатить работу сферами, выданными Далинаром Холином.

Другие мостовики поддержали идею, в итоге татуировщица вздохнула и сдалась. Она пододвинула стул и начала работать надо лбом Шена.

— Ее даже не будет видно, — проворчала она, хотя кожа Сигзила была почти такой же темной, как кожа Шена, а на нем татуировка виднелась отчетливо.

В конце концов Шен взглянул на себя в зеркало и встал. Он посмотрел на Каладина и кивнул. Шен много не разговаривал, и Каладин не знал, что о нем думать. На самом деле о паршмене было легко позабыть, обычно он тихо следовал в хвосте группы мостовиков, невидимый. Паршмены часто вели себя подобным образом.

С Шеном закончили, остался один Каладин. Он сел и закрыл глаза. Боль от иголок оказалась гораздо сильнее, чем он ожидал.

Через непродолжительное время татуировщица начала ругаться себе под нос.

Каладин открыл глаза, когда она протерла тряпкой его лоб.

— В чем дело? — спросил он.

— Чернила не схватываются! — воскликнула женщина. — Я никогда не видела такого прежде. Когда я протираю ваш лоб, все чернила просто сходят! Татуировка не будет держаться.

Каладин вздохнул, поняв, что у него в венах бушует немного штормсвета. Он даже не заметил, как втянул его. Удерживать штормсвет становилось все легче. В последние дни он часто набирал немного внутрь, прогуливаясь по округе. Процесс походил на заполнение бурдюка вином — если ты наполнял его под завязку и не останавливался, вино начинало выплескиваться, а затем вытекало совсем тонкой струйкой. То же самое и со штормсветом.

Каладин избавился от него, надеясь, что татуировщица не заметила, как он выдохнул небольшое облачко светящегося дыма.

— Попробуйте снова, — сказал мостовик, когда она достала новые чернила.

На этот раз татуировка получилась. Каладин высидел весь процесс со сжатыми от боли зубами, а затем взглянул на себя в зеркало, поднесенное татуировщицей. Лицо, смотревшее на Каладина, казалось чужим. Чисто выбритое, с волосами, откинутыми назад, чтобы нанести татуировку, и замаскированным клеймом раба, на мгновение забытым.

«Смогу ли я стать этим человеком вновь? — подумал он, поднявшись и дотронувшись рукой до щеки. — Разве этот человек не умер?»

Сил приземлилась на его плечо и посмотрела в зеркало вместе с ним.

— Жизнь перед смертью, Каладин, — прошептала она.

Он бессознательно втянул в себя штормсвет. Совсем немного, малую часть содержимого сферы. Энергия растеклась по венам, как давящая волна, как ветер, запертый в маленьком замкнутом пространстве.

Татуировка на лбу расплылась. Тело отторгло чернила, они начали стекать по лицу. Татуировщица ругнулась снова и схватилась за тряпку. Каладину оставалось смотреть, как растекаются глифы. Растаяла «свобода», под ней остались жестокие шрамы его пленения. С ярко выделяющимся выжженным глифом.

Шаш. Опасен.

Женщина вытерла его лицо.

— Я не знаю, почему это происходит! Мне казалось, что в этот раз она будет держаться. Я...

— Все нормально, — сказал Каладин, взяв тряпку, и встал, заканчивая чистить лицо. Он повернулся к остальным мостовикам, ставшим солдатами. — Похоже, шрамы еще не отпускают меня. Позже я попробую еще раз.

Все кивнули. Вскоре он объяснит им, что случилось; они знали о его способностях.

— Пошли, — скомандовал Каладин, бросив маленький мешочек со сферами татуировщице, и взял свое копье, стоявшее рядом со входом в палатку.

Остальные присоединились к нему с копьями на плечах. В лагере не нужно было вооружаться, но Каладин хотел, чтобы мостовики привыкли к мысли, что теперь могут свободно носить оружие.

Снаружи шумел переполненный рынок. Палатки, конечно, сложили и убрали на время вчерашнего сверхшторма, но уже поставили снова. Возможно, из-за того, что он думал о Шене, Каладин заметил паршменов. Его беглый взгляд выхватывал десятки рабов, устанавливающих несколько последних палаток, помогающих владельцам магазинов раскладывать товар, несущих покупки светлоглазых.

«Что они думают о войне на Разрушенных равнинах? — задался вопросом Каладин. — О войне до поражения и, скорее всего, порабощения единственных свободных паршменов в мире?»

Хотелось бы ему получить ответы от Шена на такие вопросы. Но, видимо, все, чего он мог добиться от паршмена, это пожатие плечами.

Каладин вел своих людей через рынок, который казался намного более дружелюбным, чем его аналог в лагере Садеаса. Хотя некоторые таращились на мостовиков, никто не смеялся презрительно, а пререкания за соседними прилавками хоть и были активными, но не переходили в крики. Создавалось впечатление, что здесь меньше оборванцев и попрошаек.

«Тебе просто хочется верить, — подумал Каладин. — Тебе хочется верить в то, что Далинар таков, как о нем говорят. Благородный светлоглазый из легенд. Но все говорили то же самое об Амараме».

По мере продвижения они миновали нескольких солдат. Их было слишком мало. Те, кто остались в лагере на дежурстве, в то время как другие отправились в гибельную атаку, во время которой Садеас предал Далинара. Когда мостовики проходили мимо одной из групп, патрулирующих рынок, Каладин заметил впереди двух мужчин, поднявших руки перед собой, скрестив их у запястий.

Откуда они узнали о старом приветственном салюте Четвертого моста, да еще так быстро? Эти солдаты изобразили не полный салют, а всего лишь небольшой жест, но склонили головы перед Каладином и его людьми, когда те проходили мимо. Внезапно Каладин взглянул на более спокойную обстановку рынка с другой стороны. Возможно, дело не просто в порядке и организации в армии Далинара.

В воздухе над лагерем чувствовался благоговейный страх. Тысячи солдат погибли из-за предательства Садеаса. Каждый здесь, скорее всего, знал кого-то из погибших на плато. И каждый, возможно, задавался вопросом, обострится ли конфликт между двумя кронпринцами.

— Приятно, когда в тебе видят героя, да? — спросил Сигзил, шагая рядом с Каладином и наблюдая за еще одной группой солдат, проходящих мимо.

— Как думаешь, сколько еще продлится эта доброжелательность? — спросил Моаш. — Сколько пройдет времени, прежде чем они начнут испытывать к нам негодование?

— Эй! — Камень, возвышающийся позади Моаша, хлопнул его по плечу. — Сегодня никаких жалоб! Ты занимаешься этим слишком часто. Не заставляй меня отвесить тебе пинок. Мне не нравится пинаться. Ноге больно.

— Отвесить мне пинок? — фыркнул Моаш. — У тебя даже копья нет, Камень.

— Копья не для того, чтобы отвешивать пинки тем, кто жалуется. Но большая нога ункалаки, как у меня, — как раз то, что нужно для такого дела! Эй! Ясно, да?

Каладин вывел своих людей с рынка к большому прямоугольному строению около казарм. Оно было сооружено из обработанного камня, а не с помощью преобразования, что позволяло внести гораздо больше изящества в конструкцию. Таких строений в военных лагерях становилось все больше, так как прибывали каменотесы.

Преобразование оставалось самым быстрым способом постройки, но также более дорогим и менее гибким. Каладин мало что знал о нем, только то, что преобразователи были ограничены в своих возможностях. По этой причине все бараки практически одинаковы.

Каладин провел своих людей внутрь возвышающегося строения к стойке, за которой седой мужчина с отвисшим животом наблюдал за несколькими паршменами, укладывающими рулоны синей ткани. Ринд, главный интендант Холинов. Прошлой ночью Каладин получил инструкции явиться к нему. Ринд был светлоглазым, но, что называется, «десятинником» — имеющим низкий ранг, немного выше темноглазых.

— Ага! — воскликнул Ринд высоким голосом, не соответствующим его объемам. — Наконец-то вы здесь! Я все приготовил для вас, капитан. Все, что у меня осталось.

— Осталось? — переспросил Моаш.

— Униформа Кобальтовой стражи! Я заказал несколько новых мундиров, но это все, что оставалось на складе. — Ринд немного успокоился. — Не ожидал, что их понадобится так много и так скоро, понимаете ли.

Он осмотрел Моаша с головы до ног, протянул ему форму и указал на место для переодевания. Моаш взял ее.

— Мы будем носить наши кожаные жилеты поверх этого?

— Ха! — воскликнул Ринд. — Те, на которых пришито так много костей, что вы выглядите, как какой-нибудь западный носитель черепов во время праздника? Слышал про них. Но нет, светлорд Далинар сказал, что вы все должны быть экипированы нагрудниками, стальными шлемами, новыми копьями. И кольчугами для сражения, если они вам понадобятся.

— На сегодня, — сказал Каладин, — хватит и униформы.

— Думаю, я буду глупо в этом выглядеть, — проворчал Моаш, но ушел переодеваться.

Ринд раздал униформу остальным. Он наградил Шена странным взглядом, но безропотно выделил паршмену новый комплект.

Мостовики в нетерпении сбились в кучу, оживленно болтая и разворачивая свои обновки. Прошло много времени с тех пор, как кто-то из них носил что-то, отличающееся от кожаных жилетов мостовиков или одежды рабов. Когда вышел Моаш, они перестали болтать.

Эта форма оказалась новее, более современного стиля, чем та, которую Каладин носил во время прежней службы. Жесткие синие штаны и черные ботинки, отполированные до блеска. Белая рубашка на пуговицах, лишь часть воротника и манжетов которой выступали за края мундира, который, в свою очередь, спускался до талии и застегивался под поясом.

— Теперь это солдат! — воскликнул интендант со смехом. — Все еще считаешь, что выглядишь глупо?

Он указал Моашу на висевшее на стене зеркало, чтобы тот мог оценить свое отражение.

Моаш поправил манжеты и действительно покраснел. Каладин редко видел, чтобы человек находился настолько не в своей тарелке.

— Нет, — сказал Моаш. — Не считаю.

Остальные энергично зашевелились и начали переодеваться. Некоторые пошли в примерочные сбоку, но большинству было все равно. Бывшие мостовики и рабы, они провели большую часть своей недавней жизни выставленными напоказ в одних набедренных повязках или даже в меньшем.

Тефт надел свою форму раньше всех остальных и знал, как привести пуговицы в порядок.

— Много времени прошло, — прошептал он, застегивая пояс. — Не знал, что снова окажусь достоин носить что-то подобное.

— Вот кто ты на самом деле, Тефт, — сказал Каладин. — Не позволяй рабу править собой.

Тефт поворчал, прикрепляя боевой нож в нужное место на поясе.

— А ты, сынок? Когда ты собираешься признаться в том, кто ты на самом деле?

— Я признался.

— Нам. Но не остальным.

— Не начинай этот разговор снова.

— Шторм побери, я начну все, что захочу, — отрезал Тефт. Он наклонился, понижая голос. — По крайней мере, до того времени, пока ты не дашь мне настоящий ответ. Ты волноплет. Ты еще не Сияющий, но станешь им, когда научишься всему. Они правы, что подталкивают тебя. Почему ты не пойдешь к этому Далинару, не вдохнешь немного штормсвета и не заставишь его признать, что ты светлоглазый?

Каладин посмотрел на мужчин, которые беспорядочно смешались и пытались надеть униформу, и на раздраженного Ринда, объясняющего им, как привести мундир в порядок.

— Все, что у меня когда-либо было, Тефт, — прошептал Каладин, — забрали светлоглазые. Мою семью, моего брата, моих друзей. Больше, чем ты можешь себе представить. Они смотрят на то, что у меня есть, и забирают.

Он поднял руку и едва смог различить несколько светящихся завитков пара, исходивших от кожи. Они были заметны, если знать, на что смотреть.

— Заберут и это. Если обнаружат мои способности, они их заберут.

— Но как, во имя дыхания Келека, они смогут это сделать?

— Я не знаю, — ответил Каладин. — Я не знаю, Тефт, но не могу справиться с паникой, когда думаю о чем-то подобном. Не могу позволить им заполучить это, не могу позволить им забрать это — или вас, людей — у меня. Мы будем помалкивать насчет моих умений. Больше никаких разговоров.

Тефт поворчал, в то время как остальные мужчины наконец-то разобрались с формой. Только однорукий Лоупен с рукавом, вывернутым наизнанку и заткнутым так, чтобы не свисал, тыкал в нашивку на плече.

— Что тут такое?

— Эмблема Кобальтовой стражи, — ответил Каладин. — Персональные телохранители Далинара Холина.

— Они мертвы, ганчо, — сказал Лоупен. — Мы не они.

— Ага, — согласился Шрам. К ужасу Ринда, он вытащил свой нож и срезал нашивку. — Мы — Четвертый мост.

— Четвертый мост был вашей тюрьмой, — возразил Каладин.

— Неважно, — ответил Шрам. — Мы — Четвертый мост.

Остальные согласились и принялись отпарывать нашивки, кидая их на пол.

Тефт кивнул и сделал то же самое.

— Мы защитим Терновника, но мы не просто заменим тех, кто служил у него раньше. Мы — наша собственная команда.

Каладин потер лоб, но это было тем, чего он добился, объединив их вместе, превратив в сплоченную группу.

— Я нарисую эмблему из двух глифов, чтобы вы могли ей воспользоваться, — сказал он Ринду. — Необходимо заказать новые нашивки.

Толстяк вздохнул, собирая отвергнутые эмблемы.

— Полагаю, что так. Вот ваша униформа, капитан. Темноглазый капитан! Кто бы мог подумать, что такое возможно? Вы будете единственным во всей армии. Единственным в своем роде за все время, насколько я знаю!

Похоже, этот факт его не оскорблял. Каладин мало имел дело со светлоглазыми низкого ранга, такими, как Ринд, хотя они были обычным явлением в военных лагерях. В его родном городе жила только семья мэра, принадлежащая к верхнему среднему дану, и темноглазые. Лишь вступив в армию Амарама, он осознал, что существовала целая прослойка светлоглазых, многие из которых занимались простым трудом и старались заработать, как и обычные люди.

Каладин подошел к последнему свертку на стойке. Его форма отличалась от остальных. Она состояла из синего жилета и длинного двубортного мундира с белой подкладкой и серебряными пуговицами. Мундир следовало носить расстегнутым, несмотря на ряды идущих до низа пуговиц с каждой стороны.

Он часто видел такую униформу. На светлоглазых.

— Четвертый мост, — проговорил Каладин, срезав нашивку Кобальтовой стражи с плеча и отбросив ее на стойку к другим.


Альбом Шаллан: сантид


ГЛАВА 3. Узор

Солдаты докладывали о том, что издалека за ними следят разведчики паршенди в пугающем количестве. Затем мы заметили новую систему их проникновения и быстрого отхода на прилежащую к лагерям территорию по ночам. Мне остается только подозревать, что наши враги уже тогда планировали свою военную хитрость, чтобы покончить с этой войной.

Из дневника Навани Холин, джесесес, 1174 г.

«Исследование периода, предшествующего Теократии, безнадежно затруднено, — повествовала книга. — Во время правления Теократии воринская церковь имела практически абсолютный контроль над восточным Рошаром. Поддерживаемые ею фальсификации, позже увековеченные как настоящая правда, прочно укоренились в сознании общества. Но более тревожным является то, что были изготовлены измененные копии древних текстов, подстраивающие историю под догмы Теократии».

В своей каюте Шаллан, одетая в ночную рубашку, читала при свете кубка, полного сфер. В тесной комнате не было настоящего иллюминатора, только тонкая прорезь окна, проходящая по верхней части наружной стены. Единственный звук, который доносился до девушки, — плеск воды о корпус судна. Сегодня ночью не нашлось порта, чтобы приютить корабль.

«Церковь той эпохи с недоверием относилась к Сияющим рыцарям, — говорилось в книге. — Но в то же время она была основана на авторитете, подаренном воринизму Герольдами. Возникло противопоставление, с одной стороны, Измене и предательству рыцарей придавалось чрезмерное значение. Однако в то же самое время превозносились древние рыцари — те, кто жили в те дни бок о бок с Герольдами.

Из-за этого особенно трудно изучать Сияющих и место, называемое Шейдсмаром. Что является фактом? Какие записи сделала церковь в своей ошибочной попытке очистить прошлое от кажущихся противоречий, переписать историю, чтобы та соответствовала предпочтительному изложению? Уцелело несколько документов того периода, не попавших в руки воринцев и скопированных с оригинальных пергаментов в современные рукописи».

Шаллан взглянула поверх книги. Том являлся одной из ранних опубликованных работ Джасны в качестве ученого. Джасна не поручала Шаллан прочесть его. Более того, она засомневалась, когда Шаллан попросила копию книги, и женщине понадобилось некоторое время, чтобы найти ее в одном из огромных сундуков, полных книг, которые содержались в корабельном трюме.

Почему Джасна дала книгу с такой неохотой, когда этот том имел непосредственное отношение к тем вещам, которые изучала Шаллан? Разве принцесса не должна была передать его сразу же? Он...

Узор вернулся.

У Шаллан перехватило дыхание, когда она увидела его на стене каюты за койкой, слева от себя. Она осторожно перевела взгляд обратно на страницу книги. Этот же узор она видела раньше, в той самой форме, которая появилась на ее наброске.

С тех пор Шаллан часто замечала его уголком глаза, узор проявлялся в текстуре дерева, в ткани рубашки на спине моряка, в блеске воды. Каждый раз, когда она смотрела прямо на него, узор исчезал. Джасна ничего больше не сказала, только отметила, что он, скорее всего, безвреден.

Шаллан перевернула страницу и выровняла дыхание. Ей доводилось испытывать что-то подобное прежде со странными символоголовыми созданиями, которые непрошено появлялись в ее рисунках. Девушка позволила взгляду скользнуть вверх по странице и переместиться на стену — не прямо на узор, а сбоку от него, как будто она его не заметила.

Да, он был здесь. Рельефный, словно резьба, сложный узор с запоминающейся симметрией. Крошечные линии перекручивались и извивались внутри него, каким-то образом приподнимая поверхность дерева, как железный орнамент из завитков под туго натянутой скатертью.

Узор был одним из тех существ символоголовых. Он походил на их странные головы. Шаллан снова посмотрела на страницу, но читать не стала. Корабль покачивался, и светящиеся сферы в ее кубке позвякивали, сталкиваясь друг с другом. Она сделала глубокий вдох.

И посмотрела прямо на узор.

Тот сразу же начал исчезать, выпуклости оплывали. Но прежде, чем он растворился, ей удалось рассмотреть его как следует и сохранить воспоминание.

— Не в этот раз, — пробормотала Шаллан, когда узор исчез. — Теперь не сбежишь.

Отбросив в сторону книгу, она метнулась за угольным карандашом и листом бумаги для набросков и устроилась перед источником света. Рыжие волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

Она работала яростно, захваченная неистовой потребностью завершить этот рисунок. Пальцы двигались сами по себе, открытая безопасная рука держала альбом ближе к кубку, который отбрасывал на бумагу блики света.

Шаллан отбросила карандаш. Ей нужно было что-то потверже для более тонких линий. Чернила. Карандаш хорошо подходил для рисования мягких оттенков жизни, но то, что она рисовала, вовсе не жизнь. Что-то другое, что-то нереальное. Шаллан вытащила из своих принадлежностей перо и чернильницу и вернулась к рисунку, воспроизводя замысловатые крошечные линии.

Во время рисования она не думала. Искусство поглотило ее, вокруг стали появляться спрены творчества. Десятки маленьких фигурок в скором времени заполонили маленький стол рядом с койкой и пол каюты, где она стояла на коленях. Спрены, каждый не больше углубления в ложке, крутились и перемещались с места на место, принимая форму предметов, с которыми только что столкнулись. Шаллан в основном не обращала на них внимания, хотя никогда не видела стольких сразу.

Они меняли свои формы все быстрее по мере того, как она рисовала, полностью поглощенная своим занятием. Казалось, что изобразить узор невозможно. Его сложные повторяющиеся линии бесконечно закручивались. С помощью пера было немыслимо отобразить его идеально, но ей почти удалось. Она рисовала по спирали, начав из центральной точки, и после этого воссоздавала каждое ответвление, имевшее свои собственные завихрения из крошечных линий. Узор был как лабиринт, созданный, чтобы свести своего пленника с ума.

Закончив последний штрих, Шаллан обнаружила, что тяжело дышит, как будто пробежала порядочное расстояние. Моргнув, она снова перевела внимание на спренов творчества вокруг — их были сотни. Они замирали, прежде чем исчезнуть, один за другим. Шаллан положила перо рядом с чернильницей, которую прикрепила к столу с помощью воска, чтобы та не скользила из-за качки. Подняв лист, она стала ждать, пока высохнут последние чернила, и почувствовала себя так, будто достигла чего-то значительного, хотя и не понимала, чего именно.

Когда высохла последняя линия, перед ней проявился узор. Она услышала отчетливый, словно в облегчении, вздох от листа бумаги.

Шаллан подпрыгнула, выронив листок, и бросилась к койке. В отличие от виденного раньше, рельеф не исчез. Он покинул лист бумаги, отделившись от повторяющего его линии рисунка, и переместился на пол.

Никаким другим способом описать это она не могла. Каким-то образом узор переместился с бумаги на пол. Подобравшись к ножке койки, он обвился вокруг нее, забравшись вверх, на одеяло. Сказать, что под одеялом что-то двигалось, значило бы лишь грубо описать происходящее. Линии, слишком отчетливые, не растягивались. Любой другой предмет под одеялом казался бы просто бесформенной массой, но этот был вполне определенным.

Узор приблизился. Он не выглядел опасным, но Шаллан обнаружила, что все еще дрожит. Узор перед ней отличался от символоголовых на рисунках, но в то же время каким-то образом был таким же. Плоская копия без тела и конечностей — абстракция одного из них, так же, как круг с несколькими линиями мог быть изображением человеческого лица на странице.

Эти существа ужасали, пугали Шаллан во сне, заставляли беспокоиться о том, что она сходит с ума. Поэтому когда одно из них подобралось ближе, она выпрыгнула из койки и отбежала так далеко, насколько позволяла маленькая каюта. Затем с сердцем, колотящимся в груди, девушка толкнула дверь, чтобы сходить за Джасной.

Шаллан обнаружила женщину сразу за дверью. Джасна тянулась к дверной ручке, ее левая рука была сложена перед собой в форме чаши. В ладони стояла маленькая фигурка чернильно-черного цвета в виде мужчины в утонченном модном костюме с длинным сюртуком. Увидев Шаллан, он исчез, растаял тенью. Джасна взглянула на Шаллан, а затем посмотрела на пол каюты, по которому перемещался узор.

— Накинь что-нибудь из одежды, дитя, — проговорила принцесса. — Нам есть что обсудить. 

* * *

— Сначала я надеялась, что у нас с тобой одинаковые спрены, — сказала Джасна, сидя на стуле в каюте Шаллан.

Узор оставался на полу между нею и девушкой, которая лежала на животе на койке, подобающе одетая в накидку поверх ночной рубашки, с тонкой белой перчаткой на левой руке.

— Но, конечно же, это было бы слишком просто. В Харбранте я начала подозревать, что мы принадлежим к разным орденам.

— Орденам, ваша светлость? — спросила Шаллан, робко тыча карандашом в узор на полу.

Тот шарахался в сторону словно испуганное животное. Шаллан была очарована тем, как из-за него поверхность пола становилась рельефной, хотя отчасти не хотела иметь никакого дела ни с ним самим, ни с его неестественной, сложной для глаза геометрией.

— Да, — ответила Джасна.

Чернильный спрен, сопровождавший ее ранее, не появлялся.

— Как известно, каждый орден имел доступ к двум волнам, которые частично совпадали между разными орденами. Мы называем эти способности волноплетением. Преобразование — одно из них, и мы обе им владеем, хотя принадлежим к разным орденам.

Шаллан кивнула. Волноплетение. Преобразование. По общему мнению, способности павших Сияющих — всего лишь легенды, являющиеся их благословением или проклятием в зависимости от прочитанных версий событий. По крайней мере, именно это она почерпнула из книг, которые Джасна велела ей прочитать за время путешествия.

— Я не одна из Сияющих, — сказала Шаллан.

— Разумеется, нет, — ответила Джасна, — как и я. Ордены рыцарей были концепцией, как и любая общность является концепцией, используемой людьми для того, чтобы обозначать и объяснять. Не каждый человек, владеющий копьем, — солдат, и не каждая женщина, пекущая хлеб, — пекарь. И все же оружие или выпечка становятся отличительными признаками соответствующих профессий.

— Значит, вы говорите, что наши способности...

— …когда-то считались признаком того, что человек становился Сияющим рыцарем, — закончила Джасна.

— Но ведь мы женщины!

— Верно, — беспечно проговорила принцесса. — Спрены не страдают от человеческих предрассудков. Забавно, не считаешь?

Шаллан перестала тыкать в спрена-узора и подняла голову.

— Среди Сияющих рыцарей были женщины?

— Статистически приемлемое число. Но не беспокойся, что вскоре тебе придется размахивать мечом, дитя. Образ Сияющих на поле битвы — преувеличение. Из прочитанного мною следует, хотя записи, к сожалению, недостоверны, что на каждого Сияющего, посвятившего себя сражениям, приходилось трое других, занимавшихся дипломатией, наукой или другими занятиями на службе обществу.

— О...

Почему же Шаллан оказалась разочарована этим фактом?

Глупая. Воскресли незваные воспоминания. Серебристый меч. Узор из света. Правда, которую она не могла признать. Зажмурившись, Шаллан отогнала их прочь.

Десять ударов сердца.

— Я изучала спренов, о которых ты мне рассказала, — продолжила Джасна. — Существ с головами-символами.

Шаллан глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Он один из них, — проговорила она, указывая карандашом на узор, который приблизился к койке и двигался по ней вверх-вниз, как ребенок, прыгающий с дивана. Он казался не угрожающим, а невинным, даже игривым, и совсем не сообразительным. И Шаллан испугалась этого существа?

— Подозреваю, что так и есть, — ответила Джасна. — Многие спрены проявляют себя здесь иначе, чем в Шейдсмаре. То, что ты нарисовала раньше, было их формой там.

— Этот экземпляр не особенно впечатляет.

— Да. Признаюсь, что разочарована. Мне кажется, что мы упустили что-то важное насчет него, Шаллан, и это меня раздражает. У криптиков внушающая страх репутация, и все же их первый представитель, которого мне удалось встретить, выглядит...

Узор вскарабкался по стене, спустился, затем забрался обратно и снова соскользнул вниз.

— Слабоумным? — подсказала Шаллан.

— Возможно, ему просто требуется больше времени, — ответила Джасна. — Когда я впервые установила связь с Айвори... — Она внезапно замолкла.

— Что? — спросила Шаллан.

— Извини. Он не любит, когда я говорю о нем. Начинает волноваться. Нарушение рыцарями их клятв было очень болезненным для спренов. Много спренов умерло; я уверена в этом. Хотя Айвори не хочет говорить о том дне, я поняла, что совершенное нами считается предательством у таких, как он.

— Но...

— Хватит об этом, — отрезала Джасна. — Извини.

— Хорошо. Вы упомянули криптиков?

— Да.

Джасна потянулась к рукаву, покрывающему ее безопасную руку, и достала сложенный листок бумаги — один из рисунков символоголовых, сделанных Шаллан.

— Так они сами себя называют, хотя мы, скорее всего, назвали бы их спренами лжи. Им не нравится это имя. Как бы там ни было, криптики управляют одним из больших городов в Шейдсмаре. Думай о них как о светлоглазых когнитивной реальности.

— Так это существо, — произнесла Шаллан, кивнув на узор, который кружился в центре каюты, — что-то наподобие... принца на их стороне?

— Что-то похожее. Существуют сложные своего рода противоречия между ними и спренами чести. Политика спренов — не то, чему я могла посвятить много времени. Этот спрен станет твоим спутником и обеспечит возможность преобразовывать, кроме всего прочего.

— Всего прочего?

— Посмотрим, — ответила Джасна. — Это сводится к природе спренов. Что показало твое исследование?

С Джасной все казалось научной проверкой. Шаллан сдержала вздох. Именно поэтому она предпочла последовать за принцессой, а не вернуться домой. Но все же иногда ей хотелось, чтобы Джасна просто отвечала на вопросы, а не заставляла ее так усердно трудиться в поисках ответов.

— Алай говорит, что спрены — это частицы силы творения. Многие ученые, работы которых я прочла, согласны с ней.

— Таково одно из мнений. Что оно означает?

Шаллан пыталась не отвлекаться на спрена на полу.

— Существует десять фундаментальных волн — сил, с помощью которых функционирует мир. Гравитация, давление, трансформация и так далее. Вы сказали мне, что спрены являются фрагментами когнитивной реальности, каким-то образом получившими сознание из-за человеческого внимания. Ну, следовательно, до этого они были чем-то другим. Как... как картина оставалась холстом до того, как в нее вдохнули жизнь.

— Жизнь? — удивленно переспросила Джасна.

— Конечно, — ответила Шаллан.

Картины жили. Не как человек или спрен, но... ну, во всяком случае, для нее это очевидно.

— Поэтому прежде, чем спрены ожили, они были чем-то. Силой. Энергией. Зен-дочь-Ват сделала эскиз крошечных спренов, которых иногда обнаруживала вокруг тяжелых предметов. Спрены гравитации — частицы энергии или силы, которая заставляет нас падать. Это служит доказательством того, что каждый спрен был силой до того, как стать спреном. На самом деле спренов можно разделить на две общие группы. Те, что соответствуют эмоциям, и те, что соответствуют таким энергиям, как огонь или давление ветра.

— Значит, ты соглашаешься с теорией Намара о классификации спренов?

— Да.

— Хорошо, — сказала Джасна. — Я тоже. Лично я подозреваю, что такое разделение спренов — спрены эмоций против спренов природы — то, откуда появились идеи человечества о первобытных «богах». Честь, ставший воринским Всемогущим, создан благодаря людям, которые хотели иметь образ идеальных человеческих эмоций, который они видели в спренах эмоций. Культивация, которой поклоняются на западе, — женское божество, являющееся воплощением природы и природных спренов. Различные спрены Пустоты с их невидимым повелителем, чье имя меняется в зависимости от того, о какой культуре идет речь, представляют врага или антагониста. Отец Штормов, конечно, не вписывается в эти рамки, его теоретическая природа обусловлена тем, какая эра воринизма на дворе...

Она умолкла. Шаллан покраснела, осознав, что при этих словах Джасны отвела взгляд и начала чертить на одеяле глиф против зла.

— Я увлеклась, — сказала Джасна. — Прошу прощения.

— Вы так уверены, что он не реален, — ответила Шаллан. — Всемогущий.

— Доказательств в его пользу у меня не больше, чем в пользу тайленских Страстей, Ну Ралика из Чистозера или любой другой религии.

— А Герольды? Вы думаете, они не существовали?

— Я не знаю, — сказала Джасна. — В нашем мире много вещей, которых я не понимаю. Например, есть несколько слабых доказательств, что и Отец Штормов, и Всемогущий — реальные существа, но всего лишь могущественные спрены, такие, как Смотрящая в Ночи.

— Тогда он все-таки реален.

— Я никогда не утверждала обратное, — проговорила Джасна. — Я только говорила, что не принимаю его в качестве Бога и не склонна почитать его. Но мы снова отвлеклись.

Джасна встала.

— Ты освобождена от других учебных обязанностей. В течение следующих нескольких дней ты должна будешь сконцентрироваться на своем исследовании.

Она указала на пол.

— На узоре? — спросила Шаллан.

— За многие века ты единственная, кому выпал шанс пообщаться с криптиком, — пояснила Джасна. — Изучай его и записывай наблюдения — детально. Это будут, судя по всему, твои первые значительные записи, которые, возможно, окажутся крайне важными для нашего будущего.

Шаллан оглядела узор, который передвинулся, стукнувшись об ее ногу — она еле почувствовала толчок — и теперь ударялся в нее раз за разом.

— Просто замечательно, — проговорила Шаллан.


ГЛАВА 4. Познавший тайны

Следующая подсказка появилась на стенах. Я не игнорировала этот знак, но и не осознавала весь его смысл.

Из дневника Навани Холин, джесесес, 1174 г.

— Я бегу через воду, — сказал Далинар, приходя в себя.

Он стремительно двигался вперед.

Его окружало видение. У ног плескалась теплая вода. По бокам от него через мелководье бежали с десяток человек с молотами и копьями. При каждом шаге они высоко поднимали ноги и оттягивали носок назад, держа бедра параллельно поверхности воды, как если бы маршировали на параде, хотя ни один парад ни разу не превращался в такую безумную свалку. По-видимому, подобный способ бега помогал им двигаться через жидкость. Далинар попробовал подражать странной походке.

— Думаю, я в Чистозере, — пробормотал он себе под нос. — Теплая вода едва доходит до колен, никаких признаков земли. Однако сейчас сумерки, так что мне мало что видно. Со мной бегут люди. Я не знаю, бежим ли мы к чему-то или от чего-то. За спиной ничего не видно. Эти люди определенно солдаты, хотя их униформа устарела. Кожаные юбки, шлемы и нагрудники из бронзы. Голые руки и ноги. — Он осмотрел себя. — На мне надето то же самое.

Некоторые кронлорды в Алеткаре и Джа Кеведе до сих пор пользовались подобной униформой, поэтому Далинар не мог точно определить эпоху. За обликом современного обмундирования стоял тонкий расчет консервативных командиров, которые полагали, что классический внешний вид будет вдохновлять солдат. Тем не менее в таких случаях наряду со старомодной униформой использовалось бы современное стальное снаряжение — здесь же он не видел ничего подобного.

Далинар не задавал вопросов. Он обнаружил, что, подыгрывая в видениях, можно понять гораздо больше, чем останавливаясь и требуя ответов.

Бежать через воду оказалось сложно. Начав бег в первых рядах группы, теперь он отставал. Отряд направлялся к какой-то каменной насыпи впереди, погруженной в тень сумерек. Возможно, это было не Чистозеро. В нем не имелось каменных сооружений, которые...

Это не каменная насыпь. Это крепость. Далинар остановился, посмотрев вверх на заостренное, похожее на замок строение, поднимавшееся из спокойных вод озера. Он никогда не видел ничего подобного. Черный как смоль камень. Обсидиан? Может быть, это строение преобразовано.

— Впереди крепость, — сказал он на бегу. — Ее уже не должно существовать, иначе она была бы известной. Она выглядит так, как будто ее выстроили полностью из обсидиана. Стены, похожие на плавники, поднимаются к заостренным вершинам, башни, напоминающие наконечники стрел... Отец Штормов, она грандиозна. Мы приближаемся к другому отряду солдат, которые стоят в воде, настороженно выставив копья во все стороны. Их примерно десяток; я в окружении еще одного десятка. И... да, в центре той группы кто-то есть. Носитель Осколков. Светящаяся броня.

Не просто Носитель Осколков. Сияющий. Рыцарь в сверкающих Доспехах, которые светились темно-красным в местах соединения и определенных отметках. Подобным образом броня вела себя в сумрачные времена. Видение относилось ко времени до Измены.

Как и все Доспехи Осколков, броня была особой: с кольчужной юбкой, гладкими соединениями, наручами, выступающими назад... Шторма, она выглядела как Доспехи Адолина, хотя немного уже в талии. Женщина? Далинар не мог сказать с уверенностью, так как забрало было опущено.

— Построиться! — приказала рыцарь, как только группа Далинара приблизилась, и он кивнул себе. Да, женщина.

Далинар и остальные солдаты выстроились вокруг нее кольцом с оружием наизготове. Неподалеку по воде двигался еще один отряд солдат с рыцарем в центре.

— Почему вы отозвали нас обратно? — спросил один из товарищей Далинара.

— Каэб думает, он что-то заметил, — ответила рыцарь. — Будьте внимательны. Идем осторожно.

Группа направилась прочь от крепости, в сторону, противоположную той, откуда они пришли. Далинар держал свое копье наготове, пот стекал по вискам. Он не замечал в себе никаких изменений. Остальные, однако, воспринимали его как одного из своих.

Он до сих пор знал о видениях крайне мало. Каким-то образом Всемогущий посылал их ему. Но Всемогущий мертв, по его собственному признанию. Тогда как это работало?

— Мы что-то ищем, — пробормотал Далинар. — Отряды из рыцарей и солдат были посланы ночью, чтобы найти что-то, обнаруженное ранее.

— Все в порядке, новичок? — спросил один из солдат сбоку от него.

— Отлично, — отозвался Далинар. — Просто волнуюсь. Я имею в виду, мне даже не известно, что мы ищем.

— Спрена, который ведет себя не так, как полагается, — сказал человек. — Смотри внимательно. Когда Сья-анат дотрагивается до спрена, тот ведет себя странно. Поднимай тревогу, если увидишь что-нибудь.

Далинар кивнул и вполголоса повторил сказанное, надеясь, что Навани сможет его расслышать. Он и солдаты продолжили движение, рыцарь в центре разговаривала... ни с кем? Казалось, что она вела диалог, но Далинар не видел и не слышал никого рядом.

Кронпринц принялся рассматривать окружающую местность. Ему всегда хотелось увидеть центр Чистозера, но так и не выпала возможность побывать дальше границы. Он не смог найти время для такой поездки, когда в последний раз посещал Азир. Азиане всегда прикидывались удивленными, если он выражал желание посетить место, в котором, по их словам, «ничего нет».

На Далинаре была надета какая-то тесная обувь, возможно, чтобы уберечься от порезов о скрытые под водой предметы. Дно оказалось неровным, с ямами и выступами, которые он скорее чувствовал, чем видел. Далинар понял, что смотрит на маленькую рыбку, мечущуюся туда-сюда, на тени в воде, а рядом с ними лицо.

Лицо.

— Здесь лицо! В воде! — крикнул Далинар, отпрыгнув назад и указав копьем вниз.

— Cпрен реки? — спросила рыцарь, подходя к нему.

— Оно выглядело как тень, — сказал Далинар. — С красными глазами.

— Это он, — проговорила рыцарь. — Шпион Сья-анат. Каэб, беги к месту встречи. Остальные, продолжайте наблюдение. Он не может уйти далеко без носителя.

Она сорвала со своего пояса маленький мешочек.

— Там! — указал Далинар, обнаружив в воде маленькую красную точку.

Она утекала от него, плывя как рыба. Далинар побежал следом, как научился ранее. Какой смысл преследовать спрена? Его нельзя поймать. Никаким известным ему способом.

Остальные поспешили за ним. Рыбки прыснули в стороны, испугавшись брызг Далинара.

— Я преследую спрена, — пробормотал Далинар. — За ним мы и охотились. Он немного похож на лицо — тень с красными глазами. Плывет в воде как рыба. Постой-ка! Здесь еще один. Присоединился к нему. Большой, с человеческий рост, не меньше шести футов[3]. Плывущий человек, но как тень. Это...

— Шторма! — внезапно воскликнула рыцарь. — Он привел подмогу!

Более крупный спрен взвился и нырнул под воду, скрывшись в каменистом грунте. Далинар остановился, не зная, стоит ли ему продолжать преследовать меньшего или остаться на месте.

Остальные повернулись и побежали в другую сторону.

Ох...

Когда каменное дно озера задрожало, Далинар бросился назад. Он споткнулся, разбрызгав воду. Она была такой прозрачной, что он видел, как трескается грунт, словно что-то огромное бьет по нему изнутри.

— Давай! — крикнул один из солдат, схватив его за руку.

Далинару помогли подняться, в то время как трещины под ним расширялись. Некогда безмятежная поверхность озера вспенилась и пошла волнами.

Земля содрогнулась, чуть снова не сбив Далинара с ног. Несколько солдат перед ним все же упали.

Рыцарь твердо стояла на ногах, в ее руках появился огромный Клинок Осколков.

Далинар успел вовремя взглянуть через плечо, чтобы увидеть, как из воды появляется скала. Это оказалась длинная рука! Тонкая, примерно пятнадцати футов[4] длиной, она внезапно выскочила из воды и с шумом ударила вниз, чтобы, судя по всему, получить твердую точку опоры на дне озера. Поблизости возникла вторая рука, направленная локтем в небо, затем они обе поднялись, как будто прикрепленные к телу, пытающемуся отжаться.

Гигантское тело вырвало себя из каменной поверхности. Складывалось впечатление, что кто-то был похоронен в песке, а теперь вылезал наружу. Вода потоками стекала с рельефной щербатой спины, на которой наросли пласты сланцекорника и подводного грибка. Спрен каким-то образом оживил сам камень.

Пока он поднимался и корчился, Далинар заметил светящиеся багровые глаза — как расплавленный камень — глубоко вдавленные в злобное каменное лицо. Тело походило на скелет, с тонкими костлявыми конечностями и заостренными пальцами, заканчивающимися когтями. Грудь представляла собой клетку из каменных ребер.

— Громолом! — закричали солдаты. — Молоты! Готовьте молоты!

Рыцарь стояла перед поднимающимcя существом, которое возвышалось уже на тридцать футов[5] и истекало водой. От нее начал исходить спокойный белый свет. Он напомнил Далинару свет сфер. Штормсвет. Женщина подняла Клинок Осколков и бросилась вперед, двигаясь через воду со сверхъестественной легкостью, как будто не чувствуя сопротивления. Возможно, дело было в силе Доспехов Осколков.

— Они созданы, чтобы наблюдать, — произнес голос позади.

Далинар посмотрел на солдата, который ранее помогал ему подняться. Селаец с вытянутым лицом, лысым черепом и широким носом. Далинар протянул руку, чтобы помочь ему встать на ноги.

Мужчина не говорил таким голосом раньше, но Далинар узнал его. Тот же самый голос, который появлялся в конце большинства видений. Всемогущий.

— Сияющие рыцари, — проговорил Всемогущий, вставая рядом с Далинаром и наблюдая, как рыцарь атакует кошмарное чудовище. — Они стали решением, способом уравновесить разрушение, причиненное Опустошениями. Десять рыцарских орденов, основанных с целью помогать людям сражаться, а затем восстанавливать порядок.

Далинар повторил все, слово за словом, сосредоточившись на том, чтобы передать каждую фразу, а не на том, чтобы осмыслить их значение.

Всемогущий повернулся к нему.

— Я был удивлен, когда появились ордены. Я не учил этому своих Герольдов. Все произошло благодаря спренам, желавшим повторить то, чем я наградил людей. Ты должен восстановить ордены. Это твоя задача. Объедини их. Построй крепость, которая сможет выдержать шторм. Разозли Злобу, убеди его в том, что он может проиграть, и выбери защитника. Злоба воспользуется этим шансом, вместо того чтобы заново подвергнуться риску поражения, которое он терпел так часто. Вот лучший совет, который я могу тебе дать.

Далинар закончил повторять слова. На расстоянии от него разгорелась серьезная битва: брызгами разлеталась вода, крошились камни. Подбежали солдаты с молотами и неожиданно тоже засияли штормсветом, хотя намного слабее.

— Ты удивился появлению рыцарей, — сказал Далинар Всемогущему. — И та сила, тот враг смог убить тебя. Ты никогда не был богом. Бог всеведущ. Бога нельзя убить. Так кем же ты был?

Всемогущий не ответил. Он не мог. Далинар понял, что его видения являлись своего рода заранее определенными переживаниями, как пьеса. Люди в них могли реагировать на Далинара как актеры, которые могут импровизировать в заданных рамках. Всемогущий никогда не поступал подобным образом.

— Я сделаю, что смогу, — сказал Далинар. — Восстановлю их. Подготовлюсь. Ты рассказал мне о многом, но одну вещь я понял самостоятельно. Если тебя можно убить, то другого такого же — твоего врага — возможно, тоже.

На Далинара опустилась темнота. Крики и всплески растворились. К какому времени относилось это видение, к Опустошению или между ними? Видения никогда не давали достаточно информации. Когда темнота рассеялась, он обнаружил себя лежащим в маленькой каменной комнате внутри своего комплекса в военных лагерях.

Навани стояла перед ним на коленях, держа перед собой дощечку с бумагой; перо двигалось взад-вперед, она записывала. Шторма, женщина была прекрасна. Зрелая красота, накрашенные алым губы, волосы, уложенные вокруг головы в сложную косу и сверкающие рубинами. Кроваво-красное платье. Навани взглянула на него, отмечая, что он пришел в себя, и улыбнулась.

— Я... — начал он.

— Тише, — проговорила она, продолжая писать. — Последняя часть показалась важной.

Мать короля черкнула еще несколько строк, а затем наконец оторвала перо от бумаги на дощечке, которую держала через ткань рукава.

— Думаю, я записала все. Тяжело, когда ты переключаешься на другой язык.

— Я говорил на разных языках? — спросил Далинар.

— В конце. Сначала ты говорил по-селайски. Определенно, его древняя форма, но у нас имеются подобные записи. Надеюсь, переводчики смогут разобрать мои каракули; я плохо владею этим языком. Тебе стоит говорить медленнее, когда ты повторяешь слова, дорогой.

— Это может оказаться непросто, — ответил Далинар, вставая.

По сравнению с видением, воздух здесь казался прохладнее. Дождь барабанил по закрытым ставням комнаты, хотя по опыту Далинар знал: конец видения означает, что шторм практически на исходе.

Чувствуя себя полностью выжатым, он прошел к креслу рядом со стеной и присел. В комнате находились только он и Навани; кронпринц предпочитал, чтобы все проходило именно так. Ренарин и Адолин пережидали шторм поблизости, в другой комнате комплекса под бдительным оком капитана Каладина и его телохранителей-мостовиков.

Возможно, Далинару следовало приглашать больше ученых, чтобы они наблюдали за его видениями и сразу записывали слова, а затем могли посовещаться между собой, чтобы получить в итоге самую точную версию. Но, шторма, у него хватало проблем и с одним человеком, видевшим, как он бредит и мечется по полу. Кронпринц верил в свои видения, даже зависел от них, но это не значило, что они не ставили его в неудобное положение.

Навани присела рядом и обвила его руками.

— Было плохо?

— В этот раз? Нет. Не плохо. Немного бега, затем немного сражения. Я не принимал участия. Видение закончилось до того, как понадобилась моя помощь.

— Тогда откуда это выражение на лице?

— Я должен восстановить Сияющих рыцарей.

— Восстановить... Но как? И вообще, что все это значит?

— Я не знаю. Я ничего не знаю. У меня только подсказки и скрытые угрозы. Определенно надвигается что-то опасное. Я должен это остановить.

Она склонила голову ему на плечо. Далинар пристально смотрел в тихо потрескивающий камин, окутывающий маленькую комнату теплым свечением. Это был один из немногих оставшихся каминов, не переоборудованных в новые устройства, обогревающие с помощью фабриалов.

Он предпочитал настоящий огонь, хотя не стал бы говорить об этом Навани. Она так тяжело трудилась, чтобы все они получили новые фабриалы.

— Почему ты? — спросила Навани. — Почему ты должен заниматься всем этим?

— Почему один человек рождается королем, а другой — попрошайкой? — спросил в ответ Далинар. — Так устроен мир.

— Для тебя все так просто?

— Не просто, — ответил он, — но нет смысла требовать ответы. В особенности если Всемогущий мертв...

Возможно, ему не следовало делиться с ней этим фактом. Одна лишь подобная идея могла заклеймить его как еретика, оттолкнуть от него его собственных ардентов, дать Садеасу оружие против трона.

Если Всемогущий мертв, кому поклонялся Далинар? Во что верил?

— Нам нужно записать твои воспоминания о видении, — сказала Навани, вздыхая и отстраняясь от него. — Пока они еще свежие.

Он кивнул. Было важно иметь описание, чтобы сопоставить его с записями. Кронпринц начал перечислять, чему он стал свидетелем, говоря достаточно медленно, чтобы Навани успевала конспектировать. Он описал озеро, одежду людей, странную крепость в отдалении. Навани утверждала, что существовали истории о больших строениях в Чистозере, рассказанные кем-то, жившим там. Ученые считали их вымышленными.

Далинар встал и начал мерить шагами комнату, перейдя к описанию жуткой твари, поднявшейся из озера.

— Оно оставило после себя углубление в дне озера, — объяснил Далинар. — Представь, что ты нарисовала на полу тело, а потом наблюдала, как это тело выдирает себя из земли. Представь, каким тактическим преимуществом обладало бы такое существо. Спрены перемещаются быстро и легко. Один из них может проскользнуть за ряды солдат, затем подняться и напасть на вспомогательный персонал. Каменное тело этого чудовища наверняка непросто сокрушить. Шторма... Клинки Осколков. Увиденное заставляет меня задуматься, не для борьбы ли с подобными существами они на самом деле были созданы.

Навани улыбнулась, не переставая писать.

— Что? — спросил Далинар, замерев на месте.

— Ты солдат до мозга костей.

— Да. И что?

— Это так мило, — ответила она, закончив. — Что произошло дальше?

— Со мной заговорил Всемогущий.

Он передал ей слова настолько точно, насколько хорошо смог запомнить, перемещаясь по комнате медленными, спокойными шагами.

«Мне необходимо спать дольше», — подумал Далинар.

Он больше не был молодым, как двадцать лет назад, алети, способным бодрствовать всю ночь напролет с Гавиларом, слушая за чашей вина о планах брата, а на следующий день бросаться в битву переполненным энергией и жаждой соперничества.

Когда он закончил рассказ, Навани поднялась, убирая письменные принадлежности. Женщина записала его слова и поручит своим ученым, вернее, его ученым, которых она присвоила, сопоставить слова на языке алети со сделанными ею записями. Хотя, конечно же, сначала удалит все строки, где он упоминает о деликатных вопросах, таких, как, например, смерть Всемогущего.

Она также займется поиском исторических упоминаний, подходящих под его описания. Навани любила, чтобы все было четко и определенно. Она подготовила временную линию всех видений, пытаясь выстроить из них единый рассказ.

— Ты все еще собираешься обнародовать обращение на этой неделе? — спросила она.

Далинар кивнул. Он распространил его среди кронпринцев неделю назад, тайно. Кронпринц собирался обнародовать его в лагерях в тот же день, но Навани убедила его, что будет мудрее вести себя по-другому. Новости просачивались, но у кронпринцев появилось время подготовиться.

— Обращение распространят публично через пару дней, — ответил он. — До того, как кронпринцы смогут оказать дальнейшее давление на Элокара, чтобы он его отозвал.

Навани поджала губы.

— Это необходимо сделать, — сказал Далинар.

— Предполагалось, что ты их объединишь.

— Кронпринцы как избалованные дети, — проговорил Далинар. — Чтобы изменить их, потребуются крайние меры.

— Если из-за тебя распадется королевство, мы никогда не сможем его объединить.

— Мы позаботимся о том, чтобы оно не распалось.

Навани оглядела его с головы до ног и улыбнулась.

— Должна признать, мне по нраву твоя более уверенная в себе версия. Если бы я только могла одолжить немного этой уверенности, когда дело касается нас...

— Я достаточно уверен в том, что касается нас, — сказал Далинар, притягивая ее ближе.

— Правда? Потому что эти перемещения между королевским дворцом и твоим комплексом тратят кучу моего времени каждый день. Если бы я переехала сюда, скажем, в твои покои, только подумай, насколько все стало бы удобнее.

— Нет.

— Ты уверен, что нам не позволят пожениться, Далинар. Так что еще остается? Дело в моральных принципах? Ты сам сказал, что Всемогущий мертв.

— Что-то либо правильно, либо нет, — упрямо ответил он. — Всемогущий здесь ни при чем.

— Бог, — решительно проговорила Навани, — ни при чем, независимо от того, правильны или нет его приказы.

— Э-э. Да.

— Осторожно, — сказала Навани. — Ты начинаешь говорить, как Джасна. Так или иначе, если Бог мертв...

— Бог не мертв. Если Всемогущий умер, значит, он никогда не был Богом, вот и все.

Женщина вздохнула и, все еще находясь в объятиях кронпринца, поднялась на цыпочки и поцеловала его, отнюдь не скромно. Навани полагала скромность показной и легкомысленной. Поэтому поцелуй получился страстным, она сильно прижалась губами к его рту, запрокинув голову Далинара назад, желая большего. Когда она отступила, он почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Навани улыбнулась, затем повернулась собрать свои вещи — Далинар не заметил, как она уронила их во время поцелуя — и направилась к двери.

— Терпение не является моей добродетелью, как видишь. Я так же испорчена, как кронпринцы, и привыкла получать то, что хочу.

Он фыркнул. Ни то, ни другое не являлось правдой. Навани могла быть терпеливой. Когда это ее устраивало. На самом деле она имела в виду, что в настоящий момент это ее не устраивало.

Навани открыла дверь, и капитан Каладин собственной персоной заглянул внутрь, оглядывая комнату. Мостовик, несомненно, подходил к делу со всей серьезностью.

— Проследи, чтобы светледи в целости и сохранности добралась до дома в конце дня, солдат, — сказал ему Далинар.

Каладин отсалютовал. Навани прошествовала мимо него и не попрощавшись вышла из комнаты, закрыв дверь и снова оставив Далинара одного.

Кронпринц глубоко вздохнул, подошел к стулу и устроился около камина, чтобы немного подумать.

Он очнулся некоторое время спустя, когда огонь в камине погас. Шторма, теперь он засыпает посреди дня? Если бы только не тратить столько времени по ночам, ворочаясь с боку на бок, с головой, полной тревог и обязательств, которые никогда не должны были принадлежать ему. Что стало с теми беззаботными днями? Меч в руке, уверенность в том, что Гавилар возьмет на себя все трудные вопросы?

Далинар потянулся и встал. Ему требовалось проверить, как идут приготовления к обнародованию королевского обращения, а затем разобраться с новыми стражниками...

Он замер. На стене комнаты виднелось несколько глубоких белых царапин, образующих глифы. Раньше их не было.

«Шестьдесят два дня, — гласили глифы. — Смерть последует». 

* * *

Немного позже Далинар стоял, выпрямившись и сложив руки на груди, и слушал, как Навани совещалась с Рушу, одной из ученых Холинов. Адолин находился рядом, изучая кусок белого камня, найденный на полу. По всей видимости, его выломали из каменного орнамента, обрамляющего окно комнаты, и использовали, чтобы написать глифы.

«Спину прямо, голову вверх, — сказал себе Далинар, — даже если хочется просто сесть и обмякнуть в кресле».

Лидер не может обмякнуть. Лидер держит ситуацию под контролем. Даже когда кажется, что он едва ли что-то контролирует.

Особенно в таком случае.

— Ага, — проговорила Рушу, молодая женщина-ардент с длинными ресницами и пухлыми губками. — Взгляните на эти небрежные линии! Несовершенная симметрия. Тот, кто это написал, не привык рисовать глифы. «Смерть» написана почти полностью неправильно, больше похоже на «сломанный». И смысл неясен. «Последует смерть»? Или «следуй за смертью»? Или «шестьдесят два дня до смерти последователей»? Глифы неопределенны.

— Просто скопируй их, Рушу, — сказала Навани. — И не болтай об этом ни с кем.

— Даже с вами? — рассеянно спросила Рушу, продолжая писать.

Навани вздохнула и подошла к Далинару и Адолину.

— Она действительно хороша в своем деле, но иногда немного рассеянна. Так или иначе, Рушу владеет искусством письма лучше, чем кто бы то ни было. Это одно из ее многочисленных увлечений.

Далинар кивнул, подавляя свои страхи.

— Зачем кому-то понадобилось делать такое? — спросил Адолин, уронив камень. — Это какая-то скрытая угроза?

— Нет, — ответил Далинар.

Навани встретилась с ним взглядом.

— Рушу, — сказала она. — Оставь нас на минутку.

Женщина сначала не отреагировала, но поспешила удалиться при повторной просьбе.

Когда она открыла дверь, снаружи показались солдаты Четвертого моста во главе с капитаном Каладином, на лице которого застыло мрачное выражение. Он проводил Навани и, вернувшись, обнаружил надпись, после чего немедленно послал людей проверить и привести ее обратно.

Он явно считал, что упущение произошло по его вине, полагая, что кто-то прокрался в комнату Далинара, пока тот спал. Кронпринц жестом пригласил капитана зайти внутрь.

Каладин поспешил в комнату, и оставалось надеяться, что не заметил, как при его появлении Адолин сжал челюсти. Далинар сражался с Носителем Осколков паршенди, когда Каладин и Адолин встретились на поле битвы, но он слышал разговоры об их стычке. Его сыну явно не нравилось, что этот темноглазый мостовик возглавил Кобальтовую стражу.

— Сэр, — сказал Каладин, делая шаг вперед. — Мне стыдно. Одна неделя на службе, и я уже вас подвел.

— Ты выполнял приказ, капитан, — ответил Далинар.

— Мне было приказано позаботиться о вашей безопасности, сэр, — произнес Каладин с гневом в голосе. — Стоило выставить стражу около дверей в личные покои внутри комплекса, а не только снаружи.

— В будущем мы будем внимательнее, капитан, — сказал Далинар. — Твой предшественник всегда выставлял стражу таким же образом, и раньше этого было достаточно.

— Наступили другие времена, сэр, — ответил Каладин, сощурив глаза и окидывая взглядом комнату. Он обратил внимание на окно, слишком маленькое, чтобы кто-то мог проскользнуть внутрь. — Мне все еще хотелось бы знать, как они пробрались сюда. Стража ничего не слышала.

Далинар оглядел молодого солдата со шрамами и мрачным выражением на лице.

«Почему, — подумал Далинар, — я так полагаюсь на этого человека?»

Он не понимал причину, но с годами научился доверять своим инстинктам солдата и генерала. Что-то в нем заставляло верить Каладину, и он прислушивался к этим инстинктам.

— Всего лишь незначительное происшествие, — сказал Далинар.

Каладин пристально взглянул на него.

— Не волнуйся чрезмерно о том, что кто-то пробрался внутрь и накарябал это на моей стене, — сказал Далинар. — Просто будь бдительнее в будущем. Свободен.

Он кивнул Каладину, который неохотно вышел, прикрыв за собой дверь.

Подошел Адолин. Юноша с буйной гривой волос стал теперь таким же высоким, как Далинар. Иногда об этом было тяжело помнить. Казалось, прошло совсем немного времени с тех пор, как маленький энергичный мальчик размахивал деревянным мечом.

— Ты сказал, что очнулся и увидел их здесь, — произнесла Навани. — Ты говорил, что не видел и не слышал, как кто-то рисует глифы.

Далинар кивнул.

— Тогда отчего, — продолжила она, — у меня сложилось неожиданное и ясное впечатление, что ты знаешь, почему они здесь появились?

— Я не знаю, кто именно сделал рисунок, но знаю, что он обозначает.

— И что же? — требовательно спросила Навани.

— Он означает, что у нас очень мало времени, — ответил Далинар. — Разошли обращение, затем свяжись с кронпринцами и назначь совет. Они захотят поговорить со мной.

«Грядет Вечный Шторм...»

Шестьдесят два дня. Времени недостаточно.

Но, видимо, это все, что у него было.


Татуировки Четвертого моста


ГЛАВА 5. Идеалы

Знаки на стенах предвещали большую опасность, чем даже ее сроки. Предвидение будущего — свойство Несущих Пустоту.

Из дневника Навани Холин, джесесес, 1174 г.

— ...победы и в конце концов возмездия.

Глашатай держала перед собой королевский приказ, помещенный между двух покрытых тканью дощечек, хотя явно запомнила его наизусть. Не удивительно. Только Каладин заставил ее повторить обращение трижды.

— Еще раз, — сказал он, сидя на своем камне возле костра Четвертого моста.

Многие члены бригады уже доели завтрак и сидели молча. Рядом Сигзил повторял слова, стараясь их запомнить.

Глашатай вздохнула. Это была полная молодая светлоглазая женщина с рыжими прядями в черных волосах, свидетельствующих о наличии в ее родословной веденцев или рогоедов. Десятки таких же женщин перемещались по военному лагерю, чтобы зачитать, а иногда и объяснить слова Далинара. Она снова открыла приказ.

«В любом другом батальоне, — лениво подумал Каладин, — командир будет обладать более высоким социальным статусом, чем она».

— Именем короля, — начала женщина, — Далинар Холин, кронпринц войны, настоящим приказывает изменить порядок добычи и распределения гемсердец на Разрушенных равнинах. С этого времени каждое гемсердце будет добываться по очереди двумя кронпринцами, сотрудничающими между собой. Трофеи становятся собственностью короля, который определит долю каждого, основываясь на эффективности участвующих сторон и их готовности повиноваться. Назначенная очередность четко установит, какие кронпринцы и армии ответственны за поиск гемсердец и в каком порядке. Пары не всегда будут одинаковыми, их сформируют в зависимости от стратегической совместимости. Ожидается, что в соответствии с Кодексом мы все проявим уважение друг к другу, мужчины и женщины наших армий одобрят новый порядок, нацеленный на достижение победы и в конце концов возмездия.

Глашатай захлопнула дощечки и подняла взгляд на Каладина, выгнув длинную черную бровь, которая, он почти не сомневался, была нарисована с помощью косметики.

— Спасибо, — сказал мостовик.

Женщина кивнула ему и направилась в сторону расположения следующего батальона. Каладин поднялся на ноги.

— Что ж, вот и шторм, которого мы все ждали.

Мужчины закивали. Разговоры в Четвертом мосту о вчерашнем проникновении в покои Далинара поутихли. Каладин чувствовал себя идиотом. Однако Далинар, видимо, не обратил на проникновение никакого внимания. Он знал намного больше, чем говорил Каладину.

«Как мне выполнять свою работу, если я не обладаю необходимой информацией?»

Меньше двух недель на службе, а политика и махинации светлоглазых уже заставили его сделать ошибку.

— Кронпринцы возненавидят это обращение, — проговорил Лейтен с другой стороны костра, где он возился с завязками нагрудника Белда. Часть униформы вернулась от интенданта с перепутанными пряжками. — У них все завязано на добыче гемсердец. Сегодняшние ветра принесут слишком много недовольства.

— Ха! — воскликнул Камень, наливая острую похлебку для Лоупена, который вернулся пару минут назад. — Недовольство? Сегодня это будет означать бунт. Разве ты не слышал упоминание про Кодекс? Эта штука — оскорбление для всех, кто, как мы знаем, не следует клятвам.

Он улыбался и, по всей видимости, полагал, что гнев и даже бунт кронпринцев станет чем-то забавным.

— Моаш, Дрехи, Март и Эт со мной, — сказал Каладин. — Мы должны сменить Шрама и его отряд. Тефт, как продвигается твое задание?

— Медленно, — ответил Тефт. — Эти парни в других мостовых бригадах... Им еще есть к чему стремиться. Нам нужно что-то большее, Кэл. Какой-то способ воодушевить их.

— Я займусь этим, — ответил Каладин. — Для начала попробуем их кормить. Камень, сейчас у нас только пять офицеров, поэтому ты можешь занять последнюю наружную комнату под хранилище. Холин дал нам право требовать с лагерного интенданта все, что понадобится. Набей хранилище под завязку.

— Под завязку? — переспросил Камень, лицо которого растянулось в широкой ухмылке. — Насколько под завязку?

— Под самую завязку, — уточнил Каладин. — Мы ели похлебку и рагу из преобразованного зерна месяцами. В следующем месяце Четвертый мост будет питаться по-королевски.

— И никаких ракушек, — сказал Март и, указав на Камня, взял копье и поправил мундир. — Только потому, что ты можешь приготовить что угодно, мы не будем есть всякую дрянь.

— Опьяненные воздухом низинники, — вздохнул Камень. — Разве вы не хотите быть сильными?

— Я хочу сохранить себе зубы, большое спасибо, — ответил Март. — Чокнутый рогоед.

— Я буду готовить два блюда, — сказал Камень, приложив ладонь к сердцу, как будто для салюта. — Для смелых и для глупых. А вы можете выбрать, что вам подходит больше.

— Ты закатишь пиры, Камень, — проговорил Каладин. — Мне нужно, чтобы ты обучил поваров для других бараков. Даже если теперь у Далинара имеются лишние повара, так как приходится кормить меньше регулярных войск, я хочу, чтобы мостовики были самодостаточны. Лоупен, с этого момента Даббид и Шен в твоем распоряжении — вы помогаете Камню. Мы должны превратить эту тысячу мужчин в солдат. Все начинается с того же самого, что и с вами, — с наполнения их желудков.

— Будет сделано, — улыбнулся Камень и хлопнул Шена по плечу, когда тот на несколько секунд шагнул вперед. Паршмен только начал вести себя смелее и, казалось, меньше, чем раньше, прятался за спинами. — Я даже не буду добавлять навоз.

Остальные засмеялись. Добавление навоза в пищу было как раз той причиной, по которой Камень оказался среди мостовиков. Когда Каладин направился к королевскому дворцу — сегодня у Далинара намечено важное совещание с королем — к нему присоединился Сигзил.

— Можно вас на минутку, сэр, — тихо проговорил мостовик.

— Конечно.

— Вы обещали, что у меня будет возможность провести измерения ваших... особенных способностей.

— Обещал? — спросил Каладин. — Я не помню, что давал такое обещание.

— Вы хмыкнули.

— Я... хмыкнул?

— Когда я говорил о том, что нужно провести кое-какие измерения. Казалось, что вам пришлась по нраву эта идея, и вы сказали Шраму, что мы можем помочь вам выяснить, на что вы способны.

— Полагаю, что так.

— Нам нужно точно знать, что вы можете, сэр, — диапазон способностей, время, в течение которого в вас удерживается штормсвет. Вы согласны, что четкое понимание ваших пределов будет полезным?

— Да, — нерешительно ответил Каладин.

— Замечательно. Тогда...

— Дай мне пару дней. Подготовь место, где нас никто не увидит. После этого... да, договорились. Я позволю тебе провести измерения.

— Замечательно, — проговорил Сигзил. — Я разработал несколько экспериментов.

Он остановился на тропинке, позволив Каладину и остальным следовать дальше.

Каладин пристроил копье на плече и расслабил руку. Он часто замечал за собой, что слишком сильно сжимает копье, так, что белели костяшки пальцев. Как будто какая-то его часть до сих пор не верила, что он вправе носить его при людях, и опасалась, что копье снова могут забрать.

Появилась Сил после ежедневного облета лагеря с утренними ветрами. Она приземлилась на его плечо и уселась, казалось, погруженная в размышления.

Лагерь Далинара мог похвастать хорошей организованностью. Солдаты никогда не слонялись здесь без дела. Они всегда были чем-то заняты: приводили в порядок оружие, приносили продукты, таскали грузы, занимались патрулированием. В этом лагере мужчины часто патрулировали. Даже при сократившейся по численности армии Каладин миновал три патруля, пока его люди шли к воротам. Это составляло на три больше, чем он когда-либо видел в лагере Садеаса.

Каладин в очередной раз обратил внимание на запустение. Мертвым не было нужды превращаться в Несущих Пустоту, чтобы тревожить лагерь; пустые бараки делали это за них. Он прошел мимо женщины, которая сидела на земле около одного из таких пустых бараков и смотрела в небо, держа в руках узел с мужской одеждой. Около нее на тропинке стояли двое маленьких детей. Слишком тихие. Такие маленькие дети не должны вести себя так тихо.

Кварталы бараков образовывали огромное кольцо, в центре которого располагалась более населенная часть лагеря — шумный район, включающий в себя жилой комплекс Далинара и помещения разных кронлордов и генералов. Комплекс Далинара представлял собой похожее на холм каменное убежище с развевающимися знаменами и снующими клерками с полными руками учетных книг. Неподалеку несколько офицеров установили вербовочные палатки, к ним тянулась длинная очередь из потенциальных солдат. Некоторые из них были наемниками, прибывшими на Разрушенные равнины в поисках работы. Другие выглядели как пекари или люди подобного рода занятий, откликнувшиеся на дополнительный призыв после случившегося несчастья.

— Почему ты не засмеялся? — спросила Сил, изучая очередь, пока Каладин шел мимо, направляясь к воротам из лагеря.

— Извини, — ответил он. — Ты сделала что-то смешное, чего я не заметил?

— Я имею в виду, раньше, — пояснила она. — Камень и остальные засмеялись. А ты нет. Если ты смеялся в течение недель, когда все было плохо, я знала, что ты заставляешь себя это делать. Я думала, что как только все изменится к лучшему...

— Теперь мне нужно присматривать за целым батальоном мостовиков, — ответил Каладин, устремив взгляд вперед. — И охранять жизнь кронпринца. Я посреди лагеря, полного вдов. Что-то не до смеха.

— Но все изменилось к лучшему, — сказала Сил. — Для тебя и твоих людей. Подумай о том, что ты сделал, чего добился.

Целый день кровопролития на плато. Идеальный сплав его самого, оружия и штормов. И он убивал с их помощью. Убивал, чтобы защитить светлоглазых.

«Он не такой, как они», — подумал Каладин. Они всегда говорили одно и то же.

— Думаю, я просто жду.

— Чего?

— Грома, — тихо ответил он. — За молнией всегда следует гром. Иногда необходимо подождать, но в конце концов он приходит.

— Я...

Сил вспорхнула перед ним, зависнув в воздухе, и отодвигалась назад по мере того, как он шел. Она не летала — у нее не было крыльев — и не двигалась взад-вперед, а просто стояла без опоры и перемещалась синхронно с ним. Похоже, она не обращала внимания на обычные физические законы.

Сил вскинула голову.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Проклятие! Я думала, что разобралась во всем этом. Гром? Молния?

— Помнишь, когда ты поддержала меня, чтобы я сразился и спас Далинара, как тебе было больно, когда я убивал?

— Да.

— Это схожее чувство, — тихо сказал Каладин. Посмотрев вбок, он обнаружил, что снова слишком сильно сжимает копье.

Сил наблюдала за ним, уперев руки в бедра и ожидая, пока он скажет еще что-нибудь.

— Должно случиться что-то скверное, — продолжил Каладин. — Мои дела не могут просто продолжать идти в гору. Жизнь не такая. Не исключено, что это связано со вчерашними глифами на стене у Далинара. Они выглядели как обратный отсчет.

Сил кивнула.

— Ты видела что-либо подобное раньше?

— Я помню... что-то, — прошептала она. — Что-то плохое. Видеть, что произойдет, не соответствует Чести, Каладин. Это другое. Что-то опасное.

Чудесно.

Когда он больше ничего не сказал, Сил вздохнула и пронеслась по воздуху, превратившись в ленточку света. Она следовала за ним поверху, лавируя между порывами ветра.

«Она говорила, что является спреном чести, — подумал Каладин. — Тогда почему она до сих пор продолжает играть с ветрами?»

Нужно будет спросить, если Сил, конечно, ответит. Если она вообще знает ответ. 

* * *

Торол Садеас переплел пальцы перед собой и положил локти на прекрасную каменную столешницу, пристально глядя на Клинок Осколков, который он воткнул в центр стола. В Клинке отражалось его лицо.

Бездна, когда он успел постареть? Садеас помнил себя молодым мужчиной чуть за двадцать. Теперь ему было пятьдесят лет. Штормовые пятьдесят. Он стиснул зубы, глядя на Клинок.

Носитель Присяги. Клинок Осколков Далинара — изогнутый, как позвоночник, с похожим на крюк острием, с выпуклыми насечками у гарды. Узор на мече походил на движущиеся волны, поднимающиеся из глубин океана.

Как часто он вожделел это оружие? Теперь оно принадлежало ему, но он обнаружил, что это не приносит удовлетворения. Далинар Холин, обезумевший от горя, сломленный настолько, что испытал страх перед битвой, до сих пор цеплялся за жизнь. Старый друг походил на любимую громгончую, которую пришлось умертвить, но она заскулила под окном, так как яд не выполнил свою задачу. Хуже того, Садеас не мог избавиться от ощущения, что Далинар каким-то образом утер ему нос.

Дверь в гостиную открылась, и внутрь проскользнула Иалай. Из-за тонкой шеи и большого рта его жена никогда не считалась красавицей, особенно в свои годы. Садеасу было все равно. Иалай являлась самой опасной женщиной, которую он знал. Это привлекало намного больше, чем какое-то смазливое личико.

— Вижу, ты испортил мой стол.

Она окинула взглядом Клинок Осколков, вонзенный в центр стола, плюхнулась на маленькую кушетку позади мужа и, облокотившись одной рукой о его спину, положила ноги на стол.

На публике Иалай оставалась идеальной дамой алети. Наедине с ним — предпочитала расслабиться.

— Далинар усиленно набирает новых людей, — продолжила она. — Я воспользовалась возможностью внедрить еще нескольких своих помощников в штат его лагеря.

— Солдат?

— За кого ты меня принимаешь? Это было бы слишком очевидно; он станет тщательно следить за новобранцами. Тем не менее обслуживающего персонала не хватает, так как мужчины откликнулись на призыв принять копья и усилить армию.

Садеас кивнул, все еще не отводя взгляда от Клинка. Его жена руководила самой впечатляющей шпионской сетью в лагерях. Действительно самой впечатляющей, так как очень мало кто знал о ее существовании. Иалай почесала ему спину, вызывая мурашки по коже.

— Далинар обнародовал свое обращение, — заметила она.

— Да. Какая реакция?

— Как и ожидалось. Остальные его возненавидели.

Садеас кивнул.

— Он должен был умереть, но так как этого не сделал, мы можем рассчитывать по крайней мере на то, что со временем он сам себе выроет яму. — Кронпринц прищурился. — Уничтожая его, я пытался предотвратить развал королевства. Теперь я задаюсь вопросом, не будет ли этот развал лучшим выходом для всех нас.

— Что?

— Я не предназначен для этого, любовь моя, — прошептал Садеас. — Глупая игра на плато. Поначалу она насыщала меня, но со временем я стал испытывать к ней отвращение. Я хочу воевать, Иалай. А не маршировать часами в надежде поучаствовать в мелкой стычке!

— Эти мелкие стычки приносят нам богатство.

Именно поэтому Садеас терпел их так долго. Он встал с места.

— Мне нужно встретиться кое с кем из остальных. С Аладаром. С Рутаром. Нам необходимо раздуть пламя среди других кронпринцев, усилить их негодование в ответ на то, что пытается провернуть Далинар.

— И какова наша конечная цель?

— Я получу ее снова, Иалай, — проговорил кронпринц, обхватив пальцами рукоять Носителя Присяги. — Радость завоевания.

Это была единственная вещь, которая все еще заставляла его чувствовать себя живым. Восхитительная, чудесная дрожь, когда ты находишься на поле битвы и сражаешься один на один. Рискуя всем ради награды. Господства. Победы.

Единственный момент, когда он снова чувствовал себя молодым.

Суровая правда. Впрочем, самая лучшая правда всегда проста.

Садеас схватил Носителя Присяги и дернул, вытаскивая из стола.

— Теперь Далинар хочет поиграть в политика, что неудивительно. Он всегда втайне хотел быть своим братом. К счастью для нас, он не имеет к этому способностей. Его обращение оттолкнет остальных. Далинар надавит на кронпринцев, и они возьмутся за оружие против него, разрушив королевство. А потом, с лужей крови у ног и собственным мечом Далинара в руке, из пламени и слез я выкую новый Алеткар.

— Что, если вместо этого он преуспеет?

— Тогда, моя дорогая, нам пригодятся твои наемные убийцы. — Садеас отпустил Клинок Осколков, тот превратился в туман и исчез. — Я заново завоюю это королевство, а за ним последует Джа Кевед. В конце концов, цель этой жизни заключается в тренировке солдат. В каком-то роде, я только делаю то, что хочет сам Бог. 

* * *

Дорога между бараками и королевским дворцом, который Элокар стал называть Пиком, занимала около часа, что давало Каладину массу времени для размышлений. К сожалению, по пути он миновал группу хирургов Далинара, вместе со слугами собиравших в поле сок черного василька для антисептика. Увидев их, Каладин вспомнил не только о том, как он сам пытался собирать сок, но и как это делал его отец. Лирин.

«Если бы он оказался здесь, — подумал Каладин, проходя мимо хирургов, — то спросил бы меня, почему я не там, не с ними. Он потребовал бы от меня ответ, почему, когда меня принял Далинар, я не попросил присоединиться к его корпусу медиков».

На самом деле Каладин, возможно, смог бы уговорить Далинара использовать весь Четвертый мост в качестве помощников хирургов. Каладин мог бы так же легко обучить их медицине, как и владению копьем. Далинар пошел бы на это. В армии никогда не бывало слишком много хороших хирургов.

Он даже не задумывался над подобным вариантом. Выбор был проще — стать телохранителями Далинара или покинуть военные лагеря. Каладин снова выбрал для своих людей путь навстречу шторму. Почему?

В конце концов они добрались до королевского дворца, выстроенного на склоне большого каменного холма с высеченными в скале туннелями. Личные покои короля располагались на самом верху. Каладину и его людям предстояло преодолеть весь подъем. Они начали подниматься по серпантину. Мостовик все еще был погружен в мысли об отце и долге.

— Знаешь, это немного нечестно, — проговорил Моаш, когда они достигли вершины.

Каладин посмотрел на остальных, осознав, что все они тяжело дышат после долгого подъема. Каладин же вдохнул штормсвет, не заметив его. Он даже не вспотел.

Капитан мостовиков подчеркнуто улыбнулся специально для Сил и оглядел пещерообразные коридоры Пика. Несколько человек охраняли входные ворота. Они были одеты в сине-золотые мундиры королевской стражи, отдельного и особого подразделения из собственной стражи Далинара.

— Солдат, — кивнул Каладин одному из них, светлоглазому низкого ранга.

С армейской точки зрения Каладин превосходил такого солдата, но не с социальной. Опять же, он не был уверен, как все это должно работать.

Мужчина оглядел его с головы до ног.

— Я слышал, что вы удерживали мост практически в одиночку против сотен паршенди. Как вам это удалось?

Он опустил слово «сэр», которое полагалось при обращении к любому другому капитану.

— Хочешь узнать, как? — огрызнулся Моаш позади. — Можем показать тебе. Лично.

— Тихо, — осадил Каладин Моаша и повернулся обратно к солдату. — Мне повезло. Вот и все. — Он пристально посмотрел мужчине в глаза.

— Полагаю, в этом есть смысл.

Каладин продолжал ждать.

— Сэр, — в конце концов выдавил солдат.

Каладин махнул своим людям, чтобы те двигались вперед, и они прошли мимо светлоглазых стражников. Внутренние помещения дворца были залиты светом сфер, помещенных в лампы на стенах — сапфиры и бриллианты вперемешку, чтобы получилось сине-белое освещение. Сферы являлись мелким, но убедительным напоминанием, насколько все изменилось. Раньше никто не позволил бы мостовикам находиться в месте, где сферы используются так небрежно.

Каладин еще не изучил Пик, до сих пор его дежурство по охране Далинара выпадало в основном на военные лагеря. Тем не менее он позаботился о том, чтобы взглянуть на карты этого места, и знал путь наверх.

— Почему ты так оборвал меня? — спросил Моаш, догоняя Каладина.

— Ты был неправ, — ответил Каладин. — Ты теперь солдат, Моаш. Тебе придется научиться вести себя соответственно. И это означает не провоцировать драки.

— Я не собираюсь угодничать и кланяться перед светлоглазыми, Кэл. Больше этого не будет.

— Я не жду, что ты будешь угодничать, но я действительно жду, что ты будешь следить за языком. Четвертый мост выше мелочных насмешек и угроз.

Моаш отошел, но Каладин чувствовал, что тот все еще кипятится.

— Как странно, — проговорила Сил, снова приземляясь на плечо Каладина. — Он выглядит таким сердитым.

— Когда я занялся мостовиками, — тихо ответил Каладин, — они были как звери в клетке, забитые до покорности. Я возродил их способность к борьбе, но они все еще оставались взаперти. Теперь двери этих клеток открыты. Моашу и остальным понадобится время, чтобы привыкнуть.

У них получится. В течение последних недель в свою бытность мостовиками они научились действовать с четкостью и дисциплиной солдат. Они ждали наготове, пока их угнетатели переправлялись по мостам, никогда не высказывая ни слова насмешки. Их дисциплина сама по себе стала оружием.

Они научатся быть настоящими солдатами. Нет, они уже настоящие солдаты. Теперь им нужно научиться, как вести себя, когда нет нужды сопротивляться гнету Садеаса.

Моаш подошел к нему сбоку.

— Извини, — тихо сказал он. — Ты прав.

Каладин улыбнулся, на этот раз искренне.

— Я не собираюсь притворяться, что не испытываю к ним ненависти, — сказал Моаш. — Но я буду вести себя цивилизованно. У нас есть долг. Мы исполним его как следует. Лучше, чем кто-либо ожидает. Мы — Четвертый мост.

— Молодец, — ответил Каладин.

С Моашем было особенно тяжело найти общий язык, чем дальше, тем сложнее, но Каладин обнаружил, что начинает доверять этому человеку. Большинство остальных боготворили Каладина. Но не Моаш, который приблизился к понятию «настоящий друг» так близко, как еще не случалось с Каладином после того, как его заклеймили.

По мере того как они приближались к королевскому залу совета, убранство коридора становилось все более пышным. Встретилась даже серия вырезанных на стенах барельефов — Герольды, украшенные драгоценными камнями для подсветки.

«Все больше и больше напоминает город», — подумал Каладин. Скоро это место может действительно превратиться в дворец.

Он встретил Шрама и его отряд у двери в королевский зал совета.

— Докладывай, — негромко проговорил Каладин.

— Тихое утро, — ответил Шрам. — И я не имею ничего против.

— Тогда ты свободен до конца дня, — сказал Каладин. — Я останусь здесь на время совета, потом Моаш заступит на послеполуденную смену. Вернусь вечером. Ты и твой отряд поспите; вы вернетесь на дежурство ночью и простоите до завтрашнего утра.

— Есть, сэр, — сказал Шрам, отсалютовав. Он собрал своих людей и двинулся прочь.

Зал за дверьми оказался украшен толстым ковром и большими окнами без ставен с подветренной стороны. Каладин никогда раньше не бывал в этом помещении, а карты дворца — ради защиты короля — включали только главные коридоры и пути, проходящие через комнаты слуг. В этом зале находилась еще одна дверь, ведущая, вероятно, на балкон, и не было других выходов, кроме того, через который зашел Каладин.

Два других стражника в сине-золотой форме стояли по обе стороны двери. Около стола расхаживал король собственной персоной. Его нос был крупнее, чем изображали на портретах.

Далинар разговаривал со светледи Навани, элегантной женщиной с сединой в волосах. Скандальные отношения между дядей и матерью короля стали бы главной сплетней в военных лагерях, если бы их не затмило предательство Садеаса.

— Моаш, — произнес Каладин, показывая на дверь. — Посмотри, куда она ведет. Март и Эт, займите пост снаружи. Никто кроме кронпринцев не должен заходить, пока мы не разрешим.

Моаш отсалютовал королю вместо того, чтобы поклониться, и проверил дверь. Она действительно вела на балкон, который Каладин заметил снизу. Балкон опоясывал всю расположенную наверху комнату.

Далинар наблюдал за Каладином и Моашем, пока они проверяли зал. Каладин поприветствовал кронпринца и встретился с ним взглядом. Он больше не подведет, как это случилось днем раньше.

— Я не узнаю этих стражников, дядя, — раздраженно проговорил король.

— Они новенькие, — ответил Далинар. — Больше на балкон никак не попасть, солдат. Здесь высота сто футов[6].

— Буду знать, — сказал Каладин. — Дрехи, иди на балкон к Моашу, закрой дверь и продолжай смотреть в оба.

Дрехи кивнул, поспешив с энтузиазмом выполнить приказ.

— Я ведь только что сказал: на балкон никак не попасть снаружи, — повторил Далинар.

— Тогда именно так я попытался бы пробраться внутрь, — ответил Каладин. — Если бы мне это понадобилось, сэр.

Далинар удивленно улыбнулся.

Король, однако, одобрительно качал головой.

— Хорошо... очень хорошо.

— Есть ли другие способы попасть в эту комнату, ваше величество? — спросил Каладин. — Тайные проходы, коридоры?

— Если бы они были, — сказал король, — я бы не хотел, чтобы о них знали.

— Мои люди не смогут охранять помещение, если мы не будем знать, что охраняем. Если здесь есть проходы, о которых никто не должен знать, они сразу же попадают под подозрение. Если вы поделитесь со мной этой информацией, я буду использовать для их охраны только моих офицеров.

Несколько мгновений король пристально разглядывал Каладина, а затем повернулся к Далинару.

— Он мне нравится. Почему ты не сделал его главой охраны раньше?

— У меня не было такой возможности, — ответил Далинар, наблюдая за Каладином тяжелым задумчивым взглядом.

Кронпринц подошел и положил руку на плечо мостовика, увлекая его за собой в сторону.

— Подожди, — заговорил король позади, — это нашивка капитана? На темноглазом? С каких пор у нас творится подобное?

Далинар не ответил и отвел Каладина в боковую часть зала.

— Король, — сказал он тихо, — очень опасается наемных убийц. Тебе следует знать.

— Здоровая паранойя только облегчит работу для охраны, сэр, — ответил Каладин.

— Я не сказал, что она здоровая, — проговорил Далинар. — Ты называешь меня «сэр». Общепринятое обращение — «светлорд».

— Я буду использовать это обращение, если вы прикажете, сэр, — сказал Каладин, встретившись с ним глазами. — Но «сэр» — подходящее обращение даже для светлоглазого, если он твой непосредственный начальник.

— Я — кронпринц.

— Говоря откровенно, каждый человек, которого я когда-либо называл «светлордом», предал меня. Несколько человек, которых я называл «сэр», пользуются моим доверием до сих пор. Так что я использую одно обращение с большим почтением, чем другое. Сэр.

Каладин не собирался спрашивать разрешения. Этот человек назначил его на данную должность, поэтому он полагал, что получил определенные привилегии, если не будет сказано иначе.

— Ты странный парень, сынок.

— Все нормальные погибли в ущельях, сэр, — тихо ответил Каладин. — Садеас об этом позаботился.

— Что ж, расположи своих людей на балконе с дальней стороны так, чтобы они ничего не могли услышать через окно.

— Я подожду с ними в коридоре, — сказал Каладин, заметив, что двое королевских стражников уже вышли за двери.

— Этого я не приказывал, — ответил Далинар. — Охраняй дверь, но изнутри. Я хочу, чтобы ты слышал то, что мы планируем сделать. Просто не повторяй ничего из услышанного за пределами комнаты.

— Есть, сэр.

— В совете будут участвовать еще четыре человека, — сказал Далинар. — Мои сыновья, генерал Хал и светледи Тешав, жена Хала. Они могут войти. Остальных не пускай до тех пор, пока совет не закончится.

Далинар вернулся к разговору с матерью короля. Каладин приказал Моашу и Дрехи занять позиции и объяснил входной регламент Марту и Эту. Позже ему нужно будет им кое-что растолковать. Когда светлоглазые говорят «больше никого не пускать», они никогда не имеют в виду «больше никого не пускать». На самом деле это означает «если ты кого-нибудь пустишь внутрь, лучше бы это было действительно важно, иначе у тебя появятся проблемы».

Каладин занял пост внутри и закрыл дверь, встав напротив стены с резными панелями, выполненными из редкого дерева, названия которого он не знал.

«Вероятно, они стоят больше, чем я заработал за всю свою жизнь, — отстраненно подумал он. — Одна деревянная панель».

Прибыли сыновья кронпринца, Адолин и Ренарин Холины. Каладин видел первого на поле боя, хотя без Доспехов Осколков он выглядел по-другому. Менее внушительно. Больше как избалованный богатый мальчик. О, Адолин носил форму, как и все остальные, но на пуговицах виднелась гравировка, а сапоги... это были кожаные сапоги без единой царапины. Совсем новые, купленные, скорее всего, за баснословную цену.

«Однако он спас ту женщину на рынке, — подумал Каладин, вспомнив их первую встречу несколько недель назад. — Не забывай об этом».

Каладин не был уверен в том, что представляет из себя Ренарин. Юноша носил очки и следовал за братом как тень. Он мог быть старше самого Каладина, но выглядел определенно моложе. Его слабые руки и изящные пальцы никогда не знали битвы или тяжелой работы.

Сил сновала по комнате, заглядывая в укромные уголки, щели и вазы. Она остановилась на пресс-папье за женским письменным столом рядом с королевским креслом и стала исследовать кристалл со странным ракообразным, заточенным внутри. Уж не крылья ли там?

— Не должен ли он ждать снаружи? — спросил Адолин, кивнув в сторону Каладина.

— То, что мы собираемся сделать, подвергнет мою жизнь непосредственной опасности, — ответил Далинар, заложив руки за спину. — Я хочу, чтобы он знал детали. Это может оказаться важным для его работы.

Далинар не смотрел ни на Адолина, ни на Каладина.

Принц подошел к Далинару, взял его под руку и сказал приглушенным голосом, но не настолько тихо, чтобы Каладин не расслышал:

— Мы едва знаем его.

— Мы должны доверять некоторым людям, Адолин, — ответил его отец нормальным голосом. — Если в армии и есть человек, который, я могу гарантировать, не работает на Садеаса, то он — этот солдат.

Далинар повернулся и, взглянув на Каладина, снова стал изучать его своими бездонными глазами.

«Он не видел меня со штормсветом, — убеждал себя Каладин. — Он был практически без сознания. Он не знает. Или знает?»

Адолин всплеснул руками, но отошел на другую сторону зала, бормоча что-то брату. Каладин остался на своем месте, удобно встав в вольную позицию.

«Да, определенно избалованный».

Прибывший вскоре генерал оказался проворным лысым мужчиной с прямой осанкой и бледно-желтыми глазами. У его жены, Тешав, было вытянутое лицо и темные волосы со светлыми прядями. Она села на место за письменным столом, которое Навани даже не сделала попытки занять.

— Докладывайте, — приказал стоявший у окна Далинар, после того как за вошедшими закрылась дверь.

— Подозреваю, вы уже знаете, что услышите, светлорд, — проговорила Тешав. — Кронпринцы в бешенстве. Они искренне надеялись, что вы отмените приказ, и его обнародование привело их в ярость. Только Хатам сделал публичное заявление. Он планирует, цитирую, «посмотреть, как король разочаруется в этой опрометчивой и неосмотрительной линии поведения».

Король вздохнул, поудобнее устраиваясь в кресле. Ренарин немедленно сел, как и генерал. Адолин опустился на стул более неохотно.

Далинар остался стоять, глядя в окно.

— Дядя? — нарушил молчание король. — Ты слышал об их реакции? Хорошо, что ты не зашел настолько далеко, как планировал: объявить, что они должны подчиняться Кодексу или столкнуться с конфискацией имущества. Мы оказались бы в центре восстания.

— Дойдет и до этого, — ответил Далинар. — Я все еще задаю себе вопрос, следовало ли объявить обо всем сразу. Когда из тебя торчит стрела, иногда лучше всего просто выдернуть ее одним движением.

Вообще-то, если в тебе стрела, лучшим решением было оставить все как есть, пока не удастся найти хирурга. Часто стрела не давала истечь кровью и сохраняла жизнь. Но самое разумное, скорее всего, — промолчать и не портить метафору кронпринца.

— Шторма, что за жуткий образ, — сказал король, вытирая лицо носовым платком. — Тебе обязательно нужно говорить такие вещи, дядя? Я уже боюсь, что мы будем мертвы еще до конца недели.

— Твой отец и я пережили гораздо более страшные вещи, чем то, что происходит сейчас, — произнес Далинар.

— Тогда у вас имелись союзники! Три кронпринца за вас, только шесть против, и вы никогда не сражались с ними всеми одновременно.

— Если кронпринцы объединятся, — сказал генерал Хал, — мы не сможем противостоять им. У нас не останется иного выбора, кроме как отозвать обращение, а это окончательно ослабит трон.

Король откинулся назад, поднеся руку ко лбу.

— Джезерезе[7] свидетель, это обернется катастрофой.

Каладин выгнул бровь.

— Ты не согласен? — спросила Сил, приблизившись к нему в виде горстки трепещущих листьев. Было непривычно слышать ее голос, исходящий из такой необычной формы. Остальные присутствующие, конечно же, не могли ни видеть, ни слышать ее.

— Нет, — прошептал Каладин. — Это обращение вызовет настоящую бурю. Просто я ожидал, что король окажется менее... ну, плаксивым.

— Мы должны обеспечить себе союзников, — сказал Адолин. — Сформировать коалицию. Садеас соберет свою собственную, и мы будем противостоять ему объединенными силами.

— Раскол королевства надвое? — спросила в ответ Тешав, покачав головой. — Я не вижу, как гражданская война могла бы послужить трону. Особенно та, которую мы вряд ли сможем выиграть.

— Гражданская война может вызвать гибель Алеткара как государства, — согласился генерал.

— Алеткар погиб как государство столетия назад, — мягко ответил Далинар, глядя в окно. — То, что мы создали, не Алеткар. Алеткар был справедливостью, а мы как дети, носящие отцовский плащ.

— Но дядя, — возразил король, — в конце концов, королевство это уже что-то. Больше, чем было на протяжении столетий! Если мы потерпим неудачу сейчас, а государство разделится на десять враждующих княжеств, мы разрушим все то, ради чего трудился мой отец!

— Твой отец трудился ради другого, сынок, — ответил Далинар. — Эта игра на Разрушенных равнинах — не более чем тошнотворный политический фарс. Это не то, что представлял Гавилар. Грядет Вечный Шторм...

— Что? — спросил король.

Далинар наконец отвернулся от окна, подошел к остальным и положил руку на плечо Навани.

— Мы найдем способ или же обречем все королевство на уничтожение. Но я больше не намерен терпеть этот фарс.

Скрестив руки на груди, Каладин постукивал пальцем по локтю.

— Далинар ведет себя так, будто он король, — прошептал мостовик настолько тихо, что только одна Сил могла его услышать. — Впрочем, как и все остальные.

Это настораживало. Так же вел себя Амарам. Улучив нужный момент, он захватывал власть, даже если она ему не принадлежала.

Навани взглянула на Далинара, положив свою руку поверх его. Судя по этому жесту, она поддержит его, что бы он ни собирался сделать.

Но по королю такого сказать было нельзя. Он лишь вздохнул:

— Очевидно, у тебя есть план, дядя. Ну? Давай покончим с этим. Драма меня утомляет.

— Чего я хочу на самом деле, — заговорил Далинар откровенно, — так это избить их до потери сознания. Именно так я поступаю с новыми рекрутами, когда они не хотят подчиняться приказам.

— Думаю, трудновато тебе придется, вбивая послушание в кронпринцев, дядя, — сухо произнес король. По какой-то причине он неосознанно потер грудь.

— Вам нужно разоружить их.

Каладин понял, что произнес эти слова вслух.

Все, кто находился в комнате, повернулись к нему. Ее светлость Тешав наградила его хмурым взглядом, как будто Каладин не имел права говорить. Возможно, так оно и было. Однако Далинар кивнул ему.

— Солдат? У тебя есть предложения?

— Прошу прощения, сэр, — ответил Каладин. — И прошу вашего прощения, ваше величество. Но если отряд создает проблемы, первое, что нужно сделать, — изолировать его членов. Разделить их, перевести в более спокойные отряды. Не думаю, что у вас получится такое в данной ситуации.

— Я не знаю, как нам разделить кронпринцев, — сказал Далинар. — Сомневаюсь, что смогу помешать им объединиться друг с другом. Возможно, если бы войне настал конец, я мог бы возложить на кронпринцев различные обязанности, разослать их и затем обработать поодиночке. Но на текущий момент мы здесь все равно что в западне.

— Что ж, второе, что следует сделать с нарушителями порядка, — сказал Каладин, — это разоружить их. Если вы заставите их сложить копья, контролировать их будет намного легче. Для них будет постыдно снова почувствовать себя новобранцами. Поэтому... возможно, вам стоит отобрать у них войска?

— Боюсь, мы не можем этого сделать, — ответил Далинар. — Солдаты давали клятву верности своим светлоглазым, а не конкретно трону — ему присягали служить только кронпринцы. Но ты думаешь в правильном направлении.

Он сжал плечи Навани.

— Последние две недели, — продолжил кронпринц, — я пытался найти решение проблемы. Моя интуиция подсказывает мне, что я должен обращаться с кронпринцами — и всеми светлоглазыми жителями Алеткара — как с новобранцами, нуждающимися в дисциплине.

— Он приходил ко мне, и мы все обсудили, — добавила Навани. — На самом деле мы не можем низвести кронпринцев до статуса, когда ими легко будет манипулировать, как бы ни хотел Далинар сделать именно это. Взамен нам нужно заставить их поверить в то, что мы отберем у них все, если они не возьмутся за ум.

— Обращение заставит их потерять голову, — сказал Далинар. — Именно этого я и хочу. Хочу, чтобы они задумались о войне, о своем месте в ней. Хочу напомнить им об убийстве Гавилара. Если у меня получится заставить их действовать как солдат, даже если это будет означать, что они поднимут оружие против меня, тогда я, возможно, смогу их уговорить. Я могу убедить солдат. Как ни крути, мой план будет включать в себя угрозу того, что я заберу их авторитет и власть, если они не будут использовать их правильно. И все начнется, как посоветовал капитан Каладин, с их разоружения.

— Разоружение кронпринцев? — спросил король. — Что еще за глупости?

— Это не глупость, — улыбнулся Далинар. — Мы не можем забрать их армии, но можем сделать кое-что другое. Адолин, я намереваюсь снять запрет с твоих ножен.

Адолин нахмурился, несколько мгновений обдумывая услышанное. Затем его лицо озарила широкая ухмылка.

— Ты имеешь в виду, что позволишь мне снова драться на дуэлях? Правда?

— Да, — ответил Далинар. Он повернулся к королю. — В течение долгого времени я не разрешал ему участвовать в важных поединках, так как Кодекс запрещает дуэли чести между офицерами во время войны. Тем не менее чем дальше, тем все больше я приходил к пониманию того, что остальные не считают, что находятся на войне. Они участвуют в игре. Пора позволить Адолину сражаться в официальных поединках с другими Носителями Осколков.

— Чтобы он мог их унизить? — спросил король.

— Смысл заключается не в том, чтобы их унизить, а в том, чтобы отобрать у них Осколки.

Далинар прошел в центр перед сидящими.

— Кронпринцам будет тяжело бороться против нас, если мы возьмем под контроль все Доспехи и Клинки Осколков в армии. Адолин, я хочу, чтобы ты вызывал на дуэли чести Носителей Осколков других кронпринцев и чтобы призом были сами Осколки.

— Они не согласятся на такое, — сказал генерал Хал. — Они будут отказываться от поединков.

— Значит, нам нужно позаботиться о том, чтобы они согласились, — ответил Далинар. — Необходимо найти способ заставить их сражаться, если нужно — посрамить. Я подумал, что это оказалось бы гораздо проще, если бы нам удалось выследить, куда удрал Шут.

— Что будет, если парень проиграет? — спросил генерал Хал. — План кажется слишком непредсказуемым.

— Посмотрим, — сказал Далинар. — Это будет только частью того, что мы предпримем, меньшей частью, но в то же время самой явной. Адолин, все рассказывают мне, насколько ты хорош в дуэлях, и ты непрерывно надоедал мне просьбами ослабить запрет. В армии тридцать Носителей Осколков, не считая наших собственных. Сможешь ли ты победить стольких?

— Смогу ли я? — ухмыльнулся Адолин. — Да я даже не вспотею при условии, что смогу начать с Садеаса.

«Значит, он не только избалованный, но и самоуверенный», — подумал Каладин.

— Нет, — проговорил Далинар. — Садеас никогда не примет личный вызов, хотя вывести его из игры — наша цель. Мы начнем с менее важных Носителей и будем двигаться постепенно.

Остальные в комнате казались обеспокоенными. Даже ее светлость Навани, которая сжала губы в тонкую линию и смотрела на Адолина. Возможно, она поддерживала план Далинара, но ей была не по нраву идея, что племянник будет драться на дуэлях.

Однако произнесла она совсем другое:

— Как заметил Далинар, это не главное в нашем плане. Будем надеяться, нам не понадобится, чтобы дуэли Адолина заходили слишком далеко. В основном они предназначены, чтобы вызвать волнение и страх, оказать давление на те группировки, которые настроены против нас. Большая часть того, что нам нужно сделать, заключается в точной и комплексной попытке объединиться с теми, кого получится переманить на нашу сторону.

— Навани и я будем работать над тем, чтобы убедить кронпринцев в преимуществах объединенного Алеткара, — продолжил Далинар, кивая. — Хотя, Отец Штормов свидетель, я менее уверен в своей политической проницательности, чем Адолин в своих дуэлях. Это должно произойти. Если действия Адолина станут для них кнутом, то мои должны показаться пряником.

— Появятся убийцы, дядя, — устало сказал Элокар. — Я не думаю, что Хал прав; Алеткар не расколется сразу же. Кронпринцам нравится идея объединенного королевства. Но они также любят свои состязания, веселье, гемсердца. Поэтому они отправят наемных убийц. Сначала втихомолку и, возможно, не к тебе или ко мне. К нашим семьям. Садеас и остальные постараются причинить нам боль, попробуют заставить нас отказаться от борьбы. Ты готов рискнуть своими сыновьями в такой ситуации? Что насчет моей матери?

— Да, ты прав, — ответил Далинар. — Я не... Но да. Так они и мыслят. — Каладину показалось, что его голос прозвучал с раскаянием.

— И ты все еще хочешь придерживаться подобного плана? — спросил король.

— У меня нет выбора, — сказал Далинар.

Он отвернулся, снова отошел к окну и стал смотреть на запад, в сторону континента.

— Тогда скажи мне по крайней мере вот что, — сказал Элокар. — Какова твоя конечная цель, дядя? Чего ты хочешь добиться в итоге? Что бы ты хотел видеть через год, если мы переживем эту неудачу?

Далинар положил руки на толстый каменный подоконник. Он смотрел наружу так, как будто мог видеть там что-то, недоступное для остальных.

— Я сделаю нас теми, кем мы были раньше, сынок. Королевством, которое может выдержать шторма, королевством, в котором царит свет, а не тьма. У меня будет по-настоящему единый Алеткар, с теми кронпринцами, кто верен и справедлив. И даже больше. — Он побарабанил по подоконнику. — Я собираюсь возродить Сияющих рыцарей.

От потрясения Каладин чуть не уронил копье на пол. К счастью, на него никто не смотрел — все вскочили на ноги, уставившись на Далинара.

— Сияющие? — переспросила ее светлость Тешав. — Вы сошли с ума? Вы собираетесь попытаться возродить секту предателей, которые оставили нас на растерзание Несущим Пустоту?

— Все остальное звучит неплохо, отец, — проговорил Адолин, делая шаг вперед. — Я знаю, что ты много думаешь о Сияющих, но ты видишь их... не так, как все остальные. Не выйдет ничего хорошего, если ты объявишь, что хочешь следовать их примеру.

Король просто застонал, спрятав лицо в ладонях.

— Люди ошибаются на их счет, — сказал Далинар. — Но есть еще истинные Сияющие, основанные Герольдами. Даже воринская церковь признает, что когда-то они были порядочными и справедливыми. Мы должны напомнить людям, что Сияющие рыцари как орден являлись символом чего-то величественного. Если бы это не было правдой, они не могли бы «пасть», как утверждается в легендах.

— Но зачем? — спросил Элокар. — В чем смысл?

— Я должен это сделать. — Далинар помедлил. — Я до сих пор не до конца уверен, зачем именно. Могу сказать только, что мне дали такие указания. В качестве защиты и подготовки перед тем, что грядет. Какой-то шторм. Возможно, окажется, что против нас просто ополчатся кронпринцы. Я сомневаюсь в этом, но, возможно.

— Отец, — произнес Адолин, положив ладонь на руку Далинара. — Это все, конечно, очень хорошо, и, может быть, у тебя получится изменить общее представление о Сияющих, но... Душа Ишар, отец! Они были способны делать вещи, недоступные нам. Просто назвать кого-то Сияющим не значит, что он получит фантастические силы, как в легендах.

— Смысл существования Сияющих гораздо глубже, чем просто их способности. Они следовали идеалу. Чего как раз не хватает в наши дни. Мы, возможно, не сможем превратиться в древних волноплетов — получить их силы — но мы можем постараться скопировать Сияющих другими способами. Я настаиваю на этом. Не пытайтесь меня разубедить.

Остальные не казались убежденными.

Каладин прищурился. Так знал Далинар о его способностях или нет?

Совет перешел на более повседневные темы, например, как заставить Носителей Доспехов сражаться с Адолином и как усилить патрули на прилегающих территориях. Далинар считал, что для его замыслов необходимо предварительно обезопасить военные лагеря.

Когда совет наконец завершился и большинство присутствующих разошлись, спеша выполнить приказы, Каладин все еще размышлял над тем, что Далинар сказал о Сияющих. Кронпринц не осознавал этого, но оказался предельно точным. У Сияющих рыцарей действительно были идеалы, и они их так и называли. Пять идеалов, бессмертные слова.

«Жизнь перед смертью, — подумал Каладин, поигрывая сферой, которую достал из кармана, — сила перед слабостью, путь перед целью».

Эти слова составляли первый идеал во всей его полноте. У Каладина имелось только слабое представление, что все это значит, но его невежество не помешало ему сформулировать второй идеал Бегущих с Ветром — клятву защищать тех, кто не мог защитить себя сам.

Сил не открыла ему оставшиеся три. Она сказала, что он узнает их, когда придет время. Или не узнает и не продвинется вперед.

Хотел ли он этого? Чтобы стать кем? Одним из Сияющих рыцарей? Каладин никогда не просил, чтобы его жизнью правили чьи-то чужие идеалы. Он просто хотел выжить. А теперь он каким-то образом оказался на пути, по которому ни один человек не ступал уже многие века. С возможностью стать тем, кого люди по всему Рошару ненавидели или боготворили. Так много внимания...

— Солдат? — позвал Далинар, остановившись около двери.

— Сэр.

 Каладин выпрямился и отсалютовал. Ему нравилось стоять по стойке смирно, занимать свое место. Он не был уверен, являлось ли это приятным воспоминанием о жизни, которую он когда-то любил, или жалостливыми переживаниями громгончей, снова посаженной на привязь.

— Мой племянник прав, — сказал Далинар, провожая взглядом короля, уходящего по коридору. — Моей семье могут попытаться причинить вред. Таков их образ мыслей. Понадобится постоянная охрана для Навани и моих сыновей. Твои лучшие люди.

— У меня их примерно два с половиной десятка, сэр, — ответил Каладин. — Этого недостаточно для полных круглосуточных охранных нарядов для вас четверых. Мне стоило обучить больше людей задолго до этого, но копье в руках мостовика не делает его солдатом, а уж тем более хорошим телохранителем.

Далинар озабоченно кивнул и потер подбородок.

— Сэр?

— В моем лагере не только твои силы на пределе, солдат, — сказал Далинар. — Из-за предательства Садеаса я потерял много людей. Очень хороших людей. Теперь я ограничен во времени. Чуть более шестидесяти дней...

Каладин почувствовал озноб. Кронпринц слишком серьезно отнесся к числу, нацарапанному на стене.

— Капитан, — тихо сказал Далинар, — Мне нужен каждый боеспособный человек, который у нас есть. Я должен натренировать их, восстановить армию, подготовить нас к шторму. Необходимо организовать сражение с паршенди на плато, чтобы новички получили боевой опыт.

Какое отношение это имело к Каладину?

— Вы обещали, что моим людям не придется сражаться на плато.

— Я сдержу свое обещание, — ответил Далинар. — Но есть еще двести пятьдесят солдат в королевской страже. Среди них остались боеспособные офицеры, выжившие в последнем сражении. И мне стоит поставить их командовать новобранцами.

— Мне придется присматривать не только за членами вашей семьи, я правильно понимаю? Вы хотите сказать, что вверяете мне еще и охрану короля? — спросил Каладин, чувствуя, как на его плечи взвалили новую ношу.

— Да, — ответил Далинар. — Не сразу, но да. Мне нужны эти солдаты. Кроме того, я считаю ошибкой иметь два отдельных охранных подразделения. Мне кажется наименее вероятным, что среди твоих людей затесались шпионы, учитывая их прошлое. Ты должен знать, что не так давно на короля, возможно, было совершено покушение. Я до сих пор не выяснил, кто за ним стоял. Но беспокоюсь, вдруг в нем участвовал кто-то из охраны Элокара.

Каладин глубоко вздохнул.

— Что произошло?

— Элокар и я охотились на скального демона, — ответил Далинар. — Во время суматохи, начавшейся в разгар охоты, Доспехи короля едва не подвели его. Мы обнаружили, что многие исправные драгоценные камни кто-то заменил на испорченные, которые треснули во время сражения.

— Я не много знаю о Доспехах, сэр, — ответил Каладин. — Но не могли они сами сломаться, без диверсии?

— Могли. Но это маловероятно. Я хочу, чтобы твои люди занялись охраной дворца и короля. Вы будете чередоваться сменами с королевской стражей. Так вы познакомитесь с королем и с дворцом. Заодно поучитесь делу у опытных стражников. В то же время я собираюсь начать отбор офицеров из его стражи для обучения солдат в моей армии. Через несколько недель мы объединим ваши группы в одну. Ты будешь командовать. Как только подготовишь мостовиков из других бригад достаточно хорошо, вы придете на смену солдатам в страже, которых я заберу в свою армию.

Далинар посмотрел Каладину в глаза.

— Ты справишься с этим, солдат?

— Да, сэр, — произнес Каладин, хотя какая-то часть его разума пребывала в панике. — Я справлюсь.

— Хорошо.

— Сэр, предложение. Вы говорили, что собираетесь усилить патрули за пределами лагерей, чтобы обеспечить безопасность на холмах вблизи Разрушенных равнин?

— Да. Число бандитов удручает. Теперь это земля алети, и здесь должны следовать нашим законам.

— Мне требуется подготовить тысячу человек, — сказал Каладин. — Патрулирование за пределами лагеря помогло бы им ощутить себя солдатами. Я мог бы задействовать достаточное количество людей, чтобы дать почувствовать разбойникам нашу силу, возможно, даже заставить их отступить. При этом моим людям не придется много сражаться.

— Хорошо. Патрулями командует генерал Хал. Но он теперь мой самый высокопоставленный командир и должен заниматься другими вещами. Готовь своих людей. В конечном итоге твоя тысяча займется настоящим патрулированием дорог между лагерями, Алеткаром и портами на юге и востоке. Я хочу иметь в своем распоряжении разведывательные отряды, которые будут искать следы разбойничьих лагерей и атакованные караваны. Мне нужны данные о том, насколько серьезна опасность и как велика бандитская активность за пределами лагеря.

— Я лично прослежу за этим, сэр.

Шторма! Как он собирался все успеть?

— Хорошо, — сказал Далинар.

Сложив руки за спиной, кронпринц вышел из комнаты, как будто глубоко погрузившись в размышления. Моаш, Эт и Март последовали за ним, как и приказал Каладин. Далинар всегда находился под присмотром двух человек, а когда Каладин мог обеспечить — трех. Со временем он хотел увеличить число до четырех-пяти, но, шторма, это было практически невозможно, учитывая за сколькими ему необходимо присматривать.

«Кто этот человек?» — подумал Каладин, смотря на удалявшуюся фигуру Далинара. Он хорошо управлял лагерем. О человеке можно судить по следовавшим за ним людям, что Каладин и делал.

Но и у тирана в лагере могут быть дисциплинированные солдаты. Этот человек, Далинар Холин, помог объединить Алеткар, но пролил реки крови. А теперь... А теперь он говорил как король, хотя сам король находился здесь, в этой же комнате.

«Он хочет возродить Сияющих рыцарей», — подумал Каладин.

Но Далинар Холин не сможет осуществить ничего подобного одним усилием воли.

Если только ему не помочь.


ГЛАВА 6. Чудовищное разрушение

Мы никогда не рассматривали возможность того, что среди наших рабов прячутся шпионы паршенди. Мне следовало обратить внимание и на это.

Из дневника Навани Холин, джесесан, 1174 г.

Шаллан снова сидела на своем ящике на палубе корабля. Однако теперь она была одета в теплую накидку поверх платья, на голове красовалась шляпка. Свободную руку обхватывала перчатка, а безопасная, разумеется, пряталась в рукаве.

Здесь, в открытом океане, оказалось невероятно холодно. Капитан сказал, что дальше к югу океан замерзал полностью. Звучало невероятно. Шаллан хотелось бы увидеть что-то подобное. В Джа Кеведе она редко видела снег и лед. И это во время непривычных для ее страны зим. Но целый океан, покрытый льдом? Просто удивительно!

Рукой в перчатке Шаллан записывала свои наблюдения за спреном, которого назвала Узор. Тот приподнялся над поверхностью палубы в виде клубка из бесконечных черных линий, которые были сплетены таким образом, что Шаллан никогда не удалось бы изобразить их на плоском листе бумаги. Вместо этого она делала описания, дополненные эскизами.

— Еда... — произнес Узор. Звук вышел жужжащий, спрен вибрировал, когда говорил.

— Да, — ответила Шаллан. — Мы это едим.

Она выбрала маленький фрукт из миски рядом, отправила его в рот, а затем прожевала и проглотила.

— Еда... — повторил Узор. — Ты... кладешь ее... внутрь себя.

— Да! Именно.

Он опустился вниз. По мере того как спрен вливался в деревянную палубу корабля, чернота рассеивалась. Узор снова стал частью материала, вызвав на дереве рябь, будто это была вода. Проскользнув по полу, он передвинулся к ящику рядом с Шаллан и расположился в миске с маленькими зелеными фруктами. Спрен затаился между ними, заставив кожицу на фруктах сморщиться и сложиться в форме своего узора.

— Ужасно! — прогудел он из миски вибрирующим голосом.

— Ужасно?

— Уничтожение!

— Что? Нет, благодаря этому мы живем. Все живое нуждается в пище.

— Чудовищное разрушение — есть еду! — произнес спрен с ужасом в голосе. Он отступил от миски на палубу.

«Узор связывает между собой чрезвычайно сложные мысли, — записала Шаллан. — Абстрактные понятия даются ему легко. Ранее он задавал мне вопросы: «Почему? Почему ты? Почему быть?» Я восприняла их как желание узнать о моей цели. А когда ответила: «Чтобы найти истину», казалось, он легко понял, что имеется в виду. И все же некоторые простые вещи, например, почему людям нужно есть, пока полностью недоступны для него. Он…»

Шаллан прекратила записывать, как только бумага сморщилась и стала выпуклой. Узор появился на листе, его крошечные грани приподняли только что написанные ею буквы.

— Зачем это? — спросил он.

— Чтобы помнить.

— Помнить, — повторил он, пробуя новое слово.

— Это означает... — Отец Штормов, как она могла объяснить, что такое память? — Это означает быть способным знать то, что ты сделал в прошлом. В любое другое время знать то, что случилось днями раньше.

— Помнить, — снова повторил он. — Я... не могу... помнить...

— Каково твое первое воспоминание? — спросила Шаллан. — Где ты был раньше?

— Раньше, — повторил Узор. — С тобой.

— На корабле? — спросила Шаллан, записывая.

— Нет. Зеленое. Еда. Еда, которую не ели.

— Растения? — уточнила Шаллан.

— Да. Много растений.

Узор вибрировал, а Шаллан показалось, что она слышит дуновение ветра сквозь ветви. Она сделала вдох и почти увидела картину: палуба впереди превращается в пыльную дорогу, ее ящик становится каменной лавкой. Слабое видение... Не совсем то место, но почти что... Сады ее отца. Узор на земле, нарисованный в пыли...

— Вспомни, — прошептал Узор.

«Нет... — подумала Шаллан в ужасе. — НЕТ!»

Видение исчезло. Оно ведь не было настоящим, так? Шаллан прижала безопасную руку к груди, лихорадочно пытаясь отдышаться. Нет.

— Эй, юная барышня! — окликнул ее Йалб сзади. — Расскажите новому пареньку, что произошло в Харбранте!

Шаллан обернулась со все еще колотящимся сердцем и увидела Йалба, подходившего к ней с «новым пареньком» — шестифутовым[8] верзилой, который был по меньшей мере на пять лет старше Йалба. Они подобрали его в Амидлатне, последнем порту. Тозбек хотел быть уверен, что им хватит людей на последний переход к Новому Натанану.

Йалб опустился на корточки рядом с ее сидением. Уступив холоду, он облачился в рубашку с истрепанными рукавами и что-то вроде головной повязки, которая закрывала уши.

— Ваша светлость? — позвал Йалб. — С вами все в порядке? Вы выглядите так, будто проглотили черепаху. И не только ее голову.

— Со мной все хорошо, — ответила Шаллан. — Что... Повтори, что ты хотел от меня?

— В Харбранте, — сказал Йалб, тыча пальцем через плечо, — встретились мы с королем или нет?

— Мы? — переспросила Шаллан. — С ним встретилась я.

— А я был в вашем эскорте.

— Ты ожидал снаружи.

— Неважно, — ответил Йалб. — Я сопровождал вас на этой встрече, так?

— Сопровождал? — Он проводил ее к дворцу из любезности. — Я... полагаю, что так. Насколько я помню, поклон у тебя получается действительно хорошо.

— Видишь, — проговорил Йалб, вставая лицом к лицу с превосходящим его по росту мужчиной. — Я же рассказывал про поклон, так?

«Новый паренек» что-то проворчал в знак согласия.

— Так что возвращайся к мытью посуды, — добавил Йалб.

Ответом ему послужил хмурый взгляд.

— И вот не надо вести себя подобным образом, — продолжил Йалб. — Я уже говорил тебе: капитан самым тщательным образом следит за дежурствами по кухне. Если хочешь прийтись здесь ко двору, выполняй их как следует и даже перевыполняй. Это поможет тебе подружиться с капитаном и остальными. Я предоставляю тебе отличный шанс и заставлю ценить его.

Слова Йалба, похоже, успокоили здоровяка. Он развернулся и затопал на нижние палубы.

— Страсти! — воскликнул Йалб. — Этот парень темный, как пара сфер из грязи. Я волнуюсь за него. Кто-нибудь воспользуется им в своих интересах, ваша светлость.

— Йалб, ты опять хвастался? — спросила Шаллан.

— Когда рассказываешь правду, это не хвастовство.

— В общем-то, именно это и называется хвастовством.

— Эй, — проговорил моряк, поворачиваясь к девушке. — А что вы здесь делали раньше? Ну, вы понимаете, с цветом?

— С цветом? — переспросила Шаллан, неожиданно похолодев.

— Ага, палуба позеленела, так? — произнес Йалб. — Клянусь, что видел, как это произошло. Связано с тем странным спреном, да?

— Я... я пыталась определить, к какому конкретному виду относится тот спрен, — сказала Шаллан, пытаясь говорить ровно. — В научных целях.

— Так и подумал, — ответил Йалб, хотя толком она ему ничего не ответила. Он дружески махнул ей рукой и убежал прочь.

Шаллан беспокоилась из-за того, что он увидел Узора. Она пыталась оставаться в каюте, чтобы сохранить его существование в тайне, но сидеть взаперти было слишком тяжело, а Узор игнорировал просьбу не попадаться другим на глаза. Поэтому в течение последних дней ей приходилось изучать спрена на виду у всех.

Понятно, что люди чувствовали себя неуютно в его присутствии, но помалкивали. Сегодня они готовили корабль к тому, чтобы идти всю ночь. Мысли об открытом море ночью тревожили Шаллан, но такова цена плавания по отдаленным от цивилизации местам. Два дня назад им даже пришлось пережидать шторм в прибрежной бухте. Джасна и Шаллан высадились на берег и провели время в специально выстроенной для этой цели крепости, заплатив непомерно высокую цену, чтобы попасть внутрь. Моряки все время оставались на борту.

Та бухта хотя и не являлась настоящим портом, все же имела штормстену и могла укрыть корабль. Во время следующего сверхшторма у них не будет даже этого. Они найдут бухту и попытаются выдержать шквал, стоя на якоре, хотя Тозбек сказал, что отправит Шаллан и Джасну на берег, чтобы они укрылись в пещере.

Шаллан повернулась к Узору, который принял свою объемную форму. Он выглядел как орнамент из преломленных лучей света, отброшенных на стену хрустальной люстрой, только место света заняла темнота, и он был трехмерным. Так что... Может быть, вообще не так уж похоже.

— Ложь, — сказал Узор. — Ложь от Йалба.

— Да, — вздохнула Шаллан. — Иногда Йалб слишком убедителен ради своей выгоды.

Узор тихонько зажужжал. Он казался довольным.

— Тебе нравится ложь? — спросила Шаллан.

— Хорошая ложь, — ответил Узор. — Эта ложь. Хорошая ложь.

— Что делает ложь хорошей? — спросила Шаллан, составляя аккуратные заметки, записывая точные слова Узора.

— Правда.

— Узор, это две противоположности.

— Хм-м-м-м... Свет делает темноту. Правда делает ложь. Хм-м-м-м.

«Спрены лжи, так их назвала Джасна, — записала Шаллан. — Имя, которое им определенно не нравится. Когда я преобразовала в первый раз, голос потребовал от меня правду. Я до сих пор не знаю, что это означает, а Джасна не стала откровенничать. Кажется, она тоже понятия не имеет, что думать о том происшествии. Я не считаю, что голос принадлежал Узору, но не могу сказать точно, так как он, видимо, забыл многое о себе».

Она повернулась к спрену, чтобы сделать несколько его эскизов в объемной и плоской формах. Рисование помогло ее разуму расслабиться. К тому времени, как Шаллан закончила, у нее в голове крутилось несколько полузабытых отрывков из исследования, которые она хотела бы процитировать в заметках.

Девушка спустилась на нижнюю палубу, и Узор последовал за ней. Он привлекал внимание моряков. Моряки — народ суеверный, и некоторые воспринимали его как плохой знак.

В каюте Шаллан Узор расположился на стене рядом с ней. Не имея глаз, спрен наблюдал за Шаллан, пока она искала отрывок, который, как она помнила, повествовал о говорящих спренах. Не только о спренах ветра и спренах рек, которые умели копировать мимику людей и делать игривые замечания. О, они сильно отличались от обычных спренов, но существовал еще один вид, по-настоящему редкий. Спрены, подобные Узору, которые вели с людьми настоящие беседы.

«По словам Алай, Смотрящая в Ночи, очевидно, одна из них, — процитировала отрывок Шаллан. — Записи бесед с нею — а она, безусловно, женского пола, что бы ни говорилось в деревенских сказках алети — многочисленны и достоверны. Шубалай лично, стремясь предоставить научный доклад из первых рук, посетила Смотрящую в Ночи и дословно записала ее историю…»

Шаллан перешла к следующему упоминанию и вскоре полностью запуталась в своих поисках. Через несколько часов она закрыла книгу и положила ее на стол рядом с кроватью. Сферы потускнели и нуждались в подзарядке штормсветом. Скоро они совсем погаснут. Шаллан довольно вздохнула и откинулась на кровати. Пол маленькой каюты покрывали заметки из десятков различных источников.

Шаллан чувствовала себя... удовлетворенной. Ее братьям понравился план, который заключался в ремонте и возвращении преобразователя. Они, похоже, воодушевились, когда младшая сестра объяснила им, что еще не все потеряно. Теперь, когда все должно пойти по плану, ее братья могли продержаться дольше.

Жизнь Шаллан налаживалась. Сколько времени прошло с тех пор, как она могла позволить себе просто сидеть и читать, не волнуясь за семью, не страшась и не ломая голову над тем, как обокрасть Джасну? Она всегда о чем-то беспокоилась, даже до ужасной череды событий, приведших к смерти отца. Это было ее жизнью. Шаллан думала, что стать истинным ученым — недостижимая цель. Отец Штормов! Она считала недостижимым даже ближайший город.

Встав, девушка собрала альбом и просмотрела рисунки сантида, включая несколько нарисованных по памяти после ее погружения в океан. Она улыбнулась воспоминанию о том, как взобралась обратно на палубу, промокшая насквозь и улыбающаяся. Несомненно, все матросы считали ее безумной.

Теперь Шаллан плыла к городу на краю мира, обрученная с влиятельным принцем алети, и имела возможность просто учиться. Она осматривала потрясающие новые достопримечательности, днем делая их наброски, а по ночам читая груды книг.

Неожиданно Шаллан попала в сказку, и это было все, о чем только можно мечтать.

Она порылась в потайном кармане рукава безопасной руки и выудила несколько сфер, чтобы заменить потускневшие из кубка. Однако те, которые вытащила ее рука, оказались полностью разряжены, без единого проблеска света.

Шаллан нахмурилась. Эти сферы зарядили во время предыдущего сверхшторма, положив в корзину, привязанную к корабельной мачте. Те, что в кубке, восстановили два шторма назад, из-за чего они и были на исходе. Каким образом сферы в ее кармане потускнели быстрее? Это противоречило здравому смыслу.

— М-м-м-м-м... — прогудел Узор со стены рядом с ее головой. — Ложь.

Шаллан заменила сферы в кармане, затем открыла дверь в узкий корабельный коридор и двинулась к каюте Джасны. Ее обычно занимали Тозбек и его жена, но они освободили помещение и перешли в третью, самую маленькую каюту, чтобы Джасна могла занять лучшее жилье. Подобное было в порядке вещей, даже когда принцесса ни о чем не просила.

У Джасны найдется несколько сфер для Шаллан. Дверь в каюту старшей женщины была приоткрыта, легонько раскачиваясь по мере того, как корабль шел своим вечерним курсом. Джасна сидела за столом, и Шаллан заглянула внутрь, внезапно ощутив неуверенность, стоит ли ее беспокоить.

Девушке было видно, как Джасна, поднеся руку к виску, смотрит на разбросанные перед собой бумаги. Взгляд принцессы казался обеспокоенным, лицо — измученным.

Совсем не та Джасна, которую привыкла видеть Шаллан. Уверенность затмило переутомлением, самообладание уступило место беспокойству. Джасна начала что-то писать и остановилась после всего лишь нескольких слов. Опустив перо, она закрыла глаза и начала массировать виски. Вокруг ее головы появилось несколько бешено вертящихся спренов, похожих на пылевые вихри. Спрены усталости.

Шаллан отступила назад, внезапно почувствовав себя так, будто вторглась в неподходящий момент. Джасна с опущенными защитными барьерами. Шаллан начала красться прочь, но голос с пола неожиданно произнес:

— Правда!

В испуге Джасна подняла глаза и встретилась взглядом с Шаллан, которая, конечно же, отчаянно покраснела.

Опустив голову, Джасна увидела на полу Узора и снова надела маску, приняв подобающую позу.

— Да, дитя?

— Мне... мне нужны сферы... — проговорила Шаллан. — Те, что были у меня в кармане, потускнели.

— Ты занималась преобразованием? — резко спросила Джасна.

— Что? Нет, ваша светлость. Я обещала, что не стану этого делать.

— Тогда дело во второй способности. Зайди и прикрой дверь. Нужно поговорить с капитаном Тозбеком; она не закрывается как следует.

Шаллан вошла внутрь, захлопнув дверь, хотя защелка не сработала. Испытывая смущение, она шагнула вперед, сцепив руки.

— Что ты делала? — спросила Джасна. — Полагаю, это связано со штормсветом?

— Кажется, я заставила появиться растения, — ответила Шаллан. — Ну, на самом деле, только их цвет. Один из моряков видел, как палуба позеленела, но все исчезло, когда я перестала о них думать.

— Да... — проговорила Джасна.

Она пролистала одну из книг, остановившись на определенной иллюстрации. Шаллан уже видела ее прежде; она была такой же древней, как воринизм. Десять сфер, соединенных линиями, образовывали фигуру, похожую на песочные часы, положенные набок. Две сферы в центре выглядели почти как зрачки. Двойной глаз Всемогущего.

— Десять сущностей, — тихо сказала Джасна и провела пальцами по странице. — Десять волн. Десять орденов. Но почему спрены в конце концов вернули нам возможность произносить клятвы? Что это означает? И сколько времени у меня осталось? Немного. Совсем немного...

— Ваша светлость? — вопросительно проговорила Шаллан.

— До твоего появления я могла предположить, что являюсь отклонением от нормы, — сказала Джасна. — Я могла надеяться, что волноплетение не возрождается массово. Больше у меня такой надежды нет. Криптики отправили тебя ко мне, в этом я не сомневаюсь, поскольку знали — тебе понадобится обучение. Что позволяет мне надеяться, что я была, по всей видимости, одной из первых.

— Я не понимаю.

Джасна посмотрела в сторону Шаллан, встретившись с ней пристальным взглядом. Глаза наставницы покраснели от усталости. Как долго она работала? Каждую ночь, когда Шаллан возвращалась в свою каюту, из-под двери Джасны пробивался свет.

— Если честно, — ответила Джасна, — я тоже не понимаю.

— Вы в порядке? — спросила Шаллан. — Прежде чем я вошла, вы казались... обеспокоенной.

Джасна помедлила всего мгновение.

— Я просто слишком долго занималась своим исследованием.

Она повернулась к своим сундукам и достала мешочек из темной ткани, наполненный сферами.

— Вот, возьми. Я бы посоветовала тебе всегда иметь при себе сферы, чтобы твои способности к волноплетению могли проявиться.

— Вы можете научить меня? — спросила Шаллан, беря мешочек.

— Я не знаю, — ответила Джасна. — Я постараюсь. Согласно этому изображению, одна из волн известна как Иллюминация, владение светом. Сейчас я бы предпочла направить твои силы на изучение данной волны, а не преобразования. Оно всегда было опасным искусством. А теперь тем более.

Шаллан кивнула, вставая. Однако помедлила, прежде чем выйти.

— С вами точно все в порядке?

— Конечно, — ответила Джасна слишком поспешно.

Принцесса была уравновешенной, спокойной, но заметно истощенной. Маска начала рушиться, и Шаллан смогла увидеть правду.

«Она старается успокоить меня, — поняла девушка. — Погладить по головке и уложить спать, как дитя, разбуженное кошмаром».

— Вы обеспокоены, — сказала Шаллан, встретившись глазами с Джасной.

Та отвернулась и бросила книгой во что-то, шевельнувшееся на столе. Маленький фиолетовый спрен. Спрен страха. Всего один, но все же.

— Нет... — прошептала Шаллан. — Вы не просто обеспокоены. Вы в ужасе.

Отец Штормов!

 — Все в порядке, Шаллан, — ответила Джасна. — Мне просто нужно поспать. Возвращайся к своим занятиям.

Веденка села на табурет рядом со столом Джасны. Старшая женщина оглянулась на нее, и Шаллан увидела, как маска продолжает разрушаться. Раздражение — в том, как Джасна сжала губы в линию. Напряженность — в том, как она сдавила перо в кулаке.

— Вы сказали мне, что я могу быть частью происходящего, — проговорила Шаллан. — Джасна, если вы обеспокоены чем-либо...

— Мое беспокойство всегда со мной, — ответила принцесса, откинувшись на спинку стула. — Что я опоздаю. Что окажусь неспособной сделать что-то важное, чтобы остановить надвигающиеся события. Похоже, я пытаюсь остановить сверхшторм, дуя ему навстречу изо всех сил.

— Несущие Пустоту, — сказала Шаллан. — Паршмены.

— В прошлом Опустошение — пришествие Несущих Пустоту — предположительно всегда знаменовалось возвращением Герольдов, чтобы подготовить человечество, — ответила Джасна. — Их задача — обучить Сияющих рыцарей, которых должно стать значительно больше.

— Но мы победили Несущих Пустоту, — проговорила Шаллан. — И поработили их.

Именно это установила Джасна. И Шаллан согласилась с ней, ознакомившись с исследованием.

— Так вы думаете, будет своего рода революция. Паршмены обратятся против нас, как они сделали это в прошлом.

— Да, — сказала Джасна, роясь в своих записях. — И скоро. Доказательство того, что ты волноплет, не успокаивает меня, так как это очень похоже на то, что было прежде. Но тогда у новых рыцарей имелись учителя, которые их подготавливали. Поколения традиций. У нас же нет ничего.

— Несущие Пустоту — пленники, — ответила Шаллан, взглянув в сторону Узора. Он отдыхал на полу, почти невидимый, сохраняя молчание. — Паршмены едва ли способны общаться. Как они вообще могут устроить революцию?

Джасна нашла лист бумаги, который искала, и передала его Шаллан. Написанный рукой принцессы, он содержал отчет жены капитана об атаке на плато на Разрушенных равнинах.

— Паршенди, — произнесла Джасна, — могут петь одновременно, независимо от того, насколько далеко находятся друг от друга. У них есть какая-то способность общаться, которую мы не в состоянии понять. Я могу только предположить, что их родственники, паршмены, тоже способны на подобное. Возможно, им необязательно услышать призыв к действию, чтобы восстать.

Шаллан читала отчет, медленно кивая.

— Джасна, нам нужно предупредить остальных.

— Ты думаешь, я не пыталась? — спросила принцесса. — Я писала ученым и королям по всему миру. Большинство сочло меня параноиком. Доказательства, которые ты с готовностью принимаешь, другие называют надуманными. Арденты были моей самой большой надеждой, но их глаза затуманены вмешательством Теократии. Кроме того, мои собственные убеждения заставляют ардентов скептически относиться ко всему, что я говорю. Моя мать хочет увидеть проведенное мною исследование, а это уже что-то. Мой брат и дядя могут поверить, именно поэтому мы плывем к ним.

Она помолчала.

— Но есть и другая причина, почему мы стремимся на Разрушенные равнины. Существует способ найти доказательства, чтобы убедить всех.

— Уритиру, — произнесла Шаллан. — Город, который вы ищете?

Джасна бросила на нее быстрый взгляд. Тот древний город был первым, о чем Шаллан тайно вычитала из дневников Джасны.

— Ты до сих пор легко краснеешь, когда попадаешься на горячем, — отметила Джасна.

— Извините.

— А также слишком легко извиняешься.

— Мне стоит... э-э… возмутиться?

Улыбнувшись, Джасна подняла изображение двойного глаза и пристально взглянула на рисунок.

— Где-то на Разрушенных равнинах спрятан секрет. Секрет Уритиру.

— Вы говорили мне, что города там нет!

— Его там нет. Но, может быть, там есть путь к нему. — Ее губы сжались. — Согласно легенде, только Сияющий рыцарь сможет открыть путь.

— К счастью, мы знаем двух таких.

— Повторяю, ни ты, ни я не являемся Сияющими. Тот факт, что мы можем повторить кое-что из того, на что они были способны, скорее всего, не имеет никакого значения. У нас нет их традиций и знаний.

— Мы ведь говорим о возможной гибели цивилизации, не так ли? — тихо спросила Шаллан.

Джасна замолчала.

— Опустошения, — проговорила Шаллан. — Я знаю очень мало, но легенды...

— После каждого из них человечество оказывалось сломлено. Великие города превращались в пепел, промышленности наносился тяжелейший удар. Каждый раз знания и развитие опускались до практически доисторического уровня. Требовались столетия восстановления, чтобы возродить цивилизацию до ее прежнего состояния. — Джасна помедлила. — Я продолжаю надеяться, что неправа.

— Уритиру, — произнесла Шаллан. Она пыталась не просто задавать вопросы, а рассуждать и находить ответы. — Вы говорили, что город являлся своего рода оплотом, домом Сияющих рыцарей. Я никогда не слышала о нем до разговора с вами, поэтому могу предположить, что он нечасто упоминается в литературе. Тогда, возможно, это одна из тех вещей, знание о которых уничтожалось Теократией?

— Очень хорошо, — ответила Джасна. — Хотя мне кажется, что это знание стало превращаться в легенду еще раньше, и Теократия здесь ни при чем.

— Тогда если город существовал до Теократии, а путь к нему был закрыт после падения Сияющих... В нем могут найтись записи, до которых не дотянулись современные ученые. Неизмененные, оставшиеся прежними источники знаний о Несущих Пустоту и волноплетении. — Шаллан поежилась. — Вот почему мы на самом деле плывем на Разрушенные равнины.

Джасна улыбнулась, несмотря на усталость.

— Действительно, очень хорошо. Я провела время в Паланиуме с большой пользой, но меня все же ждало некоторое разочарование. Подтвердились мои подозрения насчет паршменов, но также я обнаружила, что многие записи великой библиотеки носят такие же следы фальсификации, какие я видела в других книгах. Это «очищение» истории, удаление прямых ссылок на Уритиру и Сияющих, потому что они опозорили воринизм, просто приводит в бешенство! И меня еще спрашивают, почему я враждебно настроена к церкви! Мне нужны первичные источники. К тому же, существуют истории, которым я доверяю, утверждающие, что Уритиру было священным и защищенным от Несущих Пустоту местом. Может, это всего лишь фантазия, но я не настолько ученый, чтобы не надеяться, вдруг что-то подобное могло бы оказаться правдой.

— А как же паршмены?

— Мы попробуем убедить алети избавиться от них.

— Непростое дело.

— Практически невозможное, — согласилась Джасна, вставая. Она начала убирать книги на ночь, укладывая их в водонепроницаемый сундук. — Паршмены настолько идеальные рабы. Понятливые, послушные. Наше общество стало слишком зависеть от них. Паршменам не потребуется прибегать к насилию, чтобы погрузить нас в хаос, хотя я думаю, что именно он нас всех ждет. Они могут просто развернуться и уйти. Это вызовет экономический кризис.

Принцесса закрыла сундук, оставив один том, и повернулась к Шаллан.

— У нас не получится убедить всех в моих словах без дополнительных доказательств. Даже если брат послушает меня, у него не хватит авторитета заставить кронпринцев избавиться от паршменов. И, если уж совсем честно, я боюсь, что он не настолько храбр, чтобы рискнуть спровоцировать катастрофу, которую может вызвать изгнание паршменов.

— Но если они обернутся против нас, катастрофа наступит в любом случае.

— Да, — сказала Джасна. — Ты знаешь это, и я знаю это. Моя мать, возможно, поверит. Но риск ошибиться настолько огромен, что... Итак, нам нужны доказательства — ошеломляющие и неопровержимые доказательства. Поэтому мы найдем город. Любой ценой, мы найдем тот город.

Шаллан кивнула.

— Я не хотела взваливать все это на твои плечи, дитя, — продолжила Джасна, снова садясь за стол. — Тем не менее я признаю, что испытываю облегчение, беседуя с кем-то, кто не подвергает сомнению каждое мое слово.

— У нас все получится, Джасна, — ответила Шаллан. — Мы доберемся до Разрушенных равнин и найдем Уритиру. Раздобудем доказательства и убедим всех выслушать нас.

— А, оптимизм молодости. Так приятно услышать его при случае. — Джасна передала Шаллан книгу. — Среди Сияющих рыцарей существовал орден, известный как Ткущие Светом. Мне известно о них совсем немного, но по сравнению со всеми прочитанными источниками, в этом больше всего информации.

Шаллан энергично схватила книгу. «Слова сияния», гласило заглавие.

— Иди, — сказала Джасна. — Читай.

Шаллан взглянула на нее.

— Я посплю, — пообещала Джасна с легкой улыбкой. — И перестань опекать меня. Я не позволяю так поступать даже Навани.

Вздохнув, Шаллан кивнула и покинула наставницу. Узор последовал за ней. Он хранил молчание во время всего разговора. Войдя в свою каюту, Шаллан обнаружила, что на сердце у нее стало гораздо тяжелее, чем было до этого. Она не могла избавиться от воспоминания об ужасе в глазах Джасны. Джасна Холин ничего не должна бояться, разве не так?

Шаллан забралась на кровать с новой книгой и мешочком сфер. Какая-то ее часть страстно желала начать читать, но она слишком устала, глаза закрывались сами собой. Было действительно поздно. Если она начнет читать сейчас...

Возможно, лучшее решение — хорошенько выспаться и со свежей головой погрузиться в завтрашние исследования. Шаллан положила книгу на маленький столик у кровати, свернулась калачиком и позволила корабельной качке мягко усыпить себя.

Она проснулась от криков, ругани и дыма.


ГЛАВА 7. Открытое пламя

Я оказалась не готова к тому горю, что принесла утрата. Она обрушилась на меня как гром среди ясного неба. Смерть Гавилара несколько лет назад была ошеломляющей, но это... это почти сокрушило меня.

Из дневника Навани Холин, джесесач, 1174 г.

Все еще полусонная, Шаллан запаниковала. Она выкарабкалась из койки, случайно зацепив кубок с почти разряженными сферами. Несмотря на то, что она закрепила кубок воском, удар легко сбил его на пол, и сферы раскатились по всей каюте.

Стоял сильный запах дыма. Растрепанная, с колотящимся сердцем, Шаллан побежала к двери. По крайней мере, она уснула в одежде. Девушка распахнула дверь.

В проходе, спиной к ней, толпились трое мужчин, держа над головой факелы, вокруг которых танцевали вспыхивающие спрены огня. Кто принес открытое пламя на корабль? Шаллан остановилась, оцепенев в замешательстве.

Сверху, с палубы, раздавались крики, и не похоже, что на корабле был пожар. Но кто эти люди? Почему они собрались с топорами у открытой каюты Джасны?

Мужчины пошевелились. Время застыло, и в этот ужасный момент один из них бросил что-то на пол перед остальными, а они отошли в сторону, чтобы освободить место.

Тело в тонкой ночной рубашке. Невидящий взгляд. Расплывающееся на груди кровавое пятно. Джасна.

— Удостоверьтесь, — сказал один из мужчин.

Его сообщник опустился на колени и длинным тонким ножом пронзил грудь Джасны. Девушка услышала, как нож врезался в дерево палубы под телом.

Шаллан закричала.

Один из мужчин повернулся к ней.

— Эй!

Это был тот верзила с тупым лицом, которого Йалб звал «новый паренек». Она не узнала других мужчин.

Кое-как, борясь с ужасом и неверием, Шаллан захлопнула дверь и дрожащими пальцами задвинула засов.

Отец Штормов! Отец Штормов! Шаллан отступила от двери, когда что-то тяжелое ударило в нее снаружи. Им не понадобятся топоры. Пара решительных ударов плечом расшибет дверь в щепки.

Шаллан наткнулась на свою кровать, почти скользя по сферам, которые перекатывались туда-сюда по мере движения корабля. В узком окне под потолком, слишком маленьком, чтобы выбраться наружу, зияла темнота царящей ночи. Наверху по-прежнему слышались крики, доносился топот ног по дереву.

Все еще оцепеневшая, Шаллан задрожала. Джасна...

— Меч, — произнес голос. Узор устроился на стене рядом с ней. — М-м-м-м... Меч...

— Нет! — закричала Шаллан, схватив себя за волосы.

Отец Штормов! Она дрожала. Ночной кошмар. Это был ночной кошмар! Этого не могло быть...

— М-м-м-м... Сражайся...

— Нет! — Шаллан обнаружила, что лихорадочно дышит. Мужчины продолжали таранить дверь. Она не готова к такому. Она не готова.

— М-м-м-м... — недовольно прогудел Узор. — Ложь.

— Я не знаю, как использовать ложь! — ответила ему Шаллан. — Я никогда не пробовала.

— Да. Да... Вспомни... Что было раньше...

Дверь затрещала. Осмеливалась ли она помнить? Могла ли она вспомнить? Ребенок, играющий со скользящим узором из света...

— Что мне делать? — спросила она.

— Тебе нужен штормсвет, — ответил Узор.

Его слова затронули что-то глубоко в памяти Шаллан, что-то, ощетинившееся шипами, к которым она не осмеливалась прикоснуться. Ей требовался штормсвет для подпитки волноплетения.

Шаллан упала на колени рядом с кроватью и, не зная наверняка, что делает, резко вдохнула. Штормсвет покинул сферы, разбросанные вокруг. Он потек в ее тело, превращаясь в шторм, бушующий в венах. Каюта погрузилась в темноту, непроглядную, как самая глубокая пещера под землей.

Свет начал подниматься от ее кожи, как пар над кипящей водой. Он осветил каюту, по стенам задвигались плавающие тени.

— Что дальше? — спросила Шаллан.

— Создай ложь.

Что это могло значить? Дверь снова затрещала, расколовшись по центру.

В панике девушка выдохнула. Штормсвет вытек из нее в форме облака. Казалось, что до него можно почти дотронуться. Она чувствовала его потенциал.

— Как?

— Сделай правду.

— Это не имеет смысла!

Когда сломанная дверь распахнулась, Шаллан вскрикнула. В каюте появился новый свет — красно-желтый, враждебный свет факелов.

Светящееся облако отпрыгнуло от Шаллан, еще больше штормсвета перетекло в него из ее тела. Оно превратилось в неопределенную, вертикально стоящую фигуру, подсвеченный размытый контур. Он перелился мимо мужчин сквозь выход, взмахнув отростками, которые походили на руки. Сама Шаллан, скорчившаяся на коленях у кровати, погрузилась в тень.

Взгляды мужчин были прикованы к светящейся фигуре. Затем, к счастью, они развернулись и устремились в погоню.

Шаллан, вся дрожа, сжалась у стены. Каюта находилась в полной темноте. С верхней палубы продолжали доноситься крики.

— Шаллан... — прожужжал Узор откуда-то из темноты.

— Сходи посмотри, — сказала она. — Расскажешь мне, что происходит наверху.

Она не знала, послушался ли ее Узор, так как он не издавал звуков при движении. Сделав несколько глубоких вдохов, Шаллан поднялась на ноги. Ее колени тряслись, но она стояла.

Каким-то образом ей удалось взять себя в руки. Это было ужасно, чудовищно, но ничто в целом свете не могло сравниться с тем, через что ей пришлось пройти, когда умер отец. Шаллан пережила ту ночь. Она справится и сейчас.

Эти люди наверняка состояли в той же группировке, к которой принадлежал Кабзал. Нанятых ими убийц и опасалась Джасна. Они…

Они в конце концов добрались до нее.

О, Джасна...

Джасна мертва.

Время для скорби наступит позже. Что Шаллан могла предпринять против вооруженных мужчин, захвативших корабль? Как ей выкрутиться из сложившейся ситуации?

Она на ощупь добралась до выхода в коридор, слабо освещенный факелами с верхней палубы. В доносящихся до нее криках послышалось еще больше паники.

— Убийства, — неожиданно произнес голос.

Девушка подпрыгнула, хотя это, конечно, был всего лишь Узор.

— Что?! — прошипела Шаллан.

— Темные мужчины убивают, — ответил Узор. — Моряки связаны веревками. Один мертв, истек красным. Я... я не понимаю...

«О, Отец Штормов...»

Сверху усилились крики, но больше не было слышно стучащих по палубе ботинок и звона оружия. Моряков захватили. По меньшей мере одного убили.

В темноте Шаллан разглядела дрожащие, покачивающиеся фигурки, выползающие из дерева вокруг нее. Спрены страха.

— Что насчет мужчин, погнавшихся за моим образом? — спросила она.

— Смотрят в воду, — сказал Узор.

Значит, они подумали, что она прыгнула за борт. С колотящимся сердцем Шаллан на ощупь добралась до каюты Джасны, каждое мгновение ожидая споткнуться о труп женщины на полу. Этого не случилось. Наверное, мужчины перетащили его наверх.

Шаллан вошла в каюту принцессы и закрыла дверь. Та не захлопнулась, поэтому девушка притащила ящик, чтобы ее подпереть.

Ей требовалось кое-что сделать. Шаллан добралась до одного из сундуков Джасны, который мужчины оставили распахнутым настежь, а его содержимое разбросали по полу. На дне она обнаружила секретное отделение и открыла его. Неожиданно каюту затопил свет. Сферы были настолько яркими, что на мгновение ослепили Шаллан, и ей пришлось отвернуться.

Узор вибрировал рядом на полу, дрожа от беспокойства. Шаллан огляделась. В маленькой каюте царил беспорядок, одежда и бумаги разлетелись по всему полу. Сундук с книгами Джасны пропал. На кровати виднелась лужа крови, слишком свежей, чтобы впитаться. Шаллан быстро отвела взгляд.

Внезапно сверху донесся вопль, за которым последовал звук удара. Крики усилились. Она слышала, как Тозбек орет, чтобы его жену оставили в покое.

Всемогущий... Наемные убийцы казнили моряков одного за другим. Шаллан должна была сделать хоть что-то. Что угодно.

Она снова взглянула на сферы в секретном отделении, прикрытые темной тканью.

— Узор, — сказала девушка, — мы преобразуем дно корабля и затопим его.

— Что?! — Его вибрация усилилась, жужжание стало слышным. — Люди... Люди... Едят воду?

— Мы пьем ее, — ответила Шаллан, — но мы не можем дышать ею.

— М-м-м-м... Озадачен... — сказал Узор.

— Капитана и остальных схватили и начали убивать. Единственный шанс, который я могу им предоставить, это хаос.

Шаллан положила руки на сферы и втянула свет одним резким вдохом. Она почувствовала, как наполняется внутри огнем, грозящим разорвать ее на мелкие кусочки. Штормсвет казался живым и пытался выбраться наружу через поры ее кожи.

— Покажи мне! — закричала она гораздо громче, чем хотела. Штормсвет побуждал ее к действию. — Я преобразовывала раньше. И должна сделать это снова!

Когда она говорила, штормсвет вырывался из ее рта облачком, как дыхание в морозный день.

— М-м-м-м... — беспокойно проговорил Узор. — Я буду посредником. Смотри.

— Смотреть куда?

— Смотри!

Шейдсмар. Она чуть не погибла, побывав там в последний раз. Только это было не место. Или место? Хотя какая разница?

Мысленно Шаллан вернулась к воспоминанию, когда в последний раз преобразовывала и нечаянно превратила кубок в кровь.

— Мне нужна правда.

— Ты уже рассказала достаточно правды, — сказал Узор. — Теперь. Смотри.

Корабль исчез.

Все вокруг... щелкнуло. Стены, мебель — все рассыпалось маленькими шариками из черного стекла. Шаллан подготовила себя к падению в океан из стеклянных бусин, но очутилась на твердой поверхности.

Она поднялась на ноги под черным небом и крошечным, виднеющимся в отдалении солнцем. Поверхность внизу отражала свет. Обсидиан? Куда бы ни поворачивалась Шаллан, везде поверхность полнилась той же самой чернотой. Неподалеку на земле подпрыгивали и неподвижно замирали сферы, похожие на те, в которых содержался штормсвет, но темные и маленькие.

Деревья, словно растущие кристаллы, торчали то тут, то там. Их ветви были заостренными и остекленевшими, без листьев. Поблизости в воздухе висели маленькие огоньки, похожие на пламя свечи.

«Люди, — поняла Шаллан. — Каждый из них — это человеческий разум, отраженный здесь, в когнитивной реальности».

Меньшие по размеру огоньки собрались у ее ног, десятки и десятки, но настолько маленькие, что она практически не могла их различить.

«Разумы рыб?»

Шаллан обернулась и оказалась лицом к лицу с существом, у которого вместо головы был символ. Испугавшись, она закричала и отскочила. Те существа... Они преследовали ее... Они...

Это был Узор. Высокий и стройный, но полупрозрачный и с размытыми очертаниями. Казалось, что на голове, представляющей собой сложный узор с острыми линиями и невероятной геометрией, нет глаз. Спрен стоял, заложив руки за спину, в мантии из материала слишком жесткого, чтобы быть тканью.

— Иди, — сказал он. — Выбирай.

— Выбирай что? — спросила Шаллан. Из ее губ лился штормсвет.

— Свой корабль.

У него не было глаз, но у Шаллан сложилось впечатление, что она в состоянии проследить за его пристальным взглядом на одну из маленьких сфер на гладкой земле. Девушка схватила ее, и вдруг возникло ощущение корабля.

«Удовольствие ветра». Судно, о котором заботились, любили. Оно с радостью носило своих пассажиров в течение многих-многих лет и принадлежало Тозбеку, а до него — его отцу. Старое судно, но не древнее, все еще надежное. Гордое судно. Которое проявилось здесь как сфера.

Он на самом деле мог думать. Корабль мог думать. Или скорее... он отражал мысли людей, служивших на нем, знавших его, думающих о нем.

— Мне нужно, чтобы ты изменился, — прошептала ему Шаллан, бережно сжимая бусинку в руках. Та была слишком тяжелой для своего размера, как будто весь вес корабля сжался в одну эту бусину.

— Нет, — пришел ответ, хотя говорил Узор. — Нет, я не могу. Я должен служить. Я счастлив.

Шаллан посмотрела на спрена.

— Я буду посредником, — повторил Узор. — ...Переводчиком. Ты не готова.

Шаллан снова взглянула на бусинку в руках.

— У меня есть штормсвет. Много. Я отдам его тебе.

— Нет! — Ответ казался разгневанным. — Я служу.

Он действительно хотел оставаться кораблем. Шаллан чувствовала его гордость, силу всех лет службы.

— Они умирают.

— Нет!

— Ты чувствуешь, как они умирают. Их кровь на твоей палубе. Один за другим, люди, которым ты служишь, гибнут.

Шаллан сама чувствовала и видела их в корабле. Моряков убивали. Поблизости исчез один из парящих огоньков. Трое из восьми пленников мертвы, хотя она не знала, кто именно.

— Есть только одна возможность их спасти. Необходимо измениться.

— Измениться, — прошептал Узор от имени корабля.

— Если ты изменишься, они смогут сбежать от злых людей, которые их убивают, — произнесла Шаллан. — Это не точно, но у них появится шанс выплыть. Сделать что-то. Ты можешь послужить им в последний раз, «Удовольствие ветра». Изменись ради них.

Тишина.

— Я...

Еще один огонек исчез.

— Я изменюсь.

Все случилось в одно мгновение. Штормсвет покинул Шаллан. Она услышала отдаленный треск из физического мира, когда втянула так много штормсвета из ближайших драгоценных камней, что они раскололись.

Шейдсмар растаял.

Она снова очутилась в каюте Джасны.

Пол, стены и потолок превратились в воду.

Шаллан затягивало в холодные черные глубины. Она забилась в воде, платье мешало двигаться. Вокруг тонули различные вещи — обычные повседневные предметы.

Шаллан в отчаянии рванулась к поверхности. Вначале ей в голову пришла неопределенная идея выплыть и освободить моряков, если они были связаны. Однако теперь она поняла, что неплохо спастись хотя бы самой.

Что-то обвилось вокруг ее ноги, будто ожила сама темнота.

И потащило Шаллан в глубину.


ГЛАВА 8. Ножи в спины. Солдаты в бой

Я не стремлюсь использовать свое горе как оправдание, но это все объясняет. Люди ведут себя странно, столкнувшись с неожиданной потерей. Хотя Джасна какое-то время находилась далеко, ее потеря стала как раз неожиданной. Я, как и многие, считала ее бессмертной.

Из дневника Навани Холин, джесесач, 1174 г.

Знакомое поскрипывание древесины переползающего через пропасть моста. Топот ног в унисон, сначала гулкий звук по камню, затем глухие удары ботинок о дерево. Отдаленные окрики разведчиков, сообщающие, что впереди все чисто.

Звуки бега по плато были знакомы Далинару. Раньше он тосковал по этим звукам. Между забегами он испытывал нетерпение, страстно желая убивать паршенди Клинком, зарабатывать богатство и признание.

Заслугами на ратном поле тот Далинар стремился заглушить стыд — стыд за то, что валялся в пьяном забытьи, пока его брат сражался с наемным убийцей.

Окружающая обстановка на плато не отличалась разнообразием: голые скалистые утесы, располагающиеся на однородной, унылой на всем своем протяжении, каменистой поверхности, на которой лишь изредка попадались группы закрытых камнепочек. Но даже их, как подразумевало название, можно было спутать с камнями. Больше ничего вплоть до самого горизонта, и все, принесенное с собой, все человеческое, затмевалось необъятностью этих бесконечных, растрескавшихся равнин и смертельных ущелий.

С годами забеги на плато превратились в набор механических действий. Марш под белым солнцем, похожим на расплавленную сталь. Пересечение ущелья за ущельем. В конечном счете они стали чем-то менее долгожданным и более обязательным. Да, ради отмщения Гавилара и ради славы, но главным образом потому, что они — и враг — находились здесь. Они просто делали то, что делали.

На плато царили запахи великого спокойствия: раскаленный камень, высохший крэм, прилетающие издалека ветра.

С недавнего времени Далинар стать питать к забегам на плато отвращение. Легкомысленная трата жизни. Их смысл заключался не в исполнении Пакта мщения, а в алчности. Множество гемсердец появлялось на соседних плато, их было удобно извлекать, но алети ими не удовлетворялись. Требовалось забираться подальше, навстречу сражениям, за которые приходилось платить такую высокую цену.

Впереди, на плато, сражались люди кронпринца Аладара. Они прибыли раньше армии Далинара, и конфликт стал развиваться по знакомому сценарию. Люди против паршенди, извилистая линия сражения, каждая армия пытается оттеснить противника. Люди могли выставить на поле битвы гораздо больше солдат, но паршенди быстрее добирались до плато и обеспечивали его оборону.

Разбросанные по пути к прилегающему ущелью тела мостовиков свидетельствовали об опасности атаки на закрепившегося противника. От Далинара не укрылись мрачные выражения лиц его телохранителей, когда они увидели мертвых. Аладар, как и большинство кронпринцев, использовал подход Садеаса к забегам с мостами. Быстрые, жестокие атаки, которые рассматривали человеческую силу как одноразовый ресурс. Не всегда дело обстояло подобным образом. В прошлом мосты носили солдаты, защищенные броней, но эффективность нынешнего подхода взяла свое.

Чтобы прокормить монстра войны, военные лагеря нуждались в постоянном притоке дешевых рабов. Чума работорговцев и бандитов, которые рыскали по Ничейным холмам и промышляли живой плотью, разрасталась.

«Еще одна вещь, которую мне придется изменить», — подумал Далинар.

Сам Аладар не сражался, зато развернул командный центр на соседнем плато. Далинар указал на развевающееся знамя, и один из его больших механических мостов покатился в ту сторону. Передвигаемые чуллами, напичканные шестернями, рычагами и шайбами, мосты защищали работающих с ними людей. Но они также были очень медленными. С выработанным терпением Далинар ждал, пока рабочие опустят мост, перекрывая расщелину между его плато и тем, на котором реяло знамя Аладара.

Как только мост встал на место и оказался закреплен, его телохранители во главе с одним из темноглазых офицеров капитана Каладина пустили коней рысью и заняли позицию, прижав копья к плечам. Далинар пообещал Каладину, что его людям не придется сражаться, за исключением тех случаев, когда понадобится защитить его самого. После того, как они пересекли расщелину, кронпринц тронул Кавалера и оказался на командном плато Аладара. Сидя в седле без Доспехов Осколков, Далинар чувствовал непривычную легкость. На протяжении многих лет, с тех пор как он добыл броню, кронпринц никогда не появлялся на поле битвы без нее.

Однако сегодня он не шел в битву — не по-настоящему. За ним развевалось личное знамя Адолина, который вел армию Далинара, намереваясь атаковать плато, на котором уже сражались войска Аладара. Далинар не отдавал никаких приказов касательно направления развития атаки. Его сын был хорошо обучен и мог принять командование на поле боя, конечно же, имея неподалеку генерала Хала в качестве советчика.

Да, с этого момента сражениями руководит Адолин.

Далинар же будет менять мир.

Он поскакал к командному шатру Аладара. Сегодня состоялся первый забег на плато после обнародования обращения, согласно которому армиям предписывалось действовать сообща. Тот факт, что Аладар выступил, как было велено, а Ройон — нет, хотя целевое плато находилось ближе всего именно к его лагерю, уже сам по себе являлся победой. Слабое утешение, но Далинар довольствовался тем, что мог получить.

Он обнаружил кронпринца Аладара наблюдающим за битвой в маленьком шатре, установленном на безопасной, возвышенной части плато. Идеальное место для командного поста. Аладар являлся Носителем Осколков, но обычно на время битвы передавал Доспехи и Клинок одному из своих офицеров, предпочитая руководить тактикой за пределами линии сражения. Опытный Носитель Осколков мог мысленно приказать Клинку не исчезать, когда отпускал его, хотя в экстренной ситуации Аладар в состоянии призвать его к себе. В этом случае Клинок в мгновение ока исчезал из рук офицера и появлялся у кронпринца спустя десять ударов сердца. Передача Клинка требовала огромного доверия между обоими мужчинами.

Далинар спешился. Его конь, Кавалер, глянул на конюха, попытавшегося взять жеребца под уздцы, и Далинар похлопал коня по шее.

— Он сам о себе позаботится, сынок, — сказал он конюху. В любом случае обычные конюхи не знали, что делать с ришадиумом.

В сопровождении телохранителей-мостовиков Далинар присоединился к Аладару, который стоял на краю плато и обозревал поле битвы прямо перед собой. Худощавый и полностью лысый, с более темной, чем у большинства алети кожей. Кронпринц стоял, заложив руки за спину, одетый в традиционную униформу с похожей на юбку такамой, хотя и носил поверх нее современный сюртук, обрезанный так, чтобы подходить к такаме.

Такого стиля Далинар прежде никогда не видел. Также Аладар мог похвастать тонкими усами и клочком волос под губой — опять же, нетрадиционный вариант. Этот человек обладал достаточной властью и популярностью, чтобы самому становиться законодателем моды, что он и делал, часто задавая модные тенденции.

— Далинар, — кивнул Аладар. — Я думал, ты больше не собираешься сражаться на плато.

— Не собираюсь, — ответил Далинар, указав на знамя Адолина.

В той стороне солдаты перебегали по мостам Далинара, чтобы присоединиться к битве. Плато было достаточно маленьким, и солдатам Аладара пришлось отступить, чтобы расчистить путь, чему они явно обрадовались.

— Ты почти проиграл эту битву, — заметил Далинар. — Хорошо, что к тебе подоспела поддержка.

Внизу на поле битвы солдаты Далинара восстановили порядок в своих рядах и бросились на паршенди.

— Возможно, — ответил Аладар. — Хотя в прошлом я побеждал в одной атаке из трех. Поддержка означает, что я определенно выиграю еще несколько забегов, но потеряю половину прибыли. Если предположить, что король выделит мне хоть что-то. Я не убежден, что в долгосрочной перспективе окажусь в выигрыше.

— Но при таком раскладе ты теряешь меньше людей, — сказал Далинар. — И общая польза для всей армии увеличивается. Честь...

— Не говори со мной о чести, Далинар. Я не могу платить солдатам честью и не могу использовать ее, чтобы воспрепятствовать другому кронпринцу перегрызть мне горло. Твой план благоприятствует самым слабым из нас и подрезает успешных.

— Отлично, — огрызнулся Далинар, — честь не имеет для тебя никакой ценности. Но ты по-прежнему будешь повиноваться, Аладар, потому что этого требует твой король. Другая причина тебе не нужна. Ты сделаешь так, как сказано.

— Или? — спросил Аладар.

— Спроси Йенева.

Аладар вздрогнул, будто от пощечины. Десять лет назад кронпринц Йенев отказался принять объединение Алеткара. По приказу Гавилара Садеас вызвал Йенева на дуэль. И убил.

— Угрожаешь? — спросил Аладар.

— Да. — Далинар повернулся, чтобы посмотреть низкорослому мужчине прямо в глаза. — Я больше не буду уговаривать, Аладар. Я больше не буду просить. Когда ты не повинуешься Элокару, ты насмехаешься над памятью о моем брате и над тем, за что он боролся. Я за объединенное королевство.

— Забавно, — сказал Аладар. — Как мило с твоей стороны упомянуть Гавилара, который объединял королевство совсем не честью. Он делал это, вонзая ножи в спину и посылая солдат в бой, отсекая голову любому, кто сопротивлялся. Мы что, возвращаемся к этому снова? Не слишком похоже на красивые слова из твоей драгоценной книги.

Далинар заскрежетал зубами и отвернулся понаблюдать за битвой. Его первым желанием было напомнить Аладару, что тот является офицером под командованием Далинара, и сделать выговор за неподобающий тон. Разобраться, как с новичком, нуждающимся во внушении.

Но что, если Аладар просто проигнорирует его? Заставит ли он кронпринца подчиниться? У Далинара не хватит солдат.

Кронпринц Холин понял, что раздражен больше на себя, чем на Аладара. Он прибыл на это плато не за тем, чтобы сражаться, но чтобы поговорить. Убедить. Навани права. Чтобы спасти королевство, Далинару требовалось нечто большее, чем резкие слова и военные команды. Ему необходима верность, а не страх.

Но, шторма его забери, как? В своей жизни он привык убеждать с мечом в руках или кулаком по лицу. Человеком, у которого всегда находились верные слова, человеком, который заставлял людей слушать, всегда был Гавилар.

Далинар считал, что политика — не его дело.

«Поначалу половина парней на этом поле битвы едва ли думали, что быть солдатами — их призвание, — прошептала какая-то его часть. — Оплошать сейчас — непозволительная роскошь для тебя. Не жалуйся. Меняйся!»

— Паршенди давят слишком сильно, — сказал Аладар своим генералам. — Они хотят столкнуть нас с плато. Прикажите солдатам немного отступить, тогда паршенди потеряют преимущество своего положения и мы сможем их окружить.

Генералы кивнули, и один из них начал отдавать приказы.

Далинар прищурился, глядя на поле битвы, изучая его.

— Нет, — сказал он мягко.

Генерал перестал отдавать приказы. Аладар посмотрел на Далинара.

— Паршенди готовятся отступить, — сказал Далинар.

— По их действиям не скажешь.

— Они хотят выиграть немного свободного пространства для маневра, — сказал Далинар, читая круговерть боя. — Они почти забрали гемсердце и поэтому будут продолжать давить изо всех сил, а затем бросятся в быстрое отступление, занимая оборону вокруг куколки, тем самым выигрывая время, пока наконец не вскроют ее. Вот что тебе нужно предотвратить.

Паршенди хлынули вперед.

— Сегодняшним забегом руковожу я, — произнес Аладар. — По твоим собственным правилам за мной остается последнее слово в вопросе тактики.

— Я только наблюдаю, — ответил Далинар. — Сегодня я даже не командир собственной армии. Ты можешь выбрать свою собственную тактику, и я не буду вмешиваться.

Аладар задумался, затем тихо выругался.

— Предположим, что Далинар прав. Подготовить людей к отступлению паршенди. Отправить ударный отряд вперед, чтобы отбить куколку, которая, скорее всего, почти вскрыта.

Генералы подготовили новые распоряжения, и гонцы умчались с тактическими приказами. Аладар и Далинар, стоя плечом к плечу, смотрели, как паршенди двигались вперед. Их пение парило над полем битвы.

Затем они отступили, как всегда осторожно и почтительно перешагивая через тела умерших. Готовые к этому войска людей бросились следом. Возглавляемые Адолином в сверкающих Доспехах, свежие ударные силы прорвали строй паршенди и достигли куколки. Другая часть армии, устремившись в открытый проход, оттесняла паршенди к флангам и превращала их отступление в тактическую катастрофу.

За считанные минуты вражеские войска оставили плато и побежали прочь, перепрыгивая через расщелины.

— Бездна, — тихо проворчал Аладар. — Аж зло берет, что ты настолько хорош в военном деле.

Далинар прищурился, заметив, что некоторые из убегающих паршенди остановились на плато недалеко от поля боя. Они задержались там, хотя большая часть их сил продолжала удаляться.

Далинар махнул одному из слуг Аладара, и тот вручил ему подзорную трубу. Кронпринц поднял и сфокусировал ее на этой группе. Там, на краю плато, стояла фигура. Фигура в блестящих доспехах.

«Носитель Осколков паршенди, — подумал кронпринц. — Тот, кто участвовал в битве на Башне. Он чуть не убил меня».

Далинар мало что помнил из последнего сражения. В конце боя он оказался почти без сознания. Носитель Осколков не участвовал в сегодняшней битве. Почему? Наверняка с ним они могли быстрее вскрыть куколку.

Далинар почувствовал укол тревоги. Один лишь факт того, что он увидел Носителя Осколков, полностью изменил его представление о сражении. Кронпринц думал, что способен предугадать происходящие события. Теперь до него дошло, что тактика врага была не такой уж прозрачной, как он полагал.

— Некоторые из них по-прежнему там? — спросил Аладар. — Наблюдают?

Далинар кивнул, опустив подзорную трубу.

— Делали ли они подобное прежде в битвах, в которых ты сражался?

Далинар покачал головой.

Аладар задумался на мгновение, а затем отдал приказ своим людям на плато сохранять бдительность и разместить разведчиков, чтобы быть готовыми к внезапному возвращению паршенди.

— Спасибо, — неохотно проговорил Аладар, повернувшись к Далинару. — Твой совет оказался полезным.

— Ты доверился мне, когда речь шла о тактике, — ответил Далинар. — Почему же не доверяешь, когда речь идет о том, что лучше для королевства?

Аладар изучающе посмотрел на него. В отдалении солдаты праздновали победу, а Адолин вырвал из куколки гемсердце. Остальные рассредоточились в ожидании повторной атаки, но ее не последовало.

— Я бы хотел, Далинар, — наконец произнес Аладар. — Но дело не в тебе, а в других кронпринцах. Наверное, я мог бы довериться тебе, но не им. Ты просишь меня рискнуть слишком многим. Остальные поступят со мной так же, как Садеас поступил с тобой на Башне.

— Что, если я уговорю остальных? Что, если я докажу тебе, что они достойны доверия? Что, если я смогу изменить направление развития королевства и этой войны? Тогда ты последуешь за мной?

— Нет, — ответил Аладар. — Извини.

Он отвернулся и крикнул, чтобы привели коня.

Обратная дорога навевала печаль. Они выиграли битву, но Аладар сохранял дистанцию. Каким образом Далинару удавалось делать столь многое так хорошо и при этом не быть в состоянии убедить таких, как Аладар? И что означала смена тактики паршенди на поле боя, при которой они не использовали своего Носителя? Неужели они настолько боялись потерять Осколки?

Позаботившись о людях и отправив доклад королю, Далинар наконец вернулся в убежище в лагере и обнаружил неожиданное письмо.

Он послал за Навани, чтобы прочесть его, и стал ждать в своем личном кабинете, уставившись на стену, на которой были нанесены странные глифы. Их зашлифовали, скрыв царапины, но светлое пятно продолжало нашептывать.

«Шестьдесят два дня».

Шестьдесят два дня, чтобы найти ответ. Теперь уже шестьдесят. Не много времени, чтобы спасти королевство и подготовиться к худшему. Арденты восприняли бы пророчество как шутку в лучшем случае и как богохульство — в худшем. Предсказывать будущее запрещено. Это присуще Несущим Пустоту. Даже азартные игры вызывали подозрение, так как провоцировали людей задумываться о тайнах грядущего.

Как бы то ни было, он верил. Поскольку подозревал, что эти знаки вывела его собственная рука.

Прибыла Навани и, просмотрев письмо, начала читать его вслух. Его прислал старый друг, который собирался вскоре приехать на Разрушенные равнины и мог помочь Далинару в решении проблем. 


ГЛАВА 9. Гуляя по могилам

Мне хочется думать, что, не будь я поглощена скорбью, я бы увидела грядущие опасности раньше. Хотя, положив руку на сердце, я не уверена, можно ли было сделать хоть что-то.

Из дневника Навани Холин, джесесач, 1174 г.

Каладин направился в расщелины, поскольку имел на это право.

Как и в армии Садеаса, они использовали веревочные лестницы. Те лестницы были ненадежными. Веревки изношены и покрыты мхом, перекладины пострадали от многочисленных сверхштормов. Каладин ни разу не терял людей из-за тех штормовых лестниц, но всегда беспокоился по этому поводу.

Лестница под ним была совершенно новой. Каладин знал об этом, поскольку Ринд, интендант, почесал затылок в ответ на его просьбу, но выполнил все согласно указаниям. Лестница оказалась прочной и добротной, как и все в армии Далинара.

Каладин прыжком приземлился на дно. Когда он поднял сферу, чтобы осветить ущелье, прилетела Сил и села к нему на плечо. Один сапфировый брум стоил дороже, чем вся его зарплата мостовика.

В армии Садеаса мостовиков часто отправляли на работы в ущелья. Каладин до сих пор не знал, делалось ли это с целью утилизировать все возможные ресурсы с Разрушенных равнин или являлось всего лишь способом занять мостовиков между забегами какой-то черной работой, подавляющей волю.

Однако здесь дно ущелья казалось нетронутым. На земле не было троп, проложенных через обломки и мусор, которые остались после сверхштормов. На покрытых мхом стенах отсутствовали нацарапанные сообщения и инструкции. Как и остальные ущелья, это изнутри напоминало вазу. Широкое дно, сужающееся кверху, образовалось в результате проносящихся во время сверхштормов потоков воды. Относительно ровная поверхность внизу покрылась затвердевшим осадком крэма.

По мере продвижения Каладину пришлось пробираться через самый разный мусор. Сломанные ветки и стволы деревьев, принесенные со всех концов равнин. Расколотые раковины камнепочек. Бесчисленные переплетения засохших лоз, перевитых между собой, как заброшенная пряжа.

И, конечно, тела.

В ущельях оказывалось много трупов. Всякий раз, когда люди проигрывали битву на плато, их вынуждали отступить и оставить своих мертвецов позади. Шторма! Садеас часто оставлял трупы, даже если выигрывал. И бросал раненых мостовиков, даже если их можно было спасти.

После сверхшторма мертвые попадали сюда, в ущелья. Так как шторма двигались на запад, в сторону военных лагерей, тела смывало в этом направлении. Каладин обнаружил, что и шагу не сделать, не наступив на кости, виднеющиеся из-под скопившейся на дне ущелья листвы.

Он выбирал путь с таким почтением и осторожностью, насколько было в его силах. Тем временем за его спиной Камень добрался до дна, тихо пробормотав какую-то фразу на родном языке. Сложно сказать, проклятие или молитву. Сил слетела с плеча Каладина, взмыла в воздух, а затем пронеслась по дуге к земле. Там она приняла образ девушки в простом платье, которое превращалось в туман чуть ниже колен. Этот облик Каладин считал ее истинной формой. Она уселась на ветку и уставилась на бедренную кость, торчащую из мха.

Сил не нравилось насилие. Каладин не был уверен в том, что даже теперь она понимала, что такое смерть. Спрен говорила о ней как ребенок, пытающийся осмыслить что-то ему недоступное.

— Какой беспорядок, — проворчал Тефт, достигнув дна. — Ба! Здесь вообще никогда не убирали.

— Это могила, — отозвался Камень. — Мы гуляем по могилам.

— Все ущелья — могилы, — сказал Тефт. Его голос эхом отражался от сырых стен ущелья. — Просто эта могила грязная.

— Сложно найти смерть, которая не была бы грязной, Тефт, — заметил Каладин.

Тефт что-то пробормотал и пошел встречать новых рекрутов, которые спускались на дно. Моаш и Шрам охраняли Далинара и его сыновей, которые участвовали в каком-то празднике светлоглазых, чего Каладин был рад избежать. Вместо праздника они с Тефтом спустились сюда.

К ним присоединились сорок мостовиков, по два от каждой реорганизованной бригады, и Тефт обучал их в надежде на то, что из них получатся хорошие сержанты для своих бригад.

— Хорошенько запомните, парни, — сказал он им. — Вот отсюда мы вышли. Именно поэтому некоторые называют нас костяным орденом. Радуйтесь, мы не собираемся заставлять вас проходить через все, что прошли сами! Нас могло смести сверхштормом в любой момент. Теперь, с расчетами штормстражей Далинара Холина, риск становится меньше, но на всякий случай будем держаться близко к выходу...

Каладин скрестил руки на груди, наблюдая, как Тефт инструктирует людей, пока Камень вручал им учебные копья. У Тефта копье отсутствовало, и хотя он был ниже ростом, чем собравшиеся вокруг него мостовики, одетые в простые солдатские мундиры, они казались полностью запуганными.

«А чего еще ты ожидал? — подумал Каладин. — Они же мостовики. Их и легкий ветерок напугает».

Тем не менее Тефт выглядел полностью контролирующим ситуацию. Таким естественным. Это было правильно. Что-то в этом было просто... правильно.

Вокруг головы Каладина материализовался рой маленьких светящихся шариков. Спрены в виде золотистых сфер заметались из стороны в сторону. Он вздрогнул, глядя на них. Спрены славы. Шторма! Казалось, он не видел их уже целую вечность.

Сил взметнулась в воздух и присоединилась к ним, хихикая и кружась над головой Каладина.

— Гордишься собой?

— Тефтом, — сказал Каладин. — Он — лидер.

— Ну, конечно. Ты же сам присвоил ему звание.

— Нет, — сказал Каладин. — Не я присвоил. Он его заслужил. Ну, все. Пойдем.

Она кивнула, спустилась пониже и устроилась в воздухе, закинув ногу на ногу, как будто чинно уселась на невидимый стул. Сил продолжала парить, двигаясь абсолютно синхронно с ним.

— Вижу, ты снова бросаешь вызов всем законам природы, — сказал Каладин.

— Законам природы? — переспросила Сил, найдя формулировку забавной. — Законы для людей, Каладин. У природы их нет!

— Если я что-то подброшу вверх, оно упадет вниз.

— За исключением случаев, когда этого не произойдет.

— Это закон.

— Нет, — возразила Сил, посмотрев вверх. — Это больше похоже на... на соглашение между друзьями.

Каладин скептически взглянул на нее.

— Мы должны действовать согласованно, — сказала она, заговорщически наклоняясь, — иначе у вас расплавятся мозги.

Он фыркнул, обходя груду костей и веток, пронзенную копьем. Разъеденное ржавчиной, оно напоминало монумент.

— О, да ладно тебе, — проговорила Сил, тряхнув волосами. — Мог хотя бы похихикать.

Каладин продолжал идти.

— Фырканье — не хихиканье, — продолжила Сил. — Я точно знаю, потому что умна и красноречива. Теперь ты должен меня похвалить.

— Далинар Холин хочет возродить Сияющих рыцарей.

— Да, — важно подтвердила Сил, зависнув так, что он мог видеть ее только краем глаза. — Это настолько блестящая идея, как будто я сама ее придумала! — Сил торжествующе усмехнулась, затем нахмурилась.

— Что? — спросил он, снова повернувшись к ней.

— Тебе никогда не казалось несправедливым, — проговорила Сил, — что спрен не может привлечь спрена? Мне не помешало бы обзавестись несколькими собственными спренами славы.

— Я должен защищать Далинара, — сказал Каладин, не обращая внимания на ее жалобы. — Не только его, но и его семью, может быть, самого короля. Но мне не удалось предотвратить вторжение в покои Далинара.

Он все еще не мог понять, как кому-то удалось туда проникнуть. Разве только это был не человек.

— Могли ли спрены нарисовать те глифы на стене?

Однажды Сил принесла листок. У нее была какая-то физическая форма, просто не очень сильная.

— Я не знаю, — сказала она, глядя в сторону. — Я видела...

— Что?

— Спренов, похожих на красную молнию, — тихо ответила Сил. — Опасные спрены. Не видела таких прежде. Иногда я их замечаю, издалека. Спрены шторма? Грядет что-то опасное. И в этом глифы правы.

Каладин некоторое время обдумывал услышанное, а затем остановился и посмотрел на нее.

— Сил, есть ли другие, подобные мне?

Ее лицо стало глубоко задумчивым.

— О.

— О?

— О, это хороший вопрос.

— Значит, ты ожидала его?

— Да, что-то вроде.

— Таким образом, у тебя было много времени, чтобы придумать достойный ответ, — сказал Каладин, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, где было посуше. — Остается только гадать, что ты придумала: основательное разъяснение или убедительную ложь.

— Ложь? — ошеломленно переспросила Сил. — Каладин! Я тебе не криптик какой-нибудь!

— А что такое криптик?

Сил, все еще сидя, словно на стуле, выпрямилась и вскинула голову.

— На самом деле я... На самом деле я понятия не имею. Фух.

— Сил...

— Я серьезно, Каладин! Я не знаю. Я не помню.

Она схватилась за волосы, по одной белой полупрозрачной пряди в каждую руку, и потянула в стороны. Он нахмурился и указал на нее.

— Это...

— Я видела, как женщина на рынке так делала, — пояснила Сил, снова дернув себя за волосы. — Означает, что я расстроена. Думаю, это должно причинять боль. Стало быть... ой? Как бы там ни было, не то чтобы я не хочу говорить тебе о том, что мне известно. Я хочу! Просто... Я не знаю, что я знаю.

— Что за бессмыслица.

— Ну так вообрази, насколько обескураживает, когда чувствуешь что-то подобное!

Каладин вздохнул и пошел дальше по ущелью, минуя лужи стоячей воды, заполненные мусором. Вдоль одной из стен ущелья расположилась россыпь чахлых камнепочек. Вероятно, здесь на них попадает не слишком много света.

Он глубоко вдохнул ароматы буйной жизни. Мох и плесень. Большинство тел здесь были лишь костями, хотя Каладин и держался подальше от одного участка земли, где копошились красные точки спренов гниения. Прямо рядом с ним группа оборцветов выпустила в воздух свои тонкие веерообразные листья, и спрены гниения танцевали с зелеными крапинками спренов жизни. Здесь, в ущелье, жизнь и смерть обменялись рукопожатием.

Каладин исследовал некоторые из боковых проходов ущелья. Странно чувствовать, что эта область ему не знакома; ущелья, прилегающие к лагерю Садеаса, он изучил лучше, чем сам лагерь. По мере того как мостовик продвигался, ущелье становилось все глубже, раскрываясь множеством ответвлений. Каладин сделал несколько пометок на стене.

Повернув на одной из развилок, он обнаружил открытую круглую площадку, на которой было мало мусора. Запомнив ее, Каладин вернулся и оставил на стене еще одну отметку, прежде чем выбрать очередной проход. В итоге они оказались в еще одном месте, где ущелье расширялось, образуя вместительное пространство.

— Приходить сюда было опасно, — сказала Сил.

— В ущелья? — спросил Каладин. — В такой близости от лагеря не встречаются скальные демоны.

— Нет. Я имела в виду для меня, входить в ваш мир прежде, чем я нашла тебя. Это было опасно.

— А где ты находилась раньше?

— В другом месте. Там много спренов. Не могу как следует вспомнить... Там были огни в воздухе. Живые огни.

— Как спрены жизни?

— И да, и нет. Мое появление в этом мире означало риск умереть. Без тебя, без разума, рожденного в вашей реальности, я не могла думать. Оставаясь в одиночестве, я была просто еще одним спреном ветра.

— Но ты же не спрен ветра, — сказал Каладин, опустившись на колени около большой лужи с водой. — Ты спрен чести.

— Да, — ответила Сил.

Каладин сжал пальцы вокруг сферы, погрузив похожее на пещеру место в полутьму. Наверху день, но узкая полоска неба казалась далекой, недостижимой.

Груды принесенного наводнением мусора погрузились в тени, которые почти вернули им плоть. Кучи костей приобрели очертания вялых рук, высоко нагроможденных трупов. В какой-то момент на Каладина нахлынули воспоминания. Вопя во весь голос, он бежит на выстроившихся лучников паршенди. Его друзья умирают на бесплодных плато, бьются в конвульсиях в собственной крови.

Грохот копыт по камню. Неуместное пение на чужом языке. Крики людей, как светлоглазых, так и темноглазых. Мир, которому совсем нет дела до мостовиков. Они — мусор. Жертвы, которые будут сброшены в ущелья и унесены очистительными наводнениями.

Это место — их настоящий дом. Эти расщелины в земле, эти пропасти, простирающиеся вниз глубже, чем что бы то ни было. Когда глаза Каладина привыкли к полумраку, воспоминания о смерти отступили, хотя он никогда не освободится от них полностью. В его памяти навсегда останутся шрамы так же, как они остались на теле. Как те, что у него на лбу.

Лужа впереди светилась глубоким фиолетовым светом. Он бы заметил его раньше, но мешало свечение сферы. Теперь, в полумраке, виднелось ее жутковатое сияние.

 Сил приземлилась на краю лужи и стала похожа на женщину, стоящую на берегу океана. Каладин нахмурился, наклонившись, чтобы рассмотреть ее внимательнее. Она казалась... другой. Лицо изменилось?

— Есть и другие, подобные тебе, — прошептала Сил. — Я не знаю, кто они, но я знаю, что другие спрены пытаются, каждый по-своему, восстановить то, что утеряно.

Она взглянула на него, и ее лицо снова приобрело обычный вид. Мимолетное изменение было настолько трудноуловимым, что Каладин засомневался, не показалось ли ему.

— Я единственная из спренов чести, решившая вернуться, — проговорила Сил. — Я... — Казалось, что она усиленно вспоминает. — Мне запрещали. Но я все равно пришла. Чтобы найти тебя.

— Ты знала меня?

— Нет. Но я знала, что найду тебя. — Она улыбнулась. — Я проводила время с моими кузинами, пока искала.

— Спренами ветра.

— Собственно, без нашей связи я одна из них. Хотя у них нет возможности делать то, что делаем мы. А то, что мы делаем, важно. Настолько важно, что я оставила все и бросила вызов Отцу Штормов, чтобы прийти к тебе. Ты видел его. Во время шторма.

Волоски на руках Каладина встали дыбом. Он действительно видел нечто во время шторма. Лицо, огромное, как само небо. Чем бы оно ни было — спреном, Герольдом или богом — оно не смягчило свои шторма для Каладина в тот день, когда он висел, привязанный к крыше.

— Мы нужны, Каладин, — тихо сказала Сил.

Она помахала ему, и мостовик опустил руку к берегу крошечного фиолетового океана, мягко светящегося в ущелье. Сил взошла на его руку, и он встал, поднимая ее.

Она прошла по его пальцам, и Каладин действительно почувствовал небольшой вес, что было необычно. Он поворачивал руку, пока Сил шла вверх. Затем она уселась на один из пальцев и сцепила руки за спиной, встретившись с ним взглядом, когда юноша задержал палец перед лицом.

— Ты, — сказала Сил. — Тебе нужно будет стать тем, кого ищет Далинар Холин. Пусть он ищет не напрасно.

— Они заберут это у меня, Сил, — прошептал Каладин. — Они найдут способ забрать тебя у меня.

— Глупости. И ты это знаешь.

— Я знаю, но чувствую иначе. Они сломали меня, Сил. Я не тот, кто ты думаешь. Я не Сияющий.

— Я видела совсем другое, — ответила она. — На поле боя, после предательства Садеаса, когда людей бросили в ловушке. В тот день я видела героя.

Он посмотрел ей в глаза. У Сил были зрачки, хоть и сотканные из разных оттенков белого и голубого, как и все остальное в ней. Она сияла мягче, чем самая слабая сфера, но света хватало, чтобы осветить его палец. Сил улыбнулась, как если бы была в нем совершенно уверена.

По крайней мере один из них уверен.

— Я попытаюсь, — прошептал Каладин. Обещание.

— Каладин?

Голос с характерным рогоедским акцентом принадлежал Камню. Он произносил имя Каладина, непривычно растягивая гласные.

Сил сорвалась с пальца Каладина, став ленточкой света, и полетела к Камню. Тот выказал свое почтение к ней рогоедским способом, притронувшись рукой по очереди к каждому плечу, а затем ко лбу. Сил хихикнула, ее мрачная серьезность за несколько секунд сменилась девичьим восторгом. Она, возможно, приходилась всего лишь кузиной спренам ветра, но явно имела такой же озорной характер.

— Я здесь, — сказал Каладин, кивнув Камню, а затем, пошарив в луже, вытащил и поднял аметистовый брум. Где-то там, на равнинах, умер светлоглазый с этой сферой в кармане. — Целое богатство, будь мы по-прежнему мостовиками.

— Мы до сих пор мостовики, — ответил Камень, подходя ближе. Он выхватил сферу из пальцев Каладина. — И это все равно целое богатство. Ха! Те специи, что выдаются нам со складов, самое настоящее тума'алки! Я пообещал парням, что не буду добавлять навоз, но так нелегко, когда солдаты привыкли к еде, которая не намного лучше. — Он поднял сферу. — Использую ее, чтобы купить что-нибудь повкуснее, а?

— Конечно, — согласился Каладин.

Сил приземлилась на плечо Камня и уселась, превратившись в молодую женщину.

Камень посмотрел на нее и попытался поклониться своему собственному плечу.

— Перестань издеваться над ним, Сил, — сказал Каладин.

— Но это так забавно!

— Мы должны восхвалять тебя за помощь, мафа'лики, — обратился к ней Камень. — Я выдержу все, что пожелаешь. И теперь, кода я свободен, смогу построить для тебя подходящее святилище.

— Святилище? — переспросила Сил, широко раскрыв глаза. — О-о-о.

— Сил! — не сдержался Каладин. — Прекрати. Камень, я нашел хорошее место для тренировки. Оно располагается через пару ответвлений. Я оставил пометки на стенах.

— Да, мы видели, — ответил Камень. — Тефт повел туда людей. Так странно. Это место пугает, сюда никто не ходит, и все же новички...

— Они раскрепощаются, — догадался Каладин.

— Да. Откуда ты знал, что это произойдет?

— Они были там, — сказал Каладин. — В лагере Садеаса, когда в ущелья направляли исключительно нас. Они видели, чем мы занимались, и слышали рассказы о наших тренировках. Приведя их сюда, вниз, мы как будто пригласили их присоединиться, вступить в наши ряды.

У Тефта появились проблемы, он не мог заставить прежних мостовиков проявить интерес к обучению. Старый солдат постоянно на них раздражался. Они настояли на том, чтобы оставаться с Каладином вместо того, чтобы выйти на свободу, так почему же не учатся?

Им требовалось приглашение. А не просто слова.

— Понятно, — сказал Камень. — Вообще-то меня послал Сигзил. Он хочет знать, готов ли ты измерить свои способности.

Каладин глубоко вздохнул, взглянул на Сил и кивнул.

— Да. Приведи его. Мы можем заняться этим здесь.

— Ха! Наконец-то. Я за ним сбегаю. 


ГЛАВА 10. Красный ковер, который когда-то был белым

Шесть лет назад


Миру пришел конец, а виновата оказалась Шаллан.

— Представь, что этого никогда не было, — прошептал отец.

Он вытер что-то влажное с ее щеки. Его большой палец окрасился красным.

— Я буду защищать тебя.

Неужели дрожит комната? Нет, это Шаллан. Она дрожала. Чувствовала себя такой маленькой. Однажды в одиннадцать лет ей почудилось, что она уже старая. Но Шаллан была ребенком, все еще ребенком. Такой маленькой.

Не переставая дрожать, девочка смотрела на отца. Она не могла моргнуть — глаза будто застыли в открытом положении.

Сквозь слезы отец шепотом запел ей на ухо:

— Спят ущелья, тьма окружит, хочет напугать. Ты закрой скорее глазки, нужно засыпать...

Знакомая колыбельная, которую он всегда пел ей раньше. В комнате позади отца на полу вытянулись темные трупы. Красный ковер, который когда-то был белым.

— Подкрадется страх по скалам в колыбель твою. Засыпай, малютка, сладко, баюшки-баю.

Отец поднял Шаллан на руки, и она почувствовала, как ее кожа съеживается. Нет. Нет, его любовь не настоящая. Монстра нельзя любить. Монстра, который убивал и лишал жизни. Нет.

Она не могла двигаться.

— В вое шторма теплый ветер защитит тебя. Стонет буря, но напрасно. Спи, мое дитя...

Отец пронес Шаллан над трупом женщины в белом. Крови на ней виднелось совсем немного. Зато мужчина истекал ею. Мать лежала лицом вниз, и Шаллан не видела ее глаз. Этих жутких глаз.

Шаллан почти получилось убедить себя, что колыбельная была концом страшного сна. Что вокруг стояла ночь, а она проснулась в криках, и отец пытался ее убаюкать...

— Свет кристаллов негасимый вспыхнет на ладошке, прочь прогонит все невзгоды, спать уложит крошку.

Они прошли мимо отцовского сейфа в стене. Он сиял так ярко, что свет проходил сквозь щели в запертой дверце. Внутри находился монстр.

— Эту песню я с любовью каждый раз пою. Засыпай, малютка, сладко, баюшки-баю.

С Шаллан на руках отец вышел из комнаты и оставил мертвые тела за дверью.


Карта южной части Замерзших земель


ГЛАВА 11. Иллюзия восприятия

Но, по понятным причинам, мы сосредоточили свое внимание на Садеасе. Предательство было еще свежо, и я видела его следы каждый день, когда проходила мимо пустующих казарм и скорбящих вдов. Все мы знали, что Садеас не станет просто гордо отдыхать после бойни. Грядет нечто большее.

Из дневника Навани Холин, джесесач, 1174 г.

Шаллан очнулась практически сухой, лежа на шероховатой скале, поднимающейся из океана. Волны плескались у ее ног, но она едва чувствовала их из-за онемения. Девушка застонала, подняв щеку от мокрого гранита, и увидела сушу, о которую с низким ревом бился прибой. По другую сторону простиралось лишь бескрайнее синее море.

Шаллан замерзла, и голова пульсировала так, будто ею неоднократно ударяли о стену. Но она выжила. Каким-то образом она выжила. Шаллан подняла руку, стирая засохшую соль, вызывавшую зуд на лбу, и разразилась сухим кашлем. Волосы прилипли к лицу, а платье испачкалось от воды и водорослей, прибившихся к скале.

«Как?..»

Потом она увидела его. Большая коричневая раковина в воде, почти невидимая, плывущая в сторону горизонта. Сантид.

Шаллан неуверенно поднялась, цепляясь за выступ скалы. Ошеломленная, она наблюдала за созданием, пока то не исчезло.

Рядом с ней что-то жужжало. Узор принял свою обычную форму на поверхности вспененного моря, полупрозрачный, как если бы сам был маленькой волной.

— Выжил ли...

Шаллан откашлялась, прочистив горло, застонала и осела на скалу.

— Выжил ли кто-нибудь еще?

— Выжил? — переспросил Узор.

— Другие люди. Моряки. Удалось ли им спастись?

— Не уверен, — ответил Узор своим жужжащим голосом. — Корабль... исчез. Всплеск. Ничего не видел.

— Сантид. Он спас меня.

Откуда он знал, что делать? Были ли они разумными? Неужели можно каким-то образом взаимодействовать с ним? И не упустила ли она эту возможность...

Шаллан чуть не рассмеялась, осознав, в каком направлении двигались ее мысли. Она почти утонула, Джасна мертва, экипаж «Удовольствия ветра», скорее всего, убит или стал добычей моря! Вместо того чтобы их оплакивать или удивляться своему спасению, она погрузилась в научные размышления?

«Вот чем ты занимаешься, — обвинила какая-то глубоко похороненная часть ее разума. — Уводишь себя в сторону. Отказываешься думать о вещах, которые тебя беспокоят».

Но именно так ей удалось выжить.

Шаллан обхватила себя руками, чтобы согреться на каменном насесте, и уставилась в океан. Ей нужно взглянуть правде в глаза. Джасна мертва.

Джасна мертва.

Шаллан чувствовала, что готова расплакаться. Настолько яркая, удивительная женщина, которой просто... не стало. Джасна пыталась всем помочь, защитить целый мир. И за это ее убили. Внезапность произошедшего потрясла Шаллан, поэтому она сидела, дрожащая и замерзшая, и просто смотрела на океан. Ее разум онемел так же, как ступни.

Убежище. Ей требовалось убежище... любое. Мысли о моряках, об исследовании Джасны, эти мысли не были первостепенными. Шаллан выбросило на практически необитаемый берег в местах, где ночью царил холод. Пока она сидела, начался отлив, и расстояние по воде от ее камня до берега стало уже не таким большим, как раньше. Удачно, ведь она не умела как следует плавать.

Шаллан заставила себя двигаться, хотя поднять руки или ноги оказалось не легче, чем ворочать упавшими стволами деревьев. Заскрипев зубами, она соскользнула в воду. До сих пор чувствовался жалящий холод. Значит, она не совсем окоченела.

— Шаллан? — позвал Узор.

— Мы не можем сидеть здесь вечно, — ответила она, держась за скалу и полностью погружаясь в воду.

Ноги задевали камни на дне, поэтому девушка осмелилась отпустить камень и двинуться дальше. Вызывая тучи брызг, Шаллан то плыла, то шла по дну, но приближалась к суше.

Она проглотила, наверное, половину залива, сражаясь с равнодушными волнами, пока не смогла наконец снова встать на ноги. С волос и платья струилась вода. Кашляя и спотыкаясь, девушка выбралась на песчаный берег и упала на колени. Поверхность пляжа усеивали десятки видов морских водорослей, липких и скользких, которые извивались под ее ступнями, стараясь отползти как можно дальше. Вокруг суетились крэмлинги и крабы покрупнее. Те, что оказались ближе, издавали щелкающие звуки, словно пытались ее отпугнуть.

Шаллан вяло подумала о том, что ей даже не пришла в голову мысль о морских хищниках, прежде чем она покинула скалу. Что подтверждало ее крайнюю усталость. Она читала о десятке различных видов больших ракообразных, которые не отказались бы поживиться, например, ее ногой. На песке вдруг появились и стали извиваться фиолетовые, похожие на слизней спрены страха.

Как глупо. Она испугалась только теперь? После заплыва? Вскоре спрены исчезли.

Шаллан обернулась и посмотрела на свой скальный насест. Сантид, скорее всего, не смог доставить ее ближе к берегу, так как здесь слишком мелко. Отец Штормов, ей повезло остаться в живых.

Несмотря на растущее беспокойство, Шаллан опустилась на колени и нарисовала на песке глифпару — молитву. Возможности сжечь ее не было. На данный момент, как она полагала, Всемогущий удовольствуется и этим. Девушка склонила голову и продолжала почтительно сидеть в течение десяти ударов сердца.

Затем встала и, надеясь на чудо, стала искать других выживших. Небольшие узкие заливы разделяли эту часть берега на множество пляжей. Шаллан отошла подальше от воды в поисках убежища, вместо того чтобы долго идти вдоль береговой линии. Пляж состоял из более грубого, чем она ожидала, песка. Он явно не соответствовал тем идиллическим историям, которые она читала, и неприятно впивался в ступни во время ходьбы. Рядом появилась фигура — это Узор двигался синхронно с ней, обеспокоенно жужжа.

Шаллан проходила мимо веток и даже обломков досок, которые могли принадлежать кораблям. Она не увидела никого из людей и не нашла следов. В конце дня пришлось сдаться. Веденка уселась на выветренный камень. Она не замечала, что из-за ходьбы по камням ступни теперь изрезаны и покрыты кровью. На голове творилось полное безобразие. В потайном кармане лежали несколько сфер, но все оказались разряжены. Они не помогут ей, пока не удастся найти какое-то подобие цивилизации.

«Топливо для костра», — подумала Шаллан.

Требовалось собрать топливо и развести огонь. Ночью он мог послужить сигналом для других выживших.

Или привлечь пиратов, бандитов или наемных убийц с корабля, если они не утонули.

Шаллан скривилась. Что ей было делать?

«Разведу маленький костер, чтобы согреться, — решила она. — Огорожу его, а ночью поищу другие костры. Если замечу, попытаюсь осмотреться, не подбираясь слишком близко».

Хороший план, если не считать того, что всю свою жизнь она прожила в роскошном особняке, где огонь разводили слуги. Шаллан никогда не разжигала камин, не говоря уж о костре в диких условиях.

Шторма... Ей повезет, если она не умрет здесь без укрытия. Или от голода. Что она будет делать, когда начнется сверхшторм? Когда ожидается следующий? Завтра ночью? Или послезавтра?

— Пойдем! — сказал Узор.

Спрен вибрировал на песке. Песчинки подпрыгивали и дрожали, когда он говорил, подскакивая и падая вокруг.

«Это мне знакомо... — подумала Шаллан, нахмурившись. — Песок на блюде. Кабзал…»

— Пойдем! — более настойчиво повторил Узор.

— В чем дело? — спросила Шаллан, вставая. Шторма, как она устала. Она едва могла двигаться. — Ты нашел что-то?

— Да!

Его ответ немедленно привлек ее внимание. Не задавая дальнейших вопросов, девушка последовала за Узором, который оживленно скользил вдоль берега. Понимает ли он разницу между настроенным дружелюбно и опасным человеком? На мгновение замерзшей и измученной Шаллан стало почти все равно.

Узор остановился около какого-то предмета, наполовину погруженного в воду и водоросли на кромке прибоя. Шаллан нахмурилась.

Сундук. Не человек, а большой деревянный сундук. Ахнув, Шаллан упала на колени, открыла замки и откинула крышку.

Внутри, подобно светящемуся сокровищу, лежали книги и заметки Джасны, аккуратно упакованные в водонепроницаемые чехлы.

Может, Джасна и не выжила, но дело ее жизни уцелело. 

* * *

Шаллан опустилась на колени перед импровизированным костром — кучей собранных ею в маленькой роще веток в круге из камней. Уже почти наступила ночь.

Вместе с темнотой опустился ужасающий холод, такой же сильный, как в самые суровые зимы дома. Здесь, в Замерзших землях, подобное было в порядке вещей. Ее одежда, которая не до конца высохла в такой влажности, теперь казалась ледяной.

Шаллан не знала, как развести костер, но, возможно, ей удастся сделать это необычным способом. Шторма, как она измучилась. Борясь с усталостью, девушка вытащила светящуюся сферу, одну из множества найденных в сундуке Джасны.

— Ладно, — прошептала она. — Давай начнем.

С Шейдсмара.

— М-м-м... — прожужжал Узор. Шаллан училась распознавать его жужжание. На этот раз оно казалось тревожным. — Опасно.

— Почему?

— Что здесь земля, там — море.

Шаллан вяло кивнула.

«Подожди. Подумай».

Было тяжело, но она снова заставила себя задуматься о словах Узора. Когда они плыли по океану и она попала в Шейдсмар, под ней оказалась обсидиановая земля. Но в Харбранте она упала в океан сфер.

— Так что же нам делать? — спросила Шаллан.

— Переходи медленно.

Девушка глубоко вдохнула холодный воздух и кивнула. Она стала пробовать. Как раньше, медленно, осторожно. Это было похоже... похоже на то, как открываешь глаза по утрам.

Ее охватило ощущение другого места. Ближайшие деревья лопнули, словно мыльные пузыри, их место заняли бусины, устремившиеся вниз, в переменчивое море из таких же бусин. Шаллан почувствовала, что падает.

Она выдохнула и моргнула, прогоняя ощущение, закрывая свои воображаемые глаза. То место исчезло, и через мгновение Шаллан снова очутилась в роще.

Узор нервно жужжал.

Шаллан стиснула челюсти и попробовала снова. На этот раз медленнее, она проскользнула в место со странным небом и не-солнцем и зависла между мирами. Шейдсмар наложился на окружающий мир как неясный послеобраз. Удерживаться в таком состоянии было трудно.

— Воспользуйся штормсветом, — сказал Узор. — Притяни их.

Шаллан нерешительно втянула в себя штормсвет. Сферы в океане снизу задвигались косяком рыб, приблизившись к ней и склеившись вместе. Из-за крайней усталости девушка с трудом могла удерживаться в этом двойном состоянии, и когда она посмотрела вниз, у нее закружилась голова.

Но каким-то образом она держалась.

Узор стоял рядом — фигура в плотной одежде, с головой, образованной из невозможных линий, руки сложены за спиной. Он парил, как будто находился в воздухе. На этой стороне спрен был высоким и внушительным. Шаллан рассеянно отметила, что он отбрасывает тень в другую сторону, навстречу, а не от далекого, кажущегося холодным солнца.

— Хорошо, — сказал Узор. Здесь его жужжание звучало ниже. — Хорошо.

Он наклонил голову и, несмотря на то, что не имел глаз, повернулся вокруг, будто обозревая местность.

— Я отсюда, но помню так мало...

У Шаллан сложилось ощущение, что ее время ограничено. Она опустилась на колени и дотянулась до веток, которые набрала для костра. Чувствуя их на ощупь, она одновременно видела, как в той странной реальности ее пальцы прикоснулись к одной из стеклянных бусин, плавающих в волнах внизу.

Дотронувшись до этой бусины, она заметила, как что-то мелькает над ней в воздухе. Девушка вздрогнула и, подняв голову, увидела больших, похожих на птиц существ, кружащих над ней в Шейдсмаре. Они были темно-серыми и, судя по всему, не обладали определенной формой, их фигуры расплывались.

— Что...

— Спрены, — объяснил Узор. — Привлеченные тобой. Твоей... утомленностью?

— Спрены усталости? — спросила Шаллан, поразившись их размеру.

— Да.

Она задрожала и посмотрела вниз, на сферу под рукой. Девушка была опасно близка к тому, чтобы окончательно провалиться в Шейдсмар, и с трудом различала образы физической реальности вокруг. Только бусины. Она чувствовала, что в любой момент может упасть в море бусин.

— Пожалуйста, — сказала Шаллан сфере. — Мне нужно, чтобы ты стала огнем.

Узор загудел другим голосом, довольным, говоря за сферу:

— Я — ветка.

— Ты могла бы стать огнем, — сказала Шаллан.

— Я — ветка.

Ветка оказалась не особенно красноречивой. Шаллан подумала, что не стоит сильно удивляться.

— Почему бы тебе не стать огнем?

— Я — ветка.

— Как мне заставить ее измениться? — спросила Шаллан у Узора.

— М-м... Я не знаю. Ты должна ее убедить. Предложи ей правду, может быть? — Он говорил взволнованно. — Это место опасно для тебя. Для нас. Пожалуйста. Быстрее.

Шаллан снова посмотрела на ветку.

— Ты хочешь гореть.

— Я — ветка.

— Подумай, как это было бы весело.

— Я — ветка.

— Штормсвет, — проговорила Шаллан. — Ты можешь его получить! Весь, что у меня есть.

Пауза. В конце концов последовал ответ:

— Я — ветка.

— Веткам нужен штормсвет. Для... разных вещей... — Шаллан сморгнула слезы усталости.

— Я...

— ...ветка, — закончила девушка.

Она сжала сферу, одновременно чувствуя ее и ветку в физическом мире, и попыталась придумать очередной аргумент. На какие-то мгновения усталость отступила, но теперь возвращалась, наваливаясь еще сильнее. Почему...

Ее штормсвет подходил к концу.

Через секунду он иссяк, вытек из нее, а она выдохнула и соскользнула в Шейдсмар, чувствуя себя подавленной и измученной.

Шаллан упала в море сфер. Ужасная темнота, состоящая из миллионов движущихся частиц, поглощала ее.

Шаллан выдернула себя из Шейдсмара.

Сферы расступились, превращаясь в ветки, камни и деревья, возвращая ее в привычный мир. Она очутилась в маленькой роще, сердце колотилось изо всех сил.

Все вокруг стало обычным. Не было больше ни отдаленного солнца, ни океана бусин. Только бездушный холод, ночное небо и жалящий ветер, дующий меж деревьев. Осушенная сфера выскользнула из пальцев и зацокала по каменной поверхности. Шаллан прислонилась к сундуку Джасны. Ее руки до сих пор болели после того, как она перетащила его с пляжа под деревья.

Девушка сжалась в испуге.

— Ты знаешь, как развести костер? — спросила она Узора.

Ее зубы стучали. Отец Штормов, она больше не чувствовала холод, но зубы выстукивали дробь, а дыхание стало видимым в лунном свете, вырываясь облачком пара.

Шаллан поняла, что ее голова начинает кружиться все сильнее. Может быть, ей стоит поспать, а поутру снова попытаться решить все проблемы.

— Изменение? — спросил Узор. — Предложи изменение.

— Я пыталась.

— Я знаю. — Его вибрации казались удрученными.

Шаллан уставилась на кучу веток, чувствуя себя совершенно бесполезной. О чем там говорила Джасна? Контроль — основа любой власти? Власть и сила являются просто вопросами восприятия? Ну вот, перед ней было прямое опровержение. Шаллан могла представлять себя великой, могла вести себя как королева, но здесь, в пустыне, это ничего не меняло.

«Ладно, — подумала Шаллан. — Я не собираюсь сидеть на месте и замерзать до смерти. Может, так и случится, но зато я попытаюсь найти помощь».

Тем не менее она не стала двигаться. Двигаться было трудно. Но лежа здесь, вжавшись в сундук, Шаллан хотя бы не так сильно чувствовала ветер. Просто лежать здесь до утра...

Она свернулась клубочком.

Нет. Это казалось неправильным. Закашлявшись, девушка кое-как поднялась на ноги и, спотыкаясь, отошла от своего не-костра, а затем выудила из потайного кармана сферу и зашагала вперед.

Узор двигался у ее ног. Ступни стали кровоточить сильнее. Шаллан оставляла на камнях красные следы. Но не чувствовала порезов.

Она шла и шла.

И шла.

И...

Свет.

Шаллан не ускорила шаг. Не могла. Но она продолжала идти, волоча ноги, к крошечному огоньку в темноте. Онемевшая часть ее разума тревожилась, что свет может оказаться Номоном, второй луной. А она подойдет к ней и упадет с края самого Рошара.

Поэтому девушка очень удивилась, ввалившись прямо в центр маленькой группы людей, сидевших вокруг лагерного костра. Она моргнула, переводя взгляд с одного лица на другое. Игнорируя издаваемые ими звуки, так как слова ничего не значили в ее состоянии, Шаллан подошла к костру, легла, свернулась калачиком и заснула. 

* * *

— Ваша светлость?

Шаллан что-то пробурчала, перекатываясь на другой бок. Ее лицо болело. Нет, по-настоящему болели ее ступни. По сравнению с этой болью с лицом все в порядке.

Если она поспит еще немного, возможно, все пройдет. Хотя бы в этот раз...

— В-ваша светлость? — повторил голос. — Вы ведь хорошо себя чувствуете?

В голосе слышался тайленский акцент. Из далеких глубин памяти всплыл свет, приносящий воспоминания. Корабль. Тайленцы. Моряки?

Шаллан заставила себя открыть глаза. В воздухе едва уловимо пахло дымом от дотлевающего костра. Небо приобрело глубокий фиолетовый цвет, становясь все ярче по мере восхода солнца. Она проспала всю ночь на твердом камне, и ее тело болело.

Шаллан не узнала говорившего — дородного тайленца с белой бородой, одетого в вязаную шапочку, старый костюм и жилет, заштопанный в нескольких неприметных местах. Свои белые тайленские брови он носил заправленными за уши. Не моряк. Торговец.

Шаллан села, сдержав стон. Затем, запаниковав на мгновение, проверила безопасную руку. Один из пальцев выскользнул из рукава, и она втянула его обратно. Взгляд тайленца метнулся к ее пальцу, но мужчина ничего не сказал.

— Так с вами все в порядке? — спросил мужчина. Он говорил на алети. — Видите ли, мы намеревались собраться и отправиться дальше. Ваше прибытие прошлой ночью… застало нас врасплох. Мы бы не хотели вас беспокоить, но подумали, что, возможно, вам лучше проснуться перед нашим отъездом.

Шаллан провела свободной рукой по волосам — путанице рыжих прядей с застрявшими веточками. Двое других мужчин, высоких, крепких, воринского происхождения, складывали одеяла и скатки. За одно из них она бы убила прошлой ночью. Она помнила, как ей было неудобно.

Усмиряя позывы природы, Шаллан повернулась и с удивлением обнаружила три больших повозки, запряженных чуллами, с клетками сзади. Внутри клеток находились несколько грязных мужчин без рубашек. Понадобилось лишь мгновение, чтобы все встало на свои места.

Работорговцы.

Она подавила зарождающийся всплеск паники. Работорговля была полностью законной профессией. Большую часть времени. Правда, они находились в Замерзших землях, вдали от законов любой страны и любой организации. Кто мог сказать, что здесь являлось законным, а что нет?

«Сохраняй спокойствие, — настойчиво сказала себе Шаллан. — Они не стали бы вежливо будить тебя, если бы замышляли что-то плохое».

Продать в рабство воринскую женщину высокого дана, о чем свидетельствовало ее платье, — рискованная идея для работорговца. Большинство владельцев рабов в цивилизованных землях потребовали бы документы о прошлом раба. Случаи, когда светлоглазого делали рабом, были действительно очень редки, не считая ардентов. Как правило, людей с хорошей родословной просто казнили. Рабство оставалось милосердием для низших классов.

— Ваша светлость? — нервно позвал работорговец.

Шаллан опять думала, как ученый, чтобы отвлечь себя. Ей лучше взять себя в руки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Шаллан не намеревалась разговаривать таким бесчувственным тоном, но потрясение от всего увиденного повергло ее в смятение.

При звуке ее голоса мужчина отступил назад.

— Я Твлакв, скромный торговец.

— Работорговец, — уточнила Шаллан, вставая и откидывая волосы с лица.

— Как я и сказал. Торговец.

Два его охранника наблюдали за ней, загружая снаряжение в повозку. Шаллан не оставила незамеченными дубинки, которые они в открытую носили на поясе. Разве у нее в руке не было сферы, когда она появилась здесь прошлой ночью?

Воспоминания заставили ее ступни снова воспламениться. От боли пришлось заскрипеть зубами. Поблизости из земли появились спрены боли, похожие на оранжевые кисти, состоящие из сухожилий. Ей необходимо обработать раны, но в таком виде, окровавленной, в синяках, далеко уйти в ближайшем времени не получится. В тех повозках были сидения...

«Скорее всего, они украли у меня сферу», — подумала Шаллан.

Она ощупала потайной карман. Остальные сферы на месте, но рукав расстегнут. Сама ли она это сделала? Они что-то видели? При подобной мысли Шаллан не смогла сдержать румянца.

Двое охранников разглядывали ее с жадностью. Твлакв вел себя скромно, но его плотоядный взгляд тоже был очень напряженным. Эти люди находились в шаге от того, чтобы ограбить ее.

Но если она оставит их, то, скорее всего, умрет здесь, в одиночестве. Отец Штормов! Что же делать? Шаллан захотелось сесть и разрыдаться. После всего, что произошло, теперь еще и это?

«Контроль — основа любой власти».

Как бы Джасна повела себя в такой ситуации?

Ответ был прост. Она станет Джасной.

— Я позволю тебе оказать мне помощь, — сказала Шаллан. Каким-то образом ей удалось сохранить голос ровным, несмотря на испытываемый ужас.

— ...Ваша светлость? — вопросительно проговорил Твлакв.

— Как видишь, — ответила Шаллан, — я жертва кораблекрушения. Я потеряла слуг. Ты и твои люди подойдут. У меня есть сундук. Нужно будет его принести.

Она чувствовала себя одним из десяти дураков. Конечно же, он раскроет ее нехитрую уловку. Притворяться, что обладаешь авторитетом, не то же самое, что обладать им на самом деле, не важно, что говорила Джасна.

— Конечно... для нас честь помочь вам, — ответил Твлакв. — Ваша светлость?..

— Давар, — проговорила Шаллан, позаботившись о том, чтобы смягчить голос.

Джасна не была снисходительной. Там, где другие светлоглазые, такие, как отец Шаллан, действовали тщеславно и самовлюбленно, Джасна просто ожидала, что люди поведут себя согласно ее желаниям. И они так и делали.

У нее могло получиться. Должно было получиться.

— Торговец Твлакв, — продолжила Шаллан, — мне необходимо отправиться на Разрушенные равнины. Ты знаешь дорогу?

— Разрушенные равнины? — переспросил мужчина, бросив взгляд на охранников, один из которых приблизился. — Мы заезжали туда несколько месяцев назад, но теперь направляемся в Тайлен, чтобы сесть на баржу. Мы закончили торговлю в той области, и нам не нужно возвращаться на север.

— О, но теперь у тебя появилась необходимость вернуться, — сказала Шаллан, направившись к одной из повозок. — Каждый шаг причинял мучения. — Чтобы отвезти меня.

Девушка оглянулась по сторонам и с благодарностью обнаружила Узора, наблюдающего с бортика. Подойдя к переду повозки, она протянула руку второму охраннику, стоящему неподалеку.

Тот молча посмотрел на нее, почесав голову. Затем взглянул на повозку и, взобравшись на нее, подал руку, чтобы помочь Шаллан подняться.

Подошел Твлакв.

— Для нас такое путешествие слишком дорого — вернуться без товаров! У меня только эти рабы, которых я купил в Прибрежных Криптах. Не достаточно, чтобы оправдать обратную поездку.

— Слишком дорого? — переспросила Шаллан, устраиваясь поудобнее и пытаясь изобразить веселье. — Уверяю тебя, торговец Твлакв, для меня это незначительная сумма. Я щедро компенсирую все твои расходы. Теперь давайте двигаться дальше. На Разрушенных равнинах меня ожидают очень важные люди.

— Но, ваша светлость, — произнес Твлакв, — последние события явно были для вас непростыми, это видно. Позвольте отвезти вас в Прибрежные Крипты. Они намного ближе. Там вы сможете отдохнуть и отправить сообщение тем, кто вас ждет.

— Разве я попросила отвезти меня в Прибрежные Крипты?

— Но...

Твлакв отпрянул, когда она бросила на него пристальный взгляд. Шаллан смягчила выражение лица.

— Я знаю, что делаю, и благодарю тебя за совет. Теперь пора двигаться.

Трое мужчин обменялись озадаченными взглядами, работорговец снял свою вязаную шапочку и стал вертеть ее в руках. Неподалеку появилась пара паршменов с мраморной кожей. Шаллан чуть не подпрыгнула, когда они с трудом протащили мимо сухие раковины камнепочек, которые, очевидно, собирали для костра. Твлакв не обратил на них внимания.

Паршмены. Несущие Пустоту. Ее кожа покрылась мурашками, но сейчас было не до них. Шаллан обернулась и посмотрела на работорговца, ожидая, что тот проигнорирует ее приказы. Однако он кивнул. А потом Твлакв и его люди просто... сделали все так, как она сказала. Они запрягли чулл, работорговец дал указания ехать к сундуку, и караван тронулся в путь без дальнейших возражений.

«Они могли согласиться только потому, — сказала себе Шаллан, — что хотят узнать, что у меня в сундуке. Чтобы украсть побольше».

Но оказавшись на месте, сундук подняли в повозку и закрепили ремнями, а затем караван развернулся и направился на север.

К Разрушенным равнинам. 


ГЛАВА 12. Герой

К несчастью, мы так сильно заострили внимание на интригах Садеаса, что не заметили, как наши враги, убийцы моего мужа, наша настоящая угроза, изменили модель поведения. Хотела бы я знать, что за ветра привели к такой внезапной, необъяснимой трансформации.

Из дневника Навани Холин, джесесач, 1174 г.

Каладин придавил каменный обломок к стене расщелины, и тот остался висеть на том же месте.

— Ладно, — сказал он, отступая назад.

Подпрыгнув, Камень ухватился за булыжник и повис на нем, согнув ноги. Его глубокий, гулкий смех эхом прокатился по ущелью.

— На этот раз он меня держит!

Сигзил сделал пометку в своем блокноте.

— Хорошо. Продолжай висеть, Камень.

— Сколько еще? — спросил тот.

— Пока не упадешь.

— Пока я что?.. — Огромный рогоед нахмурился, вцепившись в камень двумя руками. — Мне больше не нравятся эти эксперименты.

— О, только не хнычь, — сказал Каладин, скрестив руки на груди, и прислонился к стене рядом с Камнем.

Дно ущелья возле них освещалось сферами, виднелись ветви лоз, разный мусор и цветущие растения.

— Падать не высоко.

— Дело не в падении, — пожаловался Камень. — Дело в моих руках. Я большой, как видишь.

— Так ведь хорошо, что у тебя есть большие руки, которые могут тебя держать.

— Думаю, дело в другом, — проворчал Камень. — Хватка не так хороша, и я...

Булыжник отвалился от стены, и рогоед упал вниз. Каладин схватил Камня за руку и помог подняться, пока тот приходил в себя.

— Двадцать секунд, — заметил Сигзил. — Не так уж долго.

— Я тебя предупреждал, — сказал Каладин, подобрав упавший булыжник. — Он будет висеть дольше, если я использую больше штормсвета.

— Полагаю, нам нужно от чего-то отталкиваться.

Сигзил порылся в кармане и вытащил мерцающий бриллиантовый обломок, самую мелкую сферу.

— Вытяни из него весь штормсвет и помести его в булыжник. Потом Камень снова повиснет на нем, а мы посмотрим, как долго это продлится.

Камень застонал:

— Мои бедные руки...

— Эй, манча, — отозвался из глубины ущелья Лоупен. — У тебя их хотя бы две, верно?

Хердазианин следил за тем, чтобы никто из новых рекрутов случайно не забрел сюда и не увидел, чем занимается Каладин. Это было маловероятно — новички практиковались через несколько расщелин отсюда, но Каладин предпочел, чтобы кто-то все равно стоял на страже.

«В конце концов они все узнают, так или иначе, — подумал капитан мостовиков, взяв у Сигзила сферу-обломок. — Не это ли ты недавно обещал Сил? Что позволишь превратить себя в Сияющего?»

Резко вдохнув, Каладин втянул штормсвет из обломка, а затем перелил его в булыжник. С каждым разом у него получалось все лучше: сначала втягиваешь штормсвет в руку, а потом словно покрываешь булыжник слоем светящейся краски. Штормсвет впитался, и когда Каладин прижал камень к стене, тот остался на месте.

От булыжника поднимались струйки светящегося дыма.

— Наверное, не стоит заставлять Камня висеть на нем, — сказал Каладин. — Если тебе нужно от чего-то отталкиваться, почему просто не посчитать, сколько он продержится на стене сам по себе?

— Ну, это не так забавно, — сказал Сигзил. — Но, ладно.

Он продолжил записывать цифры у себя в блокноте. Многие мостовики могли бы почувствовать себя неловко при виде подобного зрелища. Письмо воспринималось как занятие не мужское, более того — богохульное, даже несмотря на то, что Сигзил писал глифами.

К счастью, сегодня Каладина сопровождали Сигзил, Камень и Лоупен — все иностранцы из разных мест со своими обычаями. В Хердазе формально исповедовали воринизм, но на самом деле у них имелась своя версия религии, а Лоупен, похоже, не имел ничего против мужчин, умеющих писать.

— Ну что, — сказал Камень, пока они ждали. — Наш Благословленный Штормом лидер, ты же говорил, что умеешь еще кое-что, ведь так?

— Летать! — снова отозвался Лоупен.

— Я не умею летать, — сухо ответил Каладин.

— Ходить по стенам!

— Пробовал уже, — сказал Каладин. — И чуть не разбил голову, когда упал.

— Ух, ганчо, не можешь ни летать, ни по стенам ходить? Мне нужно чем-то впечатлять женщин. И по-моему, для этого недостаточно лепить камни к стенам.

— Думаю, такое впечатлит любую, — ответил Сигзил. — Ведь нарушаются законы природы.

— Вижу, ты совсем не общался с хердазианскими женщинами, — вздохнул Лоупен. — Серьезно, я думаю нам лучше снова попытать счастья с полетом. Это было бы идеально.

— Есть еще кое-то, — сказал Каладин. — Не полет, но все равно полезно. Только я не уверен, что смогу повторить. Ни разу не делал этого сознательно.

— Щит, — догадался Камень, который стоял возле стены и не отводил глаз от булыжника. — На поле боя, когда паршенди стреляли в нас. Их стрелы попали в твой щит. Все их стрелы.

— Верно, — согласился Каладин.

— Нужно проверить, — сказал Сигзил. — Нам понадобится лук.

— Спрены, — Камень указал на стену. — Они притягивают его к стене.

— Что? — спросил Сигзил, пробираясь, чтобы взглянуть на висящий булыжник. — Я ничего не вижу.

— Значит, они не желают, чтобы их увидели. Мои извинения, мафа’лики, — кивнул он в их сторону.

Сигзил нахмурился и присмотрелся внимательнее, достав сферу для освещения. К нему присоединился Каладин. Когда он вгляделся внимательнее, у него получилось увидеть маленьких фиолетовых спренов.

— Они там, Сиг, — подтвердил Каладин.

— Тогда почему я их не вижу?

— Это связано с моими способностями, — ответил Каладин, бросив взгляд на Сил, которая сидела в трещине скалы неподалеку. Она свесила ногу и покачивала ею.

— Но, Камень…

— Я алайи’ику, — пояснил Камень, приложив руку к груди.

— И это значит? — нетерпеливо спросил Сигзил.

— Что я могу видеть спренов, а ты нет. — Камень положил руку на плечо невысокого мужчины. — Не переживай, друг. Я не виню тебя за то, что ты слеп. Таково большинство низинников. Видишь ли, все дело в воздухе — он не дает твоим мозгам работать как положено.

Сигзил нахмурился, но сделал несколько заметок, не переставая рассеянно шевелить пальцами. Засекал время? В конце концов булыжник отвалился от стены, выпустив несколько последних струек штормсвета, когда коснулся земли.

— Значительно больше минуты. Я насчитал восемьдесят семь секунд, — сказал Сигзил и посмотрел на остальных.

— Мы тоже должны были засекать? — спросил Каладин, глянув на Камня, который в ответ пожал плечами.

Сигзил вздохнул.

— Девяносто одна секунда, — крикнул Лоупен. — Не стоит благодарности.

Сигзил присел на камень, проигнорировав несколько торчавших из мха костей, и записал еще что-то в блокнот. Он нахмурился.

— Ха! — воскликнул Камень, присаживаясь на корточки возле него. — Выглядишь так, будто тухлых яиц наелся. Что случилось?

— Я не знаю, что делаю, Камень, — ответил Сигзил. — Мой наставник научил меня задавать вопросы и находить точные ответы. Но как я могу быть точным? Мне бы понадобились часы, чтобы засекать время, но они слишком дорогие. И даже если бы они у нас были, я не знаю, как измерять штормсвет!

— Обломками, — предложил Каладин. — Драгоценные камни тщательно взвешивают до того, как покрывают стеклом.

— Все ли они удерживают одинаковое количество штормсвета? — спросил Сигзил. — Нам известно, что необработанные камни не так хорошо справляются с этим, как ограненные. Так, выходит, что в камне, который огранили качественнее, будет больше света? К тому же, штормсвет постепенно вытекает из сферы. Сколько времени прошло после того, как тот обломок зарядили, и сколько света из него ушло с тех пор? И все ли они теряют свет с одинаковой скоростью? Мы слишком мало знаем. Мне кажется, что я, возможно, напрасно трачу ваше время, сэр.

— Не напрасно, — сказал Лоупен, присоединяясь к ним.

Зевнув, однорукий хердазианин присел на камень рядом с Сигзилом и заставил его немного подвинуться.

— Может, нам просто нужно исследовать другие вещи, а?

— Например? — спросил Каладин.

— Ну, ганчо, смог бы ты прилепить к стене меня?

— Я… я не знаю, — засомневался Каладин.

— Похоже, не лишне узнать, верно? — сказал Лоупен, вставая. — Попробуем?

Каладин бросил взгляд на Сигзила. Тот пожал плечами.

Каладин втянул штормсвет. Незатихающая буря наполнила его изнутри и, словно пытаясь вырваться из заточения, ударяла по коже. Он направил штормсвет в руку и приложил ее к стене, окрашивая камни свечением.

Глубоко вздохнув, Каладин поднял Лоупена и прижал покрепче. Из-за его худобы сделать это было поразительно легко, особенно когда штормсвет бурлил у Каладина в венах.

Когда он нерешительно шагнул назад, хердазианин остался висеть на месте — его военная форма, сбившаяся складками на спине за подмышками, прилипла к стене.

— Сработало! — ухмыльнулся Лоупен.

— Может пригодиться, — сказал Камень, почесывая свою странно подстриженную рогоедскую бородку. — Да, именно такие вещи мы и должны исследовать. Ты солдат, Каладин. Сможешь использовать это в бою?

Каладин медленно кивнул, и в его воображении всплыли десятки возможностей. Что, если враги пробегут по полосе света, которую он оставит на земле? Смог бы он остановить повозку на ходу? А воткнуть копье во вражеский щит и затем вырвать его из рук?

— Как ты себя чувствуешь, Лоупен? — спросил Камень. — Не больно?

— Неа, — ответил Лоупен, раскачиваясь. — Только переживаю, что моя куртка порвется или пуговицы отскочат. О-о. У меня к тебе вопрос! Что однорукий хердазианин сделал с тем, кто прилепил его к стене?

— Я… я не знаю, — нахмурился Каладин.

— Ничего — у него рука не поднялась, — ответил Лоупен и расхохотался.

Сигзил застонал, а Камень рассмеялся. Сил подняла голову и метнулась к Каладину.

— Это была шутка? — спросила она негромко.

— Да, — ответил Каладин. — И явно не смешная.

— Эй, не говори так! — сказал Лоупен, все еще посмеиваясь. — Это самая лучшая шутка, которую я знаю. И поверь мне, я специалист в области шуток про одноруких хердазиан. Моя мама всегда говорит: «Лоупен, ты должен научиться смеяться до того, как начнут другие. Тогда ты украдешь у них смех, и он будет только твой». Она очень мудрая женщина. Как-то я принес ей голову чуллы.

— Ты… Что? — заморгал от удивления Каладин.

— Голова чуллы. Очень вкусная.

— Ты странный человек, Лоупен.

— Нет, — вмешался Камень. — Это и правда очень вкусно. Голова — вкуснейшая часть чуллы.

— Я верю вам двоим на слово, — сказал Каладин. — Но до определенного предела.

Он потянулся к Лоупену и взял его за руку, когда штормсвет, который удерживал того на месте, начал гаснуть. Камень схватил мостовика за пояс, и они помогли ему спуститься.

— Ладно, — сказал Каладин, инстинктивно пытаясь определить время по солнцу, хотя его не было видно в узкой расщелине над головой. — Давайте поэкспериментируем. 

* * *

Каладин бежал по дну ущелья, и буря подгоняла его изнутри. Его движения испугали несколько оборцветов, и растения резко втянулись, словно сжимающиеся ладони. Лозы на стенах задрожали и поползли вверх.

Каладин промчался, разбрызгав воду, и перепрыгнул через гору обломков, оставляя за собой след из штормсвета. Он переполнял его и рвался наружу. Так было проще его использовать — свет сам хотел потоком литься из Каладина. Мостовик направил его в копье.

Впереди, с тренировочными копьями наперевес, его ждали Лоупен, Камень и Сигзил. Лоупен был не очень хорош в бою: сказывалось отсутствие руки, но Камень с лихвой компенсировал этот недостаток. Рослый рогоед отказывался сражаться с паршенди и убивать, но сегодня согласился поучаствовать в тренировочном бою ради «эксперимента».

Он отменно владел копьем, а Сигзил — приемлемо. Встреться они на поле боя, три мостовика вместе могли бы доставить Каладину массу хлопот.

Но времена изменились.

Удивив рогоеда, Каладин бросил копье горизонтально в Камня, и тот поднял свое оружие, чтобы поставить блок. Штормсвет склеил копья Каладина и Камня вместе, образовав крест. Рогоед выругался, попытавшись развернуть свое копье для удара, но лишь стукнул себя в бок оружием Каладина.

Когда Лоупен нанес удар своим копьем, Каладин с легкостью направил его к земле одной рукой, наполнив наконечник копья штормсветом. Оружие попало в кучу мусора и прилипло к веткам и костям.

В бой вступил Сигзил, но его оружие прошло далеко от груди Каладина, когда тот шагнул в сторону. Капитан мостовиков подтолкнул копье и зарядил его ладонью, а затем швырнул в облипшее мхом и костями копье Лоупена, которое тот только что вытащил из мусора. Оба копья прилипли друг к другу.

Каладин проскользнул между Камнем и Сигзилом, заставив трех мостовиков сбиться в беспорядочную кучу и потерять равновесие, пока они пытались освободить свое оружие. Каладин зловеще улыбнулся, не спеша отбежав на другой конец расщелины. Подняв копье, он развернулся и запрыгал с ноги на ногу. Штормсвет побуждал его к действию. Удерживая столько света, стоять спокойно было практически невозможно.

«Давайте, давайте», — подумал он.

Когда штормсвет начал иссякать, остальные наконец-то разъединили копья и построились, чтобы снова встретить атаку.

Каладин побежал вперед. В тусклом свете ущелья поднимающийся от него светящийся дым был достаточно ярким, чтобы отбрасывать крутящиеся порывистые тени. Мостовик пронесся по лужам, разбрызгивая воду, холодившую его босые ступни. Каладин заранее снял ботинки, потому что хотел чувствовать под ногами каменное дно.

На этот раз трое мостовиков уперли древки копий в землю, будто отражая наступление. Каладин улыбнулся, ухватил свое копье за верхушку — как и другие, он пользовался тренировочным, без настоящего наконечника — и зарядил его штормсветом.

Он ударил своим копьем по копью Камня, намереваясь вырвать оружие из рук рогоеда. Но у Камня были другие планы — он с силой потянул копье на себя. Это застало Каладина врасплох, и он чуть не выпустил оружие из рук.

Лоупен и Сигзил быстро присоединились к атаке, чтобы зайти с двух сторон.

«Хорошо», — с гордостью подумал Каладин.

Он научил их такому боевому порядку, показав как работать на поле боя в команде.

Когда они подошли ближе, Каладин отпустил свое копье и выставил ногу. Штормсвет тек из его босых ног так же легко, как из рук. Скользящим движением ноги он оставил на земле светящуюся дугу. Сигзил наступил на нее и споткнулся, когда его ноги прилипли к штормсвету. В падении он попытался уколоть Каладина копьем, но удар получился совсем слабым.

Каладин всем весом навалился на Лоупена, чей удар прошел мимо цели. Он отпихнул хердазианина к стене и отскочил назад, прилепив мостовика к камню, который зарядил в тот короткий миг, когда они соприкоснулись.

— Ай, что опять? — простонал Лоупен.

Сигзил упал лицом в воду. Каладин едва успел улыбнуться, когда заметил, что Камень замахивается на него бревном.

Целое бревно. Как вообще Камню удалось его поднять? Каладин бросился из-под удара. Кувыркаясь по земле, он поцарапал руку, а Камень угодил бревном по дну ущелья.

Каладин издал рык, и штормсвет потек сквозь зубы, поднимаясь в воздух прямо перед ним. Юноша прыгнул на бревно Камня, когда тот снова попытался его поднять.

Приземлившись, Каладин со стуком придавил бревно к земле и набросился на Камня, а какая-то часть его гадала, о чем он вообще думал, ввязываясь в рукопашный бой с человеком в два раза тяжелее его самого. Он врезался в рогоеда и уронил его на землю, упав следом. Они покатились по зарослям мха, Камень пытался извернуться, чтобы схватить руки Каладина. Очевидно, рогоед когда-то учился борьбе.

Каладин направил штормсвет в землю. Ему он не помешает и движений не стеснит — это уже известно. Пока они боролись, к земле пристала сначала рука Камня, а затем и его торс.

Рогоед не сдавался и все еще пытался взять Каладина в захват. У него почти получилось, пока Каладин не оттолкнулся ногами, разворачивая их обоих. Тогда и другой локоть Камня коснулся земли и прилип к ней.

Каладин освободился и, пытаясь отдышаться, жадно хватал ртом воздух. Он откашлялся, из-за чего потерял большую часть оставшегося внутри штормсвета, и прислонился спиной к стене, вытирая пот с лица.

— Ха! — воскликнул Камень, распростертый на земле с раскинутыми в стороны руками. — Я почти тебя поймал. Ишь ты, скользкий, как пятый сын!

— Шторма, Камень, — ответил Каладин. — Чего бы я ни отдал, чтобы вытащить тебя на поле боя. Ты впустую тратишь себя на кухне.

— Тебе не нравится еда? — усмехнулся Камень. — Придется состряпать что-то пожирнее. Тебе подойдет! Поймать тебя — все равно, что попытаться удержать живую озерную рыбу! Да еще и вымазанную маслом! Ха!

Каладин подошел и присел рядом с ним.

— Ты воин, Камень. Я увидел это в Тефте, и чтобы ты ни говорил, но я вижу это и в тебе.

— Я родился не тем сыном, который может стать солдатом, — упрямо проговорил рогоед. — Это позволено туаналикина, четвертому сыну или младше. Третьего сына нельзя впустую потерять на войне.

— Но это не помешало тебе бросить в мою голову дерево.

— Так совсем маленькое ведь, — сказал Камень. — И голова у тебя крепкая.

Каладин улыбнулся и потянулся к земле, чтобы дотронуться до штормсвета, который удерживал Камня. Он никогда еще не пробовал забрать свет обратно, воспользовавшись им таким образом. Получится ли? Он закрыл глаза, сделал вдох и попытался… да.

Внутри вновь разгорелась небольшая буря. Когда Каладин открыл глаза, Камень уже освободился. Весь свет забрать не удалось, лишь часть. Остатки испарялись в воздухе.

Каладин схватил Камня за руку, чтобы помочь подняться. Здоровяк встал и отряхнулся.

— Это было позорно, — сказал Сигзил, когда Каладин подошел, чтобы его освободить. — Мы словно дети. Такого постыдного зрелища глаза Высокочтимого еще не видели.

— У меня есть нечестное преимущество, — сказал Каладин, поднимая Сигзила на ноги. — Годы солдатской службы. И телосложение у меня крупнее твоего. А, ну да, еще я могу испускать штормсвет из пальцев.

Он похлопал Сигзила по плечу.

— Ты хорошо справился. Это всего лишь эксперимент, как ты и хотел.

«Гораздо более полезный эксперимент», — подумал Каладин.

— Конечно, — отозвался Лоупен из-за спины. — Давай возьмем и оставим хердазианина висеть на стене. Вид отсюда — просто отличный. О, и не слизь ли это стекает у меня по щеке? Новый и оригинальный облик для Лоупена, который не может вытереться, потому что — я разве еще не сказал? — у него рука к стене прилипла.

Каладин улыбнулся.

— Ведь ты сам попросил меня прилепить тебя к стене, Лоупен.

— Моя другая рука, — ответил Лоупен. — Та, которую давно отрезали и скормили зловещей твари… Так вот, она сейчас показывает тебе неприличный жест. Я подумал, стоит сказать, чтобы ты подготовился к оскорблению.

Он сказал это с той же легкостью, с какой, кажется, относился ко всему. Даже в бригаду мостовиков Лоупен вступил с этаким безумным рвением.

Каладин опустил его на землю.

— Тот прием, — сказал Камень, — он хорошо сработал.

— Да, — ответил Каладин.

Хотя, если честно, ему было бы легче справиться с тремя врагами, используя только копье и дополнительную скорость и силу, которые давал штормсвет. Он еще не знал, связано ли это с тем, что он просто не привык к новым способностям. Но Каладин не сомневался, что, заставляя себя использовать их, попадал в несколько затруднительных ситуаций.

«Все дело в опыте, — подумал он. — Я должен понимать свои способности так же хорошо, как и свое копье».

Следовательно, тренировки. Много тренировок. К сожалению, лучший способ тренироваться — найти кого-то, кто был бы таким же сильным, умелым и выносливым, как и ты, или лучше. Учитывая то, что он теперь умел делать, задача не из легких.

Остальные отошли, чтобы достать фляги из заплечных мешков. Каладин заметил фигуру, стоящую в тени, немного дальше в расщелине. Капитан мостовиков поднялся и застыл в напряжении, пока не увидел, как их сферы осветили приближающегося Тефта.

— Думал, ты будешь на страже, — проворчал Тефт Лоупену.

— Был очень занят прилипанием к стене, — сказал Лоупен, поднимая флягу. — А я думал, ты должен тренировать кучу зеленых новичков?

— Дрехи с ними справится, — ответил Тефт, пробираясь сквозь обломки и присоединяясь к Каладину около стены ущелья. — Я не знаю, сказали ли тебе парни, Каладин, но, приведя сюда эту группу, ты помог им выбраться из панцирей.

Каладин кивнул.

— Как ты научился так хорошо разбираться в людях? — спросил Тефт.

— Нужно просто почаще разрезать их на куски, — сказал Каладин, посмотрев на свою руку, которую поцарапал, когда боролся с Камнем. Царапины больше не было — штормсвет залечил порезы на коже.

Тефт хмыкнул, обернувшись, и бросил взгляд на Камня и остальных — они уже распаковали свои порции с едой.

— Тебе стоит поставить Камня во главе новобранцев.

— Он не будет сражаться.

— С тобой он только что дрался, — сказал Тефт. — Так может, он и с ними потренируется. Людям он нравится больше, чем я. Я только все испорчу.

— Ты справишься, Тефт, и я не позволю тебе говорить иначе. Теперь у нас есть ресурсы. Больше не нужно экономить каждую сферу. Ты будешь тренировать новеньких, и как следует.

Тефт вздохнул, но больше ничего не сказал.

— Ты видел, что я сделал?

— Да. Нам придется притащить толпу человек в двадцать, если мы захотим дать тебе надлежащий бой.

— Или так, или найти еще кого-то, как я, — сказал Каладин. — Партнера для тренировок.

— Да, — кивнул Тефт так, будто он сам об этом еще не думал.

— Всего было десять рыцарских орденов, так? — спросил Каладин. — Что ты знаешь про другие ордены?

Тефт первым понял, что умеет Каладин, даже раньше, чем сам Каладин.

— Не так уж много, — ответил Тефт, скривившись. — Я знаю, что ордены не всегда ладили, несмотря на то, что говорится в официальной истории. Посмотрим, может, нам удастся найти кого-то, кто знает больше меня. Я... я держался в одиночку. А тех, кого я знал, — людей, которые могли бы помочь, — уже нет в живых.

Если до этого Тефт пребывал в мрачном настроении, то теперь оно ухудшилось еще сильнее. Он уставился в землю. Мостовик редко говорил о своем прошлом, но Каладин все больше уверялся, что кем бы эти люди ни были, они погибли из-за чего-то, что совершил именно Тефт.

— А что бы ты решил, если бы услышал, что кто-то хочет возродить Сияющих рыцарей? — тихо спросил Каладин Тефта.

Тефт резко вскинул голову.

— Ты…

— Не я, — осторожно прервал его Каладин.

Далинар Холин позволил ему присутствовать на одном из советов, и хотя Каладин верил Тефту, подразумевалось, что определенные вещи офицер был обязан хранить в тайне.

«Далинар — светлоглазый, — прошептала какая-то часть Каладина. — Он бы не стал думать дважды, если бы собирался открыть тайну, которой ты с ним поделился».

— Не я, — повторил Каладин. — Что, если какой-нибудь король вдруг решит собрать группу людей и назвать их Сияющими рыцарями?

— Я бы назвал его идиотом, — сказал Тефт. — Нет, Сияющие были не такими, как про них говорят. Они не предатели. Не предатели, и точка. Но все уверены, что они нас подвели, и у тебя не получится быстро изменить это мнение. Если, конечно, у тебя под рукой нет волноплета, чтобы заставить всех замолчать.

Тефт смерил Каладина взглядом.

— Ты так и собираешься сделать, парень?

— Они возненавидят меня, да? — спросил Каладин. Он не мог не заметить, как Сил зашагала к нему по воздуху и принялась изучать его. — За то, что сделали бывшие Сияющие.

Каладин поднял руку, чтобы не дать Тефту высказать протест.

— За то, что они сделали согласно общепринятому мнению.

— Да, — ответил Тефт.

Сил сложила руки на груди и одарила Каладина красноречивым взглядом.

«Ты обещал», — говорил ее взгляд.

— Тогда нам придется подойти к этой задаче осторожнее, — сказал Каладин. — Собери новобранцев. Они достаточно потренировались на сегодня.

Тефт кивнул и побежал выполнять приказ. Каладин взял копье и сферы, которые разложил, чтобы осветить место для тренировки, а затем подал сигнал оставшимся трем мостовикам. Они собрали вещи и двинулись в обратный путь.

— Так ты решился, — проговорила Сил, приземляясь на плечо Каладина.

— Сначала я хочу еще потренироваться, — ответил он.

«И привыкнуть к этой мысли».

— Все будет хорошо, Каладин.

— Нет, плохо. Люди меня возненавидят, а даже если нет, я буду отделен от них. Изолирован. Только я уже принял свой жребий. Я справлюсь.

Даже в Четвертом мосту один лишь Моаш не относился к Каладину как к какому-то мифологическому Герольду-спасителю. Он и еще, наверное, Камень.

Впрочем, остальные мостовики не выказывали того страха, о котором он когда-то беспокоился. Может, они его и боготворили, но не подвергали отчуждению. Что само по себе было уже довольно неплохо.

Они дошли до веревочной лестницы раньше Тефта и новичков. Не имело смысла дожидаться остальных, так что Каладин выбрался из сырого ущелья на плато к востоку от военных лагерей. Ему было в диковину ощущение, что он может вынести свое копье и деньги из расщелины. Что солдаты на страже у входа в лагерь Далинара ему вовсе не докучали. Напротив, они отсалютовали и встали по стойке смирно. Их приветствие оказалось не менее подобающим, чем те, что когда-либо отдавали ему раньше. Даже не менее подобающим, чем приветствие, которое отдавали генералу.

— Кажется, они гордятся тобой, — сказала Сил. — Они тебя даже не знают, но уже гордятся.

— Это темноглазые, — сказал Каладин, отсалютовав в ответ. — Скорее всего, они участвовали в бою на Башне, когда Садеас их предал.

— Благословленный Штормом, — позвал один из солдат. — Ты слышал новости?

«Будь проклят тот, кто рассказал им об этом прозвище», — подумал Каладин, пока его догоняли Камень и два других мостовика.

— Нет, — ответил он. — Какие новости?

— На Разрушенные равнины прибыл герой! — прокричал в ответ солдат. — Он собирается встретиться со светлордом Холином, может, даже поддержать его! Хороший знак. Возможно, он все тут успокоит.

— Что-что? — отозвался Камень. — Кто он?

Солдат назвал имя.

Сердце Каладина обратилось в лед.

Копье чуть не выпало из онемевших пальцев. И тогда он внезапно побежал. Он не обращал внимания на крики Камня за спиной и не остановился, чтобы позволить остальным себя догнать. Он мчался через лагерь, направляясь к командному комплексу Далинара в самом центре.

Каладин не хотел верить до тех пор, пока не увидел знамя, развевающееся на ветру над группой солдат, которые, скорее всего, прибыли с другой, гораздо большей группой, оставшейся за пределами лагеря. Он пробегал мимо людей, которые оглядывались на него и окликали, спрашивая, что случилось.

Споткнувшись, Каладин наконец остановился перед небольшой лестницей, которая вела к защищенному комплексу каменных зданий Далинара. Там он увидел, как Терновник пожимает руку высокому мужчине.

С квадратным лицом, полный чувства собственного достоинства, новоприбывший носил аккуратную военную форму. Он засмеялся и обнял Далинара.

— Старый друг, давно не виделись.

— Очень давно, — согласился Далинар. — Я рад, что после стольких лет обещаний ты все-таки добрался сюда. Слышал, что ты даже добыл себе Клинок Осколков!

— Да, — ответил мужчина, подавшись назад и вытянув руку в сторону. — Я отнял его у убийцы, который рискнул напасть на меня на поле боя.

Появился Клинок. Каладин уставился на оружие, отливающее серебром. Клинок был гравирован по всей длине, а его форма напоминала горящее пламя, но Каладину казалось, что оружие запятнано красным. Его разум затопили имена: Даллет, Кореб, Риш… Отряд, погибший раньше времени. Отряд из другой жизни. Люди, которых он любил.

Каладин поднял голову и заставил себя посмотреть в лицо новоприбывшего. Человека, которого он ненавидел больше, чем любого другого. Человека, которого он когда-то почитал.

Кронлорд Амарам. Тот, кто украл Клинок Осколков Каладина, поставил клеймо на его лбу и продал в рабство.


ИНТЕРЛЮДИЯ 1. Нарак

Ритм решимости мягко раздавался на задворках сознания Эшонай, когда она достигла плато в центре Разрушенных равнин.

Центральное плато. Нарак. Изгнание.

Дом.

Она сорвала с головы шлем Осколков, глубоко вдыхая холодный воздух. Доспехи хорошо проветривались, но после интенсивных упражнений в них все равно становилось душно. Другие солдаты опустились на землю позади — в забег она взяла около пятнадцати сотен. К счастью, в этот раз они прибыли задолго до людей и забрали гемсердце с минимальной борьбой. Его принес Деви, заслуживший привилегию, потому что именно он увидел куколку издалека.

Эшонай почти желала, чтобы все оказалось не так легко. Почти.

«Где ты, Терновник? — подумала она, посмотрев на запад. — Почему ты не пришел встретиться со мной снова?»

Ей показалось, что она увидела его в том забеге, около недели назад, когда их прогнал с плато его сын. Эшонай не принимала участия в сражении, ее беспокоила раненая нога, и прыжки с одного плато на другое усиливали боль даже в Доспехах Осколков. Возможно, ей вообще не стоило участвовать в этих забегах.

Она хотела быть с солдатами на случай, если ударный отряд окружат и понадобится Носитель Осколков — даже раненый — чтобы их освободить. Нога все еще причиняла страдания, но Доспехи достаточно смягчали боль. Скоро Эшонай вернется к сражениям. Возможно, если она примет непосредственное участие, Терновник появится снова.

Ей требовалось поговорить с ним. Она чувствовала эту необходимость, как будто ее навеяли сами ветра.

Солдаты подняли руки в знак прощания, когда их пути разделились. Многие тихо пели или бормотали песни в ритме скорби. В последние дни мало кто пел с возбуждением или даже с решимостью. Шаг за шагом, шторм за штормом, депрессия захватывала ее народ — слушающих, как они называли свою расу. «Паршенди» был людским термином.

Эшонай шагнула в сторону руин, которые заполняли Нарак. После стольких лет там не много осталось. Их можно было назвать руинами руин. Все созданное и людьми, и слушающими оказывалось одинаково недолговечно перед мощью сверхштормов.

Тот каменный шпиль впереди, наверное, был башней. За века бушующие шторма покрыли его толстым слоем крэма. Мягкий крэм просачивался в трещины и заполнял окна, затем постепенно затвердевал. Теперь башня выглядела как огромный сталагмит, обращенный закругленным концом в небо, с каменными выпуклостями по бокам, казавшимися оплавленными.

Шпиль должен иметь прочный стержень, чтобы противостоять ветрам так долго. Другие образцы древней инженерии сохранились не так хорошо. Эшонай миновала бугры и насыпи, остатки разрушенных строений, медленно поглощаемых Разрушенными равнинами. Шторма бушевали непредсказуемо. Иногда огромные куски камня откалывались от скал, оставляя выбоины и зазубренные края. Бывало, что шпили могли стоять веками, вырастая — не уменьшаясь — по мере того, как ветра одновременно разрушали и наращивали их.

Эшонай обнаружила похожие руины во время своих исследований, в одном из которых она как раз и находилась, когда ее народ впервые столкнулся с людьми. Всего лишь семь лет назад, но казалось, что прошла целая вечность. Она любила те дни, когда исследовала огромный, бесконечный мир. А теперь...

Теперь она проводила свою жизнь взаперти на одном плато. Дикие неизведанные места звали ее, пели о том, чтобы она собрала все, что сможет унести, и отправлялась в путь. К несчастью, ее судьба заключалась в другом.

Эшонай шагнула в тень большого камня, о котором всегда воображала, что он мог быть городскими воротами. Из той малости, которую им сообщали шпионы на протяжении нескольких лет, она знала, что алети не догадываются. Они маршировали по неровной поверхности плато и видели только природные скалы, так никогда и не поняв, что пересекают кости давно погибшего города.

Эшонай вздрогнула и настроила ритм потери. Мягкие удары, но все же с отдельными яростными и резкими нотами. Она недолго следовала ритму. Помнить о погибших было важно, но создавать защиту живущим — важнее.

Она снова настроила решимость и вступила в Нарак. Здесь слушающие создали лучший дом, какой смогли в годы войны. Скалистые склоны стали казармами, из брони большепанцирников сделали стены и крыши. Курганы, которые некогда были зданиями, теперь на подветренной стороне обросли камнепочками, идущими в пищу. Многие из Разрушенных равнин раньше были заселены, но величайший город находился в центре. Остатки ее народа сделали своим домом остатки мертвого города.

Они дали ему имя Нарак — «изгнание» — потому что именно сюда пришли, чтобы отделиться от своих богов.

Слушающие, и мужского, и женского пола, поднимали к ней руки, когда Эшонай проходила мимо. Так мало их осталось. Люди были неумолимы в своем стремлении к мести.

Она их не винила.

Эшонай повернула к Залу искусства. Он располагался неподалеку, и она не появлялась там уже несколько дней. Внутри солдаты занимались смехотворным занятием — рисованием. Эшонай шагала между ними, все еще в Доспехах Осколков, со шлемом под мышкой. В длинном строении не имелось крыши, что давало хорошее освещение для рисования. Стены были покрыты толстым слоем давно затвердевшего крэма. Вооружившись кистями с густой щетиной, солдаты пытались как можно лучше изобразить композицию из цветов капнепочки на пьедестале в центре. Эшонай обошла вокруг художников, рассматривая работы. Из-за высокой ценности бумаги и отсутствия холста рисовали на раковинах.

Картины ужасали. Пятна ярких цветов, лепестки без сердцевины... Эшонай остановилась рядом с Варанисом, одним из ее лейтенантов. Он деликатно держал кисть между бронированными пальцами, неуклюжий перед мольбертом. Пластины хитинового панциря росли из его рук, плеч, груди, даже головы. Такие же, как ее собственные под Доспехами.

— У тебя получается все лучше, — сказала ему Эшонай в ритме похвалы.

Он посмотрел на нее и тихо загудел со скептицизмом. Эшонай усмехнулась и положила руку на его плечо.

— В самом деле похоже на цветы, Варанис. Я действительно так думаю.

— Похоже на мутную воду на коричневом плато, — сказал он. — Возможно, с плавающими в ней коричневыми листьями. Почему цвета превращаются в коричневый, если их смешать? Три красивых цвета вместе слились во что-то совсем некрасивое. Это бессмысленно, генерал.

Генерал. Временами Эшонай чувствовала неловкость, занимая эту должность, так же, как эти слушающие, пытающиеся рисовать картины. Она пребывала в боевой форме, потому что для битвы требовалась броня, но предпочитала рабочую форму. Более гибкую, более надежную. Это не значило, что ей не нравилось руководить, но одни и те же занятия каждый день — упражнения, бег по плато — сковывали разум. Эшонай хотелось открывать новые вещи, бывать в новых местах. Взамен она объединила свой народ в долгой похоронной процессии, потому что они умирали один за другим.

«Нет. Мы найдем выход».

Она надеялась, что искусство — его часть. По ее приказу каждый мужчина или женщина по очереди приходили в Зал искусства в определенное время. И они старались, они очень старались. Пока что успех был примерно таким же, как пытаться перепрыгнуть пропасть с закрытыми глазами.

— Спрены не появились? — спросила Эшонай.

— Ни одного.

Варанис ответил в ритме скорби. Слишком часто в последние дни Эшонай слышала этот ритм.

— Пробуйте еще, — сказала она. — Мы не проиграем битву из-за того, что не приложили все возможные усилия.

— Но, генерал, — ответил Варанис. — Какой в этом смысл? Художники не спасут нас от людских мечей.

Другие солдаты поблизости повернулись послушать ее ответ.

— Художники не помогут, — сказала она в ритме мира. — Но моя сестра уверена, что близка к открытию новых форм. Если мы обнаружим, как создавать художников, она сможет больше узнать о процессе изменений, что поспособствует ее исследованиям. Поможет открыть формы даже сильнее, чем боевая. Художники не помогут нам победить, но какие-то другие формы способны на это.

Варанис кивнул. Хороший солдат. Не все такие — боевая форма сама по себе не делала кого-то более дисциплинированным. К несчастью, она препятствовала развитию мастерства художника.

Эшонай пробовала рисовать. У нее не получалось думать правильно, не выходило постигать абстракции, необходимые для создания произведений искусства. Боевая форма была хорошей, разносторонней. Она не мешала думать, как мешала партнерская. Как и в рабочей форме, ты оставался самим собой, когда пребывал в боевой форме. Но каждая имела свои особенности. Рабочему трудно совершать насилие — где-то в его сознании стоял блок. Вот одна из причин, почему ей нравилась эта форма. Она заставляла ее думать иначе, чтобы решать проблемы.

Ни одна из форм не могла творить искусство. По крайней мере, как следует. Партнерская форма была наилучшей, но имела целый ряд других недостатков. Заставить этих типов сосредоточиться на чем-то продуктивном оказывалось практически невозможным. Существовали еще две формы, хотя первой из них — вялой формой — пользовались очень редко. Она являлась пережитком прошлого и использовалась до того, как они заново открыли кое-что получше.

Оставалась только ловкая форма — общая форма, гибкая и аккуратная. Слушающие использовали ее для воспитания молодняка и при работах, требующих больше ловкости, чем мускулов. Немногих можно было выделить для этой формы, хотя она лучше подходила для искусства.

В старых песнях говорилось о сотнях форм. Теперь им известны лишь пять. Вернее, шесть, если одной из них считать рабскую форму, форму без спрена, без души и без песни. Именно к этой форме привыкли люди, называя их паршменами. На самом деле это была вообще не форма, а отсутствие какой-либо формы.

Эшонай покинула Зал искусства со шлемом под мышкой. Ее нога болела. Женщина прошла через орошаемую площадь, где пребывавшие в ловкой форме вылепили из крэма большой бассейн. Во время шторма в него собирали дождевую воду, богатую питательными веществами. Отсюда рабочие носили воду ведрами. Их формы были сильными, почти как боевая форма, но с более тонкими пальцами и без брони. Многие кивали ей, хотя как генерал она не имела над ними власти. Эшонай являлась их последним Носителем Осколков.

Трое в партнерской форме — две женщины и один мужчина — брызгались в воде, играя друг с другом. Едва одетые, они плескались в том, что остальные будут пить.

— Вы трое, — рявкнула на них Эшонай. — Разве вам нечем заняться?

Упитанные и апатичные, они усмехнулись Эшонай.

— Иди сюда! — позвал один. — У нас весело!

— Вылезайте! — крикнула Эшонай, махнув рукой.

Трое забормотали в ритме раздражения, вылезая из воды. Несколько рабочих поблизости покачали головами, когда те прошли мимо, один запел с похвалой в благодарность Эшонай. Рабочим не нравились столкновения.

Это был повод. Только те, кто выбирал партнерскую форму, использовали ее как предлог для глупостей. Когда Эшонай стала рабочим, она научилась при необходимости давать отпор. Однажды она перешла в партнерскую форму и доказала себе, что может оставаться продуктивной и в этом качестве, несмотря на... раздражители.

Конечно, остальные ее опыты в качестве партнера вылились в полную катастрофу.

Эшонай заговорила в ритме порицания с пребывавшими в партнерской форме. Ее слова были такими запальчивыми, что она привлекла спренов гнева. Притянутые ее эмоциями, они двигались с невероятной скоростью, похожие на молнии, танцующие между Эшонай и близлежащими камнями. Молнии скопились у ее ног, окрашивая камни в красный цвет.

Пребывавшие в партнерской форме испугались гнева богов и убежали жаловаться в Зал искусства.

«Остается надеяться, что по дороге они не притаятся в каком-нибудь укромном уголке, чтобы спариться».

Эшонай затошнило от подобных мыслей.

Она никогда не понимала слушающих, которые хотели постоянно находиться в партнерской форме. Для того чтобы завести ребенка, большинству пар приходилось перейти в эту форму и изолировать себя на год — после рождения ребенка можно было выйти из формы так быстро, насколько возможно. В конце концов, кто захочет появляться на публике в таком виде?

Люди занимались этим постоянно, чему не уставала изумляться Эшонай в те далекие дни, когда проводила время, изучая их язык, торгуя с ними. Люди не только не меняли форм, они всегда были готовы к спариванию, всегда отвлекались на сексуальные нужды.

Она многое бы отдала за то, чтобы ходить среди них незамеченной. Позаимствовать одноцветную кожу на год и передвигаться по дорогам, рассматривать великие города. Вместо этого Эшонай и другие заказали убийство короля алети в отчаянной попытке остановить возвращение богов слушающих.

Что ж, сработало — король алети не смог претворить свой план в жизнь. Но в результате ее народ медленно уничтожался людьми.

Эшонай наконец достигла скальных нагромождений, которые считала домом, — маленький опрокинутый купол. Он напомнил ей купола на окраине Разрушенных равнин, действительно огромные купола, которые люди называли военными лагерями. Ее народ жил в них до того, как покинул дома ради защищенности Разрушенных равнин с их пропастями, через которые люди не могли перепрыгнуть.

Конечно, ее дом был намного, намного меньше. В первые дни жизни здесь Венли сделала крышу из щитка большепанцирника и построила стены, разделившие пространство на комнаты. Она покрыла все строение крэмом, который со временем затвердел. Получилось что-то действительно похожее на дом, а не на лачугу.

Зайдя внутрь, Эшонай положила шлем на стол, но оставила остальную броню на себе. Доспехи Осколков подгонялись точно по фигуре. Ей нравилось ощущение их мощи. Появлялась уверенность в том, что есть еще что-то надежное в этом мире. И с мощью Доспехов Осколков она могла почти игнорировать рану на ноге.

Пригнувшись, Эшонай прошла несколько комнат, кивая слушающим. Помощники Венли были учеными, хотя никто не знал надлежащей формы для настоящих исследований. Ловкая форма служила их временной заменой. Эшонай нашла свою сестру возле окна в дальней комнате. Демид, бывший партнер Венли, сидел напротив. Венли пребывала в ловкой форме три года, так долго, как они знали эту форму, хотя перед своим внутренним взором Эшонай все еще видела сестру рабочей, с мускулистыми руками и крепким телом.

Это осталось в прошлом. Теперь Венли стала стройной женщиной с узким лицом, покрытым изящными мраморными завитками красно-белых узоров. Благодаря ловкой форме волосы отросли длинными прядями, панцирь шлема их не сдерживал. Темно-рыжие волосы Венли спускались до талии, там она закрепила их в трех местах. Сестра носила платье, облегающее талию и выпуклости на груди. Так как Венли пребывала не в партнерской форме, грудь была маленькой.

Венли и ее партнер оставались близки, хотя во время пребывания в партнерской форме не смогли родить детей. Если бы они вышли на поле битвы, то стали бы боевой парой. Но они были парой исследователей или что-то в этом роде. Занятия, в которых проходили их дни, казались очень непривычными для слушающих. В этом и заключался смысл. Народ Эшонай не мог позволить себе быть таким, каким он был в прошлом. Дни продолжительной изоляции на плато, проводимые в пении друг другу и редких сражениях, завершились.

— Ну что? — спросила Венли в ритме любопытства.

— Мы победили, — сказала Эшонай, прислонившись спиной к стене, и сложила руки, звякнув Доспехами Осколков. — Гемсердце наше. У нас по-прежнему будет пища.

— Хорошо, — ответила Венли. — А твой человек?

— Далинар Холин. Он не участвовал в битве.

— Он не станет встречаться с тобой снова, — сказала Венли. — В прошлый раз ты чуть его не убила.

Сказав это в ритме веселья, она встала и взяла лист бумаги — они делали ее из сушеной мякоти камнепочки после сбора урожая — и протянула его своему партнеру. Тот посмотрел на лист, кивнул и начал делать у себя заметки.

Для изготовления бумаги требовались драгоценное время и ресурсы, но Венли настаивала на том, что результат стоил затраченных усилий. Лучше бы она оказалась права.

Венли оценивающе посмотрела на Эшонай. У нее были проницательные глаза — прозрачные и темные, как у всех слушающих. Всегда казалось, что Венли скрывает в их глубине тайные знания. При хорошем освещении они приобретали фиолетовый оттенок.

— Что бы ты сделала, сестра? — спросила Венли. — Если бы ты и Холин попробовали хотя бы немного поговорить, прежде чем начать сражаться друг с другом?

— Я бы заключила мир.

— Мы убили его брата. Мы зарезали короля Гавилара в ту ночь, когда он пригласил нас в свой дом. Алети не забудут и не простят такое.

Эшонай опустила руки и сжала кулак в бронированной перчатке. Та ночь. Отчаянный план, реализованный ею и пятью другими. Она участвовала в нем, несмотря на юность, благодаря своему знанию людей. Все голосовали одинаково.

Убить человека. Уничтожить его и вместе с ним риск катастрофы. Ибо, если бы он остался жить и делать то, о чем говорил им той ночью, они бы все потеряли. Те, кто принял с ней то решение, теперь мертвы.

— Я открыла секрет штормовой формы, — сказала Венли.

— Что?! — Эшонай выпрямилась. — Ты должна была работать над формами, которые могут помочь. Формы для дипломатов или для ученых.

— Эти формы не спасут нас, — ответила Венли с весельем. — Если мы хотим иметь дело с людьми, нам нужна древняя сила.

— Венли, — воскликнула Эшонай, схватив сестру за руку. — Наши боги!

Венли не дрогнула.

— У людей появились волноплеты.

— Не факт. Это мог быть Клинок Чести.

— Ты сражалась с ним. Разве Клинок Чести поразил тебя, ранил в ногу, сделал хромой?

— Я... — Ее нога болела.

— Мы не знаем, какие из песен правдивы, — произнесла Венли.

Хотя сестра Эшонай говорила в ритме решимости, ее голос прозвучал утомленно, и она привлекла спренов усталости. Они пришли со звуком ветра, влетели через окна и двери полупрозрачным паром, стали сильнее, более видимыми и закрутились вокруг ее головы как струйки дыма.

«Моя бедная сестра. Она работает так же усердно, как солдаты».

— Если волноплеты вернулись, — продолжила Венли, — мы должны стремиться к чему-то значимому, чему-то, что сможет обеспечить нашу свободу. К формам силы, Эшонай...

Венли взглянула на ладонь сестры, все еще покоящуюся на ее руке.

— Хотя бы сядь и послушай. И прекрати нависать как гора.

Эшонай убрала пальцы, но не села. Вес Доспехов Осколков сломал бы стул. Она наклонилась вперед, изучая стол, заваленный бумагами.

Венли сама изобрела письменность. Они позаимствовали эту идею у людей — запоминать песни хорошо, но не идеально даже при наличии направляющих ритмов. Информация, хранящаяся на страницах, была более практичной, особенно для исследований.

Эшонай выучилась грамоте, но чтение до сих пор давалось тяжело. У нее не оставалось времени для практики.

— Итак... штормовая форма? — произнесла Эшонай.

— Достаточное количество слушающих в этой форме, — сказала Венли, — сможет управлять сверхштормом или даже вызывать его.

— Я помню песню, рассказывающую о штормовой форме, — ответила Эшонай. — Подобным занимались боги.

— Большинство форм связано с ними в любом случае, — возразила Венли.— Можем ли мы на самом деле доверять точности слов, которые впервые спели так давно? Когда запоминали те песни, наш народ находился в основном в вялой форме.

Форма низкого интеллекта, малых способностей. Теперь они использовали ее, чтобы шпионить за людьми. Когда-то эта и партнерская формы были единственными, которые знал ее народ.

Демид перебрал несколько страниц, сдвинув стопку.

— Венли права, Эшонай. Это риск, который мы должны принять.

— Мы могли бы договориться с алети, — ответила Эшонай.

— С какой целью? — сказала Венли, снова в ритме скептицизма. Спрены усталости наконец исчезали, улетая прочь на поиск более свежего источника эмоций. — Эшонай, ты все время говоришь, что хочешь вести переговоры. Я думаю, все потому, что ты увлечена людьми. Думаешь, они позволят тебе свободно жить среди них? Своим видом ты всегда будешь напоминать им раба, к тому же непокорного.

— Века назад, — проговорил Демид, — мы сбежали от наших богов и от людей. Наши предки оставили цивилизацию, власть и могущество, чтобы обеспечить себе свободу. Я бы не отказался от нее, Эшонай. Штормовая форма. С ней мы сможем уничтожить армию алети.

— Без них, — подхватила Венли, — ты сможешь вернуться к исследованиям. Никакой ответственности — ты будешь путешествовать, составлять карты, открывать новые места, которые никто не видел прежде.

— То, чего хочу я, не имеет значения, — ответила Эшонай в ритме порицания, — пока мы все рискуем быть уничтоженными.

Она посмотрела на пятнышки на бумаге — записанные песни. Песни без музыки, как есть. Их обнаженные души.

Могло ли спасение слушающих в самом деле заключаться в чем-то, настолько ужасном? Венли и ее команда провели пять лет, записывая все песни, изучая нюансы, рассказанные стариками, запечатлевая их на этих страницах. Через сотрудничество, изучение и глубокие размышления они открыли ловкую форму.

— Это единственный путь, — сказала Венли в ритме мира. — Мы вынесем вопрос на Совет пяти, Эшонай. Ты должна быть на нашей стороне.

— Я... я подумаю.


ИНТЕРЛЮДИЯ 2. Им

Им старательно обтачивал бок маленького деревянного чурбана. Он поднес его к светящейся сфере рядом с верстаком, зажав в пальцах оправу очков и держа их ближе к глазам.

Такое восхитительное изобретение — очки. Жить — значило быть фрагментом космера[9] и, следовательно, познавать его на опыте. Как он мог правильно познавать, если бы не мог видеть? Азианин, который первым создал это устройство, давно умер, и Им внес предложение считать его одним из Заслуженных Умерших.

Мастер опустил кусок дерева и продолжил обрезать его, тщательно выстругивая изгиб спереди. Некоторые его коллеги покупали у столяров готовые деревянные заготовки, на которых башмачник выкраивает обувь, но Им научился делать собственные. Это был старый способ, так делали веками. Если что-то столь долго делалось одним способом, то наверняка на то имелась веская причина.

За его спиной прятались в тенях углы лавки. Десятки башмаков выглядывали, как носы угрей из своих нор. Там стояли пробные башмаки, используемые для определения размера, стиля и выбора материала, чтобы Им мог конструировать превосходную обувь, подходящую ноге и характеру человека. Подгонка могла занять некоторое время, если делать ее хорошенько.

Справа от него в полумраке что-то зашевелилось. Им посмотрел туда, но не изменил позы. В последнее время спрен приходил все чаще — пятно света, как от осколка хрусталя, зависшего в солнечном луче. Но башмачник не знал, что это за спрен, и прежде не видел ничего похожего.

Спрен перемещался по поверхности верстака, подкрадываясь ближе. Когда он остановился, свет пополз от него вверх, словно маленькие вьющиеся стебли начали прорастать из своих убежищ. Когда спрен зашевелился снова, они втянулись обратно.

Им вернулся к резьбе.

— С помощью этого можно будет сделать башмак.

Только скрежет ножа по дереву нарушал тишину вечерней лавки.

— Ба-башмак?.. — переспросил голос. Он нежно звенел колокольчиками, словно говорила молодая женщина.

— Да, друг мой, — ответил Им. — Башмак для малышей. В последнее время мне нужно таких все больше и больше.

— Башмак, — повторил спрен. — Для ма-малышей. Маленьких людей.

Им смахнул с верстака стружки, чтобы затем подмести их, и положил последнюю из них перед спреном. Тот отпрянул, похожий на отражение в зеркале, — прозрачный, почти как блик света.

Им отдернул руку и подождал. Спрен медленно двинулся вперед — робко, как крэмлинг, выползающий из трещины после шторма. Когда он остановился, из него крошечными ростками поднялся свет. Такое странное зрелище.

— Ты интересный опыт, друг мой, — сказал Им, когда световой блик стал прежним. — В котором я имею честь участвовать.

— Я... — произнес спрен. — Я...

Фигурка спрена вдруг задрожала, а затем стала более яркой, как будто свет сфокусировался.

— Он идет.

Им встал, внезапно встревожившись. Снаружи, на улице, что-то двигалось. Что там? Соглядатай в военной форме?

Но нет, всего лишь ребенок, заглядывающий в открытую дверь. Им улыбнулся, открыл ящик со сферами и впустил в комнату больше света. Ребенок отшатнулся, прямо как спрен.

Сам спрен куда-то исчез. Он поступал подобным образом, когда поблизости появлялись другие люди.

— Не нужно бояться, — сказал Им, садясь обратно на табурет. — Заходи. Дай мне взглянуть на тебя.

Грязный маленький беспризорник оглянулся. Он мог похвастать только оборванными штанами, без рубашки. Впрочем, здесь, в Ири, где и дни, и ночи обычно теплые, это было общепринято.

Ноги бедного ребенка были грязными и исцарапанными.

— Так дело не пойдет, — проворчал Им. — Заходи, юноша, располагайся. Подберем что-нибудь для твоих ног.

Он придвинул одну из своих маленьких табуреток.

— Говорят, что вы ничего не берете, — ответил мальчик, не двигаясь.

— Не совсем так, — ответил Им. — Но я думаю, ты найдешь цену приемлемой.

— У меня нет сфер.

— Сферы не нужны. Платой станет твоя история. Твой опыт. Я бы их послушал.

— Говорят, что вы странный, — проговорил мальчик, наконец заходя в лавку.

— Верно, — согласился Им, похлопав по табуретке.

Беспризорник робко шагнул к сидению, пытаясь скрыть хромоту. Он принадлежал к народу ириали, хотя его золотистые волосы и кожа потемнели от грязи. Насчет кожи было не вполне ясно — требовался свет, чтобы ее рассмотреть, но волосы определенно золотистые. Признак его народа.

Им жестом показал ребенку поднять здоровую ногу, затем достал полотенце, намочил его и вытер грязь. Он не хотел делать примерку на такие грязные ноги. Было заметно, что мальчик отставил хромую ногу назад, будто пытался скрыть, что она обернута тряпкой.

— Итак, — сказал Им, — твоя история?

— Вы старый, — ответил мальчик. — Старше всех, кого я знаю. Старый дедушка. Вы уже должны все знать. Почему вы хотите меня слушать?

— Одна из моих причуд, — пояснил Им. — Давай-ка послушаем твою историю.

Мальчик вздохнул, но заговорил. Кратко. В этом не было ничего необычного. Он хотел удержать свою историю в себе. Медленно, тщательными расспросами, Им вытягивал слова. Мальчик родился сыном шлюхи, и его прогнали, как только он смог заботиться о себе сам. Беспризорник полагал, что это случилось три года назад. Теперь ему было около восьми лет.

Слушая, Им сначала почистил ногу, затем подрезал и подпилил ногти. Закончив с одной, он потянулся к другой ноге.

Мальчик неохотно ее поднял. Им размотал тряпку и обнаружил на ступне нехороший порез. Туда уже попала инфекция, и по ноге ползали крошечные красные пылинки спренов гниения.

Им помедлил.

— Нужны какие-нибудь башмаки, — сказал беспризорник, глядя в сторону. — Я не могу без них.

Порез на коже был неровным.

«Перелезал через ограду, наверное», — подумал Им.

Мальчик посмотрел на него, изображая беззаботность. Такая рана ужасно замедлила бы пострела, а на улицах подобное легко могло означать для него смерть. Им знал все это слишком хорошо.

Он посмотрел на мальчика, заметив тень беспокойства в маленьких глазах. Инфекция поднималась вверх по ноге.

— Друг мой, — прошептал Им. — Я полагаю, мне понадобится твоя помощь.

— Что? — спросил беспризорник.

— Ничего, — ответил Им, потянувшись в ящик стола.

Свет исходил только от пяти бриллиантовых обломков. Каждый приходящий к нему беспризорник их видел. До сих пор у Има отбирали сферы только дважды.

Он залез глубже, выдвинув скрытый отсек ящика, и достал оттуда более яркую сферу — брум, торопливо скрыв свет в кулаке, пока другой рукой доставал немного антисептика.

Мальчишке, которому необходимо оставаться на ногах, одного только лекарства недостаточно. Неделями лежать в постели для исцеления, постоянно применяя дорогие лекарства? Невозможно для беспризорника, который каждый день борется за пропитание.

Им вытащил руку с зажатой в ней сферой. Бедный малыш. Похоже, болело просто невыносимо. Мальчик, судя по всему, должен лежать в постели с лихорадкой, но каждый беспризорник знает, что нужно жевать гребнекорник, чтобы оставаться настороже и бодрствовать дольше, чем следовало.

Рядом из-под стопки лоскутов кожи выглянул искрящийся светом спрен. Им приложил лекарство, затем убрал его и поднял ногу мальчика, тихо напевая.

Сияние в другой руке Има погасло.

Спрены гниения сбежали из раны.

Когда Им убрал руку, порез зарубцевался, цвет кожи вернулся к нормальному, признаки инфекции ушли. Пока что Им использовал эту способность только считанные разы и всегда маскировал ее под лекарство. Она не походила ни на что, о чем он когда-либо слышал. Возможно, именно поэтому он ее получил — так космер мог испытать новинку.

— Эй, — сказал мальчик. — Стало намного лучше.

— Я рад, — ответил Им, возвращая сферы и лекарство в ящик. Спрен спрятался. — Давай посмотрим, есть ли у меня что-нибудь подходящее для тебя.

Он начал подбирать обувь. Обычно после примерки башмачник выдворял клиентов из лавки и мастерил безупречный комплект обуви специально для них. К несчастью, для этого мальчика ему пришлось взять уже готовую пару. У него побывало слишком много беспризорников, которые никогда не возвращались за своей парой башмаков, заставляя его беспокоиться и гадать. Может, с ними что-то случилось? Или они просто забыли? Или их природная настороженность взяла верх?

К счастью, у Има имелось несколько хороших, крепких пар, которые могли подойти мальчику.

«Мне нужно больше обработанной кожи», — подумал Им, делая заметку.

Мальчишки не заботились об обуви как следует. Ему требовалась кожа, которая прослужит долго даже без ухода.

— Вы в самом деле собираетесь дать мне пару башмаков, — удивленно проговорил беспризорник. — Просто так?

— Просто так, не считая твоей истории, — ответил Им, надевая проверочный башмак на ногу мальчика. Он отказался от намерения научить беспризорников носить носки.

— Почему?

— Потому, — сказал Им, — что ты и я — Единое.

— Единое что?

— Единое существо, — объяснил Им. Он отставил башмак и взял другой. — Давным-давно существовал только Единый. Единый знал все, но не испытал ничего. И тогда Единый стал многими — нами, людьми. Единый, который одновременно и мужчина, и женщина, поступил так, чтобы испытать все вещи.

— Единый. Вы имеете в виду бога?

— Да, если ты хочешь так его называть, — ответил Им. — Но это не вся правда. Я не признаю бога. Ты не должен признавать богов. Мы, ириали, являемся частью Долгой Тропы, на которой эта земля — четвертая.

— Вы говорите как священник.

— Не признавай и священников, — продолжил Им. — Тех, что приходят к нам проповедовать из других стран. Ириали не нужны проповеди, только опыт. Так как каждый опыт отличается, он приносит целостность. В конечном итоге все соберется обратно — когда будет достигнута седьмая земля — и мы снова станем Единым.

— Таким образом, вы и я... — произнес беспризорник, — одно и то же?

— Да. Два разума одного существа, которые проживают разные жизни.

— Это глупо.

— Просто зависит от точки зрения, — сказал Им, посыпая ступню мальчика порошком и снова натягивая на него пробную пару. — Пожалуйста, пройдись немного.

Мальчик бросил на него странный взгляд, но повиновался и сделал несколько шагов. Он больше не хромал.

— Точка зрения, — произнес Им, подняв руку и пошевелив пальцами. — С очень близкого расстояния пальцы могут казаться отдельными и одинокими. В самом деле, большой палец может думать, что у него очень мало общего с мизинцем. Но с определенной точки зрения он осознает, что пальцы — это часть чего-то большего. Что на самом деле они Едины.

Беспризорник нахмурился. Кое-что, вероятно, выходило за пределы его понимания.

«Мне нужно говорить проще, и...»

— Почему вы палец с дорогим кольцом, — спросил мальчик, шагнув в другую сторону, — а я должен быть мизинцем со сломанным ногтем?

Им улыбнулся.

— Я знаю, что это звучит несправедливо, но не может быть несправедливости, так как мы все, в конце концов, одно и то же. Кроме того, у меня не всегда была эта лавка.

— Не всегда?

— Нет. Думаю, ты удивился бы тому, откуда я. Пожалуйста, сядь обратно.

Мальчик сел.

— Ваше лекарство работает по-настоящему хорошо. Очень-очень хорошо.

Им снял башмаки и с помощью порошка, который местами осыпался, определил, как подогнать обувь. Выудив пару готовых башмаков, он поработал минутку, сгибая их в руках. Иму хотелось сделать подкладку на дно для раненой ноги, что-нибудь, что можно будет оторвать через несколько недель, когда рана заживет...

— Вещи, о которых вы говорите, — сказал мальчик. — Для меня они звучат глупо. Я имею в виду, если мы все — одна и та же личность, не должен ли каждый уже знать об этом?

— Как Единый мы знаем истину, — ответил Им. — Но как многие, мы нуждаемся в неведении. Мы существуем в разнообразии, чтобы испытать все виды мышления. Следовательно, некоторые из нас должны знать, а другие — нет, так же, как некоторые должны быть богатыми, а другие — бедными.

Он поработал над башмаком еще немного.

— Многие люди когда-то действительно знали. Но об этом не говорят так часто, как следовало бы. Вот, давай посмотрим, подойдут ли они.

Им подал мальчику башмаки, тот надел их и завязал шнурки.

— Возможно, твоя жизнь неприятна, — произнес Им.

— Неприятна?

— Ну, хорошо. Просто ужасна. Но она станет лучше, юноша. Я обещаю.

— Я думал, — сказал мальчик, притопывая здоровой ногой, чтобы проверить башмак, — что вы собирались рассказать мне о том, что жизнь ужасна, но это все не имеет значения в конце, потому что мы все будем в одном месте.

— Ты прав, — подтвердил Им. — Но сейчас это не слишком утешает, не так ли?

— Неа.

Им развернулся к верстаку.

— Постарайся не наступать на раненую ногу слишком сильно, если сможешь.

Мальчишка шагнул к двери с неожиданной поспешностью, как будто стремился убраться до того, как Им передумает и заберет башмаки. Однако он остановился в дверном проеме.

— Если мы — одна и та же личность, пытающаяся прожить разные жизни, — сказал мальчик, — вам не нужно раздавать обувь. Потому что это не имеет значения.

— Ты бы не ударил сам себя в лицо, ведь так? Если я делаю твою жизнь лучше, то улучшаю и свою собственную.

— Это все бред, — проговорил мальчик. — Я думаю, вы просто хороший человек.

Он скрылся из виду, не сказав больше ни слова.

Им улыбнулся, покачав головой. В конце концов он вернулся к оставленной работе. Спрен выглянул снова.

— Спасибо, — сказал Им. — За твою помощь.

Башмачник не знал, почему мог делать то, что делал, но понимал, что в этом замешан спрен.

— Он все еще здесь, — прошептал спрен.

Им посмотрел в дверной проем, выходивший в ночную улицу. Беспризорник здесь?

За спиной Има что-то зашуршало.

Он вскочил, стремительно развернувшись на месте. Рабочая комната была полна темных углов и закутков. Возможно, он услышал крысу?

Почему дверь в заднюю комнату, где Им спал, открыта? Обычно он ее закрывал.

В темноте, сзади, пошевелилась тень.

— Если вы пришли за сферами, — сказал Им, задрожав, — у меня здесь только пять обломков.

Шуршание повторилось. От темноты отделилась тень, превратившись в человека с кожей макабаки — полностью черной, не считая бледного полумесяца на щеке. Он был одет в черно-серебряную униформу, которая не походила ни на одну из известных Иму. На руках незнакомец носил толстые перчатки с жесткими отворотами на тыльной стороне.

— Мне пришлось искать очень упорно, — сказал мужчина, — чтобы обнаружить твою неосторожность.

— Я... — Им запнулся. — Только... пять обломков...

— Ты жил достойно с тех пор, как покутил в юности, — продолжил человек ровным голосом. — Юноша со средствами, который пропил и прогулял то, что ему оставили родители. Это не является незаконным. В отличие от убийства.

Им плюхнулся на табуретку.

— Я не знал. Я не знал, что это ее убьет.

— Яд, — сказал мужчина, шагнув в комнату. — В бутылке с вином.

— Мне сказали, что год урожая сам по себе был знаком! — воскликнул Им. — Что она поймет — послание от них, и значит, она будет должна заплатить! Я отчаянно нуждался в деньгах. Понимаете, чтобы поесть. Обитатели улиц не отличались добротой...

— Ты стал соучастником убийства, — произнес мужчина, натянув перчатки потуже сначала на одну руку, затем на другую. Он говорил с полным отсутствием эмоций, как будто беседовал о погоде.

— Я не знал. — Им отступил.

— Тем не менее ты виновен.

Мужчина отвел руку в сторону, и из тумана возникло оружие, упав ему в ладонь.

Клинок Осколков? Что это за блюститель закона? Им уставился на чудесный серебристый Клинок.

А затем побежал.

Оказалось, с уличных времен у него еще остались полезные инстинкты. Он успел швырнуть в мужчину стопку кожаных лоскутов и уклониться от Клинка, когда тот дернулся в его сторону. Им выбрался на темную улицу и с криком бросился прочь. Возможно, кто-нибудь услышит. Возможно, кто-нибудь поможет.

Никто не услышал.

Никто не помог.

Им был стариком. Добежав до первого перекрестка, он уже запыхался. Башмачник остановился возле старой парикмахерской, темной внутри, с запертой дверью. Маленький спрен двигался рядом, его мерцающий свет отбрасывал круг искр. Прекрасный.

— Думаю, — проговорил Им, задыхаясь, — пришло... мое время. Пусть... это воспоминание... порадует Единого.

Позади на улице слышались шаги, все ближе.

— Нет! — прошептал спрен. — Штормсвет!

Им порылся в кармане и достал сферу. Мог ли он как-то ее использовать, чтобы...

Плечо блюстителя закона швырнуло Има к стене парикмахерской. Башмачник застонал, выронив сферу.

Мужчина в черно-серебряном закрутился вокруг него. Он выглядел как тень в ночи, силуэт на черном небе.

— Это было сорок лет назад, — прошептал Им.

— Правосудие не имеет срока давности.

Мужчина воткнул Клинок Осколков в грудь Има.

Опыт завершился.


ИНТЕРЛЮДИЯ 3. Ризн

 Ризн нравилось притворяться, что ее горшок шинской травы был не глупым, а просто задумчивым. Она сидела в носовой части катамарана, держа горшок на коленях. Обычно спокойная, поверхность моря Реши слегка колыхалась от гребков проводника за спиной. Из-за теплого, влажного воздуха на бровях и шее Ризн выступили бусинки пота.

Скорее всего, снова собирался дождь. В здешнем море это был худший вид осадков — не мощный или впечатляющий, как сверхшторм, и даже не такой назойливый, как обычный дождь. Здесь все заволакивала туманная мгла, больше, чем туман, но меньше, чем морось. Достаточно, чтобы испортить прическу, макияж, одежду, в общем, любые попытки аккуратной молодой женщины создать подходящий для торговли внешний вид.

Ризн передвинула горшок у себя на коленях. Она назвала траву Тивнк. «Угрюмый». Ее бабск смеялся над именем. Он понял. В названии травы Ризн признала, что Встим прав, а она ошибалась; его торговля с шиноварцами в прошлом году оказалась исключительно прибыльной.

Ризн решила не становиться угрюмой из-за такого явного доказательства своей неправоты. Но позволила быть угрюмым растению.

Они пересекали местные воды уже в течение двух дней, но перед этим много недель ожидали в порту перерыва между сверхштормами, подходящего для путешествия по почти замкнутому морю. Сегодня воды оставались пугающе тихими. Почти такими же спокойными, как в Чистозере.

Встим тоже находился в их нестройной флотилии, через две лодки от нее. Шестнадцать поблескивающих катамаранов с новыми гребцами-паршменами были загружены товарами, купленными на прибыль от последней экспедиции. Встим по-прежнему отдыхал на корме своей лодки. Он немногим отличался от еще одного рулона ткани, почти незаметный среди мешков с товарами.

С ним все будет в порядке. Люди и раньше болели. Это случилось с ним, но он выздоровеет.

«А как насчет крови, которую ты заметила на его носовом платке?»

Ризн подавила эту мысль и демонстративно повернулась на своем сидении, переставив Тивнк на сгиб левой руки. Она очень старалась, чтобы горшок не пачкался. Это вещество — почва, которая требовалась траве, чтобы жить — было даже хуже, чем крэм и имело тенденцию губить одежду.

Гу, проводник флотилии, поплыл с ней в лодке и сидел за спиной. Он сильно походил на чистозерника со своими длинными конечностями, обветренной кожей и темными волосами. Однако каждый чистозерник, которого она встречала, испытывал сильную привязанность к своим богам. Ризн сомневалась, что Гу когда-либо интересовался хоть чем-то.

В том числе и их своевременным прибытием к месту назначения.

— Ты же говорил, что мы недалеко, — сказала она ему.

— О, так и есть, — ответил Гу, поднимая весло, а затем снова опуская его в воду. — Теперь уже скоро.

Он довольно хорошо говорил по-тайленски, поэтому его и наняли. С пунктуальностью дело обстояло гораздо хуже.

— Что значит «скоро»? — спросила Ризн.

— Значит...

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «скоро»?

— Скоро. Возможно, сегодня.

Возможно. Восхитительно.

Гу продолжал грести только с одной стороны, но каким-то образом они не ходили кругами. В задней части лодки Ризн начальник охранников — Килрм — играл с ее зонтиком, открывая его и снова закрывая. Похоже, он считал зонт изумительным изобретением, хотя в Тайлене они пользовались популярностью уже очень долгое время.

«Показательно, насколько редко работники Встима возвращаются к цивилизации».

Еще одна веселая мысль. Что ж, Ризн пошла учиться к Встиму, желая путешествовать по экзотическим местам, и это место было экзотическим. Правда, она ожидала, что экзотика и большие города будут идти рука об руку. Имей она хоть немного ума — в последнее время Ризн уже засомневалась, что он у нее вообще есть, — она бы поняла, что по-настоящему успешные торговцы — не те, кто отправляются туда же, куда и все остальные.

— Тяжело, — сказал Гу, продолжая грести в своем вялом темпе. — Больше нет порядка в маршрутах. Боги ходят не там, где всегда ходили раньше. Мы его найдем. Да, найдем.

Ризн сдержала вздох и повернулась вперед. Из-за того, что Встим снова оказался не в состоянии заниматься делами, она руководила продвижением флотилии. Ей бы хотелось знать, куда она ее вела, или хотя бы как найти место их назначения.

В этом заключалась проблема с движущимися островами.

Лодки заскользили мимо скопления веток, выступавших над морской поверхностью. Подгоняемые ветром, слабые волны бились о жесткие сучья, которые торчали из воды как пальцы утопленников. Море здесь глубже, чем Чистозеро, сбивающее с толку своей мелководностью. Эти деревья должны быть высотой по меньшей мере с десяток футов[10] с корой, похожей на камень. Гу называл их и-на, что, очевидно, означало что-то плохое. Сучья могли повредить корпус лодки.

Иногда катамараны проплывали мимо веток, прячущихся прямо под гладкой поверхностью, практически невидимых. Ризн не понимала, как Гу правит так, чтобы оставаться от них подальше. В этом, как и во многом другом, им приходилось просто ему довериться. Что делать, если в этих тихих водах он заведет их в западню? Внезапно девушка почувствовала, что очень рада тому, что Встим приказал охранникам проверять фабриал, который показывал приближение других людей. Он...

Земля.

Ризн вскочила на ноги, заставив катамаран опасно закачаться. Впереди действительно виднелась какая-то отдаленная темная линия.

— Ага, — сказал Гу. — Видите? Скоро.

Ризн осталась стоять, потребовав зонтик, когда начали падать первые капли дождя. Зонтик практически не помогал, несмотря на то, что был покрыт двойным слоем воска против обычного. Волнуясь, она почти не придала значения дождю, как и своим все сильнее завивающимся волосам. Наконец-то.

Остров оказался намного больше, чем она ожидала. Ризн представляла его размером с очень большой корабль, а не такой башнеподобной скалистой горой, выступающей из воды, как огромный валун на поле. Он отличался от других виденных ею островов. Казалось, что здесь не имелось пляжей, остров был не ровным и плоским, а гористым. Разве склоны и вершина не должны со временем размыться?

— Он такой зеленый, — проговорила Ризн, когда они подплыли ближе.

— На Тай-на все хорошо растет, — ответил Гу. — Отличное место для жизни. Кроме военного времени.

— Когда сходятся два острова, — вспомнила Ризн.

Она читала что-то такое во время подготовки к поездке, хотя немногие ученые интересовались реши настолько, чтобы о них писать. Десятки, возможно, сотни движущихся островов дрейфовали по морю. Люди на них жили обычной жизнью, толкуя перемещения островов как божественную волю.

— Не всегда, — усмехнулся Гу. — Иногда близость к Тай-на — хорошо. Иногда — плохо.

— И от чего это зависит? — спросила Ризн.

— Ну как же, от самого Тай-на.

— То есть решает остров, — проговорила Ризн ровным голосом, подшучивая над проводником. Дикари. Чего ожидал ее бабск, приплыв сюда торговать? — Как может...

И тут остров перед ними сдвинулся.

Не дрейфуя, как она себе представляла. Вся его форма изменилась, скалы всколыхнулись и пошли волнами, огромный каменный участок начал подниматься в движении, которое могло казаться вялым лишь до тех пор, пока наблюдатель не оценит гигантский масштаб.

Ризн плюхнулась на сидение, выпучив глаза. Скала, оказавшаяся лапой, ползла вверх, вода ливнем стекала вниз. Лапа качнулась вперед, затем с огромной силой обрушилась обратно в море.

Тай-на, боги островов Реши, оказались большепанцирниками.

Это было самое большое животное, которое она когда-либо видела или о котором слышала. Настолько огромное, что такие мифологические чудовища, как скальные демоны из далекого Натанатана, сошли бы в сравнении с ним за мелкую гальку!

— Почему мне никто не сказал? — требовательно спросила Ризн, обернувшись на двух других находящихся в лодке людей. Несомненно, Килрму стоило сказать ей хоть что-то.

— Такое лучше увидеть, — ответил Гу, гребя в своем неспешном расслабленном ритме. Она не придала большого значения его ухмылке.

— И лишить кого-то такого момента? — спросил Килрм. — Помню, как сам впервые увидел одно из движений. Лучше не портить впечатление. Мы никогда не рассказываем об этом новым охранникам, когда они приплывают сюда в первый раз.

Ризн сдержала раздражение и снова посмотрела на «остров». Будь прокляты эти неточные описания в ее книгах! Слишком много слухов и недостаточно реальных фактов. Она подумала, что трудно поверить в то, что никто никогда не записал правду. Скорее всего, ей попадались не те источники.

Падающая мгла дождя покрывала огромное животное туманом и делала его загадочным. Что такая большая тварь может есть? Замечает ли людей, живущих на его спине; есть ли ему до них дело? Келек... А как такие монстры спариваются?

Оно, должно быть, древнее. Лодка втянулась в тень острова, и Ризн увидела зелень, растущую на каменистой коже существа. Заросли сланцекорника образовывали обширные яркие поля. Мох покрывал почти все вокруг. Лозы и камнепочки вились вокруг стволов маленьких деревьев, которые укрепились в трещинах между пластинами панциря.

Гу провел караван судов рядом с задней лапой, сделав, к облегчению Ризн, очень широкий круг, и подплыл к существу сбоку. Здесь панцирь, погруженный в воду, образовывал платформу. Ризн услышала голоса людей до того, как увидела их самих, смех раздавался на фоне всплесков. Дождь прекратился, и девушка опустила зонт, встряхнув его над водой. Она наконец заметила группу молодых мужчин и женщин, карабкающихся на гребень панциря и прыгающих с него в море.

Не так уж и удивительно. Вода моря Реши, как и Чистозера, была удивительно теплой. У себя на родине она сама лишь однажды рискнула зайти в воду. Ей стало очень холодно, и никто в здравом уме не занимался подобными вещами. Часто только алкоголь и хвастовство побуждали людей лезть в океан.

Тем не менее Ризн ожидала, что пловцы здесь — обычное явление. Чего она не ожидала, так это того, что они окажутся обнаженными.

Ризн неистово покраснела, поскольку люди, пробегавшие мимо по похожей на причал выемке в раковине, были голыми, как в день своего рождения. Молодые люди обоих полов, похоже, вообще не заботились о том, кто их видел. Ризн — не какая-нибудь скромница алети, но... Келек! Разве они не должны носить хоть что-то?

Вокруг нее стали падать спрены стыда. Они выглядели как белые и красные цветочные лепестки, дрейфующие по ветру. Позади хихикнул Гу.

К ним присоединился Килрм.

— Об этом мы тоже не предупреждаем новоприбывших.

«Дикари», — подумала Ризн. Ей не стоило так краснеть. Она была взрослой. Ну, почти.

Флотилия продолжила двигаться к части панциря, чем-то напоминающей причал, — низкой пластине, висящей практически над водой. Они остановились и стали ждать, хотя Ризн и не знала, чего именно.

Через несколько мгновений пластина накренилась, вода потоками устремилась с нее вниз — чудовище сделало еще один вялый шаг. Волны забились о лодки, находящиеся впереди. Как только все успокоилось, Гу подвел катамаран ближе.

— Вот мы и на месте, — проговорил он.

— Разве нам не нужно к чему-нибудь привязать лодку? — спросила Ризн.

— Нет. Это небезопасно при движении. Мы отойдем назад.

— А ночью? Как вы причаливаете лодки?

— Когда мы спим, отводим их подальше и связываем вместе. Спим там. И находим остров поутру.

— О, — ответила Ризн, вздохнув с облегчением и проверив, надежно ли пристроен ее горшок с травой на дне катамарана.

Она встала. Ее довольно дорогим туфлям придется несладко. У Ризн возникло ощущение, что реши будет на них наплевать. Она вполне могла встретиться с их королем без обуви. Страсти! Исходя из увиденного, ей, возможно, стоило встретиться с ним с голой грудью.

Девушка осторожно перебралась наверх и к своему удовольствию обнаружила, что, несмотря на то, что панцирь был погружен в воду примерно на дюйм, он не скользил. Килрм взобрался следом за ней, и Ризн передала ему сложенный зонтик, отступив назад и ожидая, пока Гу отведет лодку в сторону. Его место занял другой гребец. Он подвел катамаран побольше, на котором грести помогали паршмены.

Ее бабск съежился внутри, завернутый в одеяло, несмотря на жару. Головой он опирался на корму лодки. Его бледная кожа имела восковой оттенок.

— Бабск... — проговорила Ризн с обливающимся кровью сердцем. — Лучше бы мы повернули назад.

— Чепуха, — ответил Встим слабым голосом. Тем не менее он улыбался. — Мне бывало и хуже. Торговля должна состояться. Мы вложили слишком много в это дело.

— Я отправлюсь к королю острова и торговцам, — сказала Ризн, — и попрошу их прийти сюда, чтобы вы могли торговать в доках.

Встим покашлял в руку.

— Нет. Эти люди не такие, как в Шиноваре. Моя болезнь разрушит сделку. Дело в храбрости. С реши нужно быть храбрым.

— Храбрым? — переспросила Ризн, взглянув на проводника, который отдыхал, опустив пальцы в воду. — Бабск... Реши очень расслабленны. Думаю, они мало чему придают значение.

— Тогда ты удивишься, — сказал Встим.

Он проследил за ее взглядом, прикованным к купающимся неподалеку. Те хихикали и смеялись, прыгая в воду.

— Жизнь здесь, возможно, и проста. Она привлекает таких людей, как война привлекает спренов боли.

Привлекает... Одна из женщин пронеслась мимо, и Ризн с ошеломлением заметила, что у нее тайленские брови. Ее кожа загорела на солнце, поэтому разница в цвете не бросалась в глаза. Вглядевшись в прыгунов, Ризн увидела двух, скорее всего, хердазиан и даже... алети? Невозможно.

— Люди ищут это место, — проговорил Встим. — Им нравится жизнь реши. Здесь они могут просто перемещаться вместе с островом. Сражаться, когда он сражается с другим островом. А в остальное время расслабляться. Таких людей можно всегда найти в любой культуре, так как любое общество состоит из индивидуальностей. Ты должна это понять. Не позволяй своим предположениям о культуре ограничить твою способность воспринимать личность, иначе ничего не получится.

Ризн кивнула. Бабск казался таким слабым, но в его словах чувствовалась твердость. Она попыталась не думать о купающихся. То, что по крайней мере один из них являлся ее соотечественником, смущало еще больше.

— Если вы не можете с ними торговать... — начала Ризн.

— То ты займешь мое место.

Ризн похолодела, несмотря на жару. Разве не ради этого она присоединилась к Встиму? Сколько раз она мечтала о том, чтобы он позволил ей побыть на главных ролях? Почему же сейчас она так оробела?

Ризн взглянула на свою лодку, которая уплывала все дальше и уносила горшок с травой. Затем снова посмотрела на бабска.

— Расскажите, что я должна делать.

— Им многое известно о чужеземцах, — ответил Встим. — Больше, чем мы знаем о них. Все из-за того, что кое-кто из нас приезжает к ним жить. Многие из реши легкомысленны, как ты и говоришь, но многие не такие. Они предпочитают сражаться. И торговля... для них и есть битва.

— Для меня тоже, — ответила Ризн.

— Я знаю этих людей, — продолжил Встим. — Мы должны молить Страсти, чтобы здесь не оказался Талик. Он лучший и часто ездит торговать с другими островами. С каким бы торговцем ты ни встретилась, он или она будут оценивать тебя так, как оценивают врага в битве. И для них битва заключается в позерстве. Однажды мне не повезло оказаться на острове во время войны.

Он замолчал, откашливаясь, но с презрением отверг напиток, который пытался подсунуть ему Килрм.

— Когда два острова разъярились, их жители сели в лодки и стали подзуживать друг друга, обмениваясь оскорблениями. Начали слабейшие, которые с криками хвастались, постепенно уступая место сильнейшим, которые участвовали в своего рода устной дуэли. Затем наступил черед стрел и копий, борьбы на кораблях и в воде. К счастью, было больше криков, чем настоящей резни.

Ризн кивнула, сглотнув.

— Ты не готова к такому, дитя, — сказал Встим.

— Я знаю.

— Хорошо. Наконец ты поняла. Теперь иди. Они не потерпят нас долго на острове, если только мы не согласимся присоединиться к ним насовсем.

— И для этого потребуется?.. — спросила Ризн.

— Ну, во-первых, потребуется отдать королю все, что имеешь.

— Мило, — ответила Ризн, вставая. — Интересно посмотреть, как он будет выглядеть в моих туфлях. — Она глубоко вздохнула. — Вы до сих пор не сказали, что мы хотим выторговать.

— Они знают, — ответил бабск и закашлялся. — Ваш разговор не будет обсуждением условий сделки. Условия были определены много лет назад.

Ризн повернулась к нему, нахмурившись.

— Что?

— Дело не в том, что ты можешь получить, — ответил Встим, — а в том, посчитают ли они тебя достойной. Убеди их.

Он помедлил.

— Да ведут тебя Страсти, дитя. Не подведи меня.

Его слова казались просьбой. Если их флотилию развернут назад... Цена сделки заключалась не в товарах — дереве, тканях, обычных припасах, купленных по низкой цене, — а в услугах сопровождения. Они отправились так далеко, заплатили провожатым, потратили время на ожидание паузы между сверхштормами, еще больше времени — на поиски нужного острова. Если с ней откажутся торговать, они все еще могли продать товары, но со значительными потерями, учитывая, сколько было вложено в само путешествие.

Два охранника, Килрм и Нлент, присоединились к Ризн, когда она покинула Встима и зашагала по выступающей, похожей на причал части панциря. Теперь, когда они так близко, трудно было воспринимать остров как животное. Прямо впереди налет лишайника сделал панцирь практически неотличимым от камня. Здесь же росли деревья, их корни свисали в воду, а ветви тянулись вверх, образовывая лес.

Ризн нерешительно ступила на единственную тропинку, ведущую от воды наверх. Здесь на «земле» сформировались ступени, которые казались слишком квадратными и одинаковыми, чтобы их создала природа.

— Они вырезают на панцире? — спросила, взбираясь, Ризн.

Килрм хмыкнул.

— Чуллы не чувствуют свои раковины. Наверное, это чудище тоже.

Пока они шли, он держал руку на гтете — разновидности традиционного тайленского меча с большим трехгранным клинообразным лезвием и рукоятью прямо у основания. Ее требовалось зажать в кулаке, и длинное лезвие вытягивалось вниз от костяшек; рукоять обхватывала запястье для удобства. Сейчас меч Килрма покоился в ножнах на боку, а лук — за спиной.

Что так его тревожило? Считалось, что реши не опасны. Но, вероятно, если ты наемный охранник, то лучше к каждому встречному относиться с подозрением.

Тропа вилась вверх через густые джунгли. Деревья здесь были гибкими и сильными, их ветви практически все время находились в движении. А когда большепанцирник шагал, все сотрясалось.

Лозы дрожали и скручивались на тропинке или свисали с ветвей. Сами ветви убирались с дороги, но после того, как Ризн проходила, возвращались на место. Вскоре исчезло из вида море, больше не чувствовался его соленый запах. Все поглотили джунгли. Их насыщенные зеленый и коричневый цвета изредка нарушались розовыми и желтыми зарослями сланцекорника, который, судя по всему, рос здесь в течение многих поколений.

До этого Ризн считала влажность угнетающей, но здесь она стала непомерной. Девушка чувствовала себя так, будто плавает, и даже ее тонкие льняные юбка, блузка и жилет казались такими же толстыми, как зимняя одежда для тайленского высокогорья.

После бесконечного подъема она услышала голоса. Справа от нее лес расступился, и вдали открылся вид на океан. У Ризн перехватило дыхание. Бесконечные синие воды, отчетливо виднеющиеся облака, сеющие мелкий дождь то тут, то там. А на расстоянии...

— Еще один? — спросила она, указывая на тень около горизонта.

— Ага, — ответил Килрм. — Будем надеяться, идет в другую сторону. Я бы предпочел оказаться подальше отсюда, если они решат повоевать. — Он сильнее стиснул рукоять меча.

Голоса слышались довольно далеко впереди, поэтому Ризн смирилась и полезла дальше. От таких усилий ее ноги отзывались болью.

Хотя слева джунгли оставались неприступными, справа, там, где панцирь образовывал гребни и выступы, появился просвет. Краем глаза она заметила нескольких людей, которые сидели вокруг палаток, откинувшись назад и наблюдая за морем. Реши едва удостоили ее и охранников взглядом. Дальше по дороге Ризн обнаружила других островитян.

Они прыгали.

И мужчины, и женщины разной степени обнаженности по очереди срывались с криками радости и воодушевления с выступающей части панциря, отвесно падая в далекую воду внизу. У Ризн закружилась голова от одного взгляда на прыгунов. Насколько же выше она уже забралась?

— Они поступают так, чтобы шокировать тебя. Всегда прыгают с больших высот, когда их посещают чужеземцы.

Ризн кивнула и с внезапным страхом поняла, что комментарий исходил не от одного из охранников. Она повернулась и обнаружила, что слева лес сомкнулся вокруг большого выступа панциря, похожего на курган.

Здесь, привязанный за ноги к верхней точке возвышения, висел вниз головой долговязый мужчина с бледной белой кожей, отдающей синевой. На нем была только набедренная повязка, а на коже виднелись сотни маленьких, замысловатых татуировок.

Ризн сделала шаг в его сторону, но Килрм схватил девушку за плечо и потянул назад.

— Аимианец, — прошипел он. — Держись подальше.

Голубые ногти и ярко-синие глаза должны были подсказать ей правильный ответ. Ризн шагнула обратно, хотя и не смогла разглядеть его тень Несущего Пустоту.

— Действительно, держись подальше, — проговорил мужчина. — Это всегда хорошая идея.

Его акцент не походил ни на один, слышанный ею ранее, хотя аимианец неплохо говорил по-тайленски. Незнакомец довольно улыбался, как будто его абсолютно не волновало, что он висит вниз головой.

— С вами... все в порядке? — спросила его Ризн.

— Хм-м? — произнес мужчина. — О, между отключками да. Вполне. Думаю, я перестаю чувствовать боль в лодыжках, что просто восхитительно.

Ризн прижала руки к груди, не смея приблизиться. Аимианец. Очень плохой знак. Она не была особенно суеверной, даже иногда скептически относилась к Страстям, но... в общем, это аимианец.

— Что за свирепое проклятие ты навлек на местных, чудовище? — требовательно спросил Килрм.

— Неуместные каламбуры, — лениво ответил мужчина. — И смрад от чего-то, что я съел, и что не очень хорошо со мной ужилось. Вы собираетесь говорить с королем?

— Я... — произнесла Ризн. Позади нее очередной реши завопил и спрыгнул с выступа. — Да.

— Тогда, — сказало существо, — не спрашивай о душе их бога. Оказывается, они не любят говорить о ней. Должно быть, захватывает дух, когда позволяешь чудищу вырасти до такого размера. Впечатляет даже больше, чем спрены, которые населяют тела обычных большепанцирников. Хм-м... — Похоже, аимианец был чем-то очень доволен.

— Не сочувствуй ему, торгмастер, — тихо сказал Килрм, уводя Ризн от висящего пленника. — Он мог бы сбежать, если бы захотел.

Нлент, второй охранник, кивнул.

— Они могут отделять свои конечности. И кожу. У них не настоящее тело. Только что-то ужасное, принявшее человеческую форму.

Коренастый охранник носил на запястье амулет храбрости, который теперь снял и крепко зажал в кулаке. Конечно, в амулете не содержалось никакой силы. Это было напоминание. Храбрость. Страсть. Пожелай то, что тебе нужно, прими это, возжаждай и получи.

Ну, что ей требовалось, так это чтобы ее бабск был сейчас рядом. Ризн снова зашагала наверх. Столкновение с аимианцем лишило ее присутствия духа. Справа с выступа продолжали прыгать люди. Сумасшедшие.

«Торгмастер, — подумала Ризн. — Килрм назвал меня “торгмастером”».

Она еще им не стала, пока еще нет. На текущий момент Ризн являлась собственностью Встима — всего лишь ученицей, которая время от времени трудилась в качестве раба.

Она не заслуживала этого звания, но, услышав такое обращение, воспряла духом. Ризн поднималась вверх по ступеням, продолжающим закручиваться вокруг панциря животного. Они миновали место, где поверхность раскололась, и под панцирем глубоко внутри проглядывала кожа. Разлом напоминал ущелье, она не смогла бы перепрыгнуть его с одного края на другой, не сорвавшись вниз.

Реши, которые попадались по пути, отказывались отвечать на вопросы. К счастью, Килрм знал дорогу и, когда тропинка разделилась, указал на правое ответвление. Временами их путь довольно долго шел по ровным участкам, но затем снова начинались ступени.

Когда они достигли вершины подъема, ноги девушки горели от напряжения, а одежда насквозь промокла от пота. Наконец-то ступени закончились. Здесь джунгли отступали полностью, лишь камнепочки цеплялись за панцирь, и во все стороны расстилалось бескрайнее небо.

«Голова, — подумала Ризн. — Мы карабкались весь этот путь к голове чудища».

По краям тропинки выстроились воины, вооруженные копьями с пестрыми кисточками. Их нагрудники и наручи были вырезаны из панциря и украшены устрашающей символикой, и, хотя вместо одежды реши облачились в куски ткани, они стояли столь же прямо, как любой из солдат алети, с соответствующим суровым выражением лица. Таким образом, ее бабск снова оказался прав. Не все реши жили по правилу «бездельничай и плавай».

«Храбрость», — подумала Ризн, вспомнив слова Встима.

Она не могла выказывать страх перед этими людьми. Король стоял в конце коридора из охранников и камнепочек — крохотная фигурка на краю выступа панциря, смотрящая на солнце.

Широкими шагами Ризн направилась вперед, сквозь двойной ряд копий. Она ожидала увидеть похожий наряд на короле, но тот носил полностью скрывающие тело объемистые одеяния ярких зеленых и желтых цветов. Похоже, в них ужасно жарко.

Подойдя ближе, Ризн в полной мере ощутила, как высоко забралась. Вода сверкала на свету так далеко внизу, что она не услышала бы звука камня, упавшего в воду, брось она его отсюда. Настолько далеко, что взгляд, устремленный вниз, заставлял ее внутренности скручиваться в тугой узел, а колени — трястись.

Чтобы приблизиться к королю, требовалось шагнуть на выступ, где тот стоял. Это означало оказаться на волосок от падения на сотни и сотни футов вниз.

«Спокойно», — сказала себе Ризн.

Она докажет своему бабску, что на нее можно положиться. Она больше не была невежественной девчонкой, неправильно оценившей шиноварцев и оскорбившей ириали. Она сделала выводы.

Может быть, ей стоило попросить Нлента одолжить его амулет храбрости.

Ризн шагнула на выступ. Король выглядел молодым, во всяком случае, со спины. С телосложением юноши или...

«Нет», — подумала Ризн с испугом, когда король обернулся.

Он оказался женщиной, достаточно старой, чтобы ее волосы начали седеть, но не настолько, чтобы годы согнули спину.

Еще один человек вышел на уступ позади Ризн. Он был моложе и носил обычную накидку с кисточками. Его волосы, заплетенные в две косы, свободно спускались на голые загорелые плечи. Когда мужчина заговорил, в его голосе не послышалось ни намека на акцент.

— Король желает знать, почему его старый торговый партнер, Встим, не явился лично, а прислал вместо себя ребенка.

— А вы король? — спросила Ризн подошедшего.

Мужчина рассмеялся.

— Ты стоишь рядом с королем и все равно спрашиваешь меня об этом?

Ризн взглянула на закутанную фигуру. Одеяния, имевшие вырез спереди, вполне определенно свидетельствовали о том, что у «короля» имелась грудь.

— Нами правит король, — сказал мужчина. — Пол не имеет значения.

Ризн полагала, что именно пол определяет название правителя, но спорить не стала.

— Мой учитель нездоров, — ответила она, обращаясь к человеку, который, должно быть, являлся торгмастером острова. — Я обладаю всеми полномочиями говорить от его имени и вправе заключить сделку.

Фыркнув, мужчина уселся на край выступа и свесил ноги вниз. Желудок Ризн совершил кульбит.

— Ему бы стоило подумать лучше. В таком случае сделка отменяется.

— Вы Талик, я полагаю? — спросила Ризн, сложив руки на груди.

Мужчина больше на нее не смотрел. Его пренебрежение казалось умышленным.

— Да.

— Мой учитель предупреждал меня на ваш счет.

— Тогда он не полнейший идиот, — ответил Талик. — Только по большей части.

Его произношение казалось изумительным. Ризн поняла, что подсознательно ищет у мужчины тайленские брови, но он определенно был реши.

Ризн стиснула зубы и заставила себя сесть рядом с ним на самый край. Она попыталась проделать это в такой же непринужденной манере, как и он, но просто не смогла. Опустившись вниз, что было не так просто в модной юбке, она отодвинулась подальше.

«О, Страсти! Я упаду вниз и умру. Не смотри вниз! Не смотри вниз!»

Девушка ничего не могла с собой поделать. Она взглянула вниз и тут же почувствовала головокружение. Внизу ей была видна одна сторона головы, массивная линия челюсти. Недалеко, на верхней складке века, справа от Ризн, стояли люди. Они сталкивали вниз большие связки фруктов. Обвязанные веревкой из лозы, фрукты раскачивались и спускались к пасти.

Медленно двигающиеся жвалы подтягивали связки, дергая веревки. Реши тянули веревки обратно и снова прицепляли к ним фрукты. Все происходило на глазах у короля, которая наблюдала за кормлением, стоя на самом кончике носа слева от Ризн.

— Угощение, — объяснил Талик, заметив, куда она смотрит. — Подношение. Эти маленькие связки фруктов, конечно же, не насытят нашего бога.

— А что же насытит?

Он улыбнулся.

— Почему ты до сих пор здесь, девушка? Разве я тебя не отпустил?

— Не обязательно отменять сделку, — сказала Ризн. — Мой учитель рассказал мне, что все условия уже оговорены. Мы привезли все, что вы потребовали в качестве оплаты.

«Хотя я и не знаю, ради чего».

— Бессмысленно отсылать меня прочь.

Она заметила, что король подошла ближе, чтобы послушать разговор.

— Это послужит той же цели, что и все в жизни, — ответил Талик. — Порадовать Релу-на.

Должно быть, так зовут их бога, большепанцирника.

— И ваш остров одобрит подобное расточительство? Пригласить торговцев, проделавших такой путь, только чтобы отослать их обратно с пустыми руками?

— Релу-на одобряет храбрость, — сказал Талик. — И, что более важно, уважение. Если мы не будем уважать тех, с кем торгуем, тогда нам не следует торговать.

Что за дурацкая логика. Если купец станет рассуждать подобным образом, он никогда не сможет торговать. Разве что... За месяцы, проведенные со Встимом, Ризн поняла, что бабск искал людей, которым нравится с ним торговать. Людей, которых он уважал. С такими людьми риск быть обманутым сводился к минимуму.

Возможно, не такая уж и плохая логика... только недостаточная.

«Думай, как другой торговец, — добавила бы Ризн. Один из уроков Встима, которые так отличались от усвоенных ею дома. — Что они хотят? Почему они хотят именно этого? Почему именно ты обеспечишь их необходимым?»

— Наверное, тяжело жить здесь, в море, — сказала Ризн. — Ваш бог впечатляет, но вы не можете производить для себя все необходимое.

— Наши предки вполне удачно справлялись.

— Без лекарств, — продолжила Ризн, — которые могли бы спасти жизни. Без одежды из ткани, волокна для которой растут только на материке. Ваши предки выживали без всех этих вещей, потому что у них не было выбора. У вас он есть.

Торгмастер наклонился вперед.

«Не делай так! Ты упадешь!»

— Мы не идиоты, — ответил Талик.

Ризн нахмурилась. Почему...

— Мне так надоело объяснять, — продолжил мужчина. — Мы живем очень просто. Но отсюда не следует, что мы глупцы. Годами появлялись чужеземцы, пытавшиеся нас эксплуатировать, пользуясь нашим невежеством. Мы устали, женщина. Все, что ты говоришь, — правда. И очевидно, что одновременно — неправда. Но все равно ты это говоришь, как будто мы ни на секунду не задумывались о подобных вещах. «О, лекарства! Конечно, нам нужны лекарства! Спасибо, что нам о них рассказали». А я-то просто собирался сидеть здесь и ждать смерти.

Ризн покраснела.

— Я не...

— Да, именно это ты и имела в виду, — сказал Талик. — Снисходительность сочилась с твоих губ, молодая леди. Мы устали от того, что все пытаются использовать нас в своих интересах. Устали от чужеземцев, пытающихся продать нам ерунду по баснословным ценам. Мы не в курсе текущей экономической ситуации на материке, поэтому не можем понять, обманывают нас или нет. Поэтому торгуем только с теми, кого знаем и кому доверяем. Так обстоят дела.

«Текущая экономическая ситуация на материке?..» — подумала Ризн.

— Вы учились в Тайлене, — догадалась она.

— Конечно, учился, — ответил Талик. — Нужно изучить повадки зверя, прежде чем идти его ловить.

Он откинулся назад, и Ризн немного расслабилась.

— Мои родители отправили меня учиться, когда я был ребенком. Отдали одному из ваших бабсков. Я сам стал торгмастером, прежде чем вернуться сюда.

— Ваши родители — король и королева? — снова догадалась Ризн.

Талик окинул девушку взглядом.

— Король и супруг короля.

— Вы можете называть ее просто королевой.

— Эта сделка не состоится, — сказал Талик, вставая. — Иди и скажи своему учителю, что мы сожалеем о его болезни и надеемся, что он поправится. Если так и будет, он может вернуться в следующем году во время торгового сезона, и мы с ним встретимся.

— Вы утверждаете, что уважаете его, — ответила Ризн, вскакивая на ноги и отодвигаясь подальше от края. — Так торгуйте с ним!

— Он нездоров, — проговорил Талик, не смотря на нее. — Это нечестно по отношению к нему. У нас будет преимущество.

Преимущество... Страсти, эти люди были такими странными. Слышать подобные вещи из уст человека, так хорошо говорившего по-тайленски, казалось еще более странным.

— Вы стали бы торговать со мной, если бы испытывали ко мне уважение, — сказала Ризн. — Если бы думали, что я его достойна.

— На это потребуются годы, — ответил Талик, присоединяясь к матери, стоявшей на передней части выступа. — Уходи и...

Он осекся, так как сама король тихо заговорила с ним на реши.

Талик поджал губы.

— Что? — спросила Ризн, шагнув вперед.

— Несомненно, ты впечатлила короля. У тебя острый язык. Считаешь нас дикарями, но не так безнадежна, как некоторые. — Талик скрипнул зубами. — Король выслушает твои доводы в пользу сделки.

Ризн моргнула, посмотрела сначала на одного, потом на другую. Разве она только что не высказала все доводы, когда король слушала?

Женщина спокойно оглядела Ризн темными глазами.

«Я выиграла первый раунд, — поняла девушка. — Как воин на поле битвы. Я провела поединок, и меня посчитали достойной сразиться с более сильным противником».

Король заговорила, и Талик стал переводить.

— Король говорит, что ты талантлива, но сделка, конечно же, не может продолжиться. Ты должна вернуться со своим бабском, когда он приедет в следующий раз. Лет через десять мы, возможно, станем с тобой торговать.

Ризн подумала, что можно возразить.

— Именно таким образом Встим добился уважения, ваше величество? — Она не проиграет этот спор. Она не может! — Спустя годы, приезжая со своим бабском?

— Да, — ответил Талик.

— Вы не перевели, — сказала Ризн.

— Я... — Талик вздохнул и перевел вопрос.

Король улыбнулась с явной нежностью. Она проговорила несколько слов на своем языке, и Талик ошеломленно повернулся к матери.

— Я... Ого.

— Что? — требовательно спросила Ризн.

— Твой бабск убил коракота с несколькими нашими охотниками, — ответил реши. — Сам? Чужеземец? Я никогда не слышал ни о чем подобном.

Встим. Убил кого-то? С охотниками? Невозможно.

Хотя, конечно, он не всегда был старым морщинистым книжным червем, каким являлся теперь, но Ризн считала, что в прошлом он был просто морщинистым книжным червем помоложе.

Король заговорила снова.

— Я сомневаюсь, что ты убьешь хотя бы одного зверя, дитя, — перевел Талик. — Уходи. Твой бабск это переживет. Он мудр.

«Нет. Он умирает», — подумала Ризн.

Мысль явилась непрошеной, но была правдивой и испугала. Больше, чем высота, больше, чем что-либо ей известное. Встим умирал. Возможно, это его последняя сделка.

И Ризн вела ее к провалу.

— Мой бабск мне доверяет, — сказала девушка, подходя ближе к королю, шагая по носу большепанцирника. — И вы сказали, что доверяете ему. Как тогда вы можете не доверять его мнению, что я достойна?

— Невозможно заменить личный опыт, — перевел Талик.

Животное шагнуло, земля затряслась, и Ризн стиснула зубы, представив, как они все падают с вершины вниз. К счастью, на такой высоте движение ощущалось скорее как легкое покачивание. Зашуршали деревья, и ее желудок совершил очередной кульбит, но ситуация была не более опасна, чем качка на корабле.

Ризн приблизилась к тому месту, где стояла король, около носа животного.

— Вы король, вы понимаете важность доверия тем, кто вам подчиняется. Вы не можете находиться везде и знать обо всем на свете. Временами нужно доверять решению тех, кого вы знаете. Мой бабск как раз такой человек.

— Ты приводишь верные доводы, — перевел Талик с удивлением в голосе. — Но не понимаешь, что я уже оказала твоему бабску уважение. Именно поэтому я согласилась поговорить с тобой лично. И не пошла бы на такое ради кого-то другого.

— Но...

— Вернись вниз, — сказала король через Талика более жестким голосом. Ризн показалось, что на этом все должно закончиться. — Скажи своему бабску, что ты продвинулась достаточно далеко, чтобы поговорить со мной лично. Без сомнения, большего он не ожидал. Вы можете покинуть остров и вернуться, когда он поправится.

— Я...

Ризн почувствовала, что стало тяжело говорить, будто ее ударили кулаком в горло. Она не могла его подвести, не сейчас.

— Передай ему мои наилучшие пожелания к выздоровлению, — сказала король, отворачиваясь от Ризн.

Талик улыбнулся с кажущимся удовлетворением. Она посмотрела на своих охранников, застывших с мрачным выражением на лицах.

Девушка отошла в сторону. Она оцепенела. Ее отправили прочь как ребенка, просящего сладости. Неистовый румянец залил лицо, пока она шла мимо мужчин и женщин, подготавливающих связки фруктов.

Ризн остановилась, посмотрела влево, на бесконечный простор синевы, и снова повернулась к королю.

— Думаю, — громко проговорила она, — мне стоит поговорить кое с кем, обладающим большей властью.

К ней повернулся Талик.

— Ты поговорила с королем. Никто не обладает большей властью.

— Прошу прощения, — ответила Ризн. — Но думаю, это не так.

Одна из веревок дернулась, сигнализируя о том, что фруктовое подношение принято.

«Это глупо, это глупо, это...»

«Не думай».

Ризн бросилась к веревке, вызвав крики охранников. Она схватилась за ее конец, перевалилась через край и стала спускаться по голове большепанцирника. Голове бога.

Страсти! В юбке было довольно сложно. Веревка врезалась ей в руки и вибрировала, пока животное внизу хрустело фруктами на другом конце.

Наверху появилась голова Талика.

— Что, во имя Келека, ты задумала, глупая женщина? — прокричал он.

Ризн нашла забавным то, что он выучил их ругательства во время своего пребывания в Тайлене. Девушка вцепилась в веревку, сердце билось в сумасшедшей панике. Действительно, что она делала?

— Релу-на, — прокричала Ризн Талику, — одобряет храбрость!

— Есть разница между храбростью и глупостью!

Ризн продолжила спуск, который больше походил на скольжение.

«О, Стремление, Страсть необходимости…»

— Вытяните ее назад! — приказал Талик. — Эй вы, помогайте. — Он отдал дальнейшие приказания на реши.

Ризн посмотрела вверх и увидела, как рабочие ухватились за веревку, чтобы вытащить ее наверх. Появилось новое лицо, смотрящее вниз. Король. Она подняла руку, остановив рабочих, и стала изучать лицо Ризн.

Девушка снова заскользила вниз. Она спустилась еще не слишком далеко, примерно на пятьдесят футов[11]. Даже не добралась до глаза животного. С усилием Ризн остановилась, ее пальцы горели.

— О, великий Релу-на, — громко произнесла она. — Твой народ отказывается со мной торговать, поэтому я пришла умолять тебя. Твой народ нуждается в моих товарах, но мне сделка нужна даже больше. Я не могу позволить себе вернуться ни с чем.

Животное, конечно же, не ответило. Ризн висела на одном уровне с панцирем, покрытым коркой из лишайника и мелких камнепочек.

— Пожалуйста, — сказала Ризн. — Пожалуйста.

«Чего же я ожидаю?» — задалась она вопросом.

Она не ждала, что животное ответит ей. Но, возможно, получится убедить тех, наверху, что она достаточно храбрая, чтобы быть достойной. По крайней мере, это никому не причинит вреда.

Веревка в руках подрагивала, и Ризн совершила ошибку, посмотрев вниз.

На самом деле то, чем она занималась, могло ей повредить. И очень сильно.

— Король, — сказал Талик сверху, — приказывает тебе вернуться.

— Наши переговоры продолжатся? — спросила Ризн, подняв голову. Король действительно выглядела заинтересованной.

— Не важно, — ответил Талик. — Тебе был отдан приказ.

Ризн заскрипела зубами, цепляясь за веревку, и посмотрела на хитиновые пластины перед собой.

— А ты что думаешь? — тихо спросила она.

Животное внизу укусило фрукты, и веревка внезапно натянулась. Ризн сильно шлепнулась об огромную голову. Наверху завопили рабочие. Король прикрикнула на них неожиданно резким голосом.

«О, нет…»

Веревка натянулась еще сильнее.

И оборвалась.

Крики наверху стали неистовыми, хотя Ризн едва заметила их из-за нахлынувшей паники. Она падала не грациозно, а кричащим комком из ткани, суматошно размахивая конечностями. Юбка хлопала на ветру, желудок переворачивался. Что она наделала? Она...

Ризн увидела глаз. Глаз бога. Только на краткий миг, пока пролетала мимо. Он был большим, как дом, блестящий и черный, отражающий ее падающую фигурку.

Девушке показалось, что она зависла перед ним на долю секунды, и крик оборвался у нее в горле.

Все случилось очень быстро. Просвистел порывистый ветер, еще один крик и удар о воду, твердую, как камень.

Темнота. 

* * *

Очнувшись, Ризн обнаружила, что как будто плывет. Она не открывала глаз, но чувствовала, что скользит по волнам. Покачивается вверх-вниз...

— Она идиотка.

Знакомый голос. Талик, тот самый, с кем она торговала.

— Тогда мы с ней подходим друг другу, — ответил Встим. Он покашлял. — Должен сказать, старый друг, ты обещал помочь в обучении, а не скидывать ее со скалы.

Плавание... Покачивание...

Подождите-ка.

Ризн заставила себя открыть глаза. Она лежала на постели в хижине. Жарко. Перед глазами у нее все плыло, и она покачивалась... покачивалась, потому что разум был затуманен. Что они ей дали? Она попыталась сесть. Ее ноги не двигались. Ее ноги не двигались.

Ризн глубоко вздохнула и часто задышала.

Над ней появилось лицо Встима, а за ним встревоженное лицо женщины реши с лентами в волосах. Не королева... точнее, король... какая разница. Женщина быстро заговорила на лающем языке реши.

— Теперь успокойся, — сказал Встим Ризн, опускаясь рядом с ней на колени. — Успокойся... Они дадут тебе кое-что выпить, дитя.

— Я выжила, — ответила Ризн. Ее голос скрипел, когда она говорила.

— С трудом, — сказал Встим, но в его голосе слышалась нежность. — Спрены смягчили твое падение. С такой высоты... Дитя, о чем ты думала, перебравшись вот так просто через край скалы?

— Мне требовалось кое-что сделать, — проговорила Ризн. — Доказать свою храбрость. Я думала... Мне нужно быть храброй...

— О, дитя. Это моя вина.

— Вы были его бабском, — сказала Ризн. — Талика, их торговца. Вы с ним все подстроили, чтобы у меня появился шанс торговать самостоятельно, но в контролируемой ситуации. Сделке никогда ничего не угрожало, и вы не так уж больны, как хотите показаться.

Слова вырвались, спотыкаясь одно о другое, как сотня человек, пытающихся выбраться наружу через один проход одновременно.

— Когда ты поняла? — спросил Встим и закашлял.

— Я... — Она не знала. Все просто сложилось в единую картину. — Только что.

— Что ж, ты должна знать, что я чувствую себя настоящим дураком, — сказал Встим. — Я думал, что для тебя это отличная возможность. Практика с настоящими ставками. Но затем... Затем ты взяла и упала с головы острова!

Ризн зажмурилась, когда подошла женщина реши с каким-то напитком в чашке.

— Я буду снова ходить? — тихо спросила Ризн.

— Вот, выпей, — проговорил Встим.

— Я буду снова ходить?

Она не взяла чашку и не открывала глаз.

— Не знаю, — ответил Встим. — Но ты будешь снова торговать. Страсти! Посметь подняться над властью короля? Быть спасенной самой душой острова?

Он усмехнулся. Смешок звучал вымученно.

— Другие острова будут требовать торговать с нами.

— Получается, кое-чего я все-таки добилась, — сказала Ризн, чувствуя себя полной и безоговорочной идиоткой.

— О, ты действительно кое-чего добилась, — ответил Встим.

Она почувствовала, как что-то колет ей руку и резко открыла глаза. По ней ползло создание величиной примерно с кисть, которое выглядело как крэмлинг, но с крыльями, сложенными вдоль спины.

— Что это такое? — требовательно спросила Ризн.

— Из-за него мы здесь, — ответил Встим. — То, что мы получаем при торговле, — сокровище, о котором мало кто знает, что оно до сих пор существует. Видишь ли, они должны были погибнуть вместе с Аимией. Я прибыл сюда вместе со всеми товарами на буксире, потому что Талик прислал сообщение, что у них есть труп одного из этих созданий на продажу. Короли платят за них состояния.

Встим наклонился.

— Я никогда не видел прежде живого. Мне передали труп, который я хотел получить при торговле. Этого подарили тебе.

— Реши? — спросила Ризн.

Ее разум все еще оставался затуманен. Она не знала, что и думать обо всем случившемся.

— Реши не могут приказывать одному из ларкинов, — ответил Встим, вставая. — Его подарил тебе сам остров. Теперь пей свое лекарство и спи. Ты сломала обе ноги. Мы останемся здесь на время твоего выздоровления, и я буду искать прощения за то, что был таким ужасно глупым человеком.

Ризн приняла напиток. Пока она пила, существо взлетело на балки хижины и уселось там, посматривая на нее вниз глазами из чистого серебра.


ИНТЕРЛЮДИЯ 4. Последний легион

 — Так что это за спрен? — спросил Тьюд в медленном ритме любопытства. Он держал драгоценный камень, вглядываясь в дымчатое существо, движущееся внутри.

— Моя сестра сказала, это спрен шторма, — ответила Эшонай, сложив руки и прислонившись к стене.

В пряди бороды Тьюда были вплетены кусочки необработанных драгоценных камней, которые задрожали и замерцали, когда он потер подбородок. Тьюд подал большой кусок драгоценного камня Биле, и та постучала по нему пальцем.

Они являлись боевой парой в личной дивизии Эшонай. Слушающие носили простые одежды, скроенные с учетом хитиновой брони на руках, ногах и груди. Тьюд также носил длинный плащ, но не мог взять его в бой.

По контрасту с ними на Эшонай была униформа: облегающая красная одежда, натянутая поверх ее натуральной брони, и шапочка на шлеме. Она никогда не рассказывала, как эта униформа ее стесняет, заставляет чувствовать себя, как в оковах.

— Спрен шторма, — повторила Била в ритме скептицизма, поворачивая камень в пальцах. — Он поможет мне убивать людей? В противном случае я не считаю его заслуживающим внимания.

— Он может изменить мир, Била, — сказала Эшонай. — Если Венли права, и у нее получится связаться с этим спреном и получить что-то отличное от вялой формы... Ну, по крайней мере, у нас будет совершенно новая форма. Выбор расширится. А в лучшем случае мы получим возможность контролировать шторма и управлять их энергией.

— Так она будет испытывать его на себе? — спросил Тьюд в ритме ветров, ритме, который они использовали, чтобы определить, когда приблизится сверхшторм.

— Если Совет пяти даст ей разрешение.

Они должны обсудить ситуацию и вынести свое решение сегодня.

— Отлично, — сказала Била, — но он поможет мне убивать людей?

Эшонай настроилась на скорбь.

— Если штормовая форма действительно одна из древних сил, Била, тогда да. Он поможет тебе убивать людей. Много людей.

— Тогда мне этого достаточно, — ответила Била. — Почему ты так беспокоишься?

— Говорят, что древние силы пришли от наших богов.

— Какая разница? Если боги помогут нам убить те армии, я присягну им прямо сейчас.

— Не говори так, Била, — произнесла Эшонай с порицанием. — Никогда не говори ничего подобного.

Женщина притихла, бросила камень на стол и тихо запела со скептицизмом. Так она проявляла непокорность. Эшонай встретилась глазами с Билой и обнаружила, что сама негромко напевает решимость.

Тьюд перевел взгляд с Билы на Эшонай.

— Поедим? — спросил он.

— Таков твой ответ на все разногласия? — спросила Эшонай, обрывая песню.

— Трудно спорить с набитым ртом, — ответил Тьюд.

— Мне кажется, что ты только это и делаешь, — сказала Била. — Все время.

— Однако спор заканчивается, — не уступал Тьюд. — Потому что все сыты. Итак... поедим?

— Чудесно, — произнесла Била, бросив взгляд на Эшонай.

Двое слушающих удалились. Эшонай села за стол, чувствуя опустошение. Когда ее начала беспокоить непокорность друзей? Все дело в этой ужасной униформе.

Она подобрала драгоценный камень, всматриваясь в его глубину. Он был большим, размером с треть кулака, хотя для того, чтобы удерживать спрена внутри, годились драгоценные камни и меньшего размера.

Эшонай ненавидела заточать спренов. Лучшим способом было выйти в сверхшторм с надлежащим настроем и спеть подходящую песню, чтобы привлечь нужного спрена. Ты связывался с ним в ярости бушующего шторма и возрождался в новом теле. Ее народ менял формы со времен прихода первых ветров.

Слушающие узнали от людей о том, что захват спренов возможен, затем применили процесс на себе. Захваченный спрен делал трансформацию гораздо более надежной. Раньше всегда присутствовал элемент случайности. Выходя в шторм с желанием стать солдатом, можно было обрести партнерскую форму.

«Это прогресс, — подумала Эшонай, уставившись на дымчатого спрена внутри камня. — Прогресс учит контролировать мир. Возводить стены, чтобы остановить шторм, выбирать время для партнерской формы».

Прогресс брал природу и заключал ее в рамки.

Эшонай положила драгоценный камень в карман и проверила время. Ее встреча с остальными из Совета пяти была намечена не раньше третьего биения ритма мира, и у нее оставалась еще добрая половина биения до назначенного срока.

Пора поговорить с матерью.

Эшонай вышла в Нарак и пошла по тропе, кивая приветствующим ее. В основном это были солдаты. Теперь столь многие из ее народа находились в боевой форме. Как мало их осталось. Когда-то сотни тысяч слушающих заселяли равнины. Выжила лишь малая часть.

Даже тогда они были единым народом. О, случались расколы, конфликты, даже войны среди их группировок. Но слушающие были единым народом — теми, кто отказались от своих богов и стремились к свободе в безвестности.

Билу больше не заботило их происхождение. Могут найтись и другие, подобные ей, те, которые игнорируют опасность богов и сосредотачиваются только на борьбе с людьми.

Эшонай миновала жилые дома — обветшалые строения, возведенные из затвердевшего крэма на каркасе из раковин, ютившиеся с подветренной стороны каменных глыб. Большинство из них теперь пустовало. Они потеряли тысячи за годы войны.

«Мы должны что-то делать», — подумала Эшонай, настроившись в глубине сознания на ритм мира. Она искала утешения в его тихих, спокойных тактах, мягких и слитных. Как ласка.

Затем Эшонай заметила представителей вялой формы.

Они очень походили на тех, кого люди называли «паршмены», хотя были немного выше и не такими идиотами. Вялая форма по-прежнему оставалась ограниченной, без возможностей и преимуществ более новых форм. Их здесь быть не должно. Или они связались с неправильным спреном по ошибке? Такое иногда случалось.

Эшонай подошла к троице, состоявшей из двух слушающих женского пола и одного — мужского. Они перевозили камнепочки, собранные на одном из ближайших плато. Растения развивались быстрее с использованием наполненных штормсветом камней.

— Что случилось? — спросила Эшонай. — Вы выбрали эту форму по ошибке? Или вы новые шпионы?

Они смотрели на нее безжизненными глазами. Эшонай настроила тревогу. Однажды она попробовала вялую форму — захотела узнать, что испытывают их шпионы. Пытаться заставить мозг воспринимать новые знания было так же трудно, как мыслить рационально во сне.

— Кто-то попросил вас принять эту форму? — спросила Эшонай, проговаривая слова медленно и четко.

— Никто не просил, — ответил мужчина вообще без ритма. Его голос звучал мертво. — Мы сами решили.

— Зачем? — спросила Эшонай. — Зачем вам поступать подобным образом?

— Когда придут люди, нас не убьют, — сказал мужчина, подхватив камнепочку, и продолжил свой путь. Другие молча пошли следом.

Эшонай изумилась, в ее голове усилился ритм тревоги. Несколько спренов страха, похожих на длинных фиолетовых червей, зашныряли на ближайшей скале, собираясь возле Эшонай, пока не поползли отовсюду из земли.

Нельзя отдать приказ принять ту или иную форму: каждый мог выбирать самостоятельно. О трансформации можно было попросить или уговорить, но не заставить. Их боги не допускали такой свободы, поэтому слушающие ею обладали несмотря ни на что. При желании они могли выбрать вялую форму. Эшонай ничего не могла с этим поделать. Не напрямую.

Она ускорила шаг. Рана на ноге все еще болела, но быстро исцелялась. Одно из преимуществ боевой формы. В этом состоянии Эшонай могла почти не обращать внимания на повреждения.

Город был полон пустых зданий, а мать Эшонай выбрала лачугу на самой окраине, почти полностью открытую штормам. Мать работала на грядке сланцекорника снаружи, тихо напевая сама себе в ритме мира. Она находилась в рабочей форме, слушающая всегда предпочитала именно ее. Даже после открытия ловкой формы мать не изменилась. Она сказала, что не хочет поощрять народ рассматривать одну форму как более полезную в сравнении с другими и что такое расслоение может их уничтожить.

Мудрые слова. Таких слов Эшонай не слышала от своей матери годами.

— Дитя! — сказала женщина, когда Эшонай приблизилась.

Несмотря на годы, лицо матери было аккуратным и круглым. Она заплетала волосы в косы, перевязывая их лентой. Эшонай привезла ей эту ленту со встречи с алети много лет назад.

— Дитя, ты видела свою сестру? Сегодня день ее первой трансформации! Мы должны ее подготовить!

— Этот день уже прошел, мама, — сказала Эшонай в ритме мира, становясь на колени перед женщиной. — Как идет прополка?

— Скоро закончу, — ответила мать. — Мне нужно уйти до того, как вернутся хозяева дома.

— Он твой, мама.

— Нет-нет. Он принадлежит другим. Они приходили прошлой ночью и сказали, что мне нужно уйти. Я только закончу со сланцекорником.

Она достала небольшую пилу, срезала одну сторону гребня, затем подкрасила его соком, чтобы стимулировать рост в нужном направлении.

Эшонай села обратно, настроившись на скорбь, и ритм мира ее покинул. Возможно, взамен стоило выбрать ритм потери. Биения в ее голове изменились.

Она заставила его вернуться. Нет. Нет, ее мать не умерла.

И все же она была не вполне живой.

— Вот, возьми, — сказала мать в ритме мира, протянув Эшонай пилу. Сегодня она хотя бы узнала дочь. — Поработай тут над обрезкой. Я не хочу, чтобы он рос вниз. Нам нужно направить его к свету.

— Шторма слишком сильны в этой части города.

— Шторма? Глупости. Здесь нет штормов. — Мать приостановилась. — Я гадаю, что мы будем делать с твоей сестрой. Ей нужен шторм для трансформации.

— Не беспокойся, мама, — сказала Эшонай, заставляя себя говорить с миром. — Я обо всем позабочусь.

— Ты такая хорошая, Венли, — проговорила мать. — Такая отзывчивая. Остаешься дома, не убегаешь, как твоя сестра. Эта девочка... Ее никогда нет там, где она должна быть.

— Сейчас она здесь, — прошептала Эшонай. — И старается быть там, где нужна.

Мать забормотала себе под нос, продолжая работать. Когда-то эта женщина обладала одной из лучших памятей в городе. В некотором роде все оставалось по-прежнему.

— Мама, — сказала Эшонай. — Мне требуется помощь. Я думаю, что случится что-то ужасное. Не могу решить, менее ли это ужасно, чем то, что уже происходит.

Мать подрезала участок сланцекорника, сдула пыль.

— Наш народ гибнет, — продолжила Эшонай. — Мы выветриваемся. Мы пришли в Нарак и выбрали изнуряющую войну. Шесть лет постоянных потерь. Слушающие начинают сдаваться.

— Не хорошо, — сказала мать.

— Но какова альтернатива? Вмешаться в вещи, в которые вмешиваться не следует, потому что они могут обратить на нас взоры Несотворенных?

— Ты не работаешь, — указала мать. — Не будь такой, как сестра.

Эшонай сложила руки на коленях. Не помогло. Видеть мать в таком состоянии...

— Мама, — сказала Эшонай в ритме мольбы. — Почему мы покинули темный дом?

— Ах, это старая песня, Эшонай, — ответила мать. — Темная песня, не для детей вроде тебя. Ведь сегодня даже не день твоей первой трансформации.

— Я достаточно взрослая, мама. Пожалуйста.

Мать подула на сланцекорник. Неужели она в конце концов забыла последнее из того, что составляло ее суть? Сердце Эшонай сжалось.

— Немало дней прошло, но помним, как вчера, когда в наш темный дом пришла беда, — тихо запела мать в одном из ритмов воспоминаний. — И превратилась жизнь в кошмарный сон, а звались мы тогда Последний легион. И уходили воины на дальние равнины, в то место, где теперь одни руины. С врагами бились, гибли и, сражаясь, с приходом смерти лишь освобождались. И стали возрождаться формы силы. Не доведут ли снова до могилы? Утратив волю, мы повиновались. Богов приказам слепо подчинялись.

— Но наступил тот славный день, — проговорила Эшонай в одном ритме с матерью.

— Тот шторм, когда сбежал от зла Последний легион, — продолжала мать песню. — Непрост был путь, который наш народ избрал. Тот свет, что в ярких разумах сиял, померк, зато принес награду: свободу, мир, богам досаду.

Спокойная, звучная песня матери как бы танцевала с ветром. В другое время слушающая казалась хрупкой, но когда пела старые песни, снова выглядела собой. Родитель, который временами спорил с Эшонай, но и родитель, которого Эшонай всегда уважала.

— На волю дерзко мысль и силу обменяли, всю память мы утратить рисковали, — пела мать. — Свободным детям чтоб о прошлом не забыть, нам нужно было сотни песен сочинить. Мы их поем, и будет это продолжаться, пока другие формы вновь не станут открываться.

С этого момента мать начала одну из ранних песен о том, как народ создаст дом на руинах покинутого королевства. Как они распространятся по миру, действуя подобно примитивным племенам и беженцам. Таков был их план — остаться скрытыми или чтобы на них хотя бы не обращали внимания.

В песнях осталось так много. Последний легион не знал, как трансформироваться во что-то другое, кроме вялой и партнерской форм, по крайней мере, без помощи богов. Как они узнали, что возможны другие формы? Сохранились ли эти факты изначально в песнях и потом затерялись с годами, пока слова понемногу изменялись то тут, то там?

Эшонай слушала и, хотя голос матери помог ей вернуться к ритму мира, обнаружила, что все равно сильно обеспокоена. Она пришла сюда за ответами. Когда-то это срабатывало.

Но больше нет.

Эшонай поднялась, чтобы покинуть поющую мать.

— Я нашла некоторые твои вещи, когда прибирала сегодня, — сказала мать, оборвав песню. — Ты можешь их взять. Они захламляют дом, а я скоро из него уйду.

Эшонай забормотала под нос скорбь, но пошла посмотреть, что «нашла» мать. Еще одну кучу камней, в которой она увидела детские игрушки? Лоскуты тряпок, которые представлялись ей одеждой?

Эшонай обнаружила небольшой мешок у фасада здания. Она открыла его и вытащила бумагу.

Бумага была не человеческой, а сделанной из местных растений. Грубая, разных оттенков, изготовленная старым способом слушающих. Текстурированная и плотная, а не тонкая и белая. Чернила на ней начали выцветать, но Эшонай узнала рисунки.

«Мои карты, — подумала она. — С тех давних дней».

Неосознанно она настроила ритм воспоминания. Дни, которые Эшонай провела в походах по диким местам, которые люди называли Натанатаном, проходя через леса и джунгли, рисуя собственные карты и расширяя границы мира. Она начала в одиночку, но ее открытия взбудоражили целый народ. Вскоре, будучи еще подростком, слушающая возглавляла целые экспедиции, чтобы открывать новые реки, новые руины, новых спренов, новые растения.

И людей. В некотором смысле вина лежала на ней.

Мать запела снова.

Просматривая свои старые карты, Эшонай ощутила сильную тоску. Когда-то мир казался ей чем-то чистым и захватывающим. Новым, как лес, цветущий после шторма. Она медленно умирала точно так же, как и ее народ.

Эшонай упаковала карты и покинула старый дом, направившись к центру города. Песня матери, до сих пор прекрасная, эхом раздавалась позади. Эшонай настроила мир. Ритм заставил ее вспомнить, что она почти опоздала на встречу с остальными из Совета пяти.

Эшонай не ускорила шаг. Она позволила ровным и стремительным тактам ритма мира вести ее вперед. Если сконцентрироваться, настроившись на определенный ритм, то тело будет естественно выбирать темп, соответствующий настроению. Таким образом, ритм, который не совпадал с текущими ощущениями, всегда являлся сознательным решением. Эшонай намеренно слушала ритм мира.

Слушающие приняли решение столетия назад, решение о том, чтобы вернуться к примитивному уровню. Убийство Гавилара Холина стало подтверждением выбора их предков. В те дни Эшонай не была одним из лидеров, но они прислушивались к ее советам и наделили правом голоса.

Выбор, хотя и казался ужасным, стал проявлением отваги. Они надеялись, что долгая война надоест алети.

Эшонай и прочие недооценили их жадность. Гемсердца изменили все.

В центре города, рядом с бассейном, устремлялась ввысь башня, гордо взиравшая на плато, несмотря на столетия бушующих штормов. Когда-то внутри нее имелась лестница, но крэм, затекающий в окна, превратил сооружение в скалу. Тогда рабочие вырезали ступени вокруг башни.

Эшонай начала подниматься по лестнице, для безопасности держась за цепь. Долгий, но знакомый подъем. Хотя ее нога болела, боевая форма повышала выносливость. Чтобы сохранить силу, требовалось больше пищи, чем другим формам. Она поднялась наверх с легкостью.

Эшонай обнаружила, что остальные члены Совета пяти уже ее ждут. Каждый из них пребывал в одной из известных им форм. Эшонай находилась в боевой форме, Давим — в рабочей, Абронай — в партнерской, Чиви — в ловкой и тихая Зулн — в вялой форме. Венли тоже ждала вместе со своим партнером, который раскраснелся от трудного подъема. Ловкая форма подходила для многих действий, требующих аккуратности, но не обладала большой выносливостью.

Эшонай взошла на плоскую вершину бывшей башни. Ветер обдувал ее с востока. Здесь наверху не было стульев, и Совет пяти заседал прямо на голом камне.

Давим напевал с досадой. С ритмами в голове было трудно опоздать случайно. Они правильно подозревали, что Эшонай задержалась нарочно.

Она села, достала из кармана драгоценный камень с заключенным в нем спреном и положила его перед собой на каменную поверхность. Фиолетовый камень светился штормсветом.

— Меня беспокоит эта проверка, — сказала Эшонай. — Я думаю, что мы не должны ее разрешать.

— Что? — спросила Венли в ритме тревоги. — Сестра, не смеши нас. Это необходимо нашему народу.

Давим наклонился вперед, сложив руки на коленях. Он был широколицым, кожа его рабочей формы, в основном черная, пестрела то тут, то там крошечными завитками красного.

— Если все сработает, мы достигнем чего-то поистине удивительного. Первая из вновь открытых форм древней силы.

— Те формы связаны с богами, — напомнила Эшонай. — Что, если, выбирая эту форму, мы пригласим их вернуться?

Венли напевала с раздражением.

— В старые времена все формы приходили от богов. Мы обнаружили, что ловкая форма нам не вредит. Почему должна повредить штормовая форма?

— Есть разница, — ответила Эшонай. — Ты же знаешь песню «Его приход принесет богам их ночь». Напой ее про себя. Древние силы опасны.

— У людей они есть, — сказал Абронай.

Он пребывал в партнерской форме, пышный и упитанный, но контролировал свои страсти. Эшонай никогда не завидовала его положению. Из личных бесед она знала, что Абронай предпочел бы иметь другую форму. К сожалению, другие носители партнерской формы находились в ней недолго или не обладали подобающей значимостью, чтобы присоединиться к Совету пяти.

— Ты сама подготовила для нас доклад, Эшонай, — продолжил Абронай. — Ты видела среди алети воина, повелевающего древней силой, и многие другие подтвердили твои слова. К людям вернулось волноплетение. Спрены снова нас предали.

— Если волноплетение вернулось, — сказал Давим в ритме размышления, — тогда, возможно, это признак того, что боги возвращаются в любом случае. Если это правда, нам нужно подготовиться, чтобы иметь с ними дело. И нам помогут формы силы.

— Мы не знаем, придут ли они, — сказала Эшонай с решимостью. — Нам ничего не известно. Даже, есть ли у людей волноплетение. Это мог быть один из Клинков Чести. В ту ночь мы оставили один из них в Алеткаре.

Чиви напевала в ритме скептицизма. Ее лицо ловкой формы было удлиненным, пряди волос завязаны сзади в длинный хвост.

— Мы угасаем как народ. Я проходила сегодня мимо тех, кто принял вялую форму и не помнит нашего прошлого. Они поступили так, поскольку боятся, что иначе люди их убьют! Они готовят себя к тому, чтобы стать рабами!

— Я тоже их видел, — сказал Давим с решимостью. — Мы должны что-то делать, Эшонай. Твои солдаты проигрывают войну, удар за ударом.

— В следующий шторм, — проговорила Венли. Она настроила ритм мольбы. — Я смогу все проверить в следующий шторм.

Эшонай закрыла глаза. Мольба. Этот ритм настраивали не часто. Было трудно отказать сестре.

— Мы все должны прийти к согласию, — произнес Давим. — Я не приму иное. Эшонай, ты настаиваешь на возражении? Нужно ли нам провести здесь часы, обсуждая вопрос?

Она глубоко вздохнула, приходя к решению, которое прокладывало свой путь из глубины сознания. Решение исследователя. Эшонай взглянула на сумку с картами, которую положила рядом с собой на пол.

— Я соглашусь с проверкой, — сказала она.

Сидящая рядом Венли запела в ритме благодарности.

— Вместе с тем, — продолжила Эшонай с решимостью, — первым, кто испытает новую форму, должна стать я.

Все напевы смолкли. Остальные из Совета пяти уставились на нее.

— Что? — спросила Венли. — Сестра, нет! Это мое право.

— Ты слишком ценна, — ответила Эшонай. — Ты знаешь о формах слишком много, и большинство исследований хранится только в твоей голове. Я просто солдат. Меня можно заменить, если что-то пойдет не так.

— Ты Носитель Осколков, — напомнил Давим. — Наш последний.

— Тьюд тренировался с моими Клинком и Доспехами, — ответила Эшонай. — На всякий случай я оставлю ему и то, и другое.

Остальные из Совета пяти запели с размышлением.

— Хорошее предложение, — сказал Абронай. — Эшонай обладает и силой, и опытом.

— Это мое открытие! — воскликнула Венли в ритме раздражения.

— И тебе за него благодарны, — ответил Давим. — Но Эшонай права, ты и твои ученые слишком важны для нашего будущего.

— Более того, — добавил Абронай. — Ты слишком близка к проекту, Венли. Твоя речь абсолютно ясно свидетельствует об этом. Если Эшонай встретит шторм и обнаружит, что с новой формой что-то не так, она сможет прервать эксперимент и вернуться к нам.

— Хороший компромисс, — кивнула Чиви. — Мы достигли согласия?

— Думаю, да, — подвел итог Абронай, поворачиваясь к Зулн.

Представительница вялой формы говорила редко. Она носила одежду паршменов и показывала, что считает своим долгом представлять тех, кто не имеет песен, — всех слушающих, принявших вялую форму.

Ее жертва была столь же благородной, как и жертва Аброная, остающегося в партнерской форме. Даже больше. Вялая форма была трудным испытанием, и ее редко использовали дольше, чем один промежуток между штормами.

— Я согласна, — сказала Зулн.

Остальные запели с благодарностью. Только Венли не присоединилась к песне. Если штормовая форма окажется реальностью, придется ли им добавлять еще кого-то в Совет пяти? Сначала все пятеро пребывали в вялой форме, затем — в рабочей. И только когда открыли ловкую форму, они решили, что каждый из них должен оставаться в одной из существующих форм.

Вопрос на будущее. Члены Совета пяти встали и начали спускаться по длинной лестнице, двигаясь по спирали вокруг башни. Ветер дул с востока, и Эшонай повернулась к нему, глядя на изломанные равнины — в сторону Источника штормов.

Во время следующего сверхшторма она сольется с ветрами и станет чем-то новым. Чем-то мощным. Чем-то, что изменит судьбу слушающих и, возможно, людей, навсегда.

— У меня почти появилась причина ненавидеть тебя, сестра, — сказала Венли с порицанием, задержавшись у того места, где сидела Эшонай.

— Я не запретила проверку, — ответила она.

— Ты всего лишь решила забрать себе всю славу.

— Если и будет слава, — заговорила Эшонай в ритме порицания, — она будет принадлежать тебе за открытие формы. Даже не думай на эту тему. Только наше будущее должно иметь значение.

Венли забормотала в ритме раздражения.

— Они говорят, что ты мудра и опытна. Заставляет задуматься о том, уж не забыли ли они, кем ты была раньше — как ты опрометчиво сбежала в дикие места, не думая о своем народе, в то время как я осталась дома и запоминала песни. В какой момент все стали считать тебя ответственной?

«Все дело в этой проклятой униформе», — подумала Эшонай, вставая.

— Почему ты не рассказывала нам о своих исследованиях? Ты позволила мне верить, что изучала открытие формы искусства или посреднической формы. Но ты искала одну из форм древних сил.

— Разве есть разница?

— Да. Огромная разница, Венли. Я люблю тебя, но твои амбиции меня пугают.

— Ты мне не доверяешь, — ответила Венли в ритме предательства.

Предательство. Эту песню пели редко. Эшонай стало так больно, что она вздрогнула.

— Мы увидим, что делает новая форма, — сказала Эшонай, поднимая карты и драгоценный камень с пойманным спреном. — А потом поговорим. Я просто хочу быть осторожной.

— Ты хочешь все сделать сама, — сказала Венли с раздражением. — Ты всегда хочешь быть первой. Но достаточно. Дело сделано. Пойдем, я должна обучить тебя надлежащему настрою, чтобы форма заработала. А затем мы выберем сверхшторм для трансформации.

Эшонай кивнула. Она пройдет обучение. Тем временем ей нужно все обдумать. Возможно, есть другой путь. Если бы она смогла заставить алети выслушать ее, найти Далинара Холина, договориться о мире...

Может быть, тогда ничего и не понадобится.


ЧАСТЬ 2. Приближение ветров


ГЛАВА 13. Событие дня

Форма войны для власти и битв,

Богами дана, чтобы убить.

Для жизни важна, но тайной ей быть.

Воля позволит ее получить.

«Песнь перечислений» слушающих, строфа 15

Грохоча и подпрыгивая на кочках, повозка катилась по каменистой земле. Шаллан устроилась на жестком сидении рядом с Блутом, одним из громил, работающих на Твлаква. Он управлял чуллой, тянущей повозку, и был не особенно разговорчив, хотя, когда думал, что она не смотрела, изучал ее глазами, похожими на бусины из темного стекла.

Было холодно. Ей хотелось, чтобы погода изменилась и наступила весна или даже лето, хотя бы на время. В месте, печально известном своими постоянными холодами, такое вряд ли случится. Ноги от колен и до самых пят Шаллан закутала в импровизированное покрывало, сделанное из подкладки сундука Джасны. Оно не только защищало от холода, но также скрывало ее изодранную юбку.

Шаллан пыталась отвлечься, изучая окрестности. Флора здесь, в южной части Замерзших земель, оказалась совершенно незнакомой. С подветренной стороны скал пробивались островки травы с короткими и колючими стеблями, а не длинными и колышущимися. Камнепочки никогда не вырастали больше, чем с кулак, и ни разу не открывались полностью, даже когда Шаллан попыталась полить одну из них водой. Их лозы, ленивые и медлительные, как будто онемели от холода. Также в трещинах и по склонам росли маленькие хилые кусты. Их ломкие ветви царапали бока повозки, а крошечные зеленые листья размером с капли дождя сворачивались и втягивались в стебли.

Кусты росли в изобилии, распространившись везде, где нашлась точка опоры. Когда повозка катилась мимо одного особенно высокого их скопления, Шаллан протянула руку и отломила веточку. Та оказалась трубчатой, с полой серединой, и шершавой, как песок.

— Они слишком хрупкие, чтобы выдержать сверхшторм. Как же эти растения выживают?

Блут хмыкнул.

— Считается общепринятым, — проговорила Шаллан, — вовлекать попутчика в занимательный диалог, интересный обеим сторонам.

— Я бы так и поступил, — ответил он мрачно, — если бы, провались все в Бездну, знал, что означает хотя бы половина ваших слов.

Шаллан вздрогнула. Честно говоря, она не ожидала ответа.

— Тогда мы с тобой на равных, — произнесла она, — поскольку ты используешь много слов, которых не знаю я. Признаюсь, мне кажется, что большинство из них — ругательства...

Шаллан хотела развеселить Блута, но он только помрачнел еще больше.

— Вы думаете, что я такой же тупой, как эта ветка.

«Прекрати оскорблять мою ветку».

Непрошеные слова явились на ум и почти уже сорвались с губ. Шаллан следовало придерживать язычок, учитывая свое воспитание. Но свобода — без страха, что за каждой закрытой дверью маячит отец, — сильно ослабила ее самообладание.

На сей раз она подавила колкость.

— Глупость — следствие окружения, — сказала девушка.

— Хотите сказать, что я глуп, потому что так воспитан?

— Нет. Я говорю, что каждый человек ведет себя глупо в некоторых ситуациях. Когда мой корабль разбился, я оказалась на берегу, но не смогла разжечь костер, чтобы согреться. Назвал бы ты меня глупой?

Блут бросил на нее взгляд, но промолчал. Возможно, для темноглазого такой вопрос прозвучал как ловушка.

— Ну, я бы назвала, — продолжила Шаллан. — Я глупа во многих областях. Наверное, когда дело доходит до сложных умных слов, ты глуп. Вот почему нам нужны и ученые, и караванщики, охранник Блут. Наши глупости дополняют друг друга.

— Я могу понять, зачем нам нужны ребята, которые умеют разжечь костер, — ответил охранник. — Но не понимаю, зачем нам люди, употребляющие мудреные слова.

— Тс-с-с, — прошипела Шаллан. — Не говори так громко. Если светлоглазые тебя услышат, они могут прекратить тратить время на создание новых слов и начнут вмешиваться в дела честных людей.

Он снова взглянул на нее. В его глазах под густыми бровями не было даже проблеска юмора. Шаллан вздохнула и переключила внимание на растения. Как они выживают в сверхшторма? Она достанет папку с набросками и...

Нет.

Девушка выкинула из головы все мысли и расслабилась. Через некоторое время Твлакв объявил полуденный привал. Повозка Шаллан замедлила ход, и рядом остановилась еще одна.

Ею управлял Таг. Сзади в клетке сидели двое паршменов и плели шляпы из тростника, который насобирали утром. Паршменам часто приказывали заниматься подобной черной работой, чтобы все их время тратилось на зарабатывание денег для хозяина. Когда они прибудут на место, Твлакв продаст шляпы за пару обломков.

Паршмены продолжали работать, несмотря на то, что повозка остановилась. Они начинали делать что-то другое только после прямого приказа. Также их было необходимо обучать специально для каждой выполняемой работы. Зато после обучения они работали не жалуясь.

Шаллан никак не могла отказаться от мысли, что их покорность являлась чем-то пагубным. Она потрясла головой и протянула руку Блуту, который помог ей выбраться из повозки без дальнейших понуканий. Встав на землю, Шаллан оперлась рукой о повозку и резко вдохнула воздух сквозь сжатые зубы. Отец Штормов, что случилось с ее ступнями? Рядом с ней из стенки повозки показались спрены боли — маленькие оранжевые кусочки сухожилий, похожие на кисти, с которых удалили плоть.

— Ваша светлость? — позвал Твлакв, направившись к ней вразвалочку. — Боюсь, мы не в состоянии предложить вам большого разнообразия в еде. Видите ли, мы бедные купцы и не можем позволить себе деликатесы.

— Достаточно того, что у вас есть, — ответила Шаллан, стараясь, чтобы испытываемая боль не отразилась на лице, хотя спрены уже выдали ее с головой. — Пожалуйста, прикажи одному из твоих людей спустить мой сундук.

Твлакв выполнил просьбу без жалоб, хотя и наблюдал жадным взглядом, как Блут спускал сундук на землю. Позволить ему увидеть, что находилось внутри, не казалось Шаллан хорошей идеей. Чем меньше он узнает, тем в большей безопасности она будет.

— Эти клетки, — сказала Шаллан, осматривая заднюю часть повозки. — Судя по замкам наверху, деревянные боковины можно прикрепить поверх решеток.

— Да, ваша светлость, — ответил Твлакв. — Видите ли, это на случай сверхштормов.

— Твои рабы вместятся в одну из трех повозок, — продолжила Шаллан. — Паршмены поедут во второй. Останется еще одна свободная, и из нее выйдет отличная дорожная повозка для меня. Прикрепи боковины.

— Ваша светлость! — удивился он. — Вы хотите сидеть в клетке?

— Почему бы и нет? — спросила Шаллан, встретившись с ним взглядом. — Несомненно, я буду в безопасности, находясь под твоей охраной, торговец Твлакв.

— Э-э... да...

— Ты и твои люди наверняка хорошо знакомы с тяготами путешествия, — спокойно продолжила Шаллан, — но я — нет. Меня не устраивает сидеть на твердой скамейке под солнцем изо дня в день. Однако подходящий экипаж стал бы желанным улучшением в поездке по этой глуши.

— Экипаж? — переспросил Твлакв. — Да это же повозка для рабов!

— Как скажешь, торговец Твлакв, — ответила Шаллан. — С твоего позволения?

Он вздохнул, но отдал приказ. Его люди вытащили боковины из-под повозки и закрепили их снаружи. Они, тем не менее, не тронули заднюю стенку, в которой находилась дверь в клетку. Результат их трудов не выглядел слишком комфортабельным, но обеспечил некоторую уединенность. К разочарованию Твлаква, Шаллан попросила Блута затащить сундук внутрь. Потом она забралась в клетку, прикрыла дверь и протянула руку сквозь решетку по направлению к Твлакву.

— Ваша светлость?

— Ключ.

— О.

Торговец вытащил из кармана ключ и перед тем, как вручить, рассматривал его одно долгое мгновение.

— Спасибо, — ответила Шаллан. — Когда еда будет готова, пришлешь ее с Блутом, но ведро чистой воды мне нужно немедленно. Ты очень любезен. Я не забуду твоих услуг.

— Э-э... спасибо.

Его слова прозвучало практически как вопрос. Уходя, торговец казался смущенным. Хорошо.

Шаллан подождала, пока Блут принесет воду, а затем прокралась на цыпочках через закрытую со всех сторон клетку. Воняло грязью и потом, и Шаллан затошнило при мысли о содержавшихся здесь раньше рабах. Позже она скажет Блуту, чтобы тот приказал паршменам почистить клетку.

Девушка остановилась перед сундуком Джасны, опустилась на колени и осторожно подняла крышку. Свет от заряженных сфер вырвался наружу и залил все вокруг. Узор тоже был здесь, его форма рельефно выделялась на обложке книги. Шаллан наказала ему не попадаться никому на глаза.

По крайней мере, она выжила. Очевидно, до безопасности далеко, но ей хотя бы не грозило немедленно замерзнуть или умереть от голода. Это означало, что Шаллан наконец придется столкнуться с более серьезными вопросами и проблемами. Девушка положила руку на книги, не обращая внимания на пульсирующие ступни.

— Они должны добраться до Разрушенных равнин.

Узор завибрировал в замешательстве — вопросительным тоном, в котором слышалось любопытство.

— Кто-то должен продолжить работу Джасны, — сказала Шаллан. — Необходимо найти Уритиру и убедить алети, что возвращение Несущих Пустоту неизбежно.

Она поежилась, подумав о паршменах с мраморной кожей, работающих прямо в соседней повозке.

— Ты... м-м-м... продолжишь? — спросил Узор.

— Да.

Она приняла решение в тот момент, когда настояла на том, чтобы Твлакв отправился к Разрушенным равнинам.

— Той ночью перед крушением, когда я увидела Джасну без ее обычной защитной маски... Я знаю, что должна сделать.

Узор зажужжал, снова в замешательстве.

— Трудно объяснить, — пояснила Шаллан. — Это относится к человеческой природе.

— Замечательно, — энергично произнес Узор.

Она посмотрела на него и приподняла бровь. Насколько же быстро он продвинулся в развитии с того времени, как часами кружился в центре комнаты или карабкался вверх-вниз по стенам.

Шаллан достала еще несколько сфер для лучшего освещения и развернула одну из тряпок, в которые Джасна заворачивала книги. Лоскут оказался безукоризненно чистым. Шаллан окунула его в ведро с водой и начала обмывать ступни.

— До того, как я увидела выражение лица Джасны в ту ночь, — начала объяснять она, — до того, как поговорила с ней, такой усталой, и поняла, насколько она была встревожена, я попала в ловушку. Ловушку ученого. Несмотря на первоначальный страх насчет рассказанного Джасной о паршменах, вся эта ситуация стала казаться мне какой-то интеллектуальной загадкой. Джасна внешне оставалась такой бесстрастной, что, полагаю, с ней случилось то же самое.

Шаллан вздрогнула, вытащив кусочек камешка из пореза на ступне. Еще больше спренов боли высунулись из пола повозки. В ближайшее время она не сможет много ходить, но хотя бы пока что не видно ни одного спрена гниения. Ей бы не помешало найти какой-нибудь антисептик.

— Опасность не только теоретическая, Узор. Она реальна и ужасна.

— Да, — горестно ответил он.

Шаллан подняла взгляд от ступней. Узор переместился на внутреннюю часть крышки сундука, освещенную разноцветными сферами.

— Ты знаешь что-нибудь про опасность? Про паршменов, Несущих Пустоту?

Возможно, она придавала слишком много значения тону его голоса. Он не был человеком и часто говорил со странными интонациями.

— Мое возвращение... — сказал Узор. — Из-за них.

— Что? Почему же ты ничего не сказал!

— Сказал... говорить... думать... Все тяжело. Становится лучше.

— Ты нашел меня из-за Несущих Пустоту, — проговорила Шаллан, придвигаясь поближе к сундуку. Забытый окровавленный лоскут свисал с ее руки.

— Да. Узоры... нас... мы... беспокоимся. Послали одного. Меня.

— Но почему именно ко мне?

— Из-за лжи.

Она потрясла головой.

— Я не понимаю.

Он недовольно загудел.

— Ты. Твоя семья.

— Ты следил за мной и моей семьей? Так давно?

— Шаллан. Вспомни...

Опять те воспоминания. В этот раз не скамейка в саду, а стерильно белая комната. Колыбельная, которую пел отец. Кровь на полу.

Нет.

Шаллан отвернулась и снова занялась ступнями.

— Я мало... знаю о людях, — сказал Узор. — Они ломаются. Их разум ломается. Ты не сломалась. Только трещина.

Она продолжила обмывать ступни.

— Тебя спасла ложь, — произнес Узор. — Ложь, привлекшая меня.

Шаллан окунула лоскут в воду.

— У тебя есть имя? Я назвала тебя Узор, но оно больше похоже на описание.

— Имя — это цифры, — ответил спрен. — Много цифр. Трудно выговорить. Узор... Узор подходит.

— До тех пор, пока ты не станешь в ответ звать меня Чудачкой, — пошутила Шаллан.

— М-м-м-м...

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, — проговорил Узор. — Обдумываю ложь.

— Шутку?

— Да.

— Только не думай слишком много, — произнесла Шаллан. — Шутка не слишком удачная. Если ты хочешь поразмыслить над шуткой получше, подумай о том, что из всех людей, возможно, именно от меня будет зависеть, остановим ли мы возвращение Несущих Пустоту.

— М-м-м-м-м...

Она закончила промывать ступни, сделав все возможное, и обернула их несколькими лоскутами из сундука. У Шаллан не имелось ни тапочек, ни туфель. Может быть, ей удастся купить запасную пару обуви у одного из работорговцев? Эта мысль заставила желудок скрутиться, но выбора не было.

Затем она просмотрела содержимое сундука. Остался только один из сундуков Джасны, но Шаллан узнала в нем тот самый, что принцесса держала в своей каюте. Как раз тот, который забрали убийцы. В нем хранились заметки Джасны — множество заполненных ими книг. В сундуке было мало первичных источников, но это не имело значения, так как Джасна тщательно выписала все важные отрывки.

Отложив в сторону последнюю книгу, Шаллан заметила что-то на дне сундука. Отдельный листок бумаги? Она с любопытством подняла его и почти выронила от удивления.

Портрет Джасны, нарисованный самой Шаллан, подаренный наставнице после того, как девушка была принята в ученицы. Шаллан полагала, что Джасна его выбросила — принцесса мало увлекалась изобразительным искусством, считая его легкомысленным.

Однако она сохранила рисунок и держала его вместе с самыми ценными вещами. Нет. Шаллан не хотела об этом думать, не хотела сталкиваться с подобными мыслями.

— М-м-м... — прогудел Узор. — Ты не можешь поддерживать ложь все время. Только в самом важном.

Шаллан коснулась лица и поняла, что на глазах выступили слезы. Из-за Джасны. Она избегала скорби, поместив ее в маленькую коробочку и спрятав ту подальше.

Как только девушка почувствовала, что больше не может не горевать по Джасне, сверху навалилась еще одна скорбь. Она казалась незначительной по сравнению со смертью принцессы, но угрожала расстроить Шаллан не меньше, а даже больше.

— Мои наброски... — прошептала она. — Все пропало.

— Да, — печально согласился Узор.

— Все рисунки, которые я хранила. Мои братья, отец, мама...

Все кануло в морские глубины, включая наброски животных и ее размышления об их связях, биологии и повадках. Пропало. Все до последнего листа.

Мир не перестал существовать без глупых рисунков небоугрей. Но Шаллан чувствовала, что все равно ничего хуже случиться не могло.

— Ты нарисуешь еще, — прошептал Узор.

— Я не хочу.

Шаллан сморгнула слезы.

— Я не перестану вибрировать. Ветер не перестанет дуть. Ты не перестанешь рисовать.

Шаллан провела пальцами по портрету Джасны. Глаза женщины светились, казались почти живыми — первый рисунок Шаллан, на котором она изобразила Джасну в день их встречи.

— Сломанный преобразователь лежал в моих вещах. Теперь он затерялся на дне океана. Я не смогу починить его и отправить братьям.

Узор загудел, как ей показалось, сердито.

— Кто они? — спросила Шаллан. — Те, что совершили такое, убили ее и лишили меня моего искусства. Почему они совершают такие ужасные вещи?

— Я не знаю.

— Но ты уверен, что Джасна права? — проговорила Шаллан. — Несущие Пустоту вернутся?

— Да. Спрены... его спрены. Они идут.

— Те люди убили Джасну, — проговорила Шаллан. — Они, возможно, принадлежали к той же группе, что и Кабзал и... и мой отец. Зачем им лишать жизни человека, ближе всех подошедшего к пониманию того, как и зачем вернутся Несущие Пустоту?

— Я...

Он запнулся.

— Мне не следовало спрашивать, — сказала Шаллан. — Я уже знаю ответ, и он очень человеческий. Те люди пытаются держать знание под контролем, чтобы извлечь из него прибыль. Прибыль из самого апокалипсиса. Мы позаботимся, чтобы этого не произошло.

Она опустила портрет Джасны и поместила его между страниц книги, чтобы тот не помялся.


Свиток с фехтовальными стойками


ГЛАВА 14. Стойка железа

Партнерская форма — роль для любви,

Утехи полна, жизнь возвестит.

Ступивший на путь, заботой живи.

Сочувствием можно ее обрести.

«Песнь перечислений» слушающих, строфа 5

— Сколько времени прошло... — произнес Адолин, сидя на коленях и держа перед собой свой Клинок, кончик которого на несколько дюймов вошел в каменный пол.

Принц был один. Только он и его меч, в одной из этих новых подготовительных комнат, построенных вокруг дуэльной арены.

— Я помню, как выиграл тебя, — прошептал Адолин, глядя на свое отражение в лезвии. — Никто не воспринимал меня всерьез. Щеголь в роскошных тряпках. Тиналар хотел меня победить, чтобы позлить отца, но лишился своего Клинка.

Если бы Адолин проиграл, он был бы вынужден отдать Тиналару свои Доспехи, перешедшие к нему от семьи матери.

Адолин никогда не давал своему Клинку имя. Кто-то это делал, кто-то — нет. Принц никогда не считал подобное приемлемым. Нет, он не думал, что Клинок не заслуживает имени. Просто не знал, какое имя будет уместным. Давным-давно оружие принадлежало одному из Сияющих рыцарей. Тот человек, несомненно, как-то его назвал. Давать оружию другое имя казалось слишком самонадеянным. Адолин думал точно так же еще до того, как решил относиться к Сияющим в хорошем свете, как и отец.

Клинок никуда не денется после смерти Адолина. Он им не владел. Лишь одолжил на время.

Меч с аскетично гладкой поверхностью был длинным и извилистым, как угорь, с выступами у рукояти, похожими на растущие кристаллы. По форме подобный стандартному полуторнику, Клинок немного походил на огромные двуручники, которые Адолин видел у рогоедов.

— Настоящая дуэль, — прошептал Адолин Клинку. — С настоящими ставками. Наконец-то. Больше не нужно ходить вокруг да около, больше не нужно себя ограничивать.

Клинок Осколков не ответил, однако Адолин представил, что тот его слушал. Нельзя использовать оружие, подобное этому, оружие, которое, казалось бы, является продолжением самой души, и не чувствовать время от времени, что оно живое.

— Я со всеми разговариваю так уверенно, — сказал Адолин, — потому что они на меня полагаются. Но если сегодня я проиграю, это будет конец. Больше никаких дуэлей, а следовательно, серьезная помеха в грандиозном плане отца.

Снаружи доносились голоса людей. Топот ног, шум болтовни. Скрежет по камню. Они пришли. Пришли посмотреть на его победу или унижение.

— Может быть, это наш последний поединок вместе, — тихо произнес Адолин. — Я ценю то, что ты для меня сделал. Знаю, что ты сделал бы то же самое для любого, кто обладал тобой, но все равно ценю. Я... я хочу, чтобы ты знал — я верю в отца. Верю в то, что он прав, что вещи, которые он видит, реальны. Мир нуждается в объединенном Алеткаре. Поединки, подобные сегодняшнему, являются моим способом достижения цели.

Адолин и его отец не были политиками. Они солдаты. Далинар — по своему выбору, Адолин — больше в силу обстоятельств. У них бы не получилось проложить путь к объединению королевства простыми словами. За него требовалось бороться.

Адолин встал, похлопал себя по карману, а затем, отпустив растаявший в тумане Клинок, пересек маленькое помещение. На каменных стенах узкого коридора, в который он вошел, были выгравированы рельефные изображения десяти основных стоек фехтования. Их высекли в другом месте и, когда эту комнату достроили, перенесли сюда. Комната являлась недавним дополнением, заменяющим палатки, в которых когда-то проводилась подготовка к дуэлям.

Стойка ветра, стойка камня, стойка пламени... Барельефы изображали стойки для каждой из десяти сущностей. Адолин шел и считал их про себя. Маленький туннель был высечен в камне самой арены и оканчивался небольшой комнатой, вырубленной в скале. Яркий солнечный свет дуэльной арены сочился из-под последних дверей, разделяющих Адолина и его противника.

Теперь, когда появились подходящая подготовительная комната для медитации и комната для ожидания, в которой надевалась броня и где можно было отдохнуть между поединками, дуэльная арена в военных лагерях превратилась в одну из тех, что остались в Алеткаре. Приятное дополнение.

Адолин шагнул в комнату, где его ждали брат и тетя. Отец Штормов, его руки вспотели. Он так не нервничал, даже когда собирался на битву, в которой его жизни угрожала реальная опасность.

Тетя Навани только что закончила рисовать глифпару. Отложив кисть в сторону, она отошла от возвышения и подняла рисунок, чтобы Адолин мог его разглядеть. Ярко-красная глифпара на белом лоскуте.

— Победа? — предположил Адолин.

Навани опустила рисунок и осуждающе посмотрела на племянника.

— Что? — спросил принц, в то время как его оружейники вошли внутрь и внесли части Доспехов Осколков.

— Здесь говорится «безопасность и слава», — ответила Навани. — Тебе бы не помешало выучить пару глифов, Адолин.

Он пожал плечами.

— Никогда не считал это важным.

— Ну, хорошо, — проговорила Навани, уважительно складывая молитву и поджигая ее в жаровне. — Будем надеяться, в конце концов ты обзаведешься женой, которая сможет делать это за тебя. И читать глифы, и рисовать их.

Адолин склонил голову, как полагалось делать во время сожжения молитвы. Паилиа[12] свидетельница, сейчас не время оскорблять Всемогущего. Тем не менее когда лоскут догорел, он взглянул на Навани.

— Какие новости о корабле?

Они ожидали весточки от Джасны, как только она доберется до Прибрежных Крипт, но известий не было. Навани связывалась с управлением начальника гавани в этом далеком городе. Они сказали, что «Удовольствие ветра» еще не прибыло. Джасна задерживалась уже на неделю.

Навани неопределенно взмахнула рукой.

— Джасна на том корабле.

— Я знаю, тетя, — ответил Адолин, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Что произошло? Неужели корабль попал в сверхшторм? Что с той девушкой, на которой он, возможно, женится, если все выйдет, как задумала Джасна?

— Если корабль задерживается, значит, у Джасны что-то на уме, — сказала Навани. — Вот увидишь. В ближайшие пару недель мы получим сообщение, в котором она потребует от нас что-то сделать, или ей понадобится какая-то информация. Нужно будет выведать, почему она исчезла. Да пошлет Батта[13] этой девочке немного здравого смысла, соответствующего ее уму.

Адолин не стал заострять внимание на проблеме. Навани знала Джасну лучше, чем кто бы то ни было. Но... он определенно беспокоился за принцессу и ощутил внезапный укол тревоги, испугавшись, что ожидаемая встреча с той девушкой, Шаллан, не состоится. Конечно, из условной помолвки редко что-то получалось, но отчасти ему хотелось, чтобы все сложилось. Странная привлекательность заключалась в том, чтобы позволить кому-то другому сделать за него выбор, особенно если вспомнить, как громко кричала Данлан, когда он разорвал с ней отношения.

Данлан все еще служила одним из писцов его отца, поэтому время от времени они попадались друг другу на глаза. Он по-прежнему ловил сердитые взгляды. Но, шторм побери, в тот раз он был не виноват. То, что она сказала своим друзьям...

Оружейник установил ботинки, и Адолин шагнул вперед, чувствуя, как они защелкиваются в нужных местах. Оружейники быстро закрепили ножные латы и передвинулись выше, облачая его в более легкий, чем казалось со стороны, металл. Вскоре остались только латные перчатки и шлем. Принц опустился на колени, укладывая руки в перчатки со своей стороны и вставляя пальцы, куда следовало. Странным образом все Доспехи Осколков сжимались сами собой, как небоугорь, обвившийся вокруг крысы, стягивались до удобной степени плотности вокруг запястий.

Адолин повернулся и протянул руку за шлемом, который держал последний оружейник. Это был Ренарин.

— Ты поел курицу? — спросил младший брат, когда Адолин взял шлем.

— На завтрак.

— И поговорил с мечом?

— У нас состоялся целый диалог.

— Мамина цепочка у тебя в кармане?

— Проверил три раза.

Навани сложила руки на груди.

— Вы все еще цепляетесь за эти глупые суеверия?

Оба брата резко взглянули на нее.

— Это не суеверия, — сказал Адолин в тот же момент, когда Ренарин произнес: — Это просто на удачу, тетя.

Она закатила глаза.

— Я так давно не сражался на официальных дуэлях, — пояснил Адолин, надевая шлем с открытым забралом. — Не хочу, чтобы хоть что-то пошло не так.

— Глупости, — повторила Навани. — Веруй во Всемогущего и Герольдов, а не в то, съел ли ты нужную пищу перед дуэлью. Шторма! В следующий раз окажется, что ты веришь в Страсти.

Адолин переглянулся с Ренарином. Его маленькие традиции, возможно, не помогали побеждать, но зачем рисковать? У каждого дуэлянта были свои пунктики. Его собственные еще ни разу не подвели.

— Наши охранники не особенно рады, — тихо проговорил Ренарин. — Они болтают о том, как трудно защитить принца, когда кто-то машет перед его носом Клинком Осколков.

Адолин опустил забрало. Оно затуманилось по краям, вставая на место, и стало прозрачным, дав ему полный обзор комнаты. Адолин ухмыльнулся, точно зная, что Ренарин не сможет увидеть выражение его лица.

— Я так огорчен, что лишу их шанса побыть моими няньками.

— Почему тебе нравится над ними издеваться?

— Я не люблю телохранителей.

— Тебя охраняли и раньше.

— На поле битвы, — уточнил Адолин. Когда за тобой везде ходили следом, ситуация воспринималась иначе.

— Дело не только в этом. Не ври мне, брат. Я знаю тебя слишком хорошо.

Адолин изучил лицо брата, чьи глаза за стеклами очков были такими искренними. Мальчик все время оставался слишком серьезным.

— Мне не нравится их капитан, — признал Адолин.

— Почему? Он спас жизнь отцу.

— Просто он не дает мне покоя, — пожал плечами Адолин. — Что-то с ним не так, Ренарин. Он внушает мне подозрения.

— Думаю, что ты испытываешь к нему неприязнь, потому что он отдавал тебе приказы на поле боя.

— Я едва это помню, — пренебрежительно ответил Адолин, делая шаг к двери наружу.

— Ну тогда ладно. И, брат?

— Да?

— Постарайся не проиграть.

Адолин распахнул двери и вышел на песок. Он уже бывал на этой арене раньше, пользуясь тем предлогом, что, хотя военный Кодекс алети запрещал дуэли между офицерами, ему по-прежнему требовалось поддерживать себя в форме.

Чтобы умиротворить отца, Адолин не участвовал в важных поединках — схватках за чемпионство или за Осколки. Он не смел рисковать своими Доспехами и Клинком. Теперь все изменилось.

Воздух был все еще морозным, но солнце над головой светило ярко. Его дыхание отдавалось внутри шлема, под ногами скрипел песок. Адолин проверил, смотрит ли отец. Тот смотрел. Как и король.

Садеас не явился. Впрочем, как и всегда. Возможно, по этой причине Адолину вспомнилось, что Садеас и Далинар когда-то были друзьями, вместе сидели на трибунах и смотрели, как он сражается на дуэли. Планировал ли Садеас измену уже тогда, смеясь и перешучиваясь вместе с отцом, как старый друг?

«Сконцентрируйся».

Его сегодняшний противник не был Садеасом, но однажды... Однажды он встретится с ним на арене. Именно в этом заключалась цель всего того, чем он занимался.

На данный момент Адолин должен справиться с Салинором, одним из Носителей Осколков Танадала. У Салинора имелся только Клинок, хотя он и мог одолжить Доспехи короля, чтобы сразиться в поединке с полным Носителем.

Салинор стоял на другом конце арены, облаченный в неукрашенные синевато-серые Доспехи, и ждал, пока верховный судья — светледи Истоу — даст сигнал к началу поединка. Это сражение стало своего рода оскорблением для Адолина. Чтобы заставить Салинора согласиться на дуэль, Адолин был вынужден поставить на кон и свои Доспехи, и Клинок против одного Клинка Салинора. Как будто принц считался недостойным и должен был предложить больше потенциальных наград, чтобы что-то доказать сомневающемуся Салинору.

Как и ожидалось, арена оказалась переполнена светлоглазыми. Даже если и ходили слухи, что Адолин потерял свою былую форму, поединки за Осколки случались исключительно редко. С последней подобной дуэли прошло больше года.

— Призовите Клинки! — скомандовала Истоу.

Адолин вытянул руку в сторону. Меч появился в его ждущей ладони спустя десять ударов сердца — на секунду раньше, чем у противника. Сердце Адолина билось быстрее, чем у Салинора. Возможно, это означало, что его противник не был напуган и недооценивал его.

Адолин встал в стойку ветра, согнув локти, развернувшись боком и направив острие меча вверх и назад. Его противник принял стойку пламени, взяв меч в одну руку и касаясь лезвия другой, поставил стопы параллельно, примерно на расстоянии фута. Стойки были скорее философией, чем предопределенным набором движений. Стойка ветра предполагала текучесть, стремительность, величественность. Стойка пламени — быстрая и гибкая, больше подходила для более короткого Клинка Осколков.

Стойка ветра была хорошо знакома Адолину. Она отлично служила ему на протяжении всей его карьеры.

Но сегодня казалась неуместной.

«Мы на войне, — подумал Адолин. Салинор скользнул вперед, проверяя его защиту. — И каждый светлоглазый в этой армии — неопытный новичок».

Не время для зрелищ.

Время для избиения.

Как только Салинор приблизился и нанес удар, чтобы прощупать соперника, Адолин крутанулся и принял стойку железа, занеся меч двумя руками над головой. Он уклонился, отбил первый удар, шагнул вперед и с размаху опустил Клинок на шлем Салинора. Раз, другой, третий. Салинор пытался обороняться, но был явно удивлен атакой Адолина, и два удара принца достигли цели.

По шлему Салинора поползли трещины. Адолин услышал стоны, сопровождаемые ругательствами, пока Салинор пытался снова поднять оружие для удара. Никто не думал, что дело обернется подобным образом. Куда подевались пробные удары, искусство боя, танец?

Адолин зарычал, почувствовав старую дрожь битвы. Он отбил атаку Салинора, не сопоставимую по ущербу с нанесенными им самим повреждениями, поднял меч двумя руками и сокрушительным ударом опустил его на нагрудник соперника, будто раскалывая дрова. Салинор снова застонал, а Адолин поднял ногу и пнул его, повалив на землю.

Салинор выронил Клинок — сказалась уязвимость стойки пламени, в которой меч держали одной рукой, — и тот растворился в тумане. Адолин подошел к поверженному сопернику, отпустил свой Клинок и стукнул ботинком по шлему Салинора. Часть шлема рассыпалась расплавленными обломками, открыв потрясенное, искаженное паникой лицо.

Адолин ударил ботинком по нагруднику. Несмотря на то, что Салинор пытался поймать его ногу, Адолин беспрестанно бил в нагрудник до тех пор, пока тот тоже не развалился.

— Прекратить! Прекратить!

Адолин остановился, опустив ногу рядом с головой Салинора, и посмотрел на верховного судью. Раскрасневшаяся, взбешенная женщина вскочила со своего места.

— Адолин Холин! — выкрикнула она. — Это дуэль, а не соревнование по борьбе!

— Разве я нарушил какие-то правила? — прокричал он в ответ.

Наступила тишина. Несмотря на шум в ушах, Адолин внезапно осознал, что вся толпа замолкла. Он слышал их дыхание.

— Разве я нарушил какие-то правила? — требовательно спросил он снова.

— Подобное поведение во время дуэли...

— Значит, я выиграл, — сказал Адолин.

Женщина сплюнула.

— Дуэль должна продолжаться до трех сломанных частей Доспехов. Вы сломали только две.

Адолин посмотрел вниз на потрясенного Салинора. Затем наклонился, сорвал наплечник противника и раздавил его между кулаками.

— Есть.

Ошеломленная толпа не дышала.

Адолин опустился на колени рядом с Салинором.

— Твой Клинок.

Салинор попытался встать, но без нагрудника сделать это оказалось очень тяжело. Броня была повреждена, и ему пришлось перекатиться на бок, чтобы подняться на ноги. Выполнимо, но, чтобы осуществить подобный маневр, Салинору явно не хватало опыта в ношении Доспехов. Ударом в плечо Адолин снова отправил его на землю.

— Ты проиграл, — прорычал Адолин.

— Ты жульничал! — огрызнулся Салинор.

— Каким образом?

— Не знаю каким! Просто... просто так не полагается...

Он осекся, когда Адолин аккуратно поместил свою облаченную в перчатку руку на его шею. Глаза Салинора расширились.

— Ты не посмеешь.

Вокруг него из песка показались спрены страха.

— Моя награда, — проговорил Адолин, внезапно почувствовав себя опустошенным.

Дрожь его оставила. Шторма, он никогда не чувствовал себя во время дуэли так, как сейчас.

В руке Салинора появился меч.

— Победа, — нерешительно произнесла судья, — присуждается Адолину Холину. Салинор Эвед лишается своего Осколка.

Салинор позволил Клинку выскользнуть из пальцев. Адолин взял его и опустился на колени рядом с противником, удерживая оружие рукоятью к нему.

— Разрушь связь.

Салинор помедлил, но в конце концов дотронулся до рубина на рукояти меча. Драгоценный камень вспыхнул. Связь разорвалась.

Адолин встал, вытащил рубин и раздавил его рукой в бронированной перчатке. Необязательный поступок, но он послужит хорошим символом. Толпа наконец ожила, послышались яростные голоса. Люди пришли поглазеть на представление, а взамен получили безжалостное избиение. Что ж, часто именно таким образом поворачивались дела на войне. По мнению Адолина, для них будет полезным увидеть подобное зрелище. Однако, возвращаясь в комнату для ожидания, он был не так уж в себе уверен. То, что он устроил, опрометчиво. Отпустить Клинок? Загнать себя в ситуацию, когда враг мог подняться на ноги?

Адолин вошел в комнату перед выходом на арену, где его ждал Ренарин с широко раскрытыми от изумления глазами.

— Это невероятно, — проговорил младший брат. — Самый короткий поединок за Осколки в истории! Поразительно, Адолин!

— Я... Спасибо. — Он протянул Клинок Осколков Салинора Ренарину. — Подарок.

— Адолин, ты уверен? Я имею в виду, что даже со своими Доспехами управляюсь не лучшим образом.

— Полный набор не помешает, — ответил Адолин. — Бери.

Ренарин, похоже, сомневался.

— Бери, — повторил Адолин.

Скорчив гримасу, Ренарин нерешительно взял меч. Адолин покачал головой, присев на одну из укрепленных скамеек, рассчитанных на Носителей Осколков. В комнату вошла спустившаяся с верхних трибун Навани.

— То, что ты сделал, — заметила она, — не сработало бы с более искусным соперником.

— Я знаю, — ответил Адолин.

— Тем не менее твой поступок мудр, — сказала Навани. — Ты скрываешь свое настоящее мастерство. Кто-то может посчитать, что сейчас ты победил обманом, сражаясь недостойно, не как в настоящей дуэли. Возможно, они будут и дальше тебя недооценивать. Я смогу использовать это для организации следующих дуэлей.

Адолин кивнул, притворившись, что именно поэтому повел себя таким образом.


ГЛАВА 15. «Башня»

Рабочая форма — стойкость, тщание.

Слышишь спрена глухие шептания?

Таинства ради ищи эти свойства,

Свободу от страха и беспокойства.

«Песнь перечислений» слушающих, строфа 19

— Торговец Твлакв, — проговорила Шаллан. — Полагаю, на тебе сейчас не та пара обуви, которая была в первый день нашего путешествия.

Твлакв остановился на пути к вечернему костру, но спокойно принял вызов. Он повернулся к девушке с улыбкой, встряхнув головой.

— Боюсь, вы введены в заблуждение, ваша светлость! В самом начале этой поездки я потерял в шторме один из сундуков с одеждой. У меня есть обувь, но только одна пара для меня самого.

Явная ложь. Однако после шести дней совместного путешествия Шаллан обнаружила, что Твлакв не слишком заботится о том, чтобы не быть уличенным во лжи.

Она примостилась на переднем сидении своей повозки в тусклом свете, с перебинтованными ногами и смотрела вниз на Твлаква. Большую часть дня девушка выдавливала сок из стеблей черного василька, а затем втирала его в ноги, чтобы не допустить спренов гниения. Шаллан была чрезвычайно довольна тем, что заметила эти растения — значит, несмотря на нехватку практики, некоторые ее знания могут пригодиться в дикой природе.

Уличить его во лжи? Чего она этим добьется? Судя по всему, Твлаква не смущают такие вещи. В темноте он смотрел на нее глазами, похожими на спрятавшиеся в тенях бусины.

— Ладно, — сказала ему Шаллан, — не повезло. Возможно, на нашем пути мы встретим другую группу купцов, у которых я смогу выторговать подходящую обувь.

— Непременно поищу такую возможность, ваша светлость.

Отвесив ей поклон и одарив фальшивой улыбкой, Твлакв продолжил свой путь к неровно горевшим вечерним кострам. Дрова заканчивались, и паршмены отправились в вечернюю темноту поискать еще топлива.

— Ложь, — тихо произнес Узор. Его очертания были почти невидимы на сидении рядом.

— Он знает, что если я не смогу ходить, то буду больше от него зависеть.

Твлакв сел рядом с затухающим костром. Поблизости топтались выпряженные из повозок чуллы, хрустя крошечными камнепочками под исполинскими конечностями. Животные никогда не отходили далеко.

Твлакв начал тихо шептаться с Тагом, наемником. На лице торговца держалась улыбка, но Шаллан не доверяла его темным глазам, сверкающим в свете огня.

— Иди посмотри, о чем они говорят, — сказала Шаллан Узору.

— Посмотри?..

— Послушай его слова, вернись и повтори их мне. Не подходи слишком близко к свету.

Узор скользнул вниз по боковой стороне повозки. Шаллан откинулась назад на жестком сидении и достала из потайного кармана маленькое зеркало, найденное в сундуке Джасны, и одну сапфировую сферу для света. Всего лишь марка, не слишком яркая, светящаяся еле-еле. Когда следующий сверхшторм? Завтра?

Приближалось начало нового года — подходило время Плача, хотя до него оставалось еще несколько недель. Был ли это Светлый год? Ладно, она сможет переждать сверхшторм здесь. Ей уже пришлось один раз пережить подобное испытание, просидев запертой в повозке.

Посмотрев в зеркало, Шаллан заметила, что выглядит ужасно. Покрасневшие глаза, под ними мешки, волосы в беспорядке, изношенное и грязное платье. Девушка выглядела как нищенка, которая нашла бывшую когда-то красивой одежду в мусорной куче.

Это не слишком ее беспокоило. Какая разница, насколько хорошо она выглядит перед работорговцами? Никакой. Джасне было безразлично, что думают о ней люди, однако она всегда поддерживала безупречный внешний вид. Не то чтобы принцесса держалась соблазнительно — ни в коем случае. На самом деле она бы отозвалась о подобном поведении в недвусмысленных выражениях. Использовать привлекательное личико, чтобы заставить мужчин делать то, что тебе хочется, равносильно тому, как мужчина использует мускулы, чтобы подчинить женщину своей воле, сказала бы Джасна. И то, и другое низко, а с возрастом перестанет удаваться.

Нет, Джасна не одобряла обольщение как оружие. Однако на тех, кто следил за своим внешним видом, реагировали иначе.

«Но что я могу сделать? — задумалась Шаллан. — У меня нет ни косметики, ни даже обуви».

— ...она может оказаться кем-то важным, — внезапно произнес голос Твлаква поблизости.

Шаллан подскочила и посмотрела вниз. Узор расположился на сидении рядом. Голос доносился от него.

— Она создает проблемы, — продолжил голос Тага. Вибрации Узора создавали превосходную имитацию. — Я все еще думаю, что мы должны оставить ее и уехать.

— Как хорошо для нас, — ответил голос Твлаква, — что решение принимать не тебе. Позаботься об ужине. А я позабочусь о нашей маленькой светлоглазой попутчице. Кто-то скучает по ней, кто-то богатый. Если у нас получится продать ее им обратно, Таг, то мы сможем наконец выбраться из проблем.

Узор сымитировал недолгое потрескивание костра и замолчал.

Точность воспроизведения разговора была изумительной.

«Это может оказаться очень полезным», — подумала Шаллан.

К сожалению, необходимо что-то предпринять относительно Твлаква. Она не могла позволить ему считать ее девушкой, которую можно продать обратно тем, кто по ней скучает. Эта идея неприятно близка к тому, чтобы рассматривать Шаллан как рабыню. Если она не помешает торговцу продолжать мыслить подобным образом, то проведет всю поездку, беспокоясь о нем и его головорезах.

Итак, что бы сделала Джасна в такой ситуации?

Стиснув зубы, Шаллан скользнула с повозки на землю, осторожно ступая ранеными ногами. Она могла ходить, но с трудом. Подождав, пока отступят спрены боли, скрывая свои муки, девушка приблизилась к слабому огню и села.

— Таг, ты свободен.

Охранник посмотрел на Твлаква, тот кивнул. Таг отошел проверить паршменов. Блут ушел разведать территорию, как он часто делал по вечерам, выискивая признаки других проезжающих по дороге.

— Пора обсудить твою плату, — сказала Шаллан.

— Несомненно, служение столь знатной леди само по себе вознаграждение.

— Несомненно, — ответила она, встретившись с ним глазами. Не отступать. Это нужно сделать. — Но торговец должен зарабатывать на жизнь. Я не слепая, Твлакв. Твои люди не согласны с решением помочь мне. Они считают его напрасной тратой времени.

Твлакв неуверенно посмотрел на Тага. Оставалось надеяться, что торговец задался вопросом, до чего еще она догадалась.

— По прибытии на Разрушенные равнины, — сказала Шаллан, — я получу огромное состояние. Пока что у меня его нет.

— Как... неудачно.

— Ни в коей мере. Это возможность, торговец Твлакв. Мое будущее состояние я получу в результате помолвки. Если прибуду благополучно, те, кто меня спас — избавил от пиратов, пожертвовав многим, чтобы доставить меня к новой семье, — несомненно, будут вознаграждены.

— Я всего лишь смиренный слуга, — проговорил Твлакв с широкой фальшивой улыбкой. — Награды — последнее, о чем я думаю.

«Он считает, я лгу о состоянии».

Шаллан стиснула зубы в разочаровании, внутри нее начал разгораться гнев. Именно так поступал Кабзал! Обращался с ней как с игрушкой, средством для достижения цели, а не реальным человеком.

В свете костра она наклонилась ближе к Твлакву.

— Не играй со мной, работорговец.

— Я бы не осмелился...

— Ты понятия не имеешь, в каком шторме блуждаешь, — прошипела Шаллан, продолжая смотреть ему в глаза. — Ты не представляешь, какие ставки связаны с моим прибытием. Засунь свои мелкие планы куда подальше. Делай, как говорят, и я прослежу за тем, чтобы твои долги списали. Ты снова станешь свободным человеком.

— Что? Как... как вы...

Шаллан встала, обрывая его. Каким-то образом она чувствовала себя сильнее, чем раньше. Более решительной. Глубоко внутри трепетала неуверенность, но девушка не обращала на нее внимания.

Твлакв не знал, что она робеет. Он не знал, что она выросла в глухой провинции. Для него Шаллан была придворной дамой, искушенной в спорах и привыкшей к тому, что ей повинуются.

Стоя перед ним и словно сияя в отсветах костра, возвышаясь над торговцем и его грязными махинациями, Шаллан поняла смысл. Желанный результат — не просто то, чего от вас ожидают люди.

Это то, что вы сами от себя ожидаете.

Твлакв отстранился от нее, как от полыхнувшего костра. Отпрянув с выпученными глазами, он вскинул руку, и Шаллан поняла, что слегка светится. На ее платье больше не было прорех и следов грязных пятен, как раньше. Оно казалось великолепным.

Девушка инстинктивно позволила свечению, исходившему от кожи, исчезнуть, понадеявшись, что Твлакв примет его за эффект от огня. Шаллан развернулась, оставив торговца дрожать у костра, и направилась обратно к повозке. Темнота полностью сгустилась, первая луна еще не взошла. Пока Шаллан шла, ее ноги болели далеко не так сильно, как прежде. Неужели сок черного василька принес столько пользы?

Шаллан дошла до повозки и начала подниматься на сидение, но Блут выбрал этот момент, чтобы ворваться в лагерь.

— Гасите костер! — закричал он.

Твлакв ошеломленно посмотрел на него.

Блут рванулся вперед, мимо Шаллан, подбежал к костру и схватил котелок с дымящейся похлебкой. Он перевернул его над костром, зола и пар с шипением брызнули во все стороны, а спрены огня рассеялись и постепенно исчезли.

Твлакв вскочил, глядя на то, как грязная похлебка, слабо освещенная тускнеющими углями, потекла мимо его ног. Стиснув зубы от боли, Шаллан слезла с повозки и подошла к ним. С другой стороны подбежал Таг.

— ...кажется, их несколько десятков, — говорил Блут, понизив голос. — Хорошо вооружены, но у них нет ни лошадей, ни чулл, так что они не богаты.

— Что случилось? — требовательно спросила Шаллан.

— Бандиты, — ответил Блут. — Или наемники. Или назовите их как угодно.

— Никто не патрулирует эту территорию, ваша светлость, — объяснил Твлакв.

Он взглянул на нее и быстро отвел взгляд, все еще дрожа.

— Видите ли, здесь самая настоящая дикая местность. Присутствие алети на Разрушенных равнинах означает, что многие приходят и уходят. Торговые караваны, как наш, ищущие работу ремесленники, низкородные светлоглазые наемники в поисках работы. Эти два условия — отсутствие законов и множество путешественников — привлекают определенный сорт бандитов.

— Опасный сорт, — согласился Таг. — Такие типы берут, что хотят. Оставляют только трупы.

— Они видели наш костер? — спросил Твлакв, теребя в руках шапку.

— Не знаю, — ответил Блут, оглянувшись через плечо. В темноте Шаллан едва могла разглядеть выражение его лица. — Я не хотел подходить ближе. Подкрался, чтобы пересчитать их, затем быстро побежал обратно.

— Почему ты уверен, что это бандиты? — спросила Шаллан. — Они могут быть всего лишь солдатами на пути к Разрушенным равнинам, как сказал Твлакв.

— У них нет знамен, нет опознавательных знаков, — объяснил Блут. — Зато хорошая экипировка, и держатся тесным строем. Они дезертиры. Ставлю на это чуллу.

— Ба! — воскликнул Твлакв. — Ты бы поставил мою чуллу на того, кто выкинул «башню»[14], Блут. Но, ваша светлость, при всем его ужасном чувстве азарта я считаю, что дурак прав. Мы должны запрячь чулл и немедленно уходить. Ночная темнота — наш союзник, и мы должны воспользоваться преимуществом.

Шаллан кивнула. Разбирая лагерь и запрягая чулл, мужчины двигались быстро, даже тучный Твлакв. Рабы ворчали о том, что не получили еды на ночь. Шаллан остановилась около их клетки, почувствовав стыд. Ее семья владела рабами — и не только паршменами и ардентами. Обычными рабами. В большинстве случаев они были ничем не хуже темноглазых без права путешествия.

Эти бедные души, однако, казались хилыми и полумертвыми от голода.

«Ты в одном шаге от того, чтобы самой оказаться в такой же клетке, Шаллан, — подумала она, вздрогнув, когда мимо прошел Твлакв, шипящий проклятия на пленников. — Нет. Он не осмелится поместить тебя туда. Он просто тебя убьет».

Блуту опять пришлось напоминать, чтобы он подал ей руку и помог забраться на сидение. Таг проводил паршменов в повозку, ругая их за медлительность, и поднялся на место погонщика.

Взошла первая луна, стало светлее, чем хотелось Шаллан. Ей казалось, что каждый хруст под лапами чулл оглушает, как гром сверхшторма. Они задевали кустарник, который она назвала корошипник, со стеблями, похожими на трубочки из песчаника. Растения дрожали и издавали треск.

Продвижение не было быстрым — чуллы никогда не спешили. Во время езды Шаллан заметила огни на склоне холма, в пугающей близости от них. Лагерные костры в десяти минутах ходьбы. Порыв ветра принес звуки отдаленных голосов, звон металла о металл, возможно, люди упражнялись.

Твлакв повернул повозки на восток. В темноте Шаллан нахмурилась.

— Почему туда? — прошептала она.

— Помните, мы видели овраг? — также шепотом ответил Блут. — Он окажется между нами и ними в случае, если они услышат и придут посмотреть.

Шаллан кивнула.

— Что будет, если нас поймают?

— Ничего хорошего.

— Мы не можем дать взятку, чтобы проехать?

— Дезертиры — не обыкновенные бандиты, — ответил Блут. — Эти люди предали все на свете. Клятвы. Семьи. Дезертиры сломлены. Они способны на что угодно, потому что уже потеряли все, о чем стоит волноваться.

— Ого! — воскликнула Шаллан, оглянувшись через плечо.

— Я... Да, такое решение остается с тобой на всю жизнь. На всю жизнь... Ты, может, и хотел бы, чтобы у тебя осталось немного чести, но знаешь, что уже сам от нее отказался.

Он замолчал, а Шаллан слишком нервничала, чтобы попросить его говорить дальше. Она продолжала наблюдать за огнями на склоне холма, в то время как повозки — благословение! — катились дальше в ночь, в конце концов скрывшись в темноте.


ГЛАВА 16. Мастер меча

Ловкая форма изящно легка.

Богами дана она многим.

За вызов они расплатились сполна.

Отличается форма вниманием строгим.

«Песнь перечислений» слушающих, строфа 27

— Знаешь, — сказал Моаш, стоя возле Каладина. — Я всегда думал, что это место будет…

— Больше? — с легким акцентом предположил Дрехи.

— Лучше, — ответил Моаш, осматривая полигон. — Тут все так же, как там, где тренируются темноглазые.

Полигон перед ними предназначался для светлоглазых солдат Далинара. В центре размещался большой открытый внутренний двор, покрытый толстым слоем песка. По периметру его окружал приподнятый над землей деревянный настил, протянувшийся между песком и узким зданием шириной в одну комнату. Здание опоясывало весь внутренний двор за исключением передней части, где находилась стена с аркой для входа, и имело широкую, нависающую над деревянным настилом крышу, дававшую тень. Укрывшись от солнца, светлоглазые офицеры непринужденно болтали или наблюдали за теми, кто тренировался во дворе на жаре. Арденты сновали по полигону, подавая оружие и напитки.

Планировка полигона оказалась привычной. Каладин уже бывал в нескольких подобных местах. По большей части когда впервые проходил обучение в армии Амарама.

Мостовик стиснул зубы, прикоснувшись к арке, ведущей во двор. Прошло семь дней с момента, как Амарам прибыл в лагерь. Семь дней ему приходилось мириться с тем, что Амарам и Далинар друзья.

Каладин решил, что будет радоваться прибытию Амарама, шторм бы его побрал. Как-никак это означало, что ему наконец-то подвернется возможность проткнуть врага копьем.

«Нет, — подумал Каладин, входя на полигон. — Не копьем. Ножом. Хочу стоять рядом и видеть его испуганное лицо в момент смерти. Хочу почувствовать, как нож входит в его плоть».

Он подал знак своим людям и прошел в арку. Заставил себя сконцентрироваться на окружающей обстановке, а не на Амараме.

Арка была сделана из хорошего камня, который добывали неподалеку. Согласно традиции камень вмонтировали в сооружение, чтобы укрепить его с восточной стороны. Судя по скромным отложениям крэма, эти стены построили недавно. Еще один признак того, что Далинар примирился с тем, что военные лагеря становятся постоянными: кронпринц сносил простые, временные постройки и заменял их прочными зданиями.

— Не знаю, чего ты ждал, — сказал Дрехи Моашу, изучая территорию. — Каким бы ты сделал полигон для светлоглазых? Посыпал бы алмазным порошком вместо песка?

— Ого! — оценил мысль Каладин.

— Не знаю, — ответил Моаш. — Просто они раздули из него такое большое дело. Нельзя пускать темноглазых на «особенный» полигон. Не понимаю, что в нем такого особенного.

— Все потому, что ты рассуждаешь не как светлоглазый, — сказал Каладин. — Это место особенное по одной простой причине.

— Какой же? — спросил Моаш.

— Потому что нас тут нет, — ответил Каладин, возглавив шествие. — Во всяком случае, обычно.

Он шел во главе группы, которая состояла из Дрехи, Моаша и еще пяти человек — членов Четвертого моста и нескольких выживших из Кобальтовой стражи. Далинар определил их к Каладину. К его удивлению и удовольствию охранники признали его своим лидером, не проронив ни единой жалобы. Каждый из них произвел на него большое впечатление. Кобальтовая стража недаром заслужила свою репутацию.

Некоторые из них, все темноглазые, начали обедать с Четвертым мостом. Солдаты попросили нашивки Четвертого моста, и Каладин их достал, но приказал оставить знаки Кобальтовой стражи на другом плече и дальше носить их как знак гордости.

С копьем в руке капитан мостовиков повел свой отряд к группе ардентов, которые суетливо направились в их сторону. Арденты носили религиозные воринские одеяния — свободные штаны и туники, которые перевязывались на поясе обычными веревками. Одежды нищего. Арденты были рабами и одновременно таковыми не являлись. Каладин никогда особо не задумывался о таких вещах. Его мать, наверное, пожаловалась бы, как мало внимания он уделяет религии. Но Каладин решил, что если Всемогущий не особенно проявлял заботу, то почему он должен поступать иначе?

— Это полигон для светлоглазых, — строго проговорила ардент во главе группы.

Она оказалась грациозной женщиной, хотя ардентов и не следовало делить на мужчин и женщин. Ее голова была побрита, как и у остальных спутников-мужчин, которые носили квадратные бороды без усов.

— Капитан Каладин, Четвертый мост, — сказал Каладин, закинув копье на плечо и осматривая полигон.

Во время тренировки здесь очень легко мог произойти несчастный случай. Необходимо проследить, чтобы этого не случилось.

— Прибыл охранять сыновей Холина, пока они тренируются.

— Капитан? — насмешливо переспросил один из ардентов. — Ты…

Другой ардент заставил его замолчать, что-то прошептав. В лагере новости про Каладина распространялись быстро, но иногда запаздывали, добираясь до замкнутого сообщества ардентов.

— Дрехи. — Каладин указал на стену. — Видишь те камнепочки?

— Угу.

— Их там выращивают. Значит, должен быть путь наверх.

— Конечно, — сказала старший ардент. — Лестница находится у северо-восточного угла. У