Джулия Кэмерон - Право писать. Приглашение и приобщение к писательской жизни [The Right to Write: An Invitation and Initiation into the Writing Life]

Право писать. Приглашение и приобщение к писательской жизни [The Right to Write: An Invitation and Initiation into the Writing Life] (пер. Сиромаха)   (скачать) - Джулия Кэмерон

Джулия Кэмерон
Право писать. Приглашение и приобщение к писательской жизни

Моей пишущей матери, Дороти Шей Кэмерон

© Julia Cameron, 1998

© Д. Сиромаха, перевод на русский язык, 2014

© Livebook Publishing Ltd, 2014

* * *

Джулия КЭМЕРОН – творец с тридцатипятилетним стажем. Известность в России Кэмерон принесла книга «Путь художника», признанная лучшим учебником по раскрытию творческих способностей в любом человеке.

Для тех, кто ищет вдохновение, эта книга – умелый лоцман на борту корабля.

Publishers Weekly


Благодарности

Люди, перед которыми я в долгу:

Марк Брайен, семья Кэмеронов, Соня Чокетт, Мишель Эсрик, Ронда Флемминг, Роланд Флинт, Джоэль Фотинос, Натали Голдберг, сестра Джулия Клэр Грин (из ордена Милосердных Сестер Пресвятой Девы Марии), Эрин Гринберг, Дэвид Грофф, Джерард Хэкетт, Артур Кретчмер, Лора Лэдди, Эмма Лайвли, Лэрри Лонерген, Эллен Лонго, Мишель Лоуренс, Джулианна Маккарти, Уильям Макферсон, Джеймс Навэ, Джон Ньюленд, Джон Николз, Уилл Никс, Дэвид Солтз, Сьюзен Шалмен, Доменика Кэмерон Скорсезе, Макс Шоволтер, Роджер Слейки, Марта Хэмильтон Снайдер, Джоанна Тани, Джереми Тарчер, Мартин Торгоф, Эдмунд Тауль, Дори Винелла, Тим Уитер, Ора Райт.


Вступление

В декабре 1967 года, под мрачным взором горгульи в нише под потолком университетской библиотеки Джорджтауна я на ткнулась на строку поэта Теодора Ретке[1]. Он писал: «И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо»[2]. Эта фраза точно описывает мою писательскую жизнь.

Я начала писать очень рано и с годами пишу все больше и чаще, осваиваю все новые жанры. Мне доводилось заниматься художественной литературой и публицистикой, сценариями, пьесами, поэзией, очерками, критикой, статьями для журналов и газет и даже мюзиклами. Я писала по любви, за деньги, чтобы сбежать от действительности, чтобы заземлиться, настроиться, отстраниться – и вообще ради всего, ради чего только можно писать.

За более чем тридцать лет писательство стало моим неизменным спутником, моим любовником, другом, работой, страстью и всем, что я делаю с собой и с миром, в котором живу. Писательство – мой способ, а иногда и причина жить.

Моя история проста: я просто пишу. В «Праве писать» я попыталась делиться только тем, что знаю, своими наработками, своим путем. Это значит, что в книге не будет того, что мне не довелось испытать на себе, как и того, что подробно изложено в других изданиях для писателей.

Эта книга не научит вас писать сопроводительные письма в издательства, искать рынок для своих рукописей или нанимать литературных агентов. Здесь не будет правил орфографии и пунктуации. Михаил Чехов советовал актерам прежде всего работать над собой. Этот совет подходит и писателям.

Писательскую жизнь, нашу жизнь как «писателей», невозможно отделить от жизни в целом. Именно поэтому многие эссе, и в особенности методики «для писателей» в этой книге, на первый взгляд, не имеют отношения к писательству, однако все-таки имеют – да еще какое! Воспринимайте каждую главу как приглашение исследовать определенную тему. И каждую технику – как практическое посвящение в нее же.

Если у меня все получилось, эта книга научит вас писать просто ради того, чтобы писать, ради чистого наслаждения запечатлевать слова на бумаге. Иначе говоря, эта книга не столько о том, как писать, а о том, зачем.

Так зачем же?

Писать следует потому, что такова природа человека. Так мы заявляем свое право на личную вселенную. Писать следует потому, что люди – духовные существа, а писательство – мощная разновидность молитвы и медитации, помогающая глубже понять самих себя, а также установить связь с более высоким и глубоким источником внутренней мудрости.

Следует писать, потому что это прибавляет ясности и страсти проживаемой жизни. Это чувственный, практический, заземляющий опыт. Писать следует потому, что это полезно душе. Писательство накапливает наше наследие, пролагает осязаемый путь в этом мире.

Но прежде всего писать следует потому, что мы – писатели, независимо от того, считаем ли мы себя ими или нет. Право писать – наше неотъемлемое право, духовное приданое, что дает ключи от королевства. Высшие силы говорят с нами, когда мы пишем. Зовите их вдохновением, музами, ангелами, Богом, интуицией, наставлением или просто хорошей байкой – как ни поименуй, они объединяют нас с чем-то бо́льшим, чем мы сами, прибавляют сил и оптимизма.

Надеюсь, эта книга поможет развеять некоторые мифы отрицания, связанные в современной культуре с жизнью пишущего человека. Я считаю такую жизнь утверждающей себя, вдохновляющей, духовно наполненной – и вполне осуществимой. Стало быть, эта книга – своего рода практикум, в котором мы рассмотрим общие для всех препятствия и простые способы справляться с ними, общие трудности и способы их преодолеть, камни преткновения и обходные пути. По моему опыту, жизнь пишущего человека проста, она помогает поверить в себя и в собственные силы.

Эта книга – болельщик для тех, кто примеривается к писательству, спутник тем, кто уже пишет, и благодарность моим собственным текстам за ту жизнь, которую они мне подарили. Надеюсь, эта книга поможет исцелить сломленных писателей, воодушевить робких и соблазнить тех, кто замер у кромки воды, но все-таки желает войти в реку.

Есть у меня греза. Жемчужные ворота. Святой Петр извлекает анкету и задает мне Главный Вопрос:

– За какие заслуги тебя впустить?

– Я убеждала людей писать, – отвечаю я.

И врата распахиваются предо мной.


Глава 1
Начните

Я сижу за небольшим сосновым столом лицом на восток, где виднеются холмы Сангре де Кристо. Еще мне видно поилку для лошадей, куда налить бы воды, белый забор с голубыми, как яйца дрозда, воротами, терракотовую птичью купальню с отбитыми декоративными фигурками, заросший огород, поваленное набок ведро и моего маленького пса Максвелла, что нежится в лучах раннего весеннего солнца, словно оптимистичный пляжник в прохладный день. Когда на дворе потеплеет и желтый шланг оттает, налью воды лошадям. Когда согреюсь я – расскажу вам, что знаю о том, как позволить себе писать.

Первая уловка – и сию секунду я ее и применяю – это просто начать прямо с того места, где вы сейчас. Настроение писать – роскошь. Это благословение, но не необходимость. Писать – как дышать: можно совершенствоваться, но вся штука в том, чтобы заниматься этим несмотря ни на что.

Писать – как дышать. Я верю в это. Я верю, что все мы приходим в эту жизнь писателями. У всех нас есть врожденная способность к языку, и мы пользуемся ею уже через несколько месяцев после рождения, когда начинаем именовать свой мир. Мы все переживаем чувство обладания и удовлетворенности, называя увиденные предметы. Слова дают нам силы.

Еще малышами мы сначала учимся хватать предметы, а потом «схватываем» и слова. Каждое выученное слово – приобретение, маленький самородок, которым мы богатеем. Хватаемся за новое слово и повторяем его не раз и не два, играем с ним, будто с золотым слитком в лучах света. Еще детьми мы копим слова – с жадностью и восхищением. Слова – наша собственность: называя мир, мы присваиваем его.

Детьми мы запоминаем новые слова с невероятной скоростью. Они делают нас влиятельнее: «Я с мамой!» или «Мама, стой!» Дети прямолинейны и недвусмысленны. Они не церемонятся. Их слова искренни и вески. В них слышны решимость и упорство. Пыл и целеустремленность. Дети доверяют силе слов.

Если слова дают нам силу, когда мы начинаем ее терять? Когда мы впервые предполагаем, что кое-кто «умеет обращаться с языком» и может позволить себе пробу пера, а остальные лишь применяют речь в быту, но не осмеливаются причислить себя к «писателям»?

Мне кажется, для многих эта сортировка происходит в школе. Именно там нам говорят: «У тебя склонность к языкам…» То самое примечание, написанное по диагонали ровным учительским почерком в верхнем углу реферата по географии Скандинавии: «Хорошо написано».

Хорошо написано – что это значит? В школе это обычно означает стройное, ясное мышление. Приличная грамматика. Обилие упорядоченных фактов. Может означать и то, чему нас учат – «тематическим предложениям» и «переходам». Часто это не о словах, что льются, как песня, не о новаторских словосочетаниях, не об абзацах прекрасных свободных ассоциаций и авторских отступлений – юный писатель или поэт хотел и мог бы применить подобные таланты, но что за прок от них в прилежании и строгости научной работы?

Что происходит, когда подобные приемы используются в школьных работах? Слишком часто на полях снова появляется пометка учителя, на сей раз – осуждающая: «Уходишь от темы» или «Пиши по существу». Редкий учитель способен найти время и желание похвалить тексты, не соответствующие образовательным требованиям. Нам будто приходится сидеть на учебной диете: «Не перебарщиваем с перцем».

Поменьше перца. Поменьше пыла. И, уж пожалуйста, поменьше человечного. Чтобы соответствовать общеобразовательным нормам, нам приходится довольствоваться пешеходным текстом без характера и страсти, и даже слегка высокопарным тоном, словно писать допустимо только из самых возвышенных побуждений, и на бумагу просачивается лишь выжимка здравомыслия.

Есть места и обстоятельства, в которых писательство запрещено, и тогда оно выходит на первый план. В тюрьмах послания царапают на стенах и на земле. На необитаемых островах их закупоривают в бутылки и бросают в море. Когда обмен информацией становится невозможным, человеческая воля к общению берет верх, и люди ради него рискуют здоровьем и жизнью.

Это естественно.

В современной культуре происходит нечто гораздо менее естественное. Писательство не запрещают – его не поощряют. За нас это делает «Холлмарк»[3]. Мы покупаем открытки, наиболее близкие по смыслу к тому, что хотели бы сказать сами. В школах нас муштруют выражать свои мысли, уделяя основное внимание орфографии, тематическим предложениям и последовательному изложению, и логика принимает на себя командование, а чувства посажены на короткую сворку. Написание текста превращается в античеловечную деятельность. Мы без конца редактируем, удаляя подробности, которые могут оказаться неуместными. И привыкаем к сомнениям и самокритике там, где должно быть самовыражение.

В итоге мы стараемся писать чересчур осмотрительно. Слишком «правильно». Стараемся выглядеть умно. Стараемся, точка. Писать гораздо проще, если не прикладывать столько усилий. Если разрешить себе прохлаждаться на странице. Для меня писательство уютно, как ладная пижама. В современной культуре этот процесс скорее напоминает военное обмундирование. Мы строим предложения – в шеренги, как послушных детей в частной школе.

Сожгите школу дотла. Оставьте, пожалуй, книги, но уговорите учителя поведать вам подлинные тайны – что он пишет и читает тайком, ради предосудительного удовольствия? Предосудительное удовольствие и есть суть писательства. Она – в притягательности слов, перед которыми вы не в силах устоять, описывая что-нибудь интересное. И забудьте о возвышенных побуждениях.

Я не пишу из возвышенных побуждений – и никогда этого не делала. В шестом классе я написала свою первую серию (очень) коротких рассказов с одной-единственной целью – привлечь внимание Питера Мунди, новичка в нашей школе Святого Иосифа, из класса миссис Клопш. Он переехал на север из штата Миссури. У него был южный акцент и каштановые, как банка гречишного меда, волосы. Голос у него был напитан той же сладостью, что и внешность. Мне хотелось к нему в подружки. Мне хотелось, чтобы он меня заметил. И я собралась охмурить его написанием рассказов.

Двадцать лет спустя, уже после того, как он пригласил на свидание не меня, а Пегги Конрой, Питер признался, что мои рассказы тогда пленили его сердце: «Просто я струсил».

Может, Питер и струсил, но, преследуя его с бумагой и ручкой, я обрела нечто большее – я ощутила пьянящий вкус погони за словами.

Писать – все равно что ехать по асфальтированной сельской дороге в жаркий летний день. На горизонте подрагивает мерцающее волшебное пятно. Ты стремишься к нему. Набираешь скорость, чтобы добраться до него поскорее, но стоит приблизиться – оно исчезает. Подняв взгляд, снова видишь его вдали. Наверное, кто-то счел бы это неразделенной любовью или неудовлетворенностью. Но мне кажется, писать – штука получше.

Я считаю это предвкушением. Упоением. Как ощутить вкус отличной трапезы, лишь почуяв ее аромат. Чтобы любить свежеиспеченный хлеб, не обязательно его есть. Его запах почти столь же прекрасен и приносит не меньшее удовлетворение, чем толстый ломоть с маслом и домашним абрикосовым вареньем.

Мозг человека обожает писать. Ему нравится давать явлениям названия, находить ассоциации и отличия. Подбирать слова – как выбирать яблоки: вот это, похоже, вкуснейшее.

* * *

Писать, выискивая подходящие сочетания, – чистый трепет и восторг, как натягивание тетивы. И попасть «в яблочко» – сформулировать предложение, точно описывающее то самое мерцающее пятно над дорогой, стоит сил, вложенных в погоню, однако и сама погоня, и увиденное боковым зрением на пути – тоже кое-чего стоят. Мне нравится писать хорошо, однако еще больше мне нравится просто писать – и точка.

Когда я бралась за эту главу, небо было голубым и безоблачным. Сейчас, когда я ее заканчиваю, погода переменилась. Плотные темные тучи плюются капризным дождем. Ветер налетает жесткими порывами, благоухающими весной. Теперь не придется наполнять лошадям поилку. Дождь прекрасно справляется сам. Малыш Максвелл вернулся в дом и свернулся калачиком у моих ног. Этот день, как и эта глава, начался одним, а заканчивается совсем другим.

Кабир пишет: «Думал я, что правда – на краю земли, а она повсюду, где бы мы ни шли»[4], – и к писательству это тоже относится. Где бы ни был, ты всегда там, где должен быть. Вовсе не обязательно сначала что-то в себе исправлять, перешнуровывать душу и начинать на высоте. Начинайте там, где вы есть.

Предоставленное себе, писательство – как погода. В нем есть и острота, и форма, и сила, создающие образ дня. Как проливной дождь очищает воздух, так и годный писательский день очищает душу. Просто позволить себе писать – это как-то очень правильно. И чтобы сделать это, нужно лишь начать – прямо оттуда, где вы сейчас.


Способ приобщения

Этот метод столкнет вас на воду. Возьмите три листа бумаги формата А4 в широкую школьную линейку. Начните вверху первой страницы и напишите три страницы о том, что чувствуете и о чем думаете прямо сейчас. Принимайтесь за дело – с того, что происходит с вами физически, эмоционально и психологически. Пишите о чем угодно – обо всем, что приходит в голову.

Это упражнение в свободной форме. Его невозможно сделать неправильно. Будьте мелочным, критичным, плаксивым, испуганным. Будьте восторженным, безрассудным, обеспокоенным, счастливым. Будьте таким и тем, какой и кто вы в сей миг. Поймайте струю. Ощутите поток своих мыслей и порывов. Продолжайте водить рукой по бумаге и оттягивайтесь напропалую. Дописав три страницы, остановитесь.


Глава 2
Дайте себе писать

Наши представления о писательской жизни обильно обложены чепухой. Нам отчего-то кажется, что выражать мысли на бумаге – целое дело, не то что попросту распылять их в воздух. Бытуют мифы, будто писать – мучительное занятие. Мы им верим и даже не беремся, а если все-таки пытаемся, и оказывается, что это легко и просто, мы останавливаемся, замираем и убеждаем себя, что у того, чем мы занимаемся, с «настоящим» писательством нет ничего общего.

Под настоящим писательством мы подразумеваем ту самую разновидность, что овеяна мифами. Которая не предполагает такого вечера, какой сегодня сложился у меня: мы поужинали с подругой Дори, потом посмотрели «Почтальона»[5], я проводила ее, когда было еще совсем не поздно, и направилась в кабинет, чтобы немного пописать, а щенок Максвелл пусть лежит уютным клубком у ног.

В такой жизни писателя есть нечто слишком повседневное, непринужденное, слишком обыденное. Мы живем почти так же, как и все остальные, только перемежаем наше житье писательством. Ну да, если писатели живут именно так, многим из нас это по плечу. Если в страданиях нет необходимости, и для того, чтобы писать, вовсе не нужно замыкаться в себе…

А что, если писателей вообще не существовало бы? Если бы все просто писали? Если не нужно было бы стремиться стать «настоящим писателем»? Если бы писательство было самодостаточным?

Если бы не нужно было беспокоиться об издании и критике, сколь многие могли бы сочинить роман просто потому, что это в радость? Почему нам кажется, что на роман замахиваться нельзя – как начинающему плотнику браться за простой книжный шкаф или садовый стол. А если бы не требовалось писать хорошо? Если писать можно было бы просто для удовольствия?

А если относиться к писательству как к сплаву по бурной реке? Как к чему-то, что можно попробовать, просто ради щенячьего восторга пройти стремнину творческого процесса. Если позволить себе быть любителем – от слова любить? Если прекратить убеждать себя в необходимости добиваться признания, очень многим понравилось бы писать. Хотя в привычных нам мифах редко об этом говорится, писать – потеха.

Когда люди берутся писать, обычно это делается не для того, чтобы писать, а чтобы «стать писателем». Подлинное значение этой фразы окутано тайнами, мистикой и откровенной чепухой.

А суть вот в чем: для того, чтобы стать писателем, достаточно просто писать, но об этом почему-то забывают. Наоборот – мы придумываем, что «настоящих писателей издают» или «настоящие писатели зарабатывают писательством на жизнь». В некотором смысле мы утверждаем, что «настоящие писатели получают подтверждение от других в том, что они писатели. В их паспорте стоит писательский штамп. Изданы в _____________________. Про них пишут в _____________________».

С эдакой мифологией, да с озабоченностью результатом, а не процессом, разве удивительно, что начинающего писателя сковывает беспокойством? Даже острые на язык сомневаются в остроте своего пера. Чистая страница кажется им незаполненным чеком, куда предполагается вписать сумму, на порядок превышающую, как им кажется, их талант.

«Мне бы хотелось быть писателем. Просто не дано», – говорили мне люди, чей языковой дар приметен, как неоновая вывеска.

«Говорить я умею, а вот писать, хоть убей, нет», – это я тоже слышу довольно часто. С чего мы взяли, что запечатлевать буквы на бумаге так опасно и трудно?

Нередко случается вот что: при попытке перейти на бумагу привычную текучесть устной речи вдруг сменяет оцепенение. Каждое слово становится обязательством, предметом дотошной самокритики и самокопаний. При виде чистого листа нам кажется, что все серьезно. Привычно звучащие слова вдруг смотрятся подозрительно. Забыв, что такое «черновик», мы хотим производить на свет одни лишь ограненные самоцветы. Здесь нет места ошибкам, просторечиям, очаровательным иносказаниям. Тут же включается образование и всё те же требования к хорошему сочинению: тематические предложения, порядок…

Большинство думает, что не умеет писать. Нам кажется, что этим занимается кто-то другой – «писатели». И даже если у вас все же обнаруживается прилежность новичка и страсть любителя, этот титул вы все равно приберегаете для «настоящих писателей». Таких, которые умеют «построить» предложения, будто роту солдат, и заставить их маршировать логичными абзацами, как войска при высадке в Нормандии – блистательными волнами, одна за другой.

Нет в этом никакой необходимости.

Если убрать слово «писатель» и вернуться к тому, чтобы просто прислушиваться и записывать, что слышим, любые правила исчезают. У того, за чем мы наблюдаем, к чему прислушиваемся, чтобы передать на бумаге, есть природный образ, форма, перетекающая в форму. И если слушать внимательно, нам откроются его особые правила. Образ не нужно навязывать. Образ – часть того, что мы слышим. Если просто дать себе писать, все получится «как надо».


Способ приобщения

Этот метод расчищает баррикады между вами и чистой страницей. Выделите полчаса. Отправьтесь в кафе с писчей бумагой. Закажите себе чашку кофе, чая, стакан газировки или минералки. Выполните следующее задание.

Шаг первый:

Каковы ваши скрытые ассоциации со словом «писатель»? Заполните следующие поля как можно быстрее:

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________

Писатели ____________________________________


Шаг второй:

Превратите отрицательные ассоциации в положительные утверждения. Например, «писатели всегда на мели» превращается в «писатели платежеспособны». «Писатели безумны» в «писатели мыслят здраво». «Писатели – одиночки» в «у писателей хорошие друзья». Всю последующую неделю выписывайте положительные утверждения по пять раз в день.


Глава 3
Дайте себе слушать

Самое простое и умное из всего, что мне довелось узнать о писательстве, – важность умения ориентироваться в пространстве. Писать – значит выкладывать что-то вовне, а не закукливаться внутри. Когда пытаюсь «выдумать что-то из головы», приходится до чего-то дотягиваться, достигать. Писательство делается столь возвышенным, что его и не ухватить. Когда пытаюсь что-то вы думать, я силюсь. А когда, напротив, сосредоточиваюсь на том, чтобы просто записывать, ощущаю внимательность, а не напряжение.

Иными словами, это искусство писать под диктовку, а не диктовать самому. Вникая, я просто записываю все, что слышу, моя задача – не порождать поток идей, а лишь записывать его. Когда же писать бывает трудно – это потому, что я пытаюсь говорить на бумаге, а не слушать.

Когда же мы начинаем писать, слушая, а не разговаривая, рождаются тексты, в которых гораздо меньше эго. Вместо того чтобы сомневаться в себе и в написанных мною строках, я изумляюсь и восхищаюсь строкам, которые попросились на бумагу сами. И писать – уже не проповедовать, а откровенничать. Это верно для писателей, позволяющих тексту проходить сквозь себя. Мы, писатели, как и любой читатель, предвкушаем, что же будет дальше.

Когда писательство сводится к важности того, о чем мы желаем поведать миру, в текст проникают сомнения, «врубится» ли читатель – ну то есть увидит ли, насколько мы гениальны. Если же просто записывать мысли по мере их появления, беспокоиться приходится скорее о точности, чем о гениальности. Насколько внимательно мы готовы слушать? Какую долю власти готовы уступить, чтобы позволить творчеству двигаться сквозь нас, вместо того, чтобы подхлестывать его к нашим собственным целям?

Мы можем «измыслить» сюжет, а можем «записать его». Можем думать, «о чем бы написать» – а можем писать то, о чем, так уж вышло, сейчас думаем. Можем требовать от себя писать хорошо, а можем смириться с тем, чтобы писать, как пишется – хорошо, плохо или вообще как попало.

Многие согласны только на то, чтобы писать хорошо, вот почему им так тяжело писать вообще. Мы требуем от себя слишком многого: выразить кому-то свои мысли и при этом еще и произвести впечатление. Не удивительно ли, что наша проза прогибается под тяжестью этих двух задач?

Из всех высказывавшихся о ремесле писателей Генри Миллер показался мне самым честным, он меньше всех прочих лил воду на свою мельницу и не делал из себя легенду. Миллер советовал: «Развивайте интерес к жизни, которую видите – в людях, предметах, литературе, музыке. Мир столь богат, просто переполнен несметными сокровищами, прекрасными душами и интересными людьми. Забудьте о себе».

Когда «забываем о себе», писать легко. Нам уже не приходится замирать по стойке «смирно», когда каждое местоимение «я» пропитано нашим эго. Стоит нам забыть о себе, выбросить из головы «хорошего писателя» и довольствоваться тем, чтобы быть просто писателем, как приходит опыт писательства как некоего движения сквозь нас. Мы отказываемся от роли самокритичного автора и становимся чем-то еще – проводниками самовыражения. Когда мы – всего лишь проводники, рассказчики, а не смысл истории, мы обычно пишем очень хорошо – и уж точно дается это легче.


Способ приобщения

Этот метод поможет вам расслабиться и прекратить относиться к писательству так серьезно, что аж страшно.

Представьте себе, что сидите под большим деревом, прислонившись спиной к стволу. С другой стороны под деревом сидит Сказитель. Возьмите лист бумаги и пронумеруйте строки от одного до пяти. Поведайте Сказителю, какие пять историй хотели бы услышать.


Глава 4
Враки про время

«Если бы у меня была возможность взять отпуск на год, я бы написала роман».

Может быть, написала бы. А может – и нет. Иногда скользкой дорожкой к творческому тупику становится выделение длинного отрезка времени со штемпелем: «А теперь пиши давай». Если делать из писательства бог весть что, заниматься им гораздо труднее. Покуда писательство наше – по ходу дела, оно видится посильным. Особенно это касается времени.

Один из главных писательских мифов: чтобы писать, нужно много времени без помех и отвлечений. Однако лично у меня никогда таких шелковых отрезов времени не находилось. Вся моя жизнь – и работа, которой она наполнена, – больше похожа на лоскутное одеяло, чем на гладкий нескончаемый рулон безмятежного шелка.

Басня о том, что для творчества нам нужно время – много времени – мешает нам пользоваться имеющимся запасом. Если все время хотеть большего, постоянно недооцениваешь уже предложенного.

Например, сейчас ко мне едут гости, и мне нужно приготовить ужин, накормить лошадей, и мой пес не отказался бы от долгой прогулки. Будет ли она долгой – пока неясно, но я точно доберусь до всего остального – как только закончу писать. Годы сольного материнства, преподавания с полной нагрузкой и писательства научили меня выхватывать время, а не ждать, пока оно появится. Сейчас я занимаюсь ровно тем же. И в этом есть толк.

Большинство из нас под фразой «если бы у меня было время» прячет еще и соблазнительный подтекст – «чтобы услышать собственные мысли». Иными словами, мы представляем себе, что, будь у нас было время, мы бы угомонили поверхностную часть своего «я» и прислушались к более глубокому потоку вдохновения. Еще одна выдумка, позволяющая нам отвертеться – если ждать, пока появится время, чтобы прислушаться к себе, значит, сейчас можно не прислушиваться и не брать на себя ответственность за принятие того, что пытается пробиться наружу сегодня.

Мои ученики нередко повторяли: «Между мной и великим американским романом – лишь год отпуска». Такая озабоченность глыбой времени глыбой же и ложится поперек писательского творческого потока. Большинству учащихся – да большинству вообще, точка, – повезет взять отпуск на целый год. А без такого отпуска «по-настоящему» писать не выйдет, верно?

А может, и выйдет.

Вранье про «если бы у меня было время» позволяет не обращать внимания на то, что романы пишутся постепенно, по фразе за раз. На фразу и минутки хватит. И если наворовать таких минуток и вдосталь предложений – родится целый роман, без всякой роскоши свободного времени.

Юрист Скотт Туроу писал свой увлекательный роман «Презумпция невиновности»[6] ежедневно в электричке по дороге на работу. Моя ученица Морин сумела написать девять полнометражных сценариев с грудным сыном на руках, ухитряясь работать дизайнером. Майкл, другой мой ученик, написал целую книгу, выкраивая свободные минуты в тот же год, когда защищал магистерскую степень. Все они выделяли время писать, а не ждали, когда оно найдется.

Стоит только запланировать время, чтобы писать, как оказывается, что этим можно заниматься когда и где угодно. Стоит нам научиться «проваливаться в колодец» – чтобы обучить этому приему, я прошу писать по утрам три страницы текста от руки, – делать это можно в любое время и в любом месте: в очереди к врачу, в самолете, ожидая кого-нибудь в метро, между встречами на работе, в обед, в перерыве на кофе, в салоне красоты, за кухонным столом, пока жарится лук…

Если научиться писать просто из любви к процессу, время можно найти всегда, но его нужно уворовывать, как влюбленные перехватывают на бегу поцелуй. Как сказала мне одна проницательная дама, «самый занятой и важный мужчина всегда найдет для тебя время, если любит, а если не находит – значит, и не любит». Когда влюблены в свое писательство, мы найдем для него время.

Уловка со временем для писательства, выходит, такая: пишем из любви, а не с прицелом на результат. Не пытайтесь написать что-нибудь безупречное – просто пишите. Не пытайтесь написать фолиант – просто начните его писать. Да, страшно и подумать, откуда взять столько времени, чтобы написать целую повесть, и совсем не так страшно, если собираться написать один абзац или даже одну фразу. А из абзацев, собранных из фраз, романы, собственно, и складываются.

Энни, журналист по профессии, долго ждала, пока «найдется» время писать для удовольствия. У нее выходило так, будто время – это стодолларовая купюра, которую однажды ей повезет подобрать на улице.

– Не жди, пока время найдется, – сказала ей я. – Давай энергичнее. Кради время.

Поначалу Энни смогла красть по пятнадцать минут ежедневно. Потом стало получаться дважды в день. А уже совсем скоро она ворочала целыми украденными часами – дважды в неделю. Будто внезапная страстная влюбленность вскружила голову Энни – неожиданно для себя она начала получать удовольствие от того, что пишет. И время вдруг «нашлось».

Алан, преподаватель писательского мастерства, тоскующий по писательству, много лет подряд убеждал себя, что напишет свой первый роман, когда возьмет академический отпуск. Однажды он оплошал, признавшись в этом мне.

– А почему не сейчас? – спросила я. – Начни писать сейчас, а во время отпуска будешь редактировать.

– У меня нет времени, – возразил он, – я учу студентов писать. Я сижу и смотрю, как они пишут, – проворчал он раздраженно.

– Ну так пиши, пока пишут они. Не делай из этого великого начинания, а просто нацарапай пару строк, пока они занимаются тем же.

– У меня иногда появляются идеи, но я ума не приложу, как их развить, – продолжал спорить Алан.

– Так развей любую и посмотри, куда она приведет.

– «Развей любую»! А что если она ведет в тупик? У меня нет времени на тупики!

– Тупиков вообще-то не бывает, – заверила его я. Алана загнали в угол, и он это понимал.

У него было время писать. У всех нас оно есть. Оно появляется тогда, когда мы готовы писать плохо, развивать тупиковый сюжет, писать просто так, а не ради идеально отполированного результата.

Одержимость временем – на самом деле одержимость совершенством. Нам нужно вдосталь времени на то, чтобы писать безупречно. Хотим писать, подстраховавшись, что точно не окажемся в дураках, не потратим время на то, что не окупится.

– Начни с утренних страниц[7], – уговаривала я Алана. – Дай себе выбраться на бумагу. Напиши три страницы вообще ни о чем. Это приучит твоего внутреннего цензора позволять тебе творить.

– Сомневаюсь, – отозвался Алан.

– Сомневайся на здоровье, но попробуй все равно, – подталкивала его я.

Сомнения не имеют значения. Утренние страницы прекрасно прочистили канал. Не прошло и нескольких недель, как Алан начал писать наперегонки со своими учениками. Фразу за фразой, страницу за страницей – он писал. Он даже развил несколько замыслов, которые раньше казались ему тупиковыми.

– По-моему, я и преподавать стал лучше, – говорит он.

Неудивительно. Ничто не говорит яснее любви, и Алан до того полюбил писать, что эта любовь зажгла его, будто светильник, что помог озарить путь его студентам.

Когда мы даем себе писать по любви, когда воруем драгоценные минуты себе в подарок, жизнь становится слаще, а мы – добрее. Мы больше не завистливые зеваки, что стоят на бровке и бормочут: «Я и рад бы, но…»

«Живи я на Ки Уэст[8], я б нашел время писать…»

«Будь у меня побольше сбережений, я бы нашла время писать…»

Все эти вымыслы о писательстве и времени, которыми мы себя утешаем, связаны с завистью и с придуманными убеждениями, будто существуют какие-то другие люди, у которых жизнь проще, денег в ней больше, и заточена она под писательство лучше нашей.

Чтобы найти время писать, нужно просто включить его в то расписание, которое у вас уже есть. Именно в этом ваш козырь. Бросьте воображать, что «настоящая» жизнь писателя – чья-то другая. Закаты на Ки Уэст не делают людей писателями. Трастовые фонды не финансируют потоки идей. Все наши жизни – жизни писателей, потому что все мы – писатели.

Ученики Лоры – одаренные дошкольники. Она целый день занята планами уроков, проверкой тетрадей и любознательными родителями. Посреди всего этого Лора находит время для трех страниц по утрам и еще нескольких – по вечерам перед ужином. Иногда она пишет по субботам. А в последние два года ходила на зимние курсы для писателей в местном муниципальном колледже.

– Раньше я все время жаловалась, что мне некогда, – вспоминает Лора. – Я хотела писать и ненавидела себя за то, что не пишу, но при этом мне было надежно. Начинать планировать время, чтобы писать, поначалу было страшно, но это все изменило. Оказывается, у меня есть время не только на то, чтобы писать, но и на многое другое тоже остается. Если честно, мне кажется, у меня была депрессия, а благодаря привычке писать мне удалось от нее избавиться. Так бывает?

– Писать – значит исправлять этот мир, – сказала я Лоре.

– Я от вас столько раз это слышала, но никогда не верила, – ответила она. – А теперь верю.

Стоит нам выделить время, чтобы писать, и можно не сомневаться: проведем мы его прекрасно. Описывая окружающий мир, мы начинаем упиваться им. И даже самая сумасшедшая жизнь сломя голову покрывается патиной желанности.


Способ приобщения

Мы часто твердим: «У меня нет времени писать». Но время писать у нас есть – понемножку. Этот метод поможет вам взяться за снос исполина жертвенности, олицетворяющего время.

Купите пять открыток и пять марок. Отыщите адреса пятерых людей, которых вы любите, но не находите времени поддерживать с ними отношения. Заведите таймер на пятнадцать минут. Уделяя по две-три минуты каждой открытке, напишите несколько теплых слов своим друзьям. Приклейте марки и отправьте почтой.


Глава 5
Маршрут

Наверное, здесь можно было бы выразиться и похудожественней, но для меня писать – это как прокладывать маршрут. Если вы – Америка и пролагаете маршрут, писательство даст вам дорогу от одного побережья к другому: и карту вычертите, и видами насладитесь.

Я убеждена: то, о чем нам хочется писать, само хочет быть написанным. Уверена: когда во мне пробуждается творческий порыв, то, что мне хочется создать, само рвется наружу. Моя задача в таком случае – явиться к чистому листу и позволить этому чему-то пробиться на свет. В некотором смысле, что́ именно хочет быть написанным – не мое дело.

На заре своего писательства я все время пыталась править на ходу. От каждой фразы, абзаца, страницы требовалось логическое продолжение всего предыдущего. Я много обдумывала. Я очень старалась. Работа над текстом была для меня каторгой. Много часов подряд я упорно писала и переписывала, вычеркивала и возвращала обратно. Такое писательство давалось трудно, я злилась и расстраивалась, будто одновременно сочиняла сценарий и монтировала фильм.

Опасность такого подхода в том, что он делал меня зависимой от перепадов настроения. В распахнутом состоянии все написанное мною казалось прекрасным. В зажатом – и тексты мои ни на что не годились. В итоге писательство превращалось в «американские горки» приговоров и осуждений: я то корила себя, то оправдывала, то я гений, то ничтожество. Мне хотелось писать уравновешеннее, без крайностей. Хотелось эмоциональной трезвости.

На пути к ней я научилась писать без оценок и оставлять редактирование на потом. Я назвала этот новый, более свободный подход «прокладыванием маршрута». Впервые в жизни я позволила себе черновики, которые оправдывали свое название.

Удивительно, но мои «черновики» вообще-то стали чище. Стоило мне освободиться от потребности сразу писать блестяще, идеально и умно, как мое письмо стало не только чище, но и легче, прозрачнее. А когда я все же возвращалась к черновикам для правки – обнаруживала, что и править-то особенно нечего. Поразительно много моих черновиков выдержало дальнейшее пристальное рассмотрение.

Мне раньше не приходило в голову, что вся эта драма писательства – не более чем драма. Никогда бы не подумала, что напряжение по поводу написанного имеет мало общего с подлинной драмой, которой место – в том самом написанном.

Разрядка драмы – как разобрать заряженное оружие: я вздохнула с облегчением. И завязала с суевериями. Мне уже не требовалось по восемнадцать раз обегать рабочий стол, как собаке, которая ищет, где бы улечься. Я начинала там, где начинала. И вспомнила, что писать – это потеха. Моя задача – писать, а не оценивать написанное. Оказалось, у текста есть свой внутренний план. По мне, писать – это как слушать мелодию у себя в голове. Нота за нотой, она и сама знает, куда движется. Я следую за ней и записываю. А причесывать и шлифовать ее можно и позже. А пока мне остается лишь уловить мысль, успеть перенести ее на бумагу, а развить и украсить можно и потом.

За годы работы я узнала, что в подсознании творческого человека идеи зреют, будто кристаллы. По чуточке, по капле растут они в темноте, со временем превращаясь в великолепные скопления. Моя задача – собирать эти капли и чуточки, вольной ассоциацией, если хотите, осознавая, что у ассоциаций этих свои планы на то, чем все закончится.

Композитор Эрик Сати[9] заметил как-то, что любил «походить вокруг пьесы», прежде чем записать ее. Я тоже хожу вокруг идей – и записываю все, что вижу по дороге. Если что-то вдруг является на пути, я даю ему высказаться. Мне интересно, куда ведут окольные тропы. Я позволяю последовательностям образов просто являться на свет, а не требовать от них логичного течения. Я усвоила, что в писательстве мой логический ум гораздо полезнее в правке черновиков. А мой богатый, плодовитый, чудаческий ум – то, что надо для прокладки маршрута.

Я не боюсь тупиков. Почти все переулки куда-то ведут, и если, сворачивая в них, я рискую загнать себя в угол и написать что-нибудь неожиданное – ну и пусть. Я знаю, что некоторые редактируют, пока пишут, и это их право. Но я предпочитаю другой подход. Вместо этого я, вспоминая, как строят железные дороги, прокладываю рельсы из пункта А в пункт Б. Каждый день, хоть по несколько минут, я стараюсь проложить хоть немного пути. Я не строю планов, сколько именно мне удастся сделать. Когда я занималась этим раньше, цели себе ставила скромные: три страницы сценария или полторы – прозы. Выполнимо. Это означало девяносто страниц чернового варианта сценария в месяц. Сорок пять страниц прозы. Короче говоря, я прокладывала маршрут.

Некоторые беспокоятся о том, как бы придумать наилучший маршрут. Мне такое беспокойство кажется несколько избыточным и преждевременным. Лучше оставить это на потом, когда займетесь правкой. Черновик – карта из точки А в точку Б, поездка через всю страну. Те черновики, которым позволено проявляться естественно для них, нередко и так прокладывают маршруты, близкие к идеальным. Если пережать с планированием и репетициями, уйдет весь сок. И в последующих черновиках текст придется «оживлять». Гораздо лучше, если первый вариант будет диким и даже необузданным – таким, какой можно потом усмирить и причесать, таким переполненным подробностями, чтобы ломать голову над тем, что выкинуть, а что оставить, а не над тем, что бы добавить.

Сомневаетесь – записывайте: мужчина с восхитительным голосом оставил вам сообщение на автоответчике, спесивая голубая сойка распоряжается кормушкой для птиц, долгожданное письмо, которого сегодня так и не получили. Записывайте. Хоть иносказательно, если уж на то пошло, но – записывайте. Текст просторен – в него поместятся любые мелочи, какие пожелаете. И в нем достаточно страсти, чтобы выдержать какое угодно ваше настроение, любой порыв, что крутит вами так и эдак.

Текст – и в этом большой его секрет – хочет быть написанным. Он любит своего писателя, как Бог любит тех, кто искренне ему верен. Позвольте себе писать – и это наполнит ваше сердце и страницы и поможет наполнить жизнь.


Способ приобщения

Писательство помогает нам составить карту своего внутреннего мира. «Прокладывать маршрут» означает еще и позволить себе вообразить, какие направления нам бы понравились. Это упражнение поможет вам получить представление о собственной эмоциональной географии.

Если бы от вас не требовалось ничего по-настоящему писать, что бы вам было интересно сочинить? Детектив? Рассказы? Роман? Песни? Пьесы? Стихи? Может, вас привлекает сразу несколько направлений – это тоже совершенно нормально. Это не значит, что вы – поверхностный дилетант. Это значит, что вы многогранны. Засеките пятнадцать минут и пишите от руки – и как можно быстрее – о том, в каких жанрах вам было бы занятно попробовать себя?


Глава 6
Скверный текст

Небо сегодня сходит с ума. Буйный ветер гонит мрачные тучи, дождь еще не льет, но жалит жесткими каплями. На западе закат – тонкой полосой абрикосового шелка вдоль горизонта, будто пеньюар Кэрол Ломбард[10] – бесстыжий, мягкий, манящий. Весь сегодняшний вечер – как сладкое предвкушение любовной связи. Вот засверкали молнии, вонзаясь в землю, будто мультяшные мечи – острые, ярко-золотые – вроде тех, какие рисуют античным богам в анимационных фильмах по греческой мифологии. Если писать об этом вечере достаточно долго, он начинает заигрывать со мной: «Пойди покатайся верхом, пока не стемнело». – «Нет, а вдруг гроза». – «Останься дома с книгой. Экий прекрасный, ненастный вечер – но как пропустить такой закат? Сходи погляди!» – «Ни за что! Там же молнии…»

Когда пишешь, не обязательно всегда знать, чем все закончится. Да-да, в школе нас учили излагать мысли ровными рядами – как будто они так и появляются у нас голове. Будто мы так и думаем. Манера письма, которой нас учат в школе, – ободранная, обобранная на все хромированные детали, обезличенная проза. В отличие от сегодняшнего вечера, в ней не бывает сверкающих молний и уж точно никаких облаков-пеньюаров Кэрол Ломбард.

Писать в такой «грамотной» манере – как смотреть кино, которое уже видел. Можно восхищаться его качеством, но неожиданные повороты сюжета уже не заставят нас холодеть от ужаса, рыдать от избытка чувств или открывать рот от изумления. Чтобы добиться всего этого, иногда писать нужно «плохо». Плохие тексты – особенно когда они хороши – подобны уличной пицце в Нью-Йорке. Иногда тесто слишком сухое, иногда не вполне пропеченное, но вкус ее великолепен. Она ароматна. Остра. Сочна.

Поэтому, чтобы стать хорошим писателем, мне нужно быть готовой писать плохо. Нужно дать своим мыслям и образам быть такими же противоречивыми, как и вечер, что пускает фейерверки за окном. Иными словами, впустите в произведение все – каждую мелочь, что привлекает ваше внимание. Разберетесь потом – если понадобится.

У меня есть одна знакомая красавица, которая всегда портит славный наряд какой-нибудь нелепицей – шляпой с вуалью, пуансеттией, прости господи, заткнутой за ухо, легкомысленным шифоновым шарфом. Мужчины ее обожают. И пока ее «сестры» пренебрежительно хмыкают, глядя на ее ошибки в стиле, мужчины увиваются за ней, не скрывая восхищения. Есть нечто обворожительное в смешении и неподходящих сочетаниях. Нечто буйное, иноземное в случайном пере, почему-то воткнутом в декольте, и в безвкусной старомодной броши, украсившей ее шляпу.

Немного кричащей мишуры может пойти прозе на пользу. Сдержанные, выверенные тексты – восклицательные знаки только с позволения Папы Римского, – которым нас учат в школе, отбивают у многих охоту писать. Нам говорят: «Если не можете писать складно, лучше не пишите вообще», – и мы прислушиваемся. Нам бы разрешить себе писать плохо, и много у кого получилось бы ого-го как хорошо.

Как-то мне позвонила Кэролайн, молодая писательница, без пяти минут выпускница университета. Она пишет дерзко, и ее тексты фыркают задором. Она остроумна, пронзительна и резка – но не в этот раз.

– Я пишу сочинение, и получается отвратительно, – пожаловалась она. – Можно я прочту вам немного?

– Ну ладно, немного можно, – нехотя согласилась я. Кому охота слушать «отвратительное»?

Кэролайн принялась читать. Фразы маршировали строем, как послушные солдаты. В тексте не было ни огня, ни страсти, ничего, кроме сплошного «надо, надо, надо» в каждой строчке. Это был «складный» текст в самом плохом смысле слова.

– Остановитесь! – взмолилась я. – Что случилось?

– Вот и я спрашиваю! – воскликнула она.

– Ну, звучит очень, очень осторожно, – сказала я. – Как будто вы пишете не то, что думаете на самом деле.

– Так и есть! – призналась Кэролайн. – Мне страшно писать, что думаю. Я терпеть не могу этого преподавателя. Он вечно придирается к мелочам и не выносит ничего из того, что нравится мне, – и наоборот. Я пытаюсь написать что-то, что бы ему понравилось.

– Возможно, вам придется выбирать – быть хорошим писателем или хорошей студенткой.

– По крайней мере, так я буду себя уважать. Как думаете, что мне теперь делать? Порвать вот это и начать заново?

– Честно? Именно так. Начните заново. Пишите, что думаете, и думайте, что пишете. Так и вы сами, и ваши работы будут вам по душе.

Кэролайн отправилась переделывать.

Интересно, думала я, почему «складный» текст звучит так чудовищно?

Два часа спустя она позвонила снова.

– Вот, послушайте, – сказала она уверенным и веселым голосом.

И прочла мне живое, блестящее сочинение, с колкими выводами. Читая, она смеялась.

– Может, преподавателю и не понравится, но на этот раз я писала, что думаю, – закончила Кэролайн.

– Ну что, подняли ставки? – спросила я. – Теперь все это стало важным – вы показали, что вам не все равно, может, теперь и преподаватель проявит интерес.

Я положила трубку и подумала: «Вот оно что. Многие “складные” тексты написаны так, будто их автору все равно».

Они холодны, умственны, высчитаны, выверены. Вот почему я люблю читать бульварную прессу. Там полно отличных «плохих» текстов.

У них есть нечто общее с чтивом Диккенса – они подсаживают на себя. Изощренные сюжеты, в которых на карту поставлено все, насыщают, как жирное мороженое. Все его красавицы «умопомрачительны». Злодеи «омерзительны». Жертвы «беспомощны» и «невинны». Убийства «кровавы».

В бульварной прессе, в отличие от реальной жизни, ставки всегда высоки. Возлюбленных предают. Супругам наставляют рога. Предательство таится за каждым углом – как и верные псы, которые спасают утопающих из бурных вод потопа.

У желтой прессы больше читателей, чем у «Нью-Йорк Таймс». В бульварных газетах пишут об экстрасенсах, о проверенных секретах хорошего секса, о близнецах, что встретились через пятьдесят лет. Люди видят ангелов, внутренний голос спасает их от верной смерти, а преданные коты возвращаются к хозяевам через тысячи миль.

Я обычно покупаю их по пять штук за раз. Мне нравится читать пять разных версий основных заголовков недели. «Глоуб», «Нэшнл Инквайрер» – у кого более правдивая версия? Все дело в подробностях. Кровавый отпечаток чьей-то руки. Миниатюрная перчатка. Письмо, доставленное через семь лет после отправления. Желтая пресса любит сюрпризы – и мы тоже. «Складные» тексты отучили нас от сюрпризов.

Кэролайн позвонила доложить, что ее преподаватель в конце концов сдался и одобрил ее прекрасную и дерзкую работу. Она ликовала.

– А еще знаете что?

– Что?

Она только что написала короткий рассказ в жанре нуар – «просто так».

– Писать «просто так» – веселее всего, да? – спросила я.

– Ага, – ответила она. – Похоже на то.

Вечер, наконец, угомонился. Кэрол Ломбард ушла спать. Молнии убрели сверкать куда-то вдаль. Уверена, все это – скверный текст. Да, мне понравилось.


Способ приобщения

Перфекционизм – главная причина творческих застоев. Нам хочется писать, но при этом писать идеально. В этом упражнении вы намеренно позволите себе «скверный» текст.

Шаг первый:

Сходите в ближайший газетный киоск. Купите три бульварных издания. Если не окажется откровенно желтой прессы, подойдет любое издание со сплетнями из жизни звезд. Принимайтесь за чтение с ножницами в руках. Вырежьте десять статей, которые вас зацепили. Кто-то выберет истории про экстрасенсов, кто-то – о деньгах или об убийствах и «чернухе». Возможно, одна тема привлечет вас больше других. Скрепите вырезки вместе и положите в папку. Есть ли в них что-нибудь общее? Они приподнятые или унылые? Странные? Извращенные или задушевные?


Шаг второй:

Выделите полчаса. От руки – и как можно быстрее – напишите убедительную бульварную заметку. Выдумайте героев, события и цитаты. Неистовствуйте. Познакомьтесь с инопланетянкой и женитесь на ней. Отыщите своего близнеца. Выживите в схватке с медведем. Выиграйте пять миллионов долларов. Пишите смело и скверно. Строчите без остановки. Когда пройдет полчаса, остановитесь.


Глава 7
Жизнь писательская

За окном моего кабинета лошади нетерпеливо ждут, когда я покормлю их завтраком. Они голодны и капризны – прямо как я, когда не пишу. Писать для меня – аппетитно, радостно. И даже когда мне кажется, что писать неохота или не о чем, это занятие манит меня, как первый теплый весенний день: хочется бросить все и отдаться ему.

Мне доводилось выбираться из постели возлюбленных – к письменному столу. Я сидела допоздна в ночь перед родами дочери, чтобы описать ее появление на свет. Я сидела и писала, а когда начались схватки – точнее сказать, сокращения мышц, такие же таинственные и непроизвольные, как энергия кундалини – я разбудила мужа и сказала: «Пора». Но лишь после того, как записала это «пора» на бумаге.

Давать себе писать – это для меня большое счастье. У меня не всегда получается хорошо, но это и не обязательно – обязательно просто это делать. Это простое и приятное занятие приносит радость – как общение с настоящим другом. Когда я пишу, прорезается то «я», какое всплывает лишь в некоторых дружбах, где мне бывает смешно.

Полагаю, увлеченные психологией могли бы углядеть в любви к писательству склонность к нарциссизму. Но кому какое дело? Я убеждена, что нам предназначено двигаться в мире, любопытствуя, и писательство поддерживает мое любопытство. Это как обмениваться впечатлениями.

Мне не кажется, что текст – это монолог. Скорее – разговор. Писать – значит задавать себе вопросы, которые сами по себе не пришли бы «мне» в голову. Когда «я» пишу, получаю возможность посмотреть на «себя» и на окружающий мир по-новому, увлеченнее.

Поэт Джеймс Навэ называет это «поэтическим зрением». Он утверждает, что оно есть у каждого, если только мы позволим себе увидеть окружающую нас поэзию. Он предлагает сосредоточиваться на одну минуту за раз – на заинтересовавшем нас предмете. У буддистов это называется «жить осознанно». Я зову это «жить сердцем» – «heartfully»: в английском слове heart скрывается не только слово art (искусство), а еще и ear (ухо). Писать – это искусство слышать сердцем.

Я пишу эти строки и замечаю, что имею в виду ту же пользу, о какой говорят, описывая практику медитации. Я «смотрю на мир по-новому», и «озарения сами приходят ко мне».

И хотя приходят они через текст, их последствия не всегда столь же неосязаемы, как у озарений. Мы уведомляем Вселенную о том, чего хотим, а чего нет, что беспокоит нас, а что радует. Мы сообщаем ей, чего желаем прибавить в жизни, а чего убавить, и перемены случаются благодаря этой ясности. Писать – это и психологическое, и физическое занятие. «Проясняя свои мысли», я буквально обустраиваю заново свою жизнь.

Одна моя знакомая недавно пережила депрессию. Ее любимый человек переехал в другой конец страны. И, казалось бы, забрал с собой ее радость жизни. Она спряталась в постели.

«Мне хотелось лежать под одеялом до конца своих дней, – сказала она мне. – А потом подумала: раз уж все равно лежу, почему бы и не написать что-нибудь? И стоило начать – мне сразу же полегчало. Появилась возможность дать волю чувствам. Наверное, мне просто нужно было буквально переварить случившееся – и писательство дало мне эту возможность».

Моей подруге писательство – переваривание. А для меня – и это, и гораздо большее. Это занятие само по себе пища. Мне нужно ее сколько-то, чтобы быть здоровой. Некоторые предпочитают периодически писать запоем, мне же больше нравится заниматься этим трижды в день. Я пишу в прямом смысле так же, как наслаждаюсь любимой едой – с аппетитом и удовольствием.

Иногда я с упоением описываю событие – или даже его предвкушение. Иногда, будто спелый фрукт, смакую привлекшую меня фразу или мысль.

Недавно я познакомилась с очень высоким и вечно занятым мужчиной с Манхэттена. Вчера мне пришло в голову: «У Дэвида вертикальная жизнь». В том смысле, что дни у него длинны и круты – в них полно работы, и он взбирается по лестнице расписания рывком, как реактивный самолет, достигая чистого неба только к полуночи.

Моя жизнь здесь, в Нью-Мексико, на ранчито размером с кукурузный тако, совсем не вертикальна. Здесь она горизонтальна. С трех сторон я окружена горами. С четвертой, западной, на сотни миль простираются холмы.

Когда пишу, я часто смотрю вдаль, приглядываясь ко всему, что движется в мою сторону издалека: не только на погоду – как дождь шагает по равнине ногами дождя – но и на людей, события, обстоятельства. Я люблю глядеть вдаль. Люблю щуриться на образы того, что еще только появится. Люблю смотреть, как фокусируется все новое.

Фокусироваться – и значит писать. Все начинается с образа, с чего-то, что мне хочется рассмотреть получше. Когда пишу, я как будто навожу резкость на линзах бинокля и записываю все, что вижу. Это описание «кино в голове», как выразилась преподаватель литературного творчества Коллин Рэй. Это значит наблюдать и записывать, а не выдумывать.

Если дать себе замечать, уже не кажется, что пишешь в одиночестве. Это танец между действительностью и нами как наблюдателями. Это верно и для художественной прозы. Как и гора Священная за моим окном существует в реальности, так и все, что мы пытаемся написать, уже существует и вполне реально. Наша задача – откликнуться на зов этой реальности, воспринять ее и описать. Наша задача – быть внимательными.

Мой рыжий арабский скакун, Джек, сосредоточенно смотрит в окно кабинета. Я знаю, ему слышно, как я стучу по клавишам. Он знает, что для него это означает и то, что его скоро покормят, и то, что этого не случится, пока я не закончу. Он так же, как и я, полагается на мое писательство.

«Не знаю, как тебе удается», – иногда говорят мне, когда я ввязываюсь в очередную творческую авантюру, которая кажется другим слишком рискованной – например, книга в соавторстве с бывшем мужем.

Я просто пишу – вот «как». Так мне удается и все остальное. Так я усваиваю жизнь. Это пища для ума и пища вообще. Если меня настигают трудности, я пишу и на этих дрожжах, и о них.

На этой неделе у меня случился резкий и неприятный разговор с редактором. Один мой текст был значительно и некачественно переписан. Я позвонила, чтобы пожаловаться. Сказать: «Я уже взрослая. Дайте мне внести свою правку, чтобы текст выглядел моим». В ответ я услышала неожиданное нападение с переходом на личности.

Редактор – это писатель, который не пишет. Я же пишу с радостью и часто. Истинной причиной этого нападения было страдание, смешанное с завистью и язвительностью. Оно было похоже на ядовитый осиный укус, вместе с противным жужжанием. Я отошла от телефона, пошатываясь, как ужаленная. А потом представила себе этого редактора в виде угрюмой и жестокой средневековой горгульи – и написала себе противоядие.


МУЧЕНИК

О мученик. Как горестно брести,
Когда терзает стопы терн.
И жалит, и кровит —
Чего же сам не видишь,
Что об ином пути тоскуешь?
О мученик. Ступаешь по стеклу.
Изранены твои подошвы.
Зачем врановы локоны отсек,
От боли мечешься, а о мечте забыл?
О мученик, я помню, кем до цикуты был ты.
Я помню тебя гордым и лихим.
Пока не выпил ты нектар забвенья,
Блистательным водоворотом
На солнце ты сверкал.
О мученик, что же наделал ты?
Зачем своим же клювом,
Свои же перья ты до крови драл?
О мученик, скажи мне. Назовись.
Поименуй позор свой умолчанья,
О мученик, ты вспомнишь, кто ты есть.
Увидишь долгий рваный свой рубец:
Владей же тем, что сам и совершил, —
За танец на иззубренных камнях босым, в крови
Плати, владей им, все прости себе, вернись домой.

Писательство – это алхимия. Когда я закончила стихотворение и смогла вырваться из тесного умственного пространства обиды в просторное сердце – перестала быть жертвой, врагом, раненым соперником. Я снова стала тем, что я есть, – писателем. Я переварила рану в творчество.

«Никогда не видел ничего подобного, – сказал мне как-то врач. – Вы от травмы немедленно переходите к искусству».

Писать – это лекарство. Это действенное противоядие для душевных ран. Это прекрасный спутник в любых трудных переменах. Поскольку писать – значит не только изобретать, а еще и наблюдать, к переменам можно относиться не только с опаской, но и с любопытством. Когда пишем о них, будто помогаем им свершиться, идем им навстречу. Это позволяет нам переписать свою жизнь.

Однажды моя мама, не подумав о последствиях, заметила моему будущему – патологически ревнивому – мужу: «Джули никогда не расстается с бывшими».

Это правда, но только потому, что мои бывшие становятся моими старыми друзьями. Отношения похожи на пейзажи – каждый по-своему прекрасен, хотя и меняется в зависимости от времени года. Когда пишу, я помогаю разным персонажам в своей жизни обрести новые сюжетные линии. Благодаря этому лик любви может меняться, так его можно перерисовать.

Писать можно так же, как оператор использует разные объективы, – что-то увести в расфокус, что-то снять под новым углом. Что-то – покрупнее. А можно захватить целый пейзаж, поместив что-нибудь на передний план. Если писать – значит смотреть кино в голове, то его можно еще и монтировать, можно добавить музыку и закадровый голос.

Одна моя подруга утверждает, что в нашей жизни столько божественного присутствия, сколько мы заслуживаем. Какая страшная мысль! Я немного ее подправила: в нашей жизни столько божественного присутствия, сколько мы можем воспринять. Я – творческий человек и в последние тридцать лет только и делала что проигрывала в голове сюжеты и знакомилась с их героями. Стоит ли удивляться, что мой Бог предпочитает острое развитие событий – входы и выходы, достойные киносценариев? Я пишу, и это помогает мне следить за всем происходящим и наслаждаться тем, что есть.

Когда я познакомилась с Дэвидом, он как будто шагнул из-за кулис и протянул руку. Шагнул из-за кулис…

Когда я писала эту фразу, меня вдруг озарило: а ведь я и сама окружила занавесом свою жизнь. Я не ожидала, что встречу кого-нибудь настолько смелого, кого это не остановит. Ага, интересный поворот, на который я обратила внимание благодаря речевому обороту.

Речевые обороты – как обороты ключа в замочной скважине: они открывают двери, заводят мотор. И ключ, и авторучка помещаются в руке, и достаточно лишь просто движения, чтобы начать двигаться, меняться… Я опускаю авторучку в жизнь, как весло в реку. Прибавляю скорость, меняю направление и глубину. Мои извилины, как и мышцы, обожают брызги и волнение творческого потока. Он несет меня куда-то, но я на ходу определяю маршрут. Могу напряженно ссутулиться или расслабленно откинуться назад. Могу держаться поближе к берегу или броситься в бурное течение в самой середине. Это приключение. И жизнь писательская мне нравится.


Способ приобщения

Нередко мы так хотим жить как писатели, что забываем замечать, что у нас уже есть жизнь, о которой можно писать. Это упражнение поможет вам писать о жизни.

Зажгите свечу. Включите приятную музыку. Засеките пятнадцать минут. Ручкой на бумаге, от руки, опишите что-нибудь из своей жизни, что пытаетесь переосмыслить. Несколько примеров:


• Привыкание к новому начальнику

• Моя злость на сестру

• Начало совместной жизни с бойфрендом

• Беспокойство о здоровье собаки

• Возможность покупки горного велосипеда


Глава 8
Настроение

Нет у меня сегодня настроения писать. Мысли капризны и упрямы. Я сегодня вяла и раздражительна. Писать не хочу. Мое информационное тело кажется мне телом потерявшего форму спортсмена. Пресс продолжил качать исключительно мой внутренний цензор.

И не важно, что я уже тридцать лет пишу ежедневно. Сегодня цензор твердит: «Да что ты вообще знаешь о том, как писать?» Одно я знаю точно: чтобы писать, не нужно ждать подходящего настроения.

Настроение писать – как и настроение заниматься любовью – в длительных отношениях роскошь, а не необходимость. Как и первая ласка может все изменить внутри, так и первая фраза, какой бы робкой и неуклюжей ни была, может пробудить желание двинуться дальше. У всех нас есть сексуальное влечение. И у всех есть влечение писать.

Влечение писать – основной человеческий инстинкт: желание называть, упорядочивать и, в некотором смысле, управлять переживаемым. Влечение писать, то первобытное ликование, что мы испытывали в детстве, когда учили буквы, из которых складывается наше имя, и слова, из которых состоит наш мир, в нашу безумную электронно-телефонную эпоху погребено под завалами.

Электронная почта помогает восстановить равновесие. Люди так любят электропочту, потому что любят писать. Более того, поскольку это мгновенный способ связи, он завлекает избегать своего цензора. Электропочта – писательство понарошку. Нечто случайное, странное, изобретательное. Нечто хулиганское и анархическое, как передавать записки на уроке. Электропочта соблазняет нас писать, потому что она не авторитарна. Можно отправить краткую записку, оборвать мысль на середине: «Продолжу позже». Электронная почта – близость без формальностей. Неудивительно, что она нам так нравится. Она дает нам расслабиться.

Писать трудно, когда нам кажется, что это не Дело Житейское. Когда замечаем, что, сами того не желая, стали придавать ему слишком большое значение, пора учиться договариваться. Я применяю подкуп: «Пишем двадцать минут, а потом можно посмотреть документальный фильм про Генри Миллера».

Элизабет, писатель и редактор детского издательства, договаривается с собой, разбивая планы на мелкие, выполнимые шаги.

«Когда у меня совсем нет настроения заниматься целым проектом, я говорю себе: «Просто включи компьютер и напиши один абзац. И вся недолга». Дописав абзац, Элизабет как правило обнаруживает, что он ведет к двум, к трем, и вот уже небольшой кусок работы сделан, потому что она слукавила, пообещав, что притязает лишь на самую малость.

«Я не говорю, что мой внутренний писатель – глуп, но обмануть и подкупить его легко, – смеется она. – Я говорю ему: “Всего десять минут”, – и пишу все сорок. Но и балую его тоже – готовлю ему горячий шоколад или покупаю красивые марки для писем, которые предстоит написать. Но самое главное – стараюсь, чтобы писательство ощущалось легкодоступным, будничным».

Моя мама писала каждый день. Я с детства наблюдала, как она выхватывала две минуты, пока варится кофе, еще десять после мытья посуды, пока дети играли на фортепиано и делали уроки.

Мама умерла в 1979 году. За несколько месяцев до смерти они приехала ко мне в гости в Лос-Анджелес. Я тогда только-только бросила пить, разъехалась с мужем, которого все еще любила, недавно родила ребенка и кое-как пыталась заниматься домом, в котором, помимо всего прочего, еще и успевала писать. Вернувшись домой, она написала мне письмо. Я храню его в ящике шкафа в спальне. Я храню его в своем сердце. В этом письме она говорила, что гордится мной, что мой дом показался ей вполне годным, и что ее особенно порадовало, как я справляюсь с родительскими обязанностями. Может, она все это говорила и по телефону, но запомнилось мне именно то, что она написала об этом в письме. Ей все это показалось достаточно значимым, чтобы написать.

Мама была прекрасным примером того, как красота и сила слова – ощутимый знак любви. У нее было семеро детей, и когда мы уехали учиться, она писала нам письма. А еще она регулярно писала своей свекрови, Мими, которая отвечала длинными пространными письмами, и своим сестрам, которые тоже часто отвечали. Письма покидали и навещали мамин письменный стол так же легко, как теперь электронная почта. Она не делала из мухи слона, а просто писала. Постоянно. Мама научила меня, что писать – это именно что Дело Житейское. Берись и все тут.

Если заниматься этим все время, хоть в настроении, хоть без него, это дает нам власть над собственными писательскими способностями. Так мы покидаем мир заклинаний, в котором стоим на скале одни-одинешеньки и вымаливаем у ветра вдохновение – теперь это просто, как взять молоток и забить гвоздь. Литературное творчество может быть и искусством, но в первую очередь это ремесло. Это просто и посильно, постоянно и предсказуемо, как работа по дому – разве это менее романтично?

Мой друг Ричард живет на Венис-бич[11] и на пляж ходит с блокнотом. Он каждый день плавает с дельфинами, возвращается, вытирается и садится писать. Привычка плавать помогает ему держать тело в форме. А привычка писать – ум. Он не торгуется с собой ни о первой, ни о второй. Не ждет настроения для заплыва в ледяном океане – или на странице блокнота.

«Я берусь за дело, – говорит Ричард, – и чувствую себя счастливее. Иногда не успеваю поплавать или пописа́ть – и это сказывается на всей моей жизни. Я становлюсь раздражительнее».

Благодаря этим привычкам Ричард приучил себя быть оптимистом. С каким бы настроением ни приступал к занятиям, оно – первый шаг к настроению еще лучше. «Я исправляю мысли делом», – говорит он.

Исправлять мысли делом – значит продолжать писать даже под вопли цензора. Продолжать писать, даже когда это кажется «неуместным» – потому что устали, расстроены, и еще целая куча разных «потому что», которые переменятся, стоит только дать письму вмешаться. Хитрость в том, как дать ему вмешаться.

В последнее время я часто общаюсь с Реджиной, прекрасной пылкой молодой писательницей – ее стихи приходят к ней неожиданно, уже идеально сформированные, как в чудо-родах из желтой прессы. («Я и не знала, что беременна, пока вдруг не родились близнецы!»)

Я говорила с Реджиной о том, как приглашать свои творческие беременности, как прислушиваться, когда что-то шевелится внутри, как звать свою музу на чай по расписанию, чтобы та проверяла, не сделалось ли письмо подопечной менее загадочной, более обыденной.

Реджина хотела бы писать больше, но боится потерять «волшебство» своих стихов, которые навещают ее, как тайные любовники.

Вижу Реджину, как себя саму в зеркале заднего вида, – много лет назад, еще до того, как обязалась писать регулярно и обнаружила, что мое творчество преданно мне не меньше, чем я ему. Романтично представлять себе, будто оно неуловимо и может бросить нас, когда пожелает, как любовник – то холоден он, то горяч.

Творчество – лампа, не свеча. Что-то внутри нас хочет, чтобы мы его написали, так же сильно, как и мы сами. Чтобы понять это, требуется время и терпение.

– А вы просто являйтесь на страницу, – советую я Реджине. – Авторучку к бумаге – и вперед, с того, что есть. Начните писать, и что-нибудь непременно появится. Это как щелкнуть выключателем. В сети электричество есть – потечет.

– Но мне ужас как не нравится то, что выходит, когда я так пишу, – отвечает Реджина. – Настолько неловко.

Реджине хочется, чтобы вдохновение охватывало ее всю, сметало ее с ног, овладевало ею. Я понимаю. Иногда и мое вдохновение ведет себя, как разгоряченный любовник – например, вчера, когда я дописывала повесть, – и прекрасно, когда так получается. Но гораздо чаще мы встречаемся на полпути, как пара, которая хочет заняться любовью посреди рабочей недели и не знает, с чего начать.

– Любите все, что пишете, – говорю я ей. – Воспримите свое творчество как нечто постоянное, как возлюбленного, с которым у вас серьезные отношения, а в них бывают удачные дни и не очень, дни ворчливые и счастливые. Пишите как пишется. Относитесь ко всему с любовью – и сами удивитесь результату.

Я рассказываю Реджине, что балую своего внутреннего писателя, покупаю ему дорогие кофейные лакомства с пеной, похожей на облака. Я катаю его на поезде – чтобы можно было писать и наслаждаться видами. Я покупаю ему красивые блокноты, шикарные авторучки, вышитое кресло – его можно поставить у окна, где свет лучше. Я пытаюсь не запугивать его, не нападать. Я не заставляю его писать исключительно то, что нужно, без того, что хочется. Он научился доверять мне, наслаждаться моим обществом и отвечать мне взаимностью.

– Знаете, – как-то раз говорит мне Реджина, – иногда я пишу, когда у меня совсем нет настроения, и когда читаю написанное позже – получается очень даже ничего. Как так?

Я отвечаю, что перепады настроения бросают тень на наши тексты, как пробегающие по небу тучи. Они омрачают восприятие прекрасного пейзажа и обманом заманивают в уныние.

– А на другую сторону они могут заманить? – любопытствует Реджина. Она молода и во всем выискивает подвох.

– Наверное, но это случается реже, к тому же, это нетрудно исправить, – отвечаю я, не желая идти на поводу у ее страхов.

– Терпеть не могу править, – фыркает она.

– А вот я люблю, – парирую я. – Мне нравится смотреть, как растет уровень моего ремесла.

– Ремесла! – Реджина закипает, едва услышав это слово. Ей хочется заниматься «Искусством», с большой буквы.

– Считайте это хитростями, если хотите, – говорю я.

Хитростям любы короткие абзацы в одно предложение. Повторения. Диалоги вместо описаний. Описания – вместо диалогов. Образы, чтобы разбавить факты. Факты, чтобы разбавить и заземлить искрящуюся цепочку образов.

– Хитрости – это унизительно, – заявляет она.

– Представь себе, что это просто разные позы, – советую я. Она в том возрасте, когда ее увлекает все, что хотя бы намекает на секс.

– Это вы пытаетесь меня обхитрить, – жалуется она.

– Хитрости действенны, – берусь поучать я, старшая и мудрая. – Мой внутренний писатель – немного парижанин, немного декадент, он любит назначенные свидания на закате дня – так у меня получается вызывать у него подходящее настроение.

– Да вы попросту советуете сесть и начать писать, – наконец, выпаливает она.

– Пожалуй, вы правы, – признаюсь я. – Как начнете – так и увидите, как легко втянуться.

– Хм.

– Очень трудно писать так, чтобы при этом не улучшилось настроение.

– Хм.

– Я вас не уговариваю. Пробуйте сами.

– Знаю, знаю. И, скорее всего, вы правы!

Да, я права.

Мои лошади пристально смотрят на меня в окно кабинета. Им мое писательство – разновидность работы по дому, нечто предсказуемое. Солнце поднимается над горой, их хозяйка просыпается, варит кофе и садится писать. Их загон в пятнадцати футах от моего окна, так что им все хорошо видно. Сегодня Джек Мерлин, мой ярко-каштановый арабский скакун, названный в честь сыщика из романов Джеймса Такера[12], жует траву у ограды. В последние пару дней он уже не раз забирался куда не следует и подъедал свежие побеги с моего крошечного газона. Это запрещено и потому так притягательно.

А я все пишу, потому что мне с этого потеха. Если помните, сегодня то самое утро, когда мне писать не хотелось. Фразы у меня выходили не менее капризными, чем мои лошади. А вот теперь солнце из-за горы поглаживает разноцветную гриву Каролины. Она чешет голову об ограду и прислушивается, навострив уши. Мне всегда казалось, что звук хорошей пишущей машинки напоминает частый стук копыт Чико – пони, что был у меня в детстве.

Сегодня мне не хотелось писать. Но я рада, что все равно это сделала.


Способ приобщения

Все мы иногда совершаем распространенную ошибку – думаем, что для писательства нужно «правильное» настроение. На самом же деле писать можно в любом настроении. Любое сгодится. Хитрость в том, чтобы войти в него, как в комнату, усесться поудобнее и начать писать. Попробуйте провести вот такой эксперимент.

Засеките пятнадцать минут. Найдите что-нибудь в своей жизни, что вызывает у вас определенное чувство или настроение. Например:


• Сержусь на партнера

• Люблю осенние листья

• Грущу, что маме нездоровится

• Горжусь успехами сына в школе

• Мне нравится Лорино чувство юмора

• Мы сейчас особенно хорошо уживаемся с любимой


«Погрузитесь» в это чувство и десять минут пишите о нем от руки. Когда время выйдет, остановитесь. А потом засеките еще пять минут и напишите, как изменились ваши ощущения благодаря тому, что вы о них написали. Просто наблюдайте: мне стало легче, грустнее, веселее, я злюсь еще больше – или меньше, вижу проблески надежды, чувствую себя решительнее – что угодно. Сделайте несколько заметок, как в полевом дневнике.


Глава 9
Драма

«Пусть драма будет только на бумаге».

Я знаю, что у многих писателей есть уйма требований к условиям, в которых они готовы работать – и чаще всего это отдельная комната. У меня такие были, и мне нравится в них трудиться, но еще чаще мне приходилось писать за кухонным столом, на коленке в несущейся по шоссе машине, в оживленном кафе.

Не хотелось бы спорить с Вирджинией Вульф, дамой твердых убеждений, но все же рискну: она считала, что нам непременно нужна отдельная комната, чтобы можно было оставить за дверью чужие нужды, планы и невзгоды и сосредоточиться на творческом процессе. Иными словами, она советует отдать «всю драму бумаге».

Конечно, в физическом смысле можно захлопнуть дверь и отгородиться от окружающего мира – или хотя бы отгородить от него наши тексты. Но все мы знаем, что такой барьер имеет смысл, коли приносит пользу. Если мы все еще расстроены тем, что произошло за его пределами, писать все равно будет трудно. И поэтому уловка тут такая: захлопываем не физическую дверь, а психологическую – такую, что по-настоящему прячет нас от окружающих и их планов.

Я написала немало сценариев, пока моя дочь Доменика сначала ползала, а потом и училась ходить, путаясь у меня под ногами. Я отвечала на звонки, меняла пеленки, утихомиривала истерики, вытирала пот со лба, умилялась кукольным одежкам, играла в переодевания – и продолжала писать. Иначе говоря, я всегда стояла по колено в потоке жизни – и в потоке слов.

Как мне это удавалось?

Я договорилась сама с собой – следить, чтобы вся драма доставалась бумаге.

Этот уговор, хоть и простой с виду, – ключ к безмятежности и писательскому успеху. Привычка говорить себе, когда драма подымает голову: «Я подумаю об этом позже – когда закончу писать».

Пока я пишу эти строки, двое самых близких моих друзей выясняют отношения. Оба регулярно звонят мне с жалобами и ультиматумами. Я отвечаю: «Давайте не будем раздувать конфликт. Помните: вы – порядочные люди».

Я говорю это мягко, с заботой. Я как примиритель из романов Джейн Остен. Все это хорошие новости. «Не забывайте, что вы любите друг друга. И раньше, и теперь. Все это скоро закончится», – напоминаю я.

Именно так, и больше ни слова: безупречная беспристрастность, ни на чьей стороне.

Потому ли это, что я – Святая Джулия?

Отнюдь. Про себя я говорю: «Вот дураки. Займитесь уже чем-нибудь полезным вместо склок. Например, напишите что-нибудь».

Прислушиваясь к собственным словам, я сажусь за стол и пишу. Пишу, несмотря на ссору лучших друзей. Пишу, несмотря на письма адвокатов, мелькающих, как реактивные самолеты. Я пишу, потому что у меня правило: всю драму – бумаге.

Можно заподозрить меня в безжалостности. Но это заслуженная безжалостность – еще как. Я на личном горьком опыте знаю: стоит ввязаться в личные драмы, и они высосут из меня все силы и соки, их уже не хватит на то, чтобы писать – а я не могу себе этого позволить.

Для писателя личная драма – глоток творческого яда. Для писателя добровольное участие в выяснении отношений – творческий саботаж.

– Это все он! – кричит моя подруга.

– Это все она! – кричит друг.

А я тем временем осторожно держу равновесие посередине.

– Я сейчас не готова во все это ввязываться. Уверена, вы и сами разберетесь. Мне пора писать.

И мне действительно «пора». Это еще одно понятие, усвоенное за эти годы. Каждый день состоит из множества мгновений. И каждый миг перед нами выбор:

Писать двадцать минут или провисеть на телефоне, работая жилеткой?

Погулять двадцать минут с собаками, размышляя о сюжетных линиях, или сказать себе, что гулять некогда, а потом позвонить сестре и пожаловаться, что я живу не своей жизнью?

Отдать всю драму бумаге или же отдаться ей, чтобы она помешала мне писать?

Один из моих любимых фильмов – «Двадцатый век»[13]. Джон Бэрримор там играет безжалостного театрального импресарио. И всякий раз, когда кто-нибудь переходит ему дорогу, Бэрримор шипит: «Вот крысеныш… Захлопну железную дверь».

Когда железная дверь захлопнута, человек или задача перестают для него существовать. Остается исключительно задача театральной постановки, над которой он в ту минуту размышлял. Другими словами, он безжалостный и сознательный эгоист.

То же самое можно сказать и про мое правило оставлять драму бумаге. Это практика творческой самодостаточности, благодаря которой роскошь отдельной комнаты становится вопросом удобства, но не необходимости.

– У нее сорок восемь часов, чтобы извиниться передо мной, а не то…

– Уверена, все наладится. Вы взрослые люди.

– Он нет!

– Она нет!

– Хм. Мне пора писать.

И на этом я отправляюсь на встречу с чистой страницей. Я захлопываю железную дверь. Отказываюсь вмешиваться в чужие выяснения отношений, если только это не служит моим личным целям. Я делаю, что говорю: спихнули на меня драму – и ее, и вас перенесу на бумагу.


Способ приобщения

Драма в жизни нередко мешает нам запечатлевать драму на бумаге. Иногда она случается, и мы теряемся в собственном эмоциональном ландшафте. Когда это происходит, необходимо наладить связь со своими эмоциями – с помощью строк. Сформулировать, какой была наша жизнь до, во время и после. Этот метод – личное противоядие от чрезмерной драмы.

Засеките полчаса. Сядьте поудобнее. Пронумеруйте строки от первой до сотой. Теперь запишите сто предметов и действий, которые вы лично любите. Например:


1. Малина

2. Пионы

3. Нью-Йоркская пицца

4. Запах сосны

5. Кружевные подушки

6. Поэзия Руми

7. Грузовики «Мак»

8. Лаймовый пирог

9. Мария Каллас

10. Ревень

11. «Аве Мария» Шуберта

12. «Мессия» Генделя

13. Эммилу Харрис[14]

14. Летать

15. Лошади, особенно паломино


Храните копию этого списка в бумажнике или в ящике стола. Когда случается стресс, перечитывайте список. Вы мгновенно ощутите себя лучше, вне зависимости от происходящего.


Глава 10
Доска позора

Давайте-ка я вам расскажу, как я использую драму в личных целях.

Переживая агонию публичного голливудского развода, я неожиданно для самой себя стала получать по почте от так называемых «друзей» газетные вырезки с подробностями из жизни моего мужа-прелюбодея. Едва став знаменитостью, он сбежал с моей очень знаменитой подругой. К чему мне читать об этом?

Может, им казалось, что «любые новости хороши». Или что мне все равно, лишь бы мою фамилию написали без ошибок. Лично мне эти письма показались садизмом. Неужели они не понимают, что знаменитостям бывает так же больно, как и всем остальным? Измена все равно остается изменой.

И даже само слово «вырезка» приобрело зловещий оттенок. Как будто мне вырезали крылья, а также сердце, гордость и, будь я мужчиной, – добавила бы в этот список кое-что еще.

«Отвергнутая, одураченная жена», – ох и представление о себе! Тем не менее так и было написано – черным по белому.

Но глаза мне застилало красным.

Поздно было думать: «Они не посмеют» – они уже посмели. Теперь приходилось спрашивать, что мне делать со всем этим. Как все исправить? Для начала – написать обо всем, решила я. А если точнее – написать сценарий фильма, включив в него все темы, с которыми мне пришлось столкнуться в собственной жизни: любовь, дружба, предательство и месть. Чтобы облегчить себе задачу, я изобрела новое писательское подспорье: Доску Позора.

Вместо того чтобы сжечь, выбросить или схоронить те вырезки в дальнем ящике и попытаться забыть о них или перестать обращать внимание, я напомнила себе, что эмоции – топливо и что вполне можно задействовать свои обиды в письме. Моим рабочим местом в то время служил небольшой стол XVIII века. Он стоял у створчатого окна с видом на сад, а на муслиновые занавески я прикалывала газетные вырезки. Я садилась писать, очумев от боли, и думала: «Я так больше не могу. Я этого не выдержу».

«Сможешь, куда ты денешься, – шептал мне тоненький голосок. – Пиши им назло! Им тебя не сломить».

Прислушиваясь, я смотрела на вырезки: вот мой муж танцует со своей новой любовницей – которая еще недавно называла себя моей подругой. Они танцуют щека к щеке, а у меня – адреналин в кончиках пальцев. Тлеющий гнев и обида стали пеплом, из которого воскресал феникс. День за днем, страница за страницей, я продолжала поглядывать на Доску позора – и писать сценарий. Всего через несколько дней после того, как он был готов, мой агент продал его киностудии «Парамаунт». В моем случае Доска позора в прямом смысле закрыла занавес моей прошлой жизни.

Вы тоже можете применить отрицательные переживания как созидательное топливо. Хотя в основу моего сценария легли боль и гнев предательства, вскоре он заиграл новыми красками, затронул новые темы. Герои, списанные с живых людей, вскоре заявили о своих правах, стали гражданами своего мира, в создании которого они участвуют больше моего. Словом, нет ничего зазорного в том, чтобы начать писать, чтобы «показать им всем», потому что рано или поздно вы покажете – самому себе – свое желание и способность творить. И чем дальше, тем все невозможнее вязнуть в автобиографических подробностях, потому что параллельные сюжетные линии непременно придут в голову – и на бумагу.

Мой друг Трент – писатель-публицист с уклоном в политику. Его книги – развернутые, замысловатые исследования борьбы между власть имущими и неимущими. На писательском поприще Трент – настоящий солдат. День за днем, год за годом он продолжает трудиться, бросая все силы на борьбу за правое дело. Как писатель Трент неудержим – и источником его вдохновения является его личная разновидность Доски позора.

Трент хранит вырезки всех статей, что вызывают у него гнев и питают его гражданскую позицию. Папки с вырезками пополняются регулярно, и он обращается к ним за помощью, когда не чувствует вдохновения. Когда не пишется, стоит ему заглянуть в папку – как можно тут же возвращаться за письменный стол: он вновь заряжен возмущением социальной несправедливостью.

Сценарист Хауард написал о том, как сам переживал пытку адского, душераздирающего развода. Отвергнувшая его жена проявилась в тексте как живая – из дипломатических соображений он изменил лишь ее рост, вес и цвет волос. Сценарий, в основу которого лег развод, оказался одним из самых потешных на моей памяти. Его мучения, обращенные в текст, оказались мучительно смешными.

«Мое домашнее видео за десять миллионов» – так один знакомый мне режиссер называет свое творение, драму об отношениях, слепленную из адских летописей и номинированную на Оскар, насколько я помню.

Так что да, писать из мести – я «за». Писать, чтобы «показать им всем». Обратите окалину разочарований в золото достижений. В конце концов «показываете» вы в первую очередь самому себе.


Способ приобщения

Если закапывать травмы поглубже вовнутрь вместо того, чтобы признать их, они приводят к творческому застою. Скрываясь в подсознании, они «непостижимо» лишают нас творческих сил. Если же направить на них свет сознания, этих творческих злодеев можно одолеть. Предлагаю вам подспорье в борьбе с ними – с помощью текста. Оно поможет отыскать подходящих героев для Доски позора и справляться с их влиянием.

Шаг первый:

Засеките полчаса. Пронумеруйте строки от одного до трех. Оглядываясь на свою жизнь, запишите имена троих человек, которые сыграли в ней роль творческих чудовищ, т. е. тех, кто критиковал, недооценивал ваше творчество или мешал вам заниматься им.


1. __________________________________

2. __________________________________

3. __________________________________


Снова пронумеруйте строки от одного до трех. Теперь запишите имена троих человек, которым вы бы хотели «показать». (Здесь имена могут повторяться).


1. __________________________________

2. __________________________________

3. __________________________________


Шаг второй:

Перепишите следующие предложения с собственным именем.


1. Я, (имя), способен достичь успеха независимо от того, что об этом думают мои творческие чудовища.

2. Я, (имя), готов предоставить (имя), (имя) и (имя) их судьбе. Я успешно воплощаю свою.

3. Я, (имя), готов применить собственный гнев с пользой, направив его на то, чтобы письменно разделаться с яростью, раздражительностью и отрицательными переживаниями.


Можете повесить эту декларацию независимости на видное место – или приклеить в ящике стола.


Глава 11
Ценим свой опыт

Мы не видим собственной величины. Неспособны дать себе точную оценку. Мы гораздо лучше, прекраснее, глубже, а творческое начало в нас развито сильнее, чем мы признаем или понимаем.

Мы не отдаем должного тому, чего могли бы достичь – и даже тому, чего достигаем. Мы не видим собственных дарований, не слышим своего голоса. Не замечаем собственного величия. Отчего же?

Пытаясь оценить себя, мы нередко ищем одобрения у окружающих. И если то, что мы делаем, их пугает, они не в силах нас одобрить. Если мы задумали что-то слишком запредельное для них, они не смогут поддержать нас.

А когда люди не видят цельную картину того, что мы пытаемся сделать, они выколупывают какую-нибудь мелочь и дальше ковыряют ее одну. Многим из нас доводилось наряжаться, чтобы куда-нибудь пойти, и чувствовать себя неотразимо, и тут кто-нибудь – родитель, друг, няня – смахивает невидимую пылинку с нашего наряда. «Обирание пылинок» – внимание к мелким несовершенствам, а не к красоте всей картины целиком.

Мы, писатели и творческие люди, нередко сталкиваемся с такими «обирателями пылинок». Большинство учителей – не все, но большинство – охотятся за пылинками, оценивая ученические работы. Все грамматические ошибки подчеркнуты красным, а где же пометка: «Отличная фраза! Прекрасно развита тема»? Мало кто из нас получает такие похвалы, большинство – никогда.

Сегодня я говорила с молодым драматургом, который недавно написал восхитительную пьесу, да к тому же и поставил ее на сцене, чтобы увидеть живьем. Пьеса чудесна, продуманна, блестящая работа. Срежиссирована гибко, точно, сообразно. Что же делают его завистливые друзья? В основном ищут пылинки. Как писателю понять величие созданного им произведения, если замечания относятся только к творческой пыли? Как оставаться в меру малым и в меру большим, чтобы творить?

Мы обязаны быть достаточно малы и скромны, чтобы всегда продолжать быть новичком, наблюдателем. Мы обязаны открываться опыту – новому опыту, новым источникам знаний и озарений, но при этом не забывать: все, что мы уже пережили, достойно внимания и уважения. Словом, необходимо быть и достаточно великим – для понимания, что любые критические замечания, любые отрицательные отзывы, правдивые или нет, должны восприниматься в свете общей картины: мы создали нечто и собираемся создавать еще – больше, а возможно, и лучше. Иначе говоря, как быть одновременно и в меру уязвимым, и в меру жестким, чтобы выжить?

Часть ответа на этот вопрос – в том, что некоторые по ошибке называют «дисциплиной». До чего неблагодарное слово – и до чего неподходящее. Насколько более уместно слово – или даже понятие – «распорядок». Необходимо организовать творческий распорядок – привычку, нечто посильное, ежедневное, на что можно опереться. Лично я пишу по три страницы от руки каждое утро. Времени занимает немного, зато меня занимает глубоко. Закончив писать, я иду кормить и поить лошадей – и себя заодно, а затем сажусь и пишу пару страниц чего-нибудь еще.

Такой вот парадокс писательства: тексты, которые мы пишем между делом, мимоходом, потом оказываются ничем не хуже тех, над которыми мы трудились изо всех сил, убежденные в их ценности и достоинстве.

В конце концов качество текста мало общего имеет с тем, легко вам было его писать или трудно. Хорошие тексты могут родиться и в день, когда вам «не пишется». А бывает, что, наоборот, «пишется», а потом приходится переделывать, чтобы получилось что-нибудь приличное. Смысл в том, чтобы ценить все свое написанное, и научиться не поддаваться минутному настроению и не спешить с оценками. Уж очень часто бывает так, что разорванные в клочья страницы отражают наше состояние, а не ценность их содержимого.

А компьютер с его смертоносной клавишей «Delete» нужно рассматривать как явного и подлинного врага. Иногда, удержавшись от искушения отправить какой-нибудь черновик в небытие, мы извлекаем из «корзины» вполне годные тексты.

«Меня иногда поражают мои же собственные тексты, которые писались на бегу, в дневнике, – рассказал мне Алекс. – Собрался я выбросить старые дневники, а то их накопилось слишком много, но решил сначала заглянуть в них. Я обалдел. Там было столько прекрасных идей и несколько отличных отрывков. С одной стороны, конечно, хорошо, что мне так легко пишется, что можно просто сесть и что-нибудь набросать, но не хотелось бы так же легко выбрасывать написанное».

Я пишу утренние страницы без малого двадцать лет. И хотя искусством они не считаются, искусство нередко рождается благодаря им. Мой мюзикл «Авалон» начался с единственной фразы, с приманки: «Было бы забавно написать мюзикл о Мерлине». Многие мои ученики рассказывали мне о своих творческих приключениях, которые начинались именно так – с одной строки, с неожиданного озарения, преданного бумаге. Кэти, музыкант, записывая собственный альбом, получила от страниц напутствие сменить его направление на более близкое ей. Результат ее работы был признан «прорывом», и своим рождением он обязан тому, что практика ежедневного письма научила Кэти ценить свой опыт.

Ценить свой опыт – не самолюбование. Не бесконечная зацикленность на себе. Скорее это способность быть активным свидетелем самому себе и окружающему миру. Осознанно наблюдать – благородный поступок, признание самому себе, что жизнь, по сути, – священнодействие, и нам видна лишь его тень, но не черты. Все сильнее ощущая ценность мимолетных мгновений, мы начинаем осознавать и собственную мимолетность.


Способ приобщения

Писать – лелеять себя. Мы обычно пишем с большей радостью и глубиной на темы, волнующие нас сильнее всего. Это упражнение – подсказки к вашей системе ценностей.

Засеките час. Выведите себя из дома куда-нибудь, где приятно писать. Это может быть кофейня, а может и церковь, синагога или библиотека. Сделайте заготовку для списка из пятидесяти пунктов. Перечислите пятьдесят дел, которыми гордитесь, – любых, от мелких до самых крупных. Например:


1. Переезд в Нью-Йорк

2. Написание одноактной пьесы

3. Отказ от алкоголя

4. Что поздравляю его с годовщиной свадьбы

5. Окончание института

6. Мой рецепт коржа для пирога

7. Общий язык с собаками

8. Отношения с мамой

9. Мой дизайн новостной рассылки

10. Сбросила десять фунтов и не набрала опять


В последующую неделю перечитайте на досуге этот список несколько раз. Что он говорит вам о том, что для вас важно? Быть может, вы цените в себе смелость, отзывчивость, физические приключения – или умственные, внешнюю предприимчивость или внутреннее осмысление. Узнав, какие события оказались для вас важными, вы поймете, какие стоило бы повторить, а о каких к тому же стоило бы написать.


Глава 12
Приметчивость

Я верю в приметчивость. Доверяю ей. Приметчивость – как дыхание: вдох за вдохом, из которых и состоит жизнь. Одно событие, одна мысль, одно слово следует за другим. Из них и состоит жизнь писателя.

Чтобы писать, нужно жить. И примечать. Писать – значит видеть, слышать, чувствовать, обонять, осязать. А не только думать. Мы полагаем, что «писатели» должны быть «умными». Хотя вообще-то мы под «умом» подразумеваем «хитроумие». Все знают, что такое хитроумие – поворот фразы, как «мазерати» на полном ходу, ловкое словцо, найденное так споро и изящно, не нам тягаться. Да, можно писать и так, зрелищно, однако можно и по-другому.

Вернитесь к дыханию – к тому, как оно поддерживает в нас жизнь. Нам и думать о нем не приходится. А когда пытаемся, может показаться трудным, потом легче, любопытнее, а еще чуть погодя уже спокойно, надежно, сосредоточивающе. Когда даем себе писать, ощущаем нечто очень похожее. Изысканность не обязательна. Достаточно и постоянства, размеренности. Это уже вполне глубоко. Оно поведет нас еще глубже.

И как же пойти глубже? Когда пишем регулярно и размеренно, стремимся примечать детали. Сосредоточиваемся на прокладывании пути, а промежуточно следим за дыханием. «Замечаем» пришедшее в голову точное слово. Применяем найденное – и «замечаем» следующее. Наша задача – прислушиваться, наблюдать за тем, что приходит, и записывать.

Я люблю писать по утрам, но сегодня, в День матери, за письменным столом я провела полдня. За окном моего кабинета настойчиво щебечут птицы – а сейчас вдруг перестали. На невысоком дереве свила гнездо сорока. Оно такое большое и неустойчивое, что в грозу я за него беспокоюсь. А потом напоминаю себе: «Сороки знают, как лучше. Они заняты своим делом».

Дашь себе писать – тоже узнаешь, как лучше. Мы знаем, как лучше писать, потому что заняты своим делом. Чем больше им занимаемся, тем более «своим» это дело становится – и тем проще дается: как и забивать гвоздь проще, если возиться с этим чаще, чем по праздникам, когда нужно что-нибудь починить.

Многие привыкли писать только в порядке починки чего-нибудь. Мы «чиним» себя, подчиняясь бумаге (по-моему, я тут «вписалась» в поворот) – выплескиваем на страницу острую боль и смотрим, можем ли выразить сильные переживания: гнев, страсть, негодование, удивление, любовь – в особенности любовь. Любовные письма существуют как отдельный жанр именно потому, что эмоции заставляют нас писать. «Не знаю, как тебе сказать», – пишем мы…

Но ведь знаем же, как. Узнаем, если дадим себе узнать. Если позволим себе приглядеться.

Приглядеться в писательстве означает взять нечто общее и присмотреться к нему поближе. «Я нормально отношусь к этому» превращается в «Мне это не очень-то нравится, но и не могу сказать, что совсем не нравится. Я разочарован и не хочу больше вмешиваться. Попахивает унынием, хотя, надеюсь, это пройдет».

Иногда, или даже часто, приметчивость – это просто факты. «Лошадь» превращается в «маленькую гнедую лошадку с белой звездой и легким хвостом». Каждый факт добавляет достоверности. Читатель верит нам, потому что мы делимся с ним множеством подробностей – он же смотрит нашими глазами.

Бывает и чувственная приметчивость. «Жарко» или «холодно». «Светло» или «темно». «Аромат» или «зловоние». Наши чувства дают читателю «почувствовать» то, о чем мы пишем.

Иногда приметчивость бывает тоновой. Комната «элегантная» или «уютная». Голос любимого «теплый» или «отстраненный». Небо «просторное» – или «гнетущее».

Бывает, приметчивость – в глаголах. Лодка «режет» воду или «скользит» по ней. Кот «прыгает» или «набрасывается». Телефон «звонит» или «трезвонит».

Писать – значит делать выбор, и можно сделать его в пользу чего-нибудь общего, потеряв при этом доверие читателя, а можно в пользу чего-нибудь конкретного, и тогда читатель снова поверит нам. Подробности позволяют нам точнее передать, что мы имеем в виду.

Лично мне писать пристально легче, если я представляю себе, что пишу для кого-то определенного, кто хорошо меня понимает. Часто писателям советуют не думать о читателях, но, мне кажется, этому совету затруднительно следовать. Тогда читатель становится чем-то призрачным и бесформенным. А как с этим чем-то общаться? И не жеманность ли – не обращать на это нечто никакого внимания?

Пусть ваш читатель будет живым человеком – возлюбленным, лучшим другом, коллегой, кем-то, кто понимает ваш юмор, и кому нравится, как вы мыслите. Пусть этот кто-то не будет слишком придирчив, пусть он любит жизнь во всех ее красках. Такому понравится ваша приметчивость. Вот и попробуйте писать с точностью – для этого человека. Это поможет вам выражаться целенаправленнее и сосредоточеннее. И поможет сохранить чистоту намерения.

В практике пения многого можно достичь, владея техникой исполнения. Однако нечто неуловимое проявляется, когда певец исполняет «с любовью». Это намерение делает голос таким неуловимо и безошибочно чистым. То же очищение происходит, когда пишем с любовью. Удивительно, но чем более личным, целенаправленным и точным делается ваше письмо, тем доступнее оно читателю.

И хотя мы редко воспринимаем внимание к деталям с этой точки зрения, оно – свобода. Называя вещи своими именами, именно так, как их видим, мы освобождаем свои произведения от недоразумений, двусмысленности, неясности. В основе своей писательское ремесло – это труд любви, а когда мы занимаемся им осознанно, целенаправленно, с душой – на нас нисходит еще и благодать. Мы – а также наши читатели – ощущаем, как сквозь наши творения ведет повествование нечто большее, чем мы сами. И это нечто большее – без кого ни одна птица малая не упадет на землю[15] – побольше нашего умеет ценить приметчивость.

«Бог в деталях», – сказал Людвиг Мис ван дер Роэ[16]. Когда пишем точно, в подробностях, встречаемся не только с самими собой, с собственной истиной, но и с той, на которой держится все искусство и все общение. Мы предстаем перед фактом: какими бы отделенными друг от друга мы себя ни чувствовали, тем не менее мы – Одно целое. Именно это и сообщает нам все, написанное по-настоящему, – подробно, приметчиво.


ПОСЛЕ ДОЖДЯ В ДОЛИНЕ ТАОС[17]

Облака пасутся в небе, могучие млекопитающие,
Щиплют траву на холмах.
Так белы, пушисты, нежны —
И громадны, что съесть могли б меня.


Способ приобщения

И хотя мы привыкли думать, что писать – это линейный процесс, письменная речь все-таки очень визуальный вид искусства. Даже если пишем о внутреннем опыте, все равно применяем образность. Именно поэтому запасы образов нужно осознанно и регулярно пополнять. Для этого необходимо сосредоточиться на том, что нас окружает. Эта методика не требует от вас создания высокого искусства или серьезных литературных произведений. Это просто упражнение в умении наблюдать.

Шаг первый:

Засеките час времени. Подготовьтесь писать – дома или вне его. Пронумеруйте строки от одного до десяти. Перечислите и опишите десять предметов, которые видите. Какие ассоциации, пусть даже самые нелепые, рождаются у вас при взгляде на них?

Например:


1. Серебристая кофеварка-эспрессо. Замысловатая конструкция ее деталей напоминает мне о фильме «Метрополис»[18].

2. Тонированное зеркало. У меня оно ассоциируется с борделями, салонами и сексуальным декадентством.

3. Официантка в белой рубашке. У меня она вызывает ощущение сладости неспешной жизни. Напоминает о картинах Эдварда Хоппера[19] и бульварных романах, вроде «Почтальон всегда звонит дважды»[20].


Шаг второй:

Перечислите и опишите десять личных вещей, которые для вас заряжены эмоционально. Опишите не только сам объект, но и то, о чем он вам напоминает.


1. Винтажный плакат с цирковыми акробатами. Он связан с воспоминаниями об отце и последних годах его жизни в городке Лонг Боут Ки неподалеку от зимней резиденции братьев Ринглинг[21].

2. Голубой с белым китайский кувшин, украшенный драконами. Мой «божий кувшин». Я купила его в китайском квартале Лос-Анджелеса в конце 1970-х, когда только бросила пить и нуждалась в помощи со множеством разных забот. Я записывала их на клочке бумаге, опускала в кувшин – и наблюдала, как позднее они разрешались, словно в ответ на мою молитву.

3. Вырезанная из камня фигурка совы, оберегающей птенцов. Это мне напоминание о таинственных высших силах, что покровительствуют моей жизни.


Осознанно и приметчиво соединяясь с тем, что нас окружает во внешнем мире, мы устанавливаем более точную и эмоционально насыщенную связь с собственным внутренним миром. Это придает написанному богатый тембр.


Глава 13
Корпус опыта

Говоря о «корпусе текстов» писателя, мы редко отдаем себе отчет, каково буквальное значение этих слов – тело опыта. Мы думаем о писательстве, как о чем-то бестелесном, умственном, потому что мы «думаем» о нем, забывая, что на самом деле мы с ним встречаемся, сталкиваемся; редко осознаем мы, что писательство, как и любое другое искусство, – воплощенный опыт.

Когда мне приходится работать с запутанным сюжетом, я распутываю его гуляючи. Гуляю и размышляю. И это не «думание» о написанном – скорее, мой ум задает вопрос телу. Тело, владеющее знанием более глубоким, чем ум, способно отвечать мне – и как художнику, и как человеку. Когда речь идет о поиске творческих решений, мой ум, как чей угодно еще, бывает похож на комнату кривых зеркал, на лабиринт со множеством тупиков.

Композитор Майкл Хоппе[22] ежедневно ходит на пробежку в поисках новых мелодий. Он ищет мотивы, что вьются вдоль улиц Лос-Анджелеса – точно так же, как и по всей нашей зеленой планете. Если настроиться на тело и отправиться их искать, мы тоже сможем их услышать. Хоппе ищет свои мелодии во время долгих пробежек трусцой. Они рождаются нота за нотой, как и текст.

Моя подруга Натали Голдберг[23], писатель и художник, ходит на долгие прогулки по заросшей полынью пустыне. Пейзаж отвечает ей на вопросы. Мой друг Джон Николз, писатель, фотограф и эколог, каждый вечер на закате взбирается на небольшую гору. Этот подъем возвращает его в тело – и в тело работы. Придя домой, он пишет всю ночь до рассвета. Так выглядит его рабочий «день».

Когда я пишу музыку – мелодию и текст – люблю кататься на роликах. В то лето, что я жила в Лондоне и писала мюзикл «Авалон», я каждый день, а иногда и по два раза, выбиралась в Риджентс-парк. Именно там, разъезжая среди каналов, по которым скользят королевские лебеди, я напевала отрывки на диктофон, пока мои ролики – штрих, штрих, словно авторучкой – выполняли за меня писательскую работу.

Нам известно, что британские поэты-натуралисты любили гулять пешком, но мы редко вспоминаем о том, что в стихотворениях тоже бывают «тропы», а прогулки были частью их творческой тропы. Читая Роберта Фроста, мы не задумываемся о том, насколько важными были прогулки для его поэтической жизни: «В осеннем лесу, на развилке дорог…»[24].

Он не проносился по тому лесу на машине. И лес, и полуразрушенные каменные стены, и березки – образы и прозрения, составляющие его знаменитейший корпус текстов, – явились ему на уровне глаз. Его поэтические тропы и в самом деле пролегали по земле.

Мы храним воспоминания в теле. Храним страсти и горести. Храним и радости, и мгновения запредельного умиротворения. Чтобы добраться до них, восстановить их и пройти насквозь, нужно проникнуться телом. Когда в жизни случаются эмоциональные потрясения, травма потери возлюбленного, горе разлуки – все это запечатлевается в теле. Ум теряет чувствительность, он мастер все отрицать, но тело крепко держится за действительность.

Обращаясь к телу, мы обращаемся к сердцу. Именно там рождается искусство. Именно поэтому, когда пишем от руки, пусть это занятие и кажется нам неуклюжим и неудобным, мы проникаем к правде глубже, чем ведут наши бойкие пальцы по клавишам. Нам «предписано» жить в теле. Еще одна говорящая фраза.

Наши тела – сказители. Чтобы проверить это на себе, улягтесь на массажный стол, а на фоне пусть мягко мурлычет музыка, вроде альбома «Томление» Майкла Хоппе. Когда массажист разминает ваше тело, оно говорит с вами. Рассказывает о ваших нуждах. О том, какую истинную цену вы платите за свою жизнь, и о том, что для вас бесценно. Прикосновения пальцев воскрешают образы и воспоминания. Мышцы раскрываются и нашептывают о ваших болях и мечтах.

Да, у нас уже есть корпус трудов, но, чтобы в полной мере раскрыть его, необходимо работать со своим корпусом. Это верно для каждого из нас. Пруст в плену у болезни оставался глубоко чувственным автором. Тело куда больше, чем клеть для ума. Тело – это средство самовыражения. Глаза, уши, губы, язык, спина, плечи, бедра, интимные части тела – все это инструменты писателя. Мы говорим о «частях речи». И вновь говорящая фраза.

Если писать так долго, что настроение скисает, долгая прогулка может снова его подсластить. Почтенная преподавательница писательского мастерства Бренда Уэлэнд[25] пишет: «Я поделюсь с вами тем, чему научилась сама. Мне помогают долгие прогулки по восемь-десять километров. Ходить нужно одному и каждый день».

Когда со мной случается какое-нибудь потрясение, я, чтобы его переварить, иду гулять. Гуляя, я стремлюсь всего лишь «проветриться», чтобы легче дышалось, и нередко ко мне приходят совершенно неожиданные идеи. Они приятно удивляют меня – не меньше косуль, что мелькают среди деревьев. «Ух ты! Вот это да!» – думаю я, подкрадываясь к возникшей мысли – разглядеть поближе.

«Прежде чем написать музыкальное произведение, я люблю походить вокруг него – без всякого сопровождения», – признался как-то композитор Эрик Сати. Литературные произведения, как и музыкальные, только выигрывают от подобных физических упражнений.

Замечаю, что, рассуждая о телесности писательства, я пригласила нескольких композиторов поделиться своими мыслями. Это не случайно. Мы «пишем» и текст, и музыку. В тексте также присутствует ритм и «певучесть». Разве удивительно, что им есть чему нас научить, и эти уроки связаны с нашим корпусом трудов?

«И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо», – писал Теодор Ретке. Он тоже любил пешие прогулки. Когда гуляем, мы переносимся в безвременное измерение, туда, где времени не существует, где переживание и остро, и древне, как мир. Композитор Тим Уитер[26] назвал один свой альбом «Безвременье» – оду этому царству воображения. У меня есть стихотворение о теле и о том, что в нем воплощено гораздо больше мудрости, больше духовной ДНК, чем мы признаем. Наши предки и их мудрость живут в нашей крови и костях.


БЕЗМОЛВНЫЙ ЗВЕРЬ

Безмолвный зверь, ты спишь,
Что за сны в твоих клетках сокрыты?
Что за века тебя сюда вели,
Сквозь лед и уголь?
Глаз дернулся, губа кривится —
Кровь снова грезит.
Кровь грезит вечно.
Толкнув вперед, вновь тянет нас назад,
Сновидя тьму,
Пещеры и изнанки звезд.
Твои слоновьи бивни – сквозь века —
Глотают пищу ртами всех живых.
Тот месяц в небе? Ах, всего лишь кость,
Заброшенная так, что не достать.
А Млечный Путь – зубов молочных горсть.
Кровь помнит то,
Что забывает ум.
Душа – безмолвный зверь.
Нет памяти – лишь мысли,
Нет планов – лишь мечты,
И получтимый Бог дает ей больше,
Чем явь и человеческая жизнь.

Когда подыскиваем подходящее слово в произведении, искать его нужно внутри, а не вовне. Это слово уже существует в теле, нам бы только прислушаться к нему. Касание необычайно точно, хрупко и сильно; мы хотим, чтобы наши тексты «тронули» сердца читателей, но редко вспоминаем, что для этого необходимо пережить такой опыт самим. Наш язык обязан быть физическим. Именно так можно «тронуть» читателя.

Мы говорим о том, что в тексте «есть энергия», однако не замечаем, насколько эта фраза буквальна. Духовный учитель Соня Чокетт пишет: «Сила слова подлинна, осознаете вы это или нет… В каждом слове течет энергия».

Недавно со мной приключилось нечто поразительное. Я познакомилась с очень точным, сердечным писателем, но тогда я еще не знала об этом. Когда мы только познакомились и вместе переходили оживленную улицу на Манхэттене, он всего один раз осторожно дотронулся до середины моей спины. Я вдруг почувствовала себя в безопасности, под защитой, что меня понимают. И подумала: «Какая же прекрасная энергия у этого человека».

Впоследствии я почитала его прозу и обнаружила в ней все ту же энергию – узнаваемую, точную, нежную и сильную. Она меня «тронула». Тронула так же уверенно, намеренно и ощутимо физически, как и он сам. Мы называем некоторые произведения «затрагивающими», но и здесь мыслим этот эпитет исключительно метафорическим. Нет, это не метафора.

Виктория, молодая писательница, влюблена в Питера, другого молодого писателя. Они почти каждый день общаются через Атлантику по факсу. Наблюдая за ней и за старомодными отношениями, что развивались день за днем, страница за страницей, как это бывало в викторианской Англии, я увидела мудрость и силу связи, в которую не бросаются очертя голову, а выстраивают пословно, мысль за мыслью. Как-то раз я встретила Викторию, когда она получила длинный и обстоятельный факс от Питера. Она сияла, как женщина, которую только что поцеловали. То, что написал Питер, тронуло ее сердце.

«Свяжись и прикоснись!» – побуждает нас реклама телефонного оператора «Эй-Ти-энд-Ти». А насколько глубже будет это прикосновение, если напишем!

Мы обязаны «воплотить» свою истину, говорят нам духовные учителя. Но вот что они нам зачастую не говорят: что мы уже ее воплощаем. Если мы лишь наполовину осознаем себя в теле, то и истину тоже воплощаем наполовину. Разделяя тело, ум и дух друг от друга на три отдельных стихии, по трем отсекам, мы разрушаем корпус своего опыта. А как писатели мы расчленяем самих себя.

Уже несколько веков подряд мы, жители Запада, увлечены и даже злоупотребляем дорогостоящим дуализмом, в котором тело и разум разделены, и разум считается выше. Развоплощенный, отделенный от сердца разум может найти оправдание жестокости: «абсолютное решение»[27] на бумаге может показаться хорошей мыслью. Такое уже случалось. И если мы и дальше будем разделять сердце и ум, может случиться вновь.

Слово «совесть» состоит из двух частей: «со» и «весть» («ведать»). Невозможно иметь совесть, отчленив корпус труда от физического корпуса. Мы должны позволить себе «весть» то, что ведает тело. Именно поэтому нечто физическое слышно не только в «корпусе трудов», но и в «корпусе знаний». Истинное, подлинное знание глубже, чем разум способен понять.

Поэт Пабло Неруда[28] создал из тела своей возлюбленной тело – корпус – своих работ, очень приметчивых и оттого понятных всем. Читая его стихи, я всегда сначала ощущаю слова в сердце, а уже потом они проникают в разум. Вот еще одно мое стихотворение, лингвистический урок любящего Неруды:


ЯЗЫК ТЕЛА

Мы говорим на языке.
Мой рот – уху твоему.
А ухо – рту в ответ.
Мы говорим на языке,
Ты телом расскажи.
Рот в рот.
От сердца к сердцу.
Части речи.
Встреча.
И что слетает с губ – прекрасно,
Но слоги лучшие – безмолвны.
Мы говорим на языке.
Ведет беседу кожа.
Поговори со мной.


Способ приобщения

Писать – занятие не только психологическое, но и физическое. Многие великие писатели любили гулять пешком. Есть нечто особенное в ритме пешей прогулки. В движении – музыка, она проливается в текст.

Засеките полчаса. Выберите одежду и обувь, удобные для прогулки. Можете взять с собой определенный вопрос, просьбу или тему. Или можно просто спросить: «Что мне нужно узнать?» Выбирайтесь из дома и шагайте двадцать минут. Приглядывайтесь к тому, что вас окружает. К своему настроению. Следите за тем, как оно меняется. Прежде всего обращайте внимание на любые посещающие вас ответы, озарения, идеи или вдохновения. Вернетесь домой – усаживайтесь писать. Задокументируйте свой опыт и открытия.


Глава 14
Кладезь

Мы, писатели, извлекаем образы из внутреннего хранилища, которое я называю «кладезем»[29]. Я представляю его в виде внутреннего пруда, который нужно и пополнять, и следить за его проточностью. Если воспринять этот внутренний резервуар как экосистему, сразу находятся ответы на мучающие писателей вопросы, и главный – таков: «Отчего иссякло вдохновение, когда все шло так хорошо?»

Очень часто вдохновение иссякает именно потому, что все шло хорошо. Мы просто истощили запасы во внутреннем резервуаре, потому что не нашли времени и сил на то, чтобы пополнить их новыми образами.

У меня есть простое приспособление для пополнения запасов: я называю его «творческим свиданием». Вкратце, творческое свидание – еженедельная одиночная вылазка в какое-нибудь приятное место, где вам будет интересно. Это может быть поход в музей, аквариум, магазин пряжи. Или концерт, кино или выставка динозавров. Смысл в том, чтобы пойти туда, где вам понравится, – в одиночку.

Почему в одиночку?

Потому что творческое свидание – это наполовину творчество и наполовину свидание. Вы охмуряете, соблазняете, добиваетесь расположения своего внутреннего творца. Для этого необходимо уединиться с ним. У многих затея пойти куда-то одному немедленно вызывает сопротивление.

«Я и так все время один».

«Что я скажу своему молодому человеку?»

«А с детьми кто будет сидеть?»

Это сопротивление вполне нормально, но это всего лишь сопротивление. Ответное сопротивление делает нас сильнее. Если уделить время и внимание наполнению колодца, писать становится гораздо проще. Не придется безуспешно пытаться вы удить образы из полупустого пруда. Наоборот – будем ловить их из щедро наполненного резервуара, где образы и идеи водятся в изобилии и только и ждут, чтобы мы подцепили их на крючок.

Пишут обычно черным по белому, но, чтобы это получалось хорошо, нужно добавить красок. Если наша жизнь – сплошной хаос, большого труда стоит писать гладко и размеренно. Если же, с другой стороны, она слишком предсказуема и буднична, наш писательский голос тоже будет монотонным, и придется стараться изо всех сил, чтобы оживить тексты.

Одна из загадок писательства: если вложиться вниманием в прекрасное – например послушать прекрасную музыку, – это вложение непременно окупится, стоит нам начать писать, пусть и на совершенно другую тему. Мы обычно понимаем ценность исследовательской работы и чтения, напрямую связанного с нашим произведением, но с трудом видим пользу бесцельного самообразования. Нам бы хотелось, чтобы причина и следствие были более очевидными, но в писательстве такое бывает крайне редко.

Тексты варятся на бульоне нашей жизни. Если жить со вкусом и разнообразно, у нас будут вкусные и разнообразные продукты, из которых можно что-нибудь приготовить. Если жить скучно, озабоченно, зациклившись на целях, то и наши тексты будут безвкусными, нечему будет сделать их острыми и насыщающими.

Если писать регулярно и размеренно, еженедельного похода будет достаточно, чтобы пополнить запасы. Если же мы пишем часто и много, рекомендуется выбираться хотя бы дважды в неделю. Конечно, меньше всего вам будет хотеться пополнить кладезь, когда и так хорошо пишется.

«Не сейчас! Я пишу», – норовим сказать мы, желая продолжить свое занятие.

Велик соблазн забиться в нору и писать без передышки, однако такой подход действенен лишь на короткий срок, но никак не на длительный. Как выразился один остроумный тип: «Для сингла сойдет, а вот альбом так не напишешь».

Если вкладываемся в писательскую жизнь – а не в карьеру, мы в ней ради процесса, а не продукта. Ради корпуса трудов, а не одиночного удара хорошо сделанной работы. А значит, надо относиться к себе как к маститым спортсменам, которым необходимо поддерживать форму, не загоняться, не пережимать с тренировками.

Если воспринимать писательскую жизнь как карьеру спортсмена, делается понятнее мудрость, хорошо известная марафонским бегунам: на каждую быструю милю приходится десять медленных. А до и после каждой длинной пробежки обязательна растяжка.

Так и писателям важно тренировать писательские мышцы, чтобы держать их в форме. Это значит, что нужно уделять необходимое время и внимание наполнению кладезя, а не опустошать его неуклонно, не задумываясь о внутренних ограничениях. Все это может показаться обременительным или трудоемким, но выгода от этого нашей писательской жизни огромна. Даже самая малость запитывания себя немедленно и благотворно повлияет на ваши тексты. А если заниматься этим регулярно и понемногу, вы и сами удивитесь, как легко и уверенно вам будет писать.

«Я почувствовала, что выдыхаюсь, – поделилась со мной Кейси, автор художественной прозы. – Мне так хорошо писалось, и нравилось, что получалось, а потом вдруг все, что я пишу, стало казаться однообразным и унылым. Мне стало скучно, и текст тоже получался скучным. Работаешь, будто лямку тянешь. Мое упрямство твердило, что нужно копать дальше, выбивать из себя написанное. К счастью, я вспомнила о творческих свиданиях, и когда устроила себе его, стала вменяемее».

«Вменяемый» писатель пишет легко и текуче. Он пишет из полного кладезя, а не из пустого. Вменяемый писатель осознает, что он – творческая экосистема, которая может застояться и даже пересохнуть без свежего притока и постоянного оттока.

«Я была на полпути к завершению довольно долгого проекта, когда потеряла вдохновение, – рассказала Энни, публицист. – Я продвигалась вперед в восторге от результата, и вдруг меня угораздило простудиться и нельзя было выходить на улицу целую неделю. Я сидела дома и продолжала работать. А вот пополнять внутренний кладезь совсем забыла. Я писала, писала, писала, пока не почувствовала, что не смогу выдать больше ни слова». Она опустошила свой резервуар.

К счастью, Энни – матерый писатель и смогла сама поставить себе диагноз и назначить лечение. Все еще сидя дома, она одолжила коллекцию классической музыки и дала себе пополниться, слушая.

«Я не могла встать с постели, но осилила изменение внутренней обстановки. Слушая «Аве Марию» Шуберта, я ощущала, как силы и вдохновение возвращаются ко мне. Я позволила музыке омыть меня и уже через час прослушивания почувствовала, как она воодушевила и освежила меня. Удалось вернуться к работе, и я продолжала слушать музыку по часу в день, пока не выздоровела».

Кэрен из центрального Манхэттена застопорилась, сочиняя пьесу. Как и Энни, она писала хорошо, но слишком усердно. «Я потеряла вкус к жизни, так что решила исправить положение жизненной диетой. Я посетила все цветочные лавки и зоомагазины в окрестностях. Я любовалась орхидеями и кактусами, глазела на амариллис и беседовала с целой компанией какаду. С собой я унесла всего лишь одну африканскую фиалку, но при этом воспрянула духом и смогла вернуться к работе. Я всегда удивляюсь, как мало надо, чтобы вернуть себе вдохновение».

Однако, чем возвращать его, еще лучше выработать у себя привычку его обновлять, чтобы оно никогда не терялось. Регулярные творческие свидания, как и регулярные тренировки, помогают поддерживать форму и тонус.


Способ приобщения

Эту методику я по традиции называю «творческим свиданием». Такие свидания для ухода за творчеством незаменимы. Они укрепляют хорошее настроение и подогревают вдохновение и озарения. Все это потом выплеснется на страницы.

Засеките час времени. Выбирайтесь из дому, отправляйтесь куда-нибудь подальше от привычных маршрутов и устройте что-нибудь радостное и авантюрное. Всё в одиночку. Алчите чувственного опыта. Не мастерство показать, а мистерию сыскать. Выберите занятие, которое бы одобрил ваш внутренний ребенок, внутренний художник или исследователь. Помните: это называется «творческим свиданием» – и творчества, и свидания в нем должно быть поровну. Задумайте что-нибудь увлекательное и не вздумайте «динамить» самих себя. Вы могли бы сходить:


1. В аквариум

2. В цветочный магазин

3. В храм

4. В джазовый клуб

5. В магазин тканей

6. В галерею

7. В магазин географических карт

8. В музей

9. В кинотеатр на старый фильм

10. В ботанический сад


Что бы ни выбрали, отправляйтесь туда наедине с собой. Впитывайте образы и впечатления. Не обязательно писать об этом. Ваша задача – наполнить кладезь, а не удить в нем.


Глава 15
Наброски

Воздух сегодня кристально прозрачен, день теплый и ясный. Яблоня усыпана цветами. Вот-вот зацветет сирень. Густолистая ветвь покровительственно прикрывает скворечник. Все это напоминает мне о писательстве.

Дела я набросок, я сначала очерчиваю контуры ветви, а листья добавлю позже. Когда рисую сирень, цветы и аромат появятся позже. Рисую яблоню, но бледно-розовое кружево – филигрань, оставленная на потом. Иными словами, я доверяю всему, что пишется посредством меня. Пусть оно творит с моей помощью. И «наброски» тут ключевое слово.

Когда у меня появляется желание изобразить дерево, я добавляю его в пейзаж произведения. Сначала это лишь несколько палок. Мне не нужно знать, зачем оно возникло и какой цели послужит. Если я послушно добавлю этот «набросок» дерева в текст, писательство само знает, когда и как оно его применит.

Можете называть эту практику «приобретенной верой». Я не всегда понимала, что писательство само знает, что делает. Многолетний опыт убедил меня в этом. Именно опыт доверия – вознагражденного доверия – позволяет мне говорить о его целесообразности. И еще опыт, когда я предпочла не доверять – и в итоге, после уймы проделанной работы, вернулась к первоначальной задумке, – убедил меня в том, что творческие порывы возникают вовремя и неспроста, и им нужно следовать.

Когда моей основной профессией было сочинение сценариев, я успешно записывала фильмы, которые показывали у меня в голове. А потом стали выходить учебники для сценаристов, в которых фильмы предлагалось продумывать заранее, разбивать на действия, «собирать» согласно определенным поворотам сюжета. Из увлекательной поездки сочинение сценария превратилось в рисование по точкам. Я всегда писала их в том порядке, в котором они разворачивались передо мной. (И продала подряд девять сценариев, написанных таким способом.) Все равно что сесть в машину в Нью-Йорке и доехать до Калифорнии: я знала, где начало пути и где конец, и что где-то посередине будет Чикаго, а потом Скалистые Горы, а в остальном это было приключение.

А теперь, если верить пособиям для сценаристов, которые для писателей что-то вроде помощи ААА[30], мне нужно было заранее забронировать мотель на третью ночь и проложить к нему маршрут. Что тут интересного? А как же проселки, дорожные развлечения, соблазн неожиданных достопримечательностей у дороги, вроде здания почтовой службы на перекладных пони посреди Канзаса? Разве им не стоит уделить внимание? И, кстати, если я заранее буду знать, что произойдет в фильме, не удастся ли это и зрителю? Разве «логичная следующая сцена» не смахивает на «предсказуемую»? Мне показалось, что смахивает, и потому я попыталась уйти в сторону от советов из книг и решила применять их, только редактируя уже написанное.

Может, это было обыкновенное упрямство – а может, я просто слишком часто испытывала на себе, как мною написанное на подсознательном уровне знает больше, чем я – на сознательном.

На десятой странице очередного сценария на кухонном столе вдруг появился пистолет. «Что он там делает? – заинтересовалась я. – Зачем моей героине пистолет? Он ей не нужен. Это совсем не такой фильм. Ну ладно, пусть пока будет, хотя это очень странно…»

Странно, но необходимо.

Мой текст знал – а я еще нет – что на 93-й странице в окно проберется незваный гость, и героине этот пистолет пригодится.

Недавно я написала повесть «Между небом и землей». Повествование там ведется в форме переписки между мужем и женой, разлученных войной. А еще там есть письма их детей, братьев-близнецов. Довольно рано в их письмах промелькнула фраза «жучий проект». Я послушно записала ее. Недоумевая, что за проект?

Тогда я еще не осознавала, что вырисовывался целый узор из образов. Я и не подозревала, что произведение выдоит из этого «жучьего проекта» все, что только можно. Я этого не знала, но мне и не нужно было это знать. От меня требовалось лишь записать «жучий проект» и подождать, что же еще возникнет на эту тему.

Многие «не пишущие люди» – если такое вообще возможно, – размышляя о том, чтобы написать книгу, думают, что для этого им необходимо все знать заранее. Но если бы так и было, никто бы не писал книг. И тем не менее, сами того не желая, «писатели» могут создать впечатление, будто они и впрямь планируют и продумывают свои книги заранее. Думаю, это случается из-за вполне понятного человеческого стремления немного набить себе цену, выглядеть гениальнее. По моему опыту, все эти сложные искусные последовательности образов становятся очевидными уже после написания произведения, их не продумывают заранее. Читателю все то, что в книгах называется предзнаменованием, кажется тщательно продуманным. Может, для немногих особо одаренных писателей это и впрямь осознанное действие, но в основном подобные заявления – пустые слова. Думаю, мы просто стесняемся сказать: «Вообще-то я и сам этого не осознавал до последнего…»

Реджина хочет написать что-нибудь длиннее стихотворения – сценарий, но эта перспектива ее пугает.

– Как вы это делаете? – вопрошает она. – Вы пишете книги, сценарии, пьесы. Они такие объемистые!

– Я расскажу, как, – отвечаю я, – Но это не значит, что вы должны делать так же. В мире столько же способов писать, сколько писателей.

– Угу. – Она явно думает, что я пытаюсь увильнуть от ответа.

– Один мой любимый писатель, Эд, проводит тщательное исследование для каждого своего романа, – рассказываю я. – Он летит в тот город, о котором пишет, посещает ратушу, городской архив, библиотеку и местные достопримечательности. Если он пишет о придорожной закусочной, он едет в закусочную. Если о скачках – на ипподром. Ему нравится погружаться в атмосферу – а потом лететь домой и писать. Это его подход.

– А какой у вас?

– У меня совсем другой.

– Какой?

И я рассказала Реджине, какой. Довольно часто мои рассказы, фильмы, пьесы выбирают меня, а не наоборот. Я слышу внутренний голос. Если соглашаюсь сотрудничать и прислушиваюсь, голос рассказывает историю. В ней уже присутствуют яркие глубоко личные подробности. Я воспринимаю их как неоспоримые факты и записываю.

– Что-то вроде того, чем занимаются медиумы?

– Ну, я бы сказала, вроде того, чем занимаются писатели – прислушиваются.

– А что еще?

– Нередко я начинаю обращать внимание на искусство, музыку, антиквариат из той эпохи, о которой пишу. Заметив небольшое тонированное зеркало, я думаю: «Это же из спальни моей героини». Или мне попадается стеклянный флакон для духов, и я «узнаю» в нем часть убранства ее спальни. Иногда натыкаюсь на книгу. Начинаю ее читать и нахожу подтверждение тем подробностям, которые, как мне казалось, я просто придумала.

– Как-то это жутковато.

– Я бы сказала – таинственно.

– Так вы не делаете исследований?

– Целенаправленных – нет. Я настраиваюсь на определенные события, эпоху или местность, как на радиоволну. Мне встречаются картографы, когда я пишу о картах. Я берусь за мир, в котором жил Магеллан, и молодой официант вдруг приносит мне дневник его судового агента. В дневнике меня задевает один эпизод – как судовой агент прятал в тайнике запасы изюма и так спасся от цинги, и этот эпизод даст жизнь новому герою или даже целому миру.

– По-моему, вам просто повезло.

– Нет. Я убеждена, что мы сами привлекаем такую поддержку. Это не везение. Это скорее духовный закон.

– Вы и правда верите, что…

– Я верю, что нам помогают, когда мы собираемся что-нибудь написать. Да. Это подтверждено моим опытом.

– Так вы совсем не планируете свои произведения заранее?

– Я бы сказала, что грежу ими. Это как осознанные сновидения, где я несу основную мысль, а Вселенная подбрасывает мне подробности по мере надобности.

– Но я же не могу увидать во сне целый сценарий! – протестует Реджина, отвергая мои сомнительные методы.

– Мой коллега Джон планирует все заранее, – говорю я. – Составляет конспекты. Может, вам тоже это подойдет. Или мой приятель Марк – он продумывает все так подробно, что его заготовки для сценария больше похожи на книжку-раскраску. Некоторые писатели рассказывают свои истории вслух, пока им не понравится услышанное. Мне кажется, это опасно, потому что в итоге текст может зазвучать фальшиво. Слишком много повторений вслух – и моему внутреннему писателю станет скучно, когда придет время записывать.

– Вы меня только еще больше запутали, – жалуется Реджина. Она призналась, что видит сцены и образы, но понятия не имеет, как их связать воедино.

– Запишите их на отдельных карточках.

– А потом что?

– Разделите свое повествование на три части. В первой вы знакомитесь с героями и узнаете основные вопросы фильма. Во второй наблюдаете за поисками ответов на эти вопросы. В третьей находите ответы. Все ваши сцены окажутся в одной из этих категорий.

– Так и есть.

– Я знаю.

– Так когда же надо начинать, собственно, писать?

– Это уж вам решать. Можете накапливать карточки, пока не выстроится сюжетная линия, а можете сразу браться за дело, как я.

– А что лучше?

– Только то, что лучше для вас самой.

– Да что ж такое!

Реджина думает, я что-то от нее скрываю. Но нет. Писательство – штука очень личная. У других можно набраться приемов и трюков, но писать придется самому. Все мы делаем это в одиночку – и все по-разному. Как уже говорила ранее, я пишу набросками. Мне нравится сначала очерчивать форму, а уже потом прорисовывать детали. Я стараюсь не подвергать этот процесс цензуре. Запечатлеваю все, что приходит в голову, и знаю, что недостающие подробности явятся позже, а этот первый набросок станет прототипом – и толчком – для более и более тонких набросков, прорисованных все тщательнее.

– Вас послушать, все так обыденно, – жалуется Реджина. – Как сесть и накатать целый текст.

– Мне кажется, накатать – хорошее дело, – отвечаю я. – Так можно произвести на свет уйму годного материала без особых усилий. Когда начинает казаться, что «все серьезно», появляется опасность творческого застоя.

– И часто так кажется?

– Ну да, практически всегда.

У меня обычно бывает так, что, написав примерно две трети произведения, я, наконец, понимаю, зачем все это было. Я начинаю видеть заложенные в нем схемы и переплетения и понимаю, к чему все идет. Тут делается страшно. Теперь «я» знаю, что «я» делаю. И начинаю сомневаться, получится ли мне все это провернуть. Иными словами, просыпается мое эго. Оно недовольно, когда текст свободно течет сквозь меня, и хочет вмешаться в процесс. Оно хочет, чтобы книга получилась «хорошей». Этот период я называю Стеной. Все писатели знают, о чем речь.

Стена – точка в проекте, который всю дорогу радовал, а тут вдруг резко тормозит. Стена – точка пробуждения сомнений. Мы уже не пишем ради того, чтобы писать, чтобы просто плескаться в бассейне, мы вдруг задумываемся о тех, кто плавает вместе с нами – а ну как они быстрее, лучше, сильнее, зрелищнее. Иначе говоря, вместо того, чтобы творить, мы начинаем соревноваться.

Что с этим можно сделать?

Обычно мы в первую очередь пытаемся помочь самим себе перебраться через Стену: «Вообще-то это замечательный проект. И я хороший писатель…»

Я всегда представляю себе заключенных из фильмов 1940-х годов, которые пытаются перелезть через стену – скорей! – как вдруг, настигнутые светом прожектора, замирают и – медленно – сползают по стене обратно, под ружейными дулами. Нет, перелезть Стену – не лучшая идея.

А что же тогда делать?

Еще раз вспомним старые фильмы о тюрьмах. Как им удавалось сбежать? Они рыли подкоп. Они выползали на свободу. Именно так, сделав подкоп, ползком, можно улизнуть из темницы эго.

И как же проползти под Стеной?

Вместо того чтобы убеждать себя в собственной гениальности, нужно просто сказать: «Я готов писать плохо. Я готов писать как угодно, лишь бы довести до завершения этот замысел».

Если продолжать упираться в гениальность, Стена не пропустит нас вперед. Стоит только выказать смирение, мы выползаем из-под стены и с ликованием возвращаемся к работе – и пишем свободно. Соглашаясь писать «плохо», мы позволяем себе писать вообще – и, возможно, вполне хорошо. Иначе говоря, мы возвращаемся к наброскам.

Мне нравится образ яблони. Когда я сделала первый набросок, он состоял из нескольких палок. Потом я добавила листьев. И цветов. Теперь это благоухающее пушистое облако. С текстом происходит то же самое. Если позволить себе делать небольшие наброски прямо в тексте и доверять каждому дополнению, каждому следующему верному шагу, написанное расцветает.


Способ приобщения

Цель этого упражнения – помочь вам испытать радость и удовлетворение от создания набросков. Если «Бог в деталях», то и благодать тоже, а делать наброски – это способ взаимодействия с благодатным супом, в котором мы на самом деле живем.

Засеките полчаса. Приготовьтесь писать. Сначала уделите десять минут описанию того, где находитесь и как себя чувствуете. Сделайте набросок комнаты, своего настроения и чего-нибудь еще, что кажется вам приятным или любопытным и привлекает внимание. Пронумеруйте строки от одного до пяти. Очень быстро перечислите пять тем, на которые интересно было бы что-нибудь сочинить:


1. Мои бабушки и дедушки

2. Экстрасенсы

3. Страшная история

4. Танцевальная репетиция моей дочери

5. Англо-бурская война


Выберите одну тему. Что бы вы о ней написали? Почему она вас привлекла? В течение пяти—десяти минут пишите об этом. Не пытайтесь создавать Искусство с большой буквы или даже Литературу. Считайте это упражнение игрой в слова. Не нужно стараться быть глубоким, здравомыслящим или практичным. Позвольте себе сделать набросок в самом свободном, приблизительном смысле слова.


Глава 16
Одиночество

Собираясь писать, я поставила слева от себя большую вазу с сиренью. Цветы источают густой аромат. Они навевают дрему и будоражат чувства. В них те же чары, что и у гамака жарким летним днем.

Я поставила на стол цветы, чтобы было с кем поговорить. Мне сегодня одиноко.

Если верить распространенным мифам, писатели – нелюдимы. Одна из самых распространенных причин творческого застоя – страх одиночества, которое люди ассоциируют с писательством. Если верить байкам, что писатели – одиночки, и при этом не стремиться к одиночеству, что еще остается, кроме как откладывать свое писательство?

Столько уж написано было об одиночестве писателей, но правда, какой я ее знаю, – чуть ли не ересь: мой опыт говорит, что не писать – это очень одиноко. Стоит мне дать себе писать, все остальное приходит в равновесие. Получив свою ежедневную писательскую дозу, я могу с чистой совестью общаться с людьми. Тогда у меня получается присутствовать целиком в собственной жизни, а не жить в Небыляндии писателя, который не пишет, а пребывает в сумеречной зоне и никак не может насладиться тем, что есть, потому что все время должен быть где-то еще – за письменным столом.

Не знаю, почему мифы о том, что писатели – волки-одиночки, так распространены – и так убедительны. Наши величайшие писатели были светскими львами. У молодого Хемингуэя был внушительный круг общения – Фитцджеральд, Стайн, Дос Пассос, а также целая коллекция разнообразных и страстных увлечений. Большинство писателей на самом-то деле довольно общительны, они собираются в кафе, звонят поворчать друг на друга. Но шуму вокруг одиноких писателей все равно хоть отбавляй. Я иногда и сама в это верю: «Я бедная-несчастная. Приходится сидеть в комнате одной-одинешеньке и писать…»

Но мы не сидим там одни-одинешеньки. Мы в комнате, где битком переживаний, где не протолкнуться от наших воспоминаний, мыслей, чувств, дружб, приобретений и потерь. Сегодня я одинока, потому что вчера написала недостаточно. Если не пишу, упускаю нить собственного сознания. Теряю себя. Мне не хватает меня самой, моей осознанности. Хотя может казаться, что не хватает кого-то еще – но и так бывает.

Нынче мне не хватает друга Дэвида. Он улетел в Европу по работе и сегодня не выходил на связь. Мне не хватает потока его мыслей в мою жизнь. Его присутствия и того, как он поразительно умеет меня смешить. Дэвид «врубается» в меня. Отчасти мне недостает и той себя, в которую он врубается. Я пишу эти строки и понимаю, что вчера не писала и потому упустила из виду ту себя. Потеряла себя сама и обвинила в этом Дэвида. Вообще-то мне недостает нас обоих.

Минуту назад мне звонила подруга Лора. Звонила поговорить об одиночестве. Сейчас она переживает многомесячную разлуку с любимым.

– Знаешь, как я с этим справляюсь, – рассказывает она. – Я просто пишу и так продираюсь через это.

Не писать – одиноко. Не писать – значит зацикливаться на себе. Обрывать связь с окружающими. И с самим собой. Писать – значит поглядывать на внутренний компас. Сверяться и находить ориентиры. Ага! Я чувствую, думаю, помню… Когда мы знаем точно, что именно делаем, становимся открытее, точнее и доброжелательнее во всем: я все еще скучаю по Дэвиду, но уже не могу винить его в этом. Сама виновата, что не писала вчера.

Именно поэтому я считаю, что писательство – защита от одиночества. Это бальзам, который его исцеляет. Это связь в первую очередь с самим собой, а следом и с другими. Мы занимаемся «письмом», а ведь это и есть письма. Самим себе. И всему миру.


ТЫ

Мне тебя не хватает.
Мое «я» – одинокое дерево.
Сей пейзаж оголен.
Вообще-то я вру.
Сирени в цвету.
Яблони вспенены кружевом.
Одуванчики, ромашки —
Нас тут целая компания.
Но все они – как церкви
Без шпиля. Неполнота.
Ты – мое племя.

Сочинив этот стишок, я точнее могу назвать, что, помимо возможности писать – чтобы справиться с одиночеством, – мне не хватает человеческого общения, разговоров, идей. Стишок подсказывает, что, окончив писать, я двину в город, – поговорить с продавцами в лавках под предлогом покупки бумаги. Это всё – эквилибристика, всё – точность падений и взлетов.

* * *

Вчера я не написала столько, сколько собиралась, поэтому и не решилась куда-то пойти. Осталась дома и суетилась по пустякам. Перекладывала бумаги, сортировала папки и всячески «наводила порядок». К вечеру я позвонила нескольким друзьям, но все они были заняты и сказали, что перезвонят. Тогда я уселась смотреть документальный фильм, но мне все еще хотелось поболтать. Чувствовала: что-то не так, не завершено.

Когда я пишу недостаточно, меня терзает ощущение недомогания. Это голод, который невозможно утолить чем-то еще. Я скучаю по собственной душе. Пытаюсь вернуть ее, общаясь с другими людьми. Хоть мельком увидеть ее в кино. Я навожу порядок в кабинете, надеясь отыскать ее. Изнываю от одиночества и жалуюсь, обвиняя во всем друзей. Стараюсь все исправить, как могу, а уже потом – когда я украсила кабинет цветами, прибралась в нем, поворчала на своих нерадивых друзей – я все же вспоминаю: ах да, мне нужно писать. Может, именно от этого мне так неймется…

У меня немало друзей-писателей. И я легко замечаю, когда им не по себе. И легко подумать: «М-да, Эду явно сейчас не пишется. Он сам не свой», или, наоборот: «У Натали, наверное, работа кипит – такая она солнечная последнее время».

«Не могу сейчас говорить, – сказал Джон, когда я позвонила ему два дня назад. – У меня три недели были гости, и мне ужасно не хватало времени, чтобы писать. Мне просто надо сесть за работу. Надо писать».

Я прекрасно понимаю его настоятельную потребность. Со временем это занятие становится похожим на марафонский бег: как бегун страдает, пропустив пару дней тренировок, так и писатель скучает по работе. Творческому спортсмену достаточно нескольких строк – как нескольких миль – чтобы поддерживать форму и настрой. Без регулярных тренировок растет напряжение. Возникает раздражительность. Жизнь будто делается гораздо менее уютной. Но хватит и одного хорошего писательского дня, чтобы все исправить.

У меня немало друзей, которые не считают себя писателями и все равно пишут. Как некий творческий фельдшер, я предлагала отчаявшимся друзьям подарить себе три страницы рукописного текста по утрам и убедиться, что это поднимет им настроение. И действительно поднимает. Придает им сил. И ощущение потока.

Литературное творчество протекает сквозь мою жизнь, как река. Я всегда слышу ее: иногда громче, как Рио-Гранде по соседству, что гремит и бурлит, когда в горах по весне тает снег. Иногда тише, эдакое «плюх-плюх-плюх». А иногда так тихо, что мне, чтобы ее услышать, приходится подбираться поближе, но течет она без остановки, она всегда со мной. Она как рокот прибоя, постоянный, повторяющийся, что превращается в белый шум, которого не замечаешь, пока не удалишься от побережья и не лишишься его.

«Обделенность» этим творческим потоком – вот что делает нас одинокими. И еще это вопрос веры. Когда я не пишу, когда не исцеляю себя словом, у меня начинается легкая – а иногда и не такая уж легкая – паранойя. Я не в себе. Не в порядке. Не в своей тарелке и не в теме. Это ощущение разобщенности с человеческим родом – симптом того, что мы недостаточно пишем. Когда пишу достаточно часто, мне интересно, чтó я говорю. А когда интересно мне, я с готовностью верю, что и другим будет интересно. И когда я выплескиваю всю себя на бумагу, во мне освобождается пространство для внешних мыслей, внешних идей. В общем, больше места для общения. И меньше – для одиночества.


Способ приобщения

Это упражнение расширяет перспективу. Часто одиночество настигает нас, потому что мы потеряли широту обзора, масштаб и панораму своей жизни. В этом упражнении вам предлагается установить связь с персонажем из мифа, архетипом, как это может показаться, – с вашей Древней Сущностью. Некоторым он напоминает Оби-Вана Кеноби из «Звездных Войн», кому-то – Мерлина, Владычицу Озера или даже добрую фею-крестную. Эта Внутренняя Сущность, как бы вы ее себе ни представляли – а ее облик может еще как вас удивить, – по сути есть ваш духовный спутник.

Засеките час времени. Если пишете дома, налейте себе чаю, кофе или какао. Если пишете в кафе – закажите сидр со специями, капучино, смузи или еще что-нибудь уютное. Устройтесь поудобнее, прикоснитесь к странице и пустите вашу более взрослую и мудрую внутреннюю восьмидесятилетнюю самость написать вам письмо о вашей жизни. Дайте ему посмотреть на вашу жизнь с высоты своих лет, предложить вам мудрые советы и подсказать, что делать. Пишите полчаса или дольше, если захотите. Не исключено, что вы пожелаете применять этот метод постоянно.


Глава 17
Свидетель

Сегодня утром мне позвонила подруга, у которой сейчас трудные времена. Она говорила на повышенных тонах, раздраженно, расстроенно. Говорила быстро и все больше по кругу. Я слышала, как она ходит взад-вперед по комнате. Несколько раз она остановилась прикурить сигарету. И даже междугородние провода не скрыли, как она затягивается – как через пневмошланг. Паника и горе нескончаемых потерь довели ее до ручки, а современный мир не предоставил возможности их оплакивать. Ее психотерапевт – в отпуске за границей. С родными она связь не поддерживала.

– Я тебя не отвлекаю? – спросила она. – Я, небось, произвожу дикое впечатление.

Я ее уверила, что нет, не производит. Но, похоже, она вне себя от горя.

– Так и есть, – сказала она. – Столько всего произошло. – Она перечислила: смерть одного любимого питомца, травма другого, годовщина смерти родителя, болезнь близкого друга…

После того как мы проговорили почти час, я предложила:

– Кажется, тебе стоит попробовать писать.

Повесив трубку, я подумала о том, что сказала и сделала. Что требуется моей подруге, для чего ей нужно писать?

Думаю, моей подруге требуется свидетель. Да и всем нам тоже.

Современная жизнь так одинока потому, что мы уже не свидетели друг другу. Мы проносимся по жизни с такой скоростью, что часто чувствуем себя одинокими – и не без основания. Мои друзья разбросаны по миру. Моя семья тоже. Я в Таосе, Нью-Мексико, а самые близкие мне люди живут в Дублине, Коннектикуте, Нью-Йорке, Лондоне, Бате, Бразилиа. Мы поддерживаем связь по телефону и по факсу, но все это ненадежно.

Сегодня писатель Соня Чокетт будет читать в Денвере. Я позвонила в книжный и оставила ей слова: «Хорошего вечера. Поговорим после». В книжном не пообещали, что смогут передать мое сообщение. На прошлой неделе я послала факс Дэвиду в Лондон, но получил его кто-то совсем другой. Он пришел на встречу, и там ему сказали: «Тебе факс от Джулии Кэмерон…» Тинкер – Эверсу, Эверс – Ченсу, а Ченса[31] еще поймать надо.

Даже с лучшими намерениями, с самой современной техникой, иногда выходит пан или пропал – или ретроградный Меркурий: те три периода в году, когда астрологи сообщают, что коммуникации выкидывают коленца. Нам нужен свидетель получше, поближе, нам нужно больше личной нежности, чем мы способны передать друг другу на расстоянии, как бы ни старались.

Я сказала подруге:

– Обитай ты в индийской деревне и переживай горе, да еще и не одно, никто бы не требовал от тебя продолжать «функционировать». Все бы знали, что тебе требуется погоревать. Современное представление о том, что, скорбя, нужно продолжать «выполнять свои функции», довольно бесчеловечно. Мы убеждены, будто, что бы ни случилось, нужно сохранять лицо, хорошую мину при плохой игре. А нужно ли?

– Думаю, да, – осторожно ответила подруга. – Мне кажется, это мой долг – вести себя как обычно, чтобы не беспокоить близких.

– У тебя должно быть место, где можно расклеиться.

– Ну да, согласна. – Судя по ее тону, эта мысль принесла ей облегчение.

– Для меня это место – страницы моих текстов.

Между нами повисла тишина – подруга задумалась, вернее, попыталась задуматься, несмотря на бурю в голове.

Наконец она заговорила.

– Вообще-то, я пишу. Совсем недавно. Вчера я сочинила мужу письмо в пять страниц.

– Я как раз об этом и говорю, – поддержала я. – Я начала писать утренние страницы, когда разводилась. Мне нужно было место, чтобы выместить свою скорбь.

– Так вот когда ты начала писать по утрам! Вот для чего это надо!

– Но и не только для этого.

– Может, и мне стоит попробовать писать утренние страницы, – сказала подруга. – Я всегда воспринимала их как занятие Джулии, но, может, они и мне помогут.

– Вполне может быть.

Когда мы пишем, жизнь становится яснее и мягче. Когда пишем, мы – свидетели самим себе. И говорим, как деревенские старейшины: «Я помню тебя, когда ты еще пешком под стол ходил, и тебя теперь не узнать».

На письме найдется место для таких слов: «Я скучаю по Рипли, своему псу. Он был таким веселым и любвеобильным. Таким прыгучим и милым». Или для таких: «На этой неделе будет два года с тех пор, как умер отец. Может, купить скворечников, как он в свое время». На письме найдется место для всего, что нам необходимо и сказать, и услышать.

Мои утренние страницы можно было бы назвать «наставнические страницы»: они помогают выйти на связь с более мудрой и радушной частью меня самой, чем моя современная занятая персона деловой женщины. И хотя я немало ворчу и жалуюсь на страницах, я также любуюсь и восхищаюсь. Я сама себе деревенская сплетница: «А это ты видела? Ты слышала, что она сказала?» Когда пишу, я еще и задумываюсь: «А может, она имела в виду…» Это добавляет мне сострадательности.

Кристина – в крепком, но непростом браке. Муж в детстве потерял родителей и то и дело прячется в своей раковине, стоит ему учуять угрозу или потерять равновесие. Ни теплотой, ни уговорами невозможно его оттуда выманить, пока время и расстояние не заживят нанесенную ему рану. Для Кристины эти его уходы болезненны, она чувствует себя так, как будто ее бросили и предали. Она пишет, чтобы настроиться, чтобы слушать свое сердце, собственные нужды, а также ту часть себя, что в силах понять и выдержать эмоциональные бури мужа.

– Иногда мои страницы просят меня сходить на прогулку, купить хорошей пряжи, нарисовать акварелью именные таблички для выпускного моей племянницы, – рассказывает Кристина. – Бывает, они говорят, что муж просто обижен и напуган и вовсе не собирается меня бросать, а я – пусть даже собственный муж этого вот именно сейчас не замечает, – добрая и любящая женщина. Мои страницы подскажут: «свари суп» или «испеки пирог». Они напомнят купить марок и зажечь благовоние. И еще тысячей способов они не позволяют мне поставить на себе крест. Писать – словно общаться с мудрым старшим другом, который любит меня и желает мне только лучшего.

Иными словами, когда Кристина пишет, она – сама себе свидетель. Свидетельствовать – гораздо более деятельный процесс, чем может показаться на первый взгляд. У моего коня по имени Боб Хоуп[32] маленькие уши, он ими прядает от любопытства, когда через ограду и окно кабинета видит, что я что-то задумала. Его навостренные уши заставляют меня остановиться на миг и подумать: «Что я делаю необычного?» Когда пишу, задаю себе тот же вопрос.

Джозеф – управленец, он пишет, чтобы помочь себе сохранить связь с самим собой долгими суетливыми рабочими днями.

«Мне столько всего приходится переваривать, – говорит он. – Я каждый день встречаюсь со столькими людьми и столько всего делаю, что мне требуется место, где можно спросить у самого себя, что я обо всем этом думаю. Когда не пишу, жизнь проносится мимо так быстро, что я не успеваю ее рассмотреть и чувствую, что теряю связь с собой. А когда пишу, могу поговорить с самим собой и почувствовать себя не только Джозефом-начальником, а еще и Джозефом-человеком.

Когда пишем, замечаем малейшие отклонения от курса, ухудшения настроения или отношений. Но мы также углядываем и хорошее: новую светлую дружбу, в которой битком шуток, проделок и потех. «Вот это номер! – говорит нам текст. – Как это клево!»

«Мы работаем без остановки», – пишет мне Дэвид о своей командировке в Лондон, где у него встречи с утра до ночи. Он подчеркивает «без остановки» – и все-таки останавливается на минутку, чтобы написать мне.

Современная жизнь – как подъем по крутому склону. Она перегружена, требовательна, сложна. Нам нужен кто-то или что-то, чтобы поделиться, как нам тяжело. Нам нужен свидетель – и мы должны научиться им быть.


Способ приобщения

Упражнение, которым я попрошу вас заняться, – самая глубокая писательская хитрость, которую мне довелось придумать и испытать. Она называется «утренние страницы», и это краеугольный камень писательской жизни. Утренние страницы свидетельствуют нашей жизни. Они налаживают осознанный контакт с духовными силами. Они помогают спланировать день и утихомирить цензора, позволяя нам писать свободнее и результативнее. Так что же они из себя представляют?

Утренние страницы – это ежедневные три страницы потока сознания, написанные от руки. Они обо всем, что только придет вам в голову. Они бывают мелочными, плаксивыми, скучными, разгневанными. Бывают радостными, просветляющими, озаряющими и самоуглубленными. Их невозможно написать неправильно. Достаточно двигать рукой по бумаге, записывая все, что приходит на ум: «Папин кашель все хуже… Забыла купить кошачий наполнитель… Мне не нравится, как прошла вчерашняя встреча…»

Да, утренние страницы надо писать утром. Большинство тратит на них от двадцати пяти до сорока пяти минут. «Джулия, у меня нет времени!» – заявляли многие мои ученики. Но я прошу их – и вас – все равно попробовать их писать. Заведите будильник на полчаса раньше обычного и пишите на линованной бумаге формата А4. (Формат помельче стискивает мысли, а более крупный уведет нас слишком далеко, да и займет слишком много времени.)

Да, утренние страницы надо писать утром. Они помогают нам расставить приоритеты на день. (Если писать их вечером, получится отчет о прожитом дне, а его мы уже бессильны изменить.) Утренние страницы глубоко полезны сущностно. Они успокаивают нас. Поднимают настроение. Вдохновляют. Для западного человека утренние страницы – мощная форма медитации. Они позволяют освободить ум и сердце от волнений и тревог и открыть их для глубокого созерцания.

Очень важно писать именно от руки. В руках есть энергия, которая уводит наши мысли глубже и дальше, чем клавиатура. Да, на компьютере быстрее, но быстрее – не всегда лучше, что бы ни говорила современная культура. Так что пишите страницы от руки – первым делом после пробуждения.

Смысл в том, чтобы успеть поймать ум, пока он не воздвиг защитные барьеры. Подкрасться исподтишка, пока он еще сонный. Не нужно, чтобы страницы маршировали, как послушные солдаты, чтобы были похожи на аккуратное изделие вашего рационального, делового «я». Чтобы записать мысли, о которых вы и не подозревали, необходимо застигнуть себя врасплох. Просто двигайте рукой по бумаге и записывайте все, что приходит в голову. И так три страницы каждый день.

«Утренние страницы изменили мою жизнь», – часто говорят мне ученики. Я знаю это и по себе, и по многим из тех, кому я преподавала. И в аудитории в Северо-Западном Университете, набитой студентами, где я была приглашенным писателем, и в комнате с пятидесятилетними участниками творческого лагеря в Коннектикуте я наблюдала, как утренние страницы заставляют лица людей светиться. В Калифорнии я слышала шутки, что утренние страницы – достойная замена подтяжкам лица, и их нужно практиковать хотя бы затем, чтобы хорошо выглядеть. По правде сказать, от них и чувствуешь себя лучше, а это непременно сказывается на внешности. Попробуйте и убедитесь сами.

Продолжайте писать их, пока занимаетесь по этой книге. Существенный сдвиг в сознании ощущается через девяносто дней (именно столько нужно мозгу, чтобы закрепить новые нейронные связи), но первые перемены обычно видны гораздо скорее. Следите внимательно за процессом и прогрессом в себе. Послужите самому себе одобряющим свидетелем.


Глава 18
Отчего б не прямо на ходу?

«Я бы хотел быть писателем, но мне не хватает дисциплины», – говорят мне. И я их прекрасно понимаю: мне тоже.

Я уже тридцать лет работаю писателем с полной занятостью. И если бы это делалось так, как думают люди, то есть с дисциплиной, вряд ли я вообще смогла бы с этим возиться.

Сейчас я занимаюсь с личным тренером по фитнесу. И терпеть не могу спортзал. Ненавижу каждую минуту, что провожу там, но все равно иду, хоть и брюзжу при этом. «Когда-нибудь вы полюбите сюда ходить, – говорит мне тренер. – Когда-нибудь вы будете ждать тренировок с нетерпением».

Это вряд ли, думаю я.

Когда я говорю, что когда-нибудь вы полюбите писать и с нетерпением будете ждать возможности этим заняться, наверное, выгляжу так же убедительно, как мой тренер. Но я действительно люблю это дело и не считаю его дисциплиной. Я не сижу за клавишами часы напролет – вернее, это бывает очень редко. Наоборот – я ухватываю время. Пишу в щелках своей жизни. Я оборудовала на своем рабочем месте самый уютный уголок в доме. На нем есть игрушки. Цветы. Фотографии моей любимой дочери в раннем детстве, и, когда пишу, я балую себя так же, как когда-то – ее.

Тот, кто пишет из соображений «дисциплины» – сильно рискует. Он сам загоняет себя в такое положение, против которого может в один прекрасный день восстать. Писательство из дисциплины подталкивает к крайностям: «Я должен, иначе я ничтожество». Писательство из дисциплины создает опасность эмоционального шантажа: «Если я этого не сделаю, значит, я бесхарактерный».

Пишущий из дисциплины берется рисковать и черпать вдохновение из наиболее закрытой и лишенной воображения части себя, из той, что работает от звонка до звонка, а не отдаваться полетам фантазии. Слово «приверженность» мне нравится больше, чем «дисциплина». Оно деятельнее, осознаннее и в конечном счете праздничнее и результативнее. И дело не в семантике. Если собрались долго писать, нам хочется чувствовать себя по отношению к этому занятию удобно. Если мы «должны» писать, а не ждем этого с нетерпением, рискуем испортить свои отношения с писательством – как в неблагодарном браке: вроде вместе, но без желания. И думаем лишь о том, чтó упускаем.

Сегодня утром я проснулась в 5.45, когда солнце только поднималось над горной грядой: «Рановато», – подумала я, но чувствовала, что выспалась.

Я отправилась на кухню, сварила кофе и устроилась на диване рядом со стопкой новых видео – у меня утренние страницы. Сейчас они получаются довольно быстро, и уже через двадцать минут я закончила и подумала, чем бы заняться дальше. Всего двадцать секунд размышлений, и тут вдруг о себе заявила песня, так что я сначала записала ее текст, а потом спела на диктофон. Только я собралась перенести ее в нотную тетрадь, как позвонила моя дочь Доменика из Ирландии. Она делает первые шаги на писательском поприще.

– Сегодня утром я писала, чтобы осуществить «Прорыв Сквозь Препятствия», – сказала она, имея в виду упражнение для писателей, которое помогает начинать новые проекты. – Хочешь расскажу, какие у меня страхи и обиды и о чем мне в действительности хотелось бы писать?

– Конечно.

И Доменика прочла мне список своей чепухи, который был очень похож на мой – да и чей угодно, кто берется за что-то новое. «Боюсь, я паршивый писатель».

«Боюсь, я хороший писатель, но никто так не подумает».

«Боюсь, у меня ничего не выйдет».

«Боюсь, у меня выйдет как надо, но этого никто не оценит».

«Боюсь, что я бестолочь».

«Боюсь…»

– А теперь как ты себя чувствуешь? – спросила я, когда она закончила читать.

– Лучше. Уже не так боюсь. Даже готова попробовать писать.

– Вот и хорошо.

«Я боюсь» – и есть то, что так часто отделяет нас от бумаги. Когда говорят о дисциплине, обычно имеют в виду именно это – как преодолеть «я боюсь».

Мы часто не осознаем своих страхов, именно поэтому они так коварны. Когда мы откладываем в долгий ящик, вместо того, чтобы писать что-то или кому-то, как правило, останавливает нас именно страх. Он может прятаться за грудой дел, «потребностью сосредоточиться» или чем угодно еще, но все сводится к страху раскрыться перед самим собой и окружающими.

Если исходить из трудовой этики, то кажется, будто заставлять писать нас нужно под дулом пистолета. Это все последствия кальвинизма[33], ставшего частью американского характера, именно поэтому нам кажется, что для того, чтобы писать, требуется дисциплина. Нам кажется, что мы должны быть «готовы» писать. Что нельзя просто заявиться одетому как попало. Что это событие государственной важности. Что это обязательство. Нам много чего кажется, и мы не замечаем, что писать – это, в первую очередь, потеха.

Да, потеха. Можно подобрать и другие слова: это «насыщает», «удовлетворяет», «вознаграждает», но все это взрослые слова, чтобы описать инстинктивный опыт. Мы «думаем», что писательство – умственно, а стоит только взяться самому, как сразу становится ясно, что это гораздо более заземленное и интуитивное занятие.

На самом базовом уровне писать – это шалость. Одержимость самим собой. «Я думаю вот что…» Внутри каждого из нас живет непослушная двухлетка, и ей хочется заявить о себе. Если позволить себе писать именно с таким настроем – поделиться секретами с самим собой, ликуя от собственной дерзости, особой «дисциплины» для этого не понадобится.

Сейчас у меня есть окно в мир нового друга. Этот мир – рок-н-ролл: вспышки, гудящий бас, пот и прожектора. Я наблюдаю его в стопке видеокассет, и мне не слышно певчих птиц за окном, пока музыканты не тряхнут головами в последний раз и не убегут со сцены.

Это видеозаписи живых концертов. Когда мы пишем, происходит то же самое. Текст видится нам эдакой классикой, тем, для чего нам нужно учиться и готовиться, но тексты могут быть и «живыми» – потными и все такое. Можно писать, как будто разучиваешь несколько аккордов на потасканной гитаре. С голосовым вступлением и кривой ухмылкой прямо посреди соло. Не обязательно писать красиво. Не обязательно писать совершенно. Главное – писать энергично, совершенно во всем своем несовершенстве, по-человечески.

Когда писательство – «незавершенка», когда оно «живьем», как рок-н-ролл, тогда оно заразительно, а не дисциплинировано. Оно «берись и делай» и «айда танцевать».

Когда дело касается писательства, многие из нас ведут себя, как тихони на вечеринках. Нам так трудно выйти на танцпол. Нам хочется танцевать «правильно», хотя еще больше хочется просто танцевать. Как и без секса, без того, чтобы писать, можно прожить, даже привыкнуть к такой жизни, но можно привыкнуть и к жизни, в которой все это есть. Как и секс, стремление писать – человеческое влечение. Влечение называть вещи по именам, говорить – все это наш третий по значимости инстинкт: «Накорми меня, прикоснись ко мне, дай расскажу, что я чувствую».

Одна из моих любимых рок-н-ролльных штук – рок-опера «Томми» с лейтмотивом: «Увидь меня, тронь меня, чуй меня, исцели меня». Именно для этого мы пишем. Это так же первично, так же первобытно, как рок-н-ролл.

«Но, Джулия, я не настолько крут».

Никто из нас не настолько крут – и все мы достаточно круты.

Одна из лучших известных мне джазовых пианисток – монахиня. Розарио Карелли, который преподает западноафриканские барабаны, говорит, что все способны играть, у всех есть ритм, все умеют говорить и понимать барабанный язык. Общение – естественная потребность человека. Все мы говорим на родном языке – и все по-разному.

«Отчего б не прямо на ходу?»[34] – вопрошали «Битлз».

Именно так и нужно писать.

Писать – значит делать детей умом. Зачинать можно и не в миссионерской позе.

Не нужно готовиться к этому, как к чему-то особенному. Занимайтесь этим на кухонном столе. Пусть ваша проза обнажается, как белые трусики Джессики Лэнг в фильме «Почтальон всегда звонит дважды». Делайте это на задней скамье в церкви. Во дворе, у сиреневого куста. В ванной. В кафе. В самолете. Давайте, давайте, давайте.

Когда меня только-только узнали как преподавателя творчества, стали спрашивать, как я себя чувствую в новой роли. «Как Мастерз и Джонсон[35], – отвечала я. – Мне нравится помогать людям заниматься чем-то приятным, но еще больше нравится заниматься этим самой».

Эта глава может показаться читателю чересчур сладострастной. Но мы сами сладострастны. Мы – писатели.

«Ты скинь с себя костюм…»

«Отбрось высокий слог…»

«Выбери что поуютней…»

Писать удобнее, чем не писать. Писать веселее. Удобное и веселое не требует дисциплины. Оно требует позволения. Позволения себе. Я пишу не для того, чтобы себя прижать себя к ногтю. Скорее наоборот. Я пишу, потому что это приятно.

«Да, но ты – писатель. У тебя это хорошо получается. Поэтому тебе и приятно».

Я же сказала, что это занятие похоже на секс, правда? Это приятно вне зависимости от того, хорошо у нас получается или не очень. Неприятно бывает только тогда, когда мы беспокоимся о том, хорошо ли у нас получится, и вместо того, чтобы отдаться процессу, думаем: «Ну как у меня выходит?»

Когда дело касается творчества, мы привыкли сомневаться в себе и в собственных успехах. Но точно так же можем и отвыкнуть. Можно делать это на ходу. Мы все способны на это от природы. Это в наших генах. И раз эта глава про рок-н-ролл, и в джинсах тоже.

Это так же легко и удобно – надел и пошел.

«Но, Джулия, я не ношу джинсов. Я одеваюсь официально».

Ну так назначьте себе официальное время, чтобы писать. Отправляйтесь на встречу с собой, как на свидание в ресторан. Главное, чтобы вам подходило. И было удобно.

Для меня писать – как носить старую китайскую шелковую пижаму, свободную и легкую. А мой приятель Алекс надевает костюм, когда пишет. Ему нравится быть организованным. Он делает это только в кабинете.

Нам всем важно найти свой подход. Кому-то проще писать по утрам. Кому-то поздней ночью. Кто-то засекает время. Кто-то считает страницы. Некоторые пишут в кафе. Другим нужны тихие библиотеки. Немного везения и практики – и у вас может быть несколько разных стилей, в зависимости от самочувствия. Главное – чтобы обстановка была уютной. Или официальной – если вам так больше нравится.

Не важно, как это делать, важно просто это делать.

В фильме «Криминальное чтиво»[36] подруга одного из главных героев недоумевает, почему маленький животик может быть так приятен владельцу и так осуждаться в обществе. Я ее понимаю. Ничего страшного, если у ваших текстов есть небольшой животик. Нет ничего страшного в предложениях с округлостями. Не обязательно, чтобы проза была плоской, жесткой, рифленой, как стиральная доска – как нас учат в школе. Нас учат писать так же, как качают пресс. Но писательство бывает приятнее этого. Писательство бывает житейским.


Способ приобщения

Теперь вы уже готовы писать в полевых условиях. Это упражнение попросит вас делать это на ходу.

Засеките один час. Отправьтесь куда-нибудь, где разворачивается настоящая жизнь: в кофейню, на концерт, в приемную к стоматологу, в торговый центр. Идите в людное место с блокнотом наготове. Авторучку – к бумаге, опишите, что видите и что по этому поводу чувствуете. Позвольте себе писать все, что думаете о даме в смешной шляпе, о ворчливом мужике с толстой сигарой, о плачущем ребенке, о влюбленной парочке. Пишите быстро и точно. Изложите, что вокруг происходит. Магазины игрушек отлично для этого подходят. Как и свадебные салоны. Дайте себе побыть настоящим репортером. Запишите, что видите и слышите.

Вспомните совет гонзо-журналиста Хантера Томпсона, что секрет к хорошим текстам – хорошие записи. Что на стенах? Какие там окна? Кто разговаривает? Что они говорят? Пишите в течение часа, затем остановитесь. Можете послать это кому-нибудь письмом.


Глава 19
Связь

Мы живем в скоропортящуюся эпоху. Обедаем лапшой быстрого приготовления и даже отношения строим по тому же принципу. Говорим по телефону. Уверяем друг друга, что скучаем и любим, но, как говорится, слова в карман не положишь, и одно только то, что слова эти преданы бумаге, значит для нас гораздо больше, чем смысл этих слов. Писать старомодно, но это помогает нам выжить и поддерживать связь в современном мире.

Сегодня утром из Европы мне прислали факс на одну страницу. От руки печатными буквами – скорее записка. Ничего особенного, но меня он очень порадовал. Настоящий.

«Зафиксировать в письменном виде», – говорим мы о контрактах. Контакты между людьми – тоже своего рода контракты, но теперь мы редко фиксируем их в письменном виде, а когда все же это делаем – случаются удивительные перемены.

Один мафиози однажды сказал мне: «Никогда ничего не записывай». Нелепый совет писателю, но вполне уместный для жулика, который не хочет, чтобы его поймали.

Я бы сказала так: записывайте всё.

«Всё» означает «всё подряд».

«Давай я запишу тебе», – говорим мы о рецептах, но записать мы можем и рецепт для более вкусной, пикантной жизни.

Рецепты подробны, даже если не требуют точных измерений, например, «щепотка соли». Записывая, что думаем и как себя чувствуем, мы тоже стремимся к точности – даже если на бумаге оказывается лишь: «Не знаю, что сейчас происходит между нами».

Когда пишем, помогаем себе не только усвоить жизнь, а и преобразить ее. Преобразить происходящее в личный опыт. Перейти от пассивной позиции к деятельной. Мы, быть может, все еще остаемся жертвами обстоятельств, но, осознавая, что происходит, мы помещаем их в контекст собственной жизни – жизни, за которую отвечаем сами.

Отвечать за что-то также значит соответствовать. Это значит признавать собственную ответственность, т. е. способность буквально нести ответ. Когда пишем о жизни, мы отвечаем на ее запросы. А ответив, становимся гибче, спокойнее, подвижнее. Осознаннее. Каждый день, каждая жизнь – череда развилок, где нужно сделать выбор, и линза писательства дает нам возможность разглядеть жизнь, а значит – и жизненные выборы.

Четыре года я поддерживала рабочие отношения с одним отстраненным и трудным человеком. Головой я понимала, что его замкнутость – следствие его воспитания, естественное проявление его астрологической карты и много чего еще. Но это головой.

На бумаге я написала: «Мне все это не нравится, мне приходится играть с ним в прятки. Меня это утомляет и лишает вдохновения. Не уверена, что осилю такое – да и не обязана».

А потом я написала: «Он похож на моего коня Уолтера. Я кормлю его уже двенадцать лет, но стоит мне попытаться погладить его, как он задирает морду высоко в воздух, как бы говоря: “Я – Уолтер. Я особенный. Я красивый белоснежный арабский скакун. Мной можно любоваться, но меня не поймать. Я неуловим. Я особенный. Я Уолтер…”»

Записав все это, я почувствовала, как что-то сдвигается во мне. «Я не хочу играть в эту игру, – продолжала я. – В ее сути – борьба за власть, которую получают над другими, отстраняясь. Эти отношения никогда не станут легкими и приятными. Пожалуй, с меня хватит…»

И я прекратила наше сотрудничество.

Если бы не писала, я не смогла бы разглядеть, что именно не так в наших отношениях. И если вам кажется, что я сейчас пытаюсь приравнять написание текста к психотерапии, позвольте мне разъяснить: я думаю, что, когда пишем, мы добиваемся того, что в психотерапии встречается довольно редко, – мы исцеляем себя.

Когда пишем, мы выходим на связь со своим истинным «я».

Я работаю с учениками почти двадцать лет и наблюдаю, как их жизни меняются, стоит им начать писать. Я видела, как застенчивые и робкие отстаивали свои права. Как напыщенные и хвастливые смягчались и становились пригодными к общению, дружелюбными членами людского племени. Я видела, как люди открываются более глубоким отношениям и выпутываются из трудных, меняют работу и даже собственную личность. Я видела, как писательство становится скорее лекарством, нежели инструментом. Каждый из нас может прописать себе это лекарство и начать его принимать.

Эта книга называется «Право писать», и если это название похоже на манифест, призыв к оружию, то лишь потому, что я на собственном опыте поняла, сколько других прав мне это обеспечивает, и теперь я на них настаиваю: право на уважение моей работы, на уважение ко мне лично, на отношения, в которых есть место взаимным уступкам.

Роберт начал писать полгода назад. Тогда он глубоко завяз в отношениях, которые оттеснили его на задворки его же собственной жизни. Его подруга – если так можно назвать того, кто считал себя его надзирателем и охранником, – имела мнения и суждения насчет самых разных областей жизни Роберта: его творческой работы, его друзей, его деловых партнеров – все должны были получить ее одобрение, но мало кто удостаивался. Всегда находились какие-нибудь недостатки, какие-нибудь ошибки и пороки, которые он «должен» был увидеть – и увидел бы, если бы не его собственные промахи, недальновидность и недостатки.

Роберт взялся рассказывать о своей жизни бумаге. Он быстро понял, как приятно иметь возможность выразить свои мысли, разобраться в собственной жизни, пересмотреть свои убеждения. Уже через месяц взаимоотношения у них с девушкой начали меняться. Он стал скрывать от нее информацию, которую она раньше использовала бы против него. И четко обозначать те области, в которых ее мнения не спрашивают. На второй месяц он сделался неуязвим для эмоционального шантажа. Он начал устанавливать границы. Ее нападки на его личность он теперь встречал устойчивым сопротивлением.

Далее три месяца он писал о своих чувствах и о том, не прервать ли ему эту связь, хотя раньше она казалась ему вечной, его «судьбой». А через полгода он сочинил своей девушке письмо, коим формально расторг их отношения. Затем Роберт, тот самый затюканный рохля Роберт, укатил на три месяца в Индию. Судя по его письмам, ему там очень хорошо.

Мне, как и Роберту, писать – как заниматься личной картографией. Писательство дало мне составить карты моих горестей и радостей, границ и великих равнин щедрости. Оно позволило мне сказать: «Вот где заканчиваюсь я и начинаешься ты». И еще: «Да, мы во всем “этом” вместе».

Когда пишем, мы понимаем, что не беспомощны. Что у нас есть выбор. Понимаем, в чем этот выбор заключается. Когда избегаем ответственности. И когда перегружены. Когда нам нравится все, как есть: «Велико мое счастье, и воздух как шелк, и взгляды прохожих текут молоком…» – а когда хотели бы что-то изменить. Когда пишем, мы приводим эти перемены в действие.

«То, как мы описываем и воспринимаем собственные жизни, напрямую и неразделимо связано с тем, как мы их проживаем, – пишет терапевт и тренер личностного роста Мэнди Эфтел. И добавляет: «Мы – авторы собственной жизни, в самом прямом смысле».

Если мы – авторы, то почему бы не принять в ней более деятельное участие и не переписать ее на свое усмотрение? Почему бы не сделать ее романтичнее, увлекательнее? Почему бы не писать пылких писем своим возлюбленным? Почему бы не поведать им в письменном виде: «Тобою дорожу я»?

Сейчас у меня новая дружба, и она, дословно, разворачивается страница за страницей. Через страны и континенты, часовые пояса и разницу во времени мы шлем друг другу весточки, делимся отчетами о нашей многообразной современной жизни.

Мне припоминаются «песенные тропы» австралийских аборигенов. Этими тропами вдоль и поперек изрезан континент-по-ту-сторону, по ним ходили предки, шаг за шагом создавая своего рода карту, описывая его, именуя в песнях. Мы с другом тоже бродим по песенным тропам, хоть и на разных континентах: «Таким был мой день в Париже… А таким – мой в горах Сангре де Кристо».

Я верю: если письмом устанавливать связь с самим собой, можно выйти на контакт сквозь время, пространство и расстояние. Я верю во всемирную деревню, которую мы создаем все вместе, верю: если мы хотим сделать ее пригодной для жизни, нам необходимо вернуться к странице. Когда нужно кого-нибудь вызвать в людном месте – на конференции, в международном аэропорту или на крупном заводе – мы даем объявление по громкой связи. Наш мир, наша всемирная деревня, чем-то похожа на все эти места, и если надо привлечь внимание кого-либо – вместо громкой связи мы «объявляем» о своем намерении на бумаге.

«Десерт был – сложно так быстро подобрать подходящий эпитет. Может, “восхитителен” или “неимоверен”?» Этот комплимент пришел ко мне по почте после того, как я накормила коллегу-писателя ужином, завершив его клубничным пирогом с домашними взбитыми сливками. Он потратил всего пару минут на благодарственное письмо и тем самым продлил наслаждение от ужина, на приготовление которого я потратила несколько часов.

Всем нам нужно – и всем нам хочется – чтобы нами наслаждались, дорожили, чтобы нас любили и о нас заботились. Так часто нам не хватает теплоты. Излагая мысли на бумаге, мы ясно и прямо даем понять, как нам небезразличны те, кому, как и что мы пишем. Соня Чокетт, духовный учитель, советует: «Слова имеют силу, осознаем мы это или нет. Слова – это конкретные шаги к воплощению мечты. Каждое слово подкреплено энергией».

Я бы еще добавила, что не только подкреплено, но и состоит из энергии. Я убеждена, что изложение слов на бумаге – один из самых действенных доступных нам способов изменить не только себя, но и окружающий мир. Я пишу эту книгу и посылаю отрывки Дэвиду. Он пишет в ответ: «Мне особенно приятно получать от тебя главы».

«А мне приятно быть для тебя незавершенкой».

Все мы – незавершенная работа. Все мы – сырые черновики. Никто из нас не смог бы назвать себя окончательной версией самих себя. Насколько здоровее и счастливее мы будем, если пропустим мимо ушей совет того мафиози и будем записывать всё – вообще всё – свои пороки, пунктики, прихоти, причуды и пленительности, которые делают нас людьми.

Связав все свои точки между собой, мы выходим на связь.


Способ приобщения

Это еще одно подспорье в духовном союзничестве, оно позволит нам установить более глубокую личную связь с нашим жизненным путем.

Для этого вам придется выделить час времени, на этот раз в тихом защищенном месте. Можете зажечь свечу или включить спокойную музыку – например, альбом Майкла Хоппе «Томление». В течение этого часа вы встретитесь со своим молодым «я», с самим собой в молодости, со своей Юной Сущностью. Как и в случае с Древней Сущностью, вы позволите этому молодому «я» обратиться к вам напрямую, в личном письме. Руку – к бумаге, приникните к кладезю и дайте своей Юной Сущности поведать о ее желаниях, надеждах, мыслях, сомнениях и мечтах. Не пытайтесь ничего «фильтровать». Иногда подобные письма вызывают сильные переживания. Будьте готовы к ним и продолжайте водить рукой по бумаге.

Пишите не менее получаса. Сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов, а затем прочтите и впитайте все, чем «юнец» поделился с вами. Ваша связь с этой частью себя очень важна для писательской жизни. Хорошо, что вы теперь знакомы.


Глава 20
Быть открытым каналом

Частенько вокруг писательских ритуалов устраивается много шума. Рассказывают, будто для того, чтобы писать, необходимо абсолютное сосредоточение, вложение всех умственных сил и много чего еще. Особые ручки. Особые тетради. Чистота и порядок на рабочем столе. Телефоны отключены. Семью подальше или как-то в загон. Писателю требуется одиночество, даже неприкосновенность. Рабочий кабинет превращается в святую святых…

Мне не нравится раздувать из писательства слона.

Мне проще думать, что писать можно где угодно и в любых условиях. Что писательство помещается в трещины и щели. Не хочу, чтобы это занятие главенствовало в моей жизни. Гораздо лучше, когда жизнь им наполнена. Это большая разница. Когда писательство главенствует, страдают сначала отношения, а потом – и здесь есть прямая связь – и сами тексты. Когда для того, чтобы писать, нужно запереться в комнате, отгородиться от мира и погрузиться в собственные очень важные мысли, мы теряем связь с жизненным потоком, с потоком новых идей и данных, которые способны лепить, улучшать и насыщать эти самые мысли. Это вопрос равновесия. Да, чтобы писать, нужно время и место, но не так много, как нам кажется. Вместо того чтобы считать это занятие личным делом, для которого нужно отгородиться от остального мира, лучше представить себе, что для него необходимо глубже погрузиться в жизнь, а не отвлечься от нее – хотя, конечно, такой подход смердит ересью.

Только что зазвонил телефон – на проводе моя подруга Марта Хэмилтон Снайдер, гомеопат и медиум. Мы говорили о том, какое место в жизни занимают «помехи». Если что-то заставляет нас прервать работу, как нам обеим кажется, – это само провидение вмешивается, чтобы исправить нашу траекторию.

«Иногда я провожу телефонную сессию с клиентом, – говорит Марта, – и тут мои собаки устраивают свару и требуют внимания. Я говорю: “Подождите минуточку”, разбираюсь с собаками, возвращаюсь к клиенту – и продолжаю как ни в чем не бывало».

Вообще-то за годы общения с Мартой я заметила, что она продолжает не просто «как ни в чем не бывало». Она возвращается с новой мыслью или пониманием, которые приходят к ней именно когда что-то «отвлекает» ее от работы. То же самое происходит и в моем рабочем процессе.

В то утро Мартино «вмешательство» помогло мне подкорректировать собственный курс: я говорила о том, как важно писать играючи и непринужденно, но не сказала, как этого добиться. Слушая Марту, я подумала: «Ну да, вот отличное сравнение – быть передатчиком, как медиум».

Если писать так, будто воспринимаешь и передаешь духовную информацию – а не изобретаешь умственную, это делать гораздо проще, потому что от нас более не требуется настороженно следить за собой. Наоборот – от нас нужна только открытость. Мы как будто «подключаемся» к потоку идей, вместо того, чтобы генерировать его самим, изнутри.

Эго так и хочет сказать: «Я пишу, и меня нельзя прерывать и отвлекать от моих мыслей». Однако творческая реальность, опыт художников многих веков – нечто совершенно иное, куда скромнее. Мы, писатели, позволяем мыслям протекать сквозь нас. Мы способны творить свободно ровно настолько, насколько способны отодвинуть свое эго в сторонку. Мы настраиваемся на волну вдохновения. Позволяем ей протекать насквозь. Мы – лишь передатчики, медиумы.

«Медиумы? Джулия, ну и словечко…»

Я знаю. Знаю, но мне плевать, потому что оно творчески точно. У многих людей и слово, и сама идея существования «медиумов» и «канализирования» вызывает отторжение. Оно им кажется чем-то эзотерическим, оторванным от реальности, из разряда суеверий и предрассудков. И все-таки именно таким образом уже много веков подряд писатели, художники и музыканты описывают природу творческого процесса. Вот послушайте:

«Музыка этой оперы была продиктована мне Богом; я лишь записал ее на бумагу и донес до публики».

Композитор Джакомо Пуччини об опере «Мадам Баттерфляй».

«Идеи текут ко мне напрямую от Бога».

Йоханнес Брамс, композитор

«Роль художника скромна. Он, по сути, – канал».

Пит Мондриан, художник.

«Сам я не делаю ничего. Святой Дух творит через меня».

Уильям Блейк, поэт-визионер.
* * *

Можно возразить, что художники, которых я цитирую, жили в другое время, когда было принято считать Бога источником вдохновения. Я думаю, здесь дело не в том, что «принято», а в том, что ближе к истине – эти люди просто описывают собственный опыт. Мои современники в искусстве говорят примерно то же самое.

– Я не играю свою музыку. Это не моя музыка. Это музыка Бога. Бог – или Великий Дух – играет сквозь меня, – рассказывает Роберт Джексон, флейтист-виртуоз. – Как только я понял, что музыка не моя, как только осознал, что являюсь всего лишь соломинкой, я начал играть прекрасные вещи, но они не «мои». Они принадлежат Богу.

И хотя мы редко говорим об этом, писать – это лишь один из способов молиться. Когда пишем – соединяемся с невидимым миром. Это открывает нам врата или канал, и мы получаем возможность поговорить с иным миром, как его ни назови – бессознательное, подсознание, сверхсознание, воображение или Муза. Когда пишем, мы позволяем себе выйти за пределы рационального. Писательство открывает нам двери вдохновения. Двери к Богу – Большой Организованной Гармонии, если хотите. Писательство – духовная ключница. Писательство наводит порядок, расставляет нам подлинные приоритеты.

И пусть кажется, что писать – светское занятие, тем не менее это все-таки духовная практика. Мы беремся за нее сольно, и, почти не перегибая с игрой слов, заметим, что в слове «сольно» есть слово «соль» – суть дела. Погружаясь в текст, как в глубокую медитацию, мы ощущаем, как сопровождают нас высшие силы, поток озарения и вдохновения, которые кажутся «не такими», как наше бытовое мышление.

На протяжении веков творческие люди замечали это высшее измерение и называли его «Богом». Неважно, как его назовете вы. Важно только вот что: когда пишете, получаете возможность соприкоснуться с ним. Не имеет значения, сочтете вы его «Богом», «высшими силами», «вдохновением» или связью с собственным «высшим я». Имеет значение лишь то, что так вы получаете доступ к источнику знаний и наставлений, как творческих, так и повседневных, которые пригодятся вам в жизни.

Если так подходить к этому занятию – как контакту с чем-то большим, чем мы сами – оно уже не кажется таким эгоцентричным и выполняемым нашей блистательной самостью. И его уже не нужно защищать от жизни. Напротив – оно становится частью самой жизни, и можно выступать с ним дуэтом, а не быть гвоздем программы.

Соблазн сделать тексты «своими», особенно когда вам пишется хорошо, – вполне естественное человеческое побуждение. В некотором смысле это скопидомство. Вместо того чтобы оставаться в творческом процессе, мы ухватываемся за какой-то определенный результат. И думаем: «Ого. Это ж настоящая драгоценность, и ее создал я».

«Это лучшее из того, что я написала за последние двадцать лет. Горжусь собой», – сообщила я недавно Дэвиду об одном своем рассказе. А внутренний голос при этом зашептал: «Будь осторожна…» Ничего страшного, если произведение кажется мне хорошим. Это прекрасный текст, но действительно ли он «мой» – уже другой вопрос. Я знаю, что, если честно описать пережитый опыт, произведение это пришло ко мне, но не было мной создано. Я была, как говорит Пит Мондриан, в роли приемника, а не передатчика.

Этот рассказ состоял из серии писем между мужем и женой, разлученных войной. И когда говорю, что я его «написала», – признаюсь себе, что на самом деле произошло нечто совсем иное. Меня выбрали в качестве приемника, который был бы способен подсмотреть и записать свои впечатления о реальных отношениях двух людей, которые уже были полностью созданы без моего участия, и мне не нужно было ничего изобретать. У обоих свой характер, свой взгляд на жизнь, свое прошлое. Я видела их дом, была знакома с их детьми. Я знала, как выглядят их спальни и ванные комнаты, на какой улице они жили, и каким был их двор. Я «знала». А не выдумывала. И не изобретала. Я просто записывала то, что мне показывают. А когда произведение было завершено, включилось мое эго.

Эго терпеть не может быть посредником – если вам не по душе слово «медиум». Эго желает, чтобы все лавры достались ему, но при этом противится осуждению. Ему хочется всего и сразу – заполучить плод труда без усилий, а потом присвоить всю славу, сделав вид, что оно само все «сочинило», а не просто записало.

Да, можно писать и так, чтобы источником текста было эго. Однако это утомительно и мучительно. Когда у меня были сложности с алкоголем, я старалась изо всех сил быть гением, писать как можно лучше, ярче, умопомрачительнее… Стоит ли удивляться, что химические добавки показались мне хорошей мыслью, скрытым преимуществом, в котором я так нуждалась?

Как только бросила пить, я обнаружила, что все мои попытки быть «великим» или даже просто «хорошим» писателем не только выматывали меня, но и вовсе были неуместны. Я начала ощущать, что писательство – это гораздо больше, чем «карьера». Что это занятие – самодостаточно. И мне просто нужно было писать и не слишком рваться оценивать написанное. Но как?

Сценаристы Джерри Эз и Дайана Гулд и публицист Морис Золотов посоветовали мне приклеить над столом записку следующего содержания: «Так и быть, Вселенная. Ты пригляди за качеством. А я пригляжу за количеством».

Хороший совет и все такое, но мое эго восстало против такой скромности, беспокоясь, а не значит ли это, что теперь у меня «нет стандартов». Я говорила им, что у меня «сомнения». Тем не менее я последовала совету – и немедленно стала писать свободнее. Иногда мне нравилось, что получалось. Иногда не очень. Но я писала регулярно и сравнительно легко.

В конце концов я пришла к смиряющему выводу, что все время писала примерно одинаково: кое-какие пики, кое-какие низины, но в целом – просто Джулия. И я стала воспринимать себя уже меньше «автором-автором» и больше «наборщиком текстов». Я стала больше позволять «этому», чем бы оно ни было, писать посредством меня. Я стала писать быстрее. Мое эго было уже не так заинтересовано. Моя карьера тогда пошла на взлет – и неслучайно.

И вот теперь, двадцать лет спустя, я передаю дальше совет, который подарил мне столько свободы: позвольте кому-то или чему-то – или самим словам – писать через вас. Отойдите в сторону и позвольте Великому Создателю или, как моя сестра зовет его, Великому Автору, делать свою работу, используя вас как проводника. Иными словами, не противьтесь, не пытайтесь перехватить силу, что приходит в мир сквозь ваши руки.

В те дни, когда у меня получается «бросить свой камень»[37], перестать зацикливаться на себе, я пишу свободно и с радостью. Моя писательская жизнь – как свободная одежда. Как просторная китайская шелковая пижама. Это жизнь, в которой я – и мои произведения – могут быть такими, какие есть. Поскольку я не заинтересована в том, чтобы выглядеть или вести себя как «настоящий» писатель, могу спокойно жить настоящей жизнью. И мне не нужно думать, насколько я умна и гениальна, поскольку теперь моя задача – лишь прислушиваться к тому, что пытается говорить через меня, я доверяю творческому потоку, который всегда во мне, всегда доступен, как свет – в одном щелчке выключателя.

Это значит, что теперь я могу выключить поток ненадолго, чтобы уделить внимание члену семьи или другу, а потом снова включить его. Я могу перевести Музу в режим ожидания, если случается что-то важное, с чем нужно разобраться. Я могу жить так, будто творчество – мой равный партнер, а не властный и ревнивый супруг. Я могу писать – и при этом иметь и другие влюбленности и увлечения. И позволять им питать творческую работу. Я могу впустить окружающий мир в свою работу как действенную составляющую, а не как то, что нужно усмирять, «пока я работаю».

Если писать – значит играть идеями, то слово «игра» здесь должно быть больше, чем просто словом. Игра для писательства – как трос для подвесного моста. Как скакалка для ребенка. Игра должна присутствовать в творчестве, как игра света в поле, когда небо пестрит облаками. Писательство, иначе говоря, должно быть достаточно просторным, свободным, расслабленным, чтобы вместить в себя всю полноту жизни.

Марта, которая так искусно умеет посторониться, чтобы получить знания из других измерений, часто говорит со мной о парадоксе – чтобы стать собой, нужно забыть о себе. На ее взгляд, цель в том, чтобы позволить своему повседневному «я» подчиниться высшему «Я», позволить ему действовать сквозь нас.

Если вовремя взяться за дело, если напомнить себе, что реальна только любовь, можно прекратить беспокоиться о результате и просто делать, что делаешь, – говорит Марта. Она служит тому живым примером, порхая между мирами с легкостью и изяществом.

Мне нравится представлять себе кусок материи, который растягивают, пока он не станет прозрачным. Стоит только пожелать стать шелковым, позволить материи, из которой соткана наша личность, расправиться так, чтобы можно было вобрать сквозь нее все, что только можно, прислушавшись к вдохновению, – и мы творим легче, при этом не так уж настаивая своем авторстве. Часто мы ощущаем благоговение, когда наблюдаем, как посредством нас рождается нечто. Понятие «детище ума» делается более осязаемым, когда мы видим, как наши творения воплощают в жизнь свои собственные планы. Вместо того чтобы быть его «автором», мы оказываемся скорее его «акушером». Они рождаются из нас, как дети, и у них точно так же есть своя жизнь и судьба.

В некотором смысле, творчество – не наше дело. К нему не нужно стремиться, оно дается нам и так. Это не изобретение эго. Это естественная функция души. Нам предначертано дышать и жить. А также – слушать и творить. Нам не нужны специальные авторучки. Не нужны отдельные комнаты и свободное время. Нужно одно лишь намерение позволить творчеству творить сквозь нас. Открываясь чему-то или кому-то большему, чем мы сами, мы заодно открываем себя собственному высшему «Я».


Способ приобщения

Чтобы воспользоваться этим подспорьем, попробуйте приоткрыть дверь своего восприятия на дюйм-другой. Вам потребуется дух восприимчивости и научной пытливости. Это одно из моих любимых писательских упражнений, и его можно назвать записками свыше или даже медиумическим письмом. Можете представить себе, что призываете свою Музу. Или высшие силы. А можете, если желаете, мыслить в юнговских понятиях: что налаживаете связь с самим собой.

Хотите – включайте музыку, воскуряйте благовония или шалфей, а хотите – поставьте тихую ритмичную запись барабанов, чтобы помочь себе раскрыться. С другой стороны, я нашла, что этот процесс настолько прост, что не нужно чрезмерно усложнять его всякой ритуальной канителью. Если пишете утренние страницы, вы уже приучили своего цензора стоять в сторонке и помалкивать, пока вы погружаетесь в глубины своей личности. Принцип этой техники тот же, что и у многих детских игр: «Давай представим». Представьте себе, что открываетесь высшим измерениям, и вскоре обнаружите, что это действительно произошло.

Для этой техники я предпочитаю использовать формат вопросов и ответов. Занесите ручку над бумагой и задайте вопрос, на который ищете ответ. Вопросы не бывают неправильными или глупыми, и вскоре вы научитесь формулировать их самым эффективным для себя способом. Например:


Вопрос: Что делать с Дэниэлом?

А теперь прислушайтесь к советам и запишите все, что слышите.


Ответ: Поддержи его, скажи ему, что он на правильном пути.


Ваши вопросы могут и должны быть обо всем на свете. Можете следовать одной линии вопросов, добиваясь все большей и большей точности, таким образом вы доберетесь до корня трудностей, с которыми столкнулись.


Вопрос: Она меня любит?

Ответ: Здесь все дело в том, любишь ли ты себя.


Вопрос: Да, но мне было бы приятнее знать, что она чувствует на самом деле.

Ответ: Тогда ты сам должен действовать прямо, целенаправленно и с любовью.


Вопрос: Я хочу, чтобы она обо мне заботилась. Как этого добиться?

Ответ: Сначала нужно открыться для заботы – позаботившись о самом себе.


Не удивляйтесь, если советы покажутся вам упрямыми, расчетливыми и прагматичными. Возможно, вы найдете в себе милосердную жесткость, какую раньше не замечали, но она может пойти вам на пользу. Полученные ответы могут вас удивить. Нередко они будут проще и мудрее, чем привычные мысли. И предложат неожиданные решения, о которых вы и не задумывались раньше. И мой опыт, и опыт моих учеников говорит о том, что этот метод стоит хотя бы испробовать.

Вполне может быть, что она войдет в привычку, и вы будете пользоваться ею регулярно. Многие мои ученики применяют ее, чтобы «провалиться в колодец» и по-быстрому получить совет и справиться со стрессом на работе. Другие упоминают перемены в направлении карьеры, в отношениях и, конечно, в писательстве.

Для начала позвольте себе получасовые сессии вопросов и ответов. Не удивляйтесь, если немало полезных советов, как вам покажется, только и ждало, когда вы спросите!


Глава 21
Интеграция

Четыре дня назад мне не повезло: упала с молодого коня. В этом падении – как всегда в таких случаях – я была виновата сама. Мы брали препятствия, а я при этом брала препятствия еще и мысленно. Я выезжала любимого коня по кличке Боб, но в мыслях унеслась в будущее, размышляя о предстоящем телефонном разговоре с одним раздражающим типом, который никогда не перезванивал, как обещал. Боб, юнец, заметил мою растерянность и тоже растерялся. Он вдруг оступился, налетел на перекладину, и я свалилась на землю, приземлившись на левый бок и щиколотку.

Прошло уже несколько дней, а острая боль в ребрах позволяет мне спать только в определенной позе. Сочувствую всем жокеям и профессиональным наездникам, которым приходилось падать с лошади. Подозреваю, у меня ребра в трещинах и сильных ушибах – и ничего с ними не поделаешь, остается только набраться терпения; но боль помогла мне целиком погрузиться в тело – сейчас это не самое уютное место, но все равно родное. Мне велено прекратить нестись вперед и оглянуться на то, где я была. Я уже привыкла делать это на бумаге. Когда я пишу, это помогает интегрировать происходящее.

Слова «интеграция» происходит от латинского integer, что значит «целое, полное». Слишком часто мы несемся по жизни, «полые», а не «полные». В эту полость валятся без усвоения встречи и события, и мы чувствуем себя перегруженными и в то же время неудовлетворенными, потому что не успеваем переварить и впитать происходящее.

Чтобы «интегрировать» свои переживания, нужно принять их в расчет в более широком контексте всей жизни. Нужно замедлиться и обратить внимание, когда сквозь нас протекают потоки перемен, словно части симфонии.

Карл – высокопоставленный начальник в телеиндустрии. Он прекрасно справляется со своими многочисленными обязанностями на самой вершине карьерной горы – крутой и скользкой. Все идет именно так, как любой сторонний наблюдатель посчитал бы нужным, но внутри Карл испытывает едва заметное ощущение неудовлетворенности, как будто от него ничего не зависит.

– Я стал продюсером, чтобы сделать мир лучше, – говорит он. – Но теперь уже и не знаю, насколько цифры рейтинга, от которых напрямую зависит мой успех, связаны с добром, которое я надеялся нести в этот мир.

У Карла экзистенциальный кризис. Его внутренняя реальность и внешний мир перестали соответствовать друг другу. Он ежедневно исследует это несоответствие – он пишет.

– Я записываю все на бумагу и смотрю, что получается. Не притворяюсь, будто это приятно. Не убеждаю себя, что все хорошо. Вместо этого я каждый день смотрю, что можно сделать, чтобы приблизить ту жизнь, какая у меня есть, к той, какую мне бы хотелось. Что выбрать, за какие проекты браться в соответствии с моим личным взглядом на то, что необходимо сделать в масштабах планеты. Я стремлюсь к тому, чтобы на мои решения влияла не только коммерция, но и совесть. Я обращаюсь к тексту за поддержкой и советами – как обратился бы к наставнику.

Карл интегрирует мечты и реальность.

Эллисон пятый десяток и она недавно стала вдовой: рак неожиданно и жестоко отнял у нее мужа.

– Я пишу, чтобы справиться со смертью Роба. Я пишу, чтобы попрощаться с ним, с нашей жизнью, совместными планами. Я пишу, чтобы поздороваться с моей новой знакомой – с той, кем я стала без него. Иногда у меня едва получается написать хотя бы что-то. Бывает, я только и делаю, что пишу. А иногда это единственное, за что у меня получается держаться. Если бы не писала, вряд ли смогла бы пережить это нелегкое время. Это занятие не просто спасает мне жизнь. Оно стало моей жизнью.

Эллисон интегрирует прошлое и будущее.

Писать – это плакать на плече у друга. Делиться секретами с тем, кто услышит и поможет нам разложить все по полочкам. Шагать с товарищем по ухабам скорби и отчаянья. Наблюдать за погодой – и влиять на погоду. Разглядывать пейзаж, в котором мы живем.

Я перехожу к следующей части симфонии моей жизни.

Многие годы вся моя работа и мысли вертелись вокруг одних отношений. Они перекрывали мне горизонт, загромождая остальной пейзаж. Они чем-то похожи на крыло церкви со знаменитой картины Джорджии О’Киф[38], гигантскую монолитную форму, что заполняет весь холст – как и они мою жизнь.

Уже полтора месяца подряд я занимаюсь тем, что отвожу свой жизненный объектив назад и влево. Если пользоваться кинематографическими терминами, я меняю план с крупного на общий, добавляю перспективы, чтобы можно было посмотреть на монолит в контексте картины целиком. Как будто я перевела камеру с церковной пристройки влево: «Вот это да! Там же еще целая деревня!»

Когда все это оказывается на бумаге, я ощущаю наплыв эмоций. Сначала является скорбь. Мне нравилось работать с этим человеком. Нравилось, как меня вдохновляло его присутствие, его мастерство. Следом приходит облегчение. Я переступала через саму себя, изворачивалась, как могла, чтобы приспособиться к перепадам его настроения и неожиданным исчезновениям. Третий – гнев: «Как я могла не замечать, насколько работа с ним выматывала меня? В особенности его непредсказуемость и то, что приходится ходить вокруг него на цыпочках?» В-четвертых, будто траву на ветру, меня волновало еще одно чувство – любопытство. Нечто новое ожидает меня впереди. Я ощущаю это, хотя пока это нечто остается за кадром.

Падение с лошади, это неожиданное столкновение с реальностью утоптанной земли, кажется мне физическим проявлением перемен в моем творчестве. Оборвав личные отношения, а затем и творческое сотрудничество, я страдаю от боли, чувствую себя избитой, двигаюсь медленнее и чувствую, что беречь себя нужно больше обычного. Это дается проще, когда я пишу. Я пишу, чтобы сказать себе только правду и ничего, кроме правды. Не ради искусства, но ради здравого смысла. Для этого хорошо подходят стихи. В них мне важна честность, а не искусность.

Я дополняю эмоциями свою полноту.


ТЫ БЫЛ

Ты был моим пейзажем.
Моей горой и небом.
Долиной, где сажают
Фруктовые сады.
Не знала я, что лава
Бурлит под твоим склоном.
Толчков не ощущала,
Но был ты словно бомба,
Что через миг рванет.
Ты был моей землею.
Когда гора взрывалась,
Затмив собою солнце,
Мне было непонятно,
Что сделал ты со мной.
Ты был моим пейзажем,
Ты был моей опорой,
На воздух все взлетело
И устремилось вниз.
Огонь, обломки, пепел,
Разбитое стекло.
И пусть уже не важно,
Что я тебя любила,
Теперь-то что нам делать,
Как быть, с чего начать?

Если бы я не писала, если бы не делала этого достаточно долго и глубоко, попыталась бы жить дальше, будто никто не впадал в немилость, будто это была минутная заминка, а не крушение планов и надежд. Я увидела крестьянина, который не знал, что его мирная гора на самом деле – вулкан, что я строю свою творческую жизнь на плато, под которым бурлит лава. То, что казалось твердью, на самом деле ею не было.

Как и тот крестьянин, я чувствую, что меня предали. Это неприятное чувство, но оно настоящее, и, как битое стекло нужно вымести с деревенской площади, мне нужно остановиться, осмотреться и освободиться от обломков, прежде чем двигаться дальше.

Когда мы пишем для того, чтобы помочь себе в интеграции, создаем не только реку, но и мост через нее. Писать – это не только ущелье, в которое нужно войти, невзирая на страх, чтобы справиться с собственными чувствами, но и веревка, переброшенная через это ущелье, чтобы мы сумели перебраться в безопасное место. Ежедневность письма дает нам не только пережить перемены, но и запечатлеть их небольшими посильными отрезками, найти опору, когда мы вылетаем из седла.


Способ приобщения

Нередко, сами того не замечая, мы «выбиваемся из ритма» собственной жизни. Неожиданно для нас самих мы выходим из равновесия, теряем настрой. Именно тогда нам нужна помощь, чтобы интегрировать происходящее, вернуться к целому. Это упражнение, несмотря на простоту, удивительно действенно, когда нужно «вернуться в седло».

Засеките пятнадцать минут. Пронумеруйте строки от первой до двадцать пятой. Затем очень быстро закончите фразу «Было бы здорово…» – двадцать пять раз. Ваши желания могут колебаться от пустяковых до серьезных, от личных до профессиональных. Например:


1. Было бы здорово отрастить волосы подлиннее.

2. Было бы здорово, если б сестра жила поближе.

3. Было бы здорово найти учителя игры на фортепиано.

4. Было бы здорово бегать каждый день.

5. Было бы здорово написать повесть.

6. Было бы здорово больше зарабатывать.

7. Было бы здорово, чтобы не было так грустно.

8. Было бы здорово завести новые кастрюли и сковородки.

9. Было бы здорово встречать Новый год на свидании.

10. Было бы здорово, чтобы кто-нибудь помогал мне с бумагами.


Списки желаний гораздо могущественнее, чем кажутся. Если писать их каждый месяц, они на подсознательном уровне побуждают нас действовать так, чтобы двигаться к исполнению желаний. Я не раз испытывала на себе, что довольно лишь записать желание, и оно начнет исполняться. Сначала вы желаете больше заниматься спортом, а потом вдруг идете немного быстрее. Сначала вы хотели бы слушать больше классической музыки, а потом вдруг покупаете сборник произведений Вивальди. Напишите свой список желаний, поставьте сегодняшнюю дату и спрячьте в укромное место. Повторяйте это упражнение раз в месяц или чаще, когда чувствуете, что не можете сосредоточиться.


Глава 22
Состоятельность

День сер. От низких туч тягостно на душе. Приближается гроза. И настроение у меня под стать. Сегодня пишется тяжело. Мой цензор сегодня особенно бодр, прыток и деятелен, он отзывается шипением и злостью на грозовые тучи – как террариум становится беспокойным, когда падает стрелка барометра.

«Тебе нечего сказать, – шипит цензор. – Что ты можешь такого выдумать, чего уже не было сказано раньше и лучше? Кем ты себя возомнила, что пишешь книгу о том, как писать?» Это все тот же услужливый тип, который убеждал меня, когда я работала журналистом в газете: охранник не поверит, что мой пропуск настоящий, и не пустит меня в здание, поскольку я «не выгляжу как настоящий писатель». (Интересно, а как они выглядят?)

Я называю это «нападками на состоятельность», и мне они хорошо знакомы. Все писатели страдают от них, и умение справляться с ними необходимо, чтобы нам как писателям выжить. Исходя из того, что писательство – это продукт, а не процесс, нападки на состоятельность – требования предъявить заработанное. Для того чтобы быть писателем, достаточно просто писать, но этому чудовищу такое не в счет. Ни делаемое, ни сделанное не имеет для него значения. Важны только штампы в паспорте. Важно, кто еще, помимо вас, считает вас писателем.

Америка – страна, ориентированная на результат. Стоит поделиться с кем-нибудь, что вы написали повесть, в ответ вы обычно услышите не «Как замечательно!», а «Уже нашли издателя?» Иными словами, напечатают ли вас, и сможете ли вы на этом заработать? И если все-таки печатают, и вы зарабатываете, тут же возникает следующий вопрос: «Ну и как продается книга? Уже попала в какой-нибудь список бестселлеров?»

Для большинства американцев чуждо представление о том, что писать можно только ради того, чтобы писать, и подтверждать свою писательскую состоятельность лишь этим. В нашей культуре принято ожидать, чтобы сразу деньги на бочку. Чтобы писательство приносило доллары и было выгодным, и только тогда это занятие покажется стоящим. Мы убеждены – ошибочно и наивно, – что «хороших» писателей публикуют, а тот, кого не публикуют, – любитель. К писателю, которого не печатали, относятся так, как будто он страдает от неразделенной любви. Ему говорят: «Не стоит класть все яйца в одну корзину». И еще: «Неплохо было бы подстраховаться, если вдруг ничего не выйдет». В книгах распространяют идеи о том, чтó и как мы «должны» писать «для рынка». Там не так уж много советов о том, «как писать себе на радость». Кажется, будто делать что-то из любви к занятию – заведомо глупая затея.

Сегодня я завтракала с женщиной, которая сказала мне:

– Я ненастоящий писатель.

– В каком смысле? – спросила я.

– Ну, я пишу постоянно – с самого детства, почти каждый день, так что это занятие кажется мне лучшим другом, но я не профессиональный писатель, – ответила она.

Это утонченная женщина, духовный искатель, чье сознание проскользнуло мимо многих силков и ловушек коллективного мышления, и все равно, хотя пишет постоянно и с радостью, она не считает себя настоящим писателем.

– Грамматика – вот почему я не писатель, – сказала мне как-то другая женщина, которая пишет без передыху. – Я люблю писать, я пишу короткие рассказы и стихи, иногда статьи, но правил не знаю, так что едва ли могу назвать себя писателем.

Я вспомнила статьи ее авторства и полученные от нее письма и удивилась, как меня «надули». Если бы не ее сомнения, я бы всегда считала ее писателем.

– Я, хоть убей, не могу писать без ошибок, – пожаловалась мне еще одна знакомая. – Я люблю писать, но с моей безграмотностью не могу воспринимать себя всерьез.

Вообще-то ее «безграмотность» – следствие расстройства под названием «дислексия», и она все равно пишет, несмотря на трудности.

– Ну так используй проверку правописания на компьютере, – ответила я. – Или хотя бы словарь. Проверяй ошибки, когда закончишь писать. Какая разница, сколько у тебя ошибок, если текстовый редактор поможет их исправить?

– Но разве это честно? – поинтересовалась она, как будто собирается выступать с цирковым номером и боится, что страховочная сеть испортит зрителям впечатление.

– Может, меня и можно назвать писателем, но только техническим, – поделился со мной один мужчина. – Я пишу брошюры о том, как что-то делать. Не думаю, что это считается.

А почему нет? Понятно описать, как что-то делать – одна из самых сложных известных мне форм литературного творчества. Почему тот, кто этим занимается, в меньшей степени писатель, чем тот, кто пишет рассказы? Откуда взялась эта иерархия? Почему некоторые писатели – «настоящие», а некоторые, так, мимо проходили? Почему литература как искусство ценится выше, чем просто искусно написанный текст?

– Если бы меня опубликовали, тогда бы поверил бы, что я – писатель, – говорит мне ученик.

Может, поверил бы, а может, и нет. Цензорские нападки на состоятельность известны своим коварством и жестокостью, и чем быстрее развивается ваша карьера, тем чаще их придется выдерживать.

«Может, ты и написал хорошую книгу, но с чего ты взял, что получится написать еще одну?»

«Это чистая случайность, что твою статью опубликовали».

«Рано или поздно они поймут, что тебе не по силам вести свою колонку».

Единственное противоядие от нападок на состоятельность – просто писать, писать в свое удовольствие и регулярно, потому что его действие кратковременно.

– Ты сегодня писал?

– Да.

– Значит, сегодня ты писатель.

Было бы замечательно, если бы можно было добиться звания писателя раз и навсегда. Но так не бывает – и если и бывает, то разве что посмертно.

День за днем, страница за страницей – только так можно оставаться писателем. Состоятельность – в самом акте писательства. И только в нем – наше достояние.


Способ приобщения

Состоятельность впрямую связана с нашей самооценкой. Это упражнение бесценно для поддержания и того, и другого. И то, и другое поможет вам писать. И не забывайте: для того чтобы преуспеть в самовыражении, нужно, чтобы было что выражать. С этим подспорьем вам удастся укрепить свое чувство самости.

Вам понадобится выделить два отрезка времени, по полчаса или чуть больше. (Некоторые ученики ухитряются закончить задание в один присест. Однако большинству требуется перерыв.)

Уединитесь в тихом месте, где можно писать спокойно, без помех. Можете зажечь свечу, благовоние, включить умиротворяющую музыку. Пронумеруйте строки от одного до ста. Оглянитесь на свою жизнь и перечислите как минимум сто разных достижений, которыми гордитесь. Они необязательно должны служить предметом гордости – по вашему мнению или со слов окружающих. Кое-что может оказаться антиобщественным или даже противозаконными. Это ваш список. Будьте конкретны и пишите то, что близко лично вам. Например, я горжусь тем, что:


1. Научила Доменику ездить верхом

2. Поставила на сцене свой мюзикл «Авалон»

3. Поставила на место задиру, который дразнил меня в шестом классе

4. Написала три повести

5. Отрастила длинные волосы

6. Восстановила отношения с Дэниэлом

7. Работала с Тимом

8. Гуляю с собаками каждый день

9. Часто пишу отцу

10. Берегу старые дружбы


Можете представить себе, что пишете личное резюме. Это упражнение поможет вам понять, что для вас действительно важно, что занимает высокое место в вашей личной системе ценностей. Это мощная защита от нападок на состоятельность, она напоминает нам, что состоятельность – штука духовная, а не материальная.


Глава 23
Место

Моя писательская жизнь началась на верхнем этаже дома моих родителей, в маленькой угловой комнате. Шкаф, письменный стол и кровать – белой краской. Льняные занавески – в бело-сиреневую клетку. (Теперь я пишу в сиреневой комнате с белыми занавесками.) В той клетчатой комнате я – c намерением завоевать сердце Питера Манди – сочиняла ранние стихи и рассказы.

После этого моя писательская жизнь переехала в подвальную комнату, мое прибежище в старшей школе. Там у меня были пианино, покерный столик, истрепанный диван и стулья. В подвальном полумраке я придумывала заметки для школьной газеты, стихи и новые рассказы. Мне хотелось обратить на себя внимание Джона Кейна, и у меня получилось.

Когда я поступила в институт, моя писательская жизнь заняла нишу на верхнем уровне библиотеки университета Джорджтауна, под носом мрачной горгульи – олицетворения моего внутреннего критика. Под ее зловещим взглядом родилось немало стихотворений, статей и рассказов.

Когда заболели мои родители, я вернулась в Либертивилл, штат Иллинойс, чтобы ухаживать за ними, и моя писательская жизнь вошла в двухуровневую стадию: снова подвал, где я писала свои первые статьи для журнала «Роллинг Стоун», и спальня моего брата Джейми, где я питалась одними яблоками, сыром «чеддер» и виски «J&B», пока писала (очень) юношеский роман «Утро». Тогда у меня была пишущая машинка «Олимпия» – того же бежевого цвета, что и мой нынешний компьютер.

Когда родители выздоровели, я переехала обратно в Вашингтон, округ Колумбия. В те времена я писала в тетрадях с обложками в черно-белую крапинку – в кафе, парках, за миниатюрной партой у зарешеченного окна, в электричках и в приемных. Моя жизнь, и писательская в том числе, стала переносной. Меня взяли на работу в газету «Вашингтон Пост» сортировщицей писем, и там я начала писать на длинных листах копировальной бумаги, протянутых сквозь тяжелые электрические пишущие машинки. Так началась моя журналистская карьера.

Эта карьера вела меня по гостиничным номерам по всей стране, где я писала на желтых страницах блокнотов или на взятых в аренду пишущих машинках за ломберными столиками у окон с видами на все что угодно. Летая на задания и обратно, я открыла для себя удовольствие писать в самолете, заполняя страницу за страницей, проносясь сквозь туннель времени.

Какое-то время я носила с собой черный кожаный нелинованный блокнот и делала в нем зарисовки тех мест, где мне приходилось писать. Эти зарисовки служили мне полароидными снимками – вот где я была и что делала. Тогда я не ведала того, что знаю теперь: чтобы хорошо писать, нужно уделять внимание месту.

Вспоминаю школу. В старших классах нам задали прочитать «Алую букву». Несмотря на прелюбодейства, книга показалась мне скучной. Особенно нудными были длинные описания того, как наступали сумерки и горели факелы, и как на болота падал или не падал свет. Зато теперь, тридцать лет спустя, из всего романа я помню не жизненные тяготы Эстер Прин, а те самые образы мерцающих факелов над болотом.

В начале семидесятых, когда разворачивался Уотергейтский скандал[39], я писала для «Роллинг стоун». Помню, как Хантер Томпсон сказал мне: «Секрет хорошего писателя, Джулия, в том, чтобы делать заметки. Я делаю отличные заметки».

«Отличные заметки» означают «место имеет значение». Когда осторожно и точно подбираем место, где будет происходить действие произведения, мы помещаем события в контекст. («Я пишу эти строки ясным весенним утром, солнечные лучи пробиваются сквозь кружевные занавески, а под окном цветет куст сирени».) Так мы позволяем читателю привнести в текст целый мир собственных ярких ассоциаций и воспоминаний, которые делают его танец с писателем гораздо более задушевным.

Точное описание подробностей, готовность поделиться мельчайшими деталями создает близость – или препятствует ей. Место – неотъемлемая составляющая связи между людьми. Мы косвенно признаем это, когда говорим, что «не находим себе места». И если я буквально опишу место, где нахожусь, вы сможете получить обо мне вполне обоснованное представление. Например, если расскажу, что предпочитаю писать в комнате со стенами пастельных оттенков ириса, с украшениями в виде венков из сухоцвета и индийской кукурузы, вы поймете, что я – романтик и люблю природу, и даже самые жесткие пассажи в моей прозе будут оттенены вашим восприятием мягкой стороны моего характера.

Если я расскажу, что в моем рабочем кабинете есть алтарь, на котором стоят две театральные фарфоровые куклы, олицетворяющие меня саму и мою дочь, вы будете знать, что какими бы «продвинутыми» ни казались мои рассказы, я ценю семью и немного старомодна в душе. А если добавлю, что рядом с моим компьютером в рамке стоит младенческая фотография моей уже двадцатиоднолетней дочери, вы догадаетесь, что мне не чужда сентиментальность – ее немного уравновешивает присутствие зеленой ящерицы на моем алтаре, символизирующей перемены.

Перечисление деталей, готовность делать это подробно и точно, создавать контекст в произведении – все это залог текста, с которым читателю проще почувствовать связь. Пожалуй, еще важнее то, что с такими текстами связь проще почувствовать и самому писателю. Описывая свой опыт подробно и искренне, мы заявляем свои права на него. Он становится нашей территорией, местом, где мы были на самом деле и с которым у нас связаны определенные переживания. Прикоснувшись к потоку глубоких чувств под хитросплетениями подробностей, мы обретаем способность писать так, чтобы затронуть чувства и тех, кто нас читает.

«Мы рождаемся в определенное время, в определенном месте, – писал Карл Юнг об астрологии, – и, подобно старому вину, храним привкус своего происхождения». То же можно сказать и о текстах.

Я начала писать повесть «Между небом и землей» в гостиничном номере в городе Боулдер, Колорадо. Я только что рассталась со своим творческим партнером Тимом Уитером: он собрался провести несколько месяцев в австралийской пустыне без связи с внешним миром.

«Напиши нам что-нибудь такое, где нас можно было узнать», – сказал он, уезжая.

Я облокотилась на подушку в винтажной викторианской спальне с видом на целую неделю непрерывного снегопада и начала писать любовные письма между мужем и женой. Уитер был в солнечной и жаркой Австралии. Я поместила мужа в жаркий и солнечный Вьетнам. Моим зябким зимним пейзажем были западные степи, буквально в полумиле от склонов гор, где эти степи заканчивались, и я поместила жену в Канзас, где гор не было вовсе – в конце концов, снегопад не позволял их увидеть и мне.

Уитер уехал неожиданно, оставив меня за главную в совместном творческом проекте. Я наградила жену близнецами – такой же непосильно тяжелой мне показалась моя собственная ответственность. Мне было сложно управлять творческой группой, которую оставил мне Уитер. Я сделала сыновей, оставленных отцом, неугомонными и непослушными.

Жена беспокоится о том, что ее муж окажется так близко к вьетнамским борделям. Отель «Боулдерадо», где я писала, раньше тоже был борделем. Спальня жены оказалась суровой и совсем не чувственной. Я списала ее с той комнаты, где остановилась. Понемногу, деталь за деталью, я переводила собственную жизнь – делясь и не делясь ею – в жизнь мужа и жены. Мертвые влажные листья Боулдера превратились в мертвые влажные листья маленького городка в Канзасе. Грусть и одиночество неоконченного творческого проекта стали грустью и одиночеством дома, который покинул муж. Я не могла переменить обстоятельства собственной жизни, но сумела преобразить их в искусство, которое стало куда более искусным с добавлением описаний места.

Пока я писала эту главу, солнечное весеннее утро сменилось пасмурным днем, и над головой нависли серые тучи. Вчера был солнечный день. У меня состоялся долгий и приятный разговор с новым дорогим другом. Сегодня расстояние между нами тяготит меня, как тучи над долиной Таос. Вчера вечером неожиданно пошел град. А сегодня моя сирень зацвела – несмотря ни на что.

Факт: я тоже цвету, несмотря ни на что.

Факт: долгая зима закончилась, несмотря на град.

Факт: четыре певчие птицы сидят у кормушки за окном моего кабинета. Ветер играет перьями на их хвостах, птицы качаются на кормушке, будто на качелях. Луч солнца пробивается сквозь тучи. Птицы поют на солнечном месте.


Способ приобщения

Когда пишем, мы находим свое место в мире. Мы говорим: «Вот где я сейчас и вот что об этом думаю». Напротив, когда мы сосредоточиваем внимание на местах, в которых бывали когда-то, часто вспоминаем и то, как себя чувствовали в то время. Иными словами, нанося на карту наши физические перемещения, мы так же с большей точностью можем составить карту собственных переживаний. Хорошие писатели – как и хорошие преподаватели писательского мастерства – знают это. Сейчас я говорю, в частности, о текстах и заданиях Натали Голдберг, в которых много внимания уделяется месту действия. Размышляя об этом упражнении, я думаю о Натали и о том, как она часто пишет в кафе и просит своих учеников делать то же самое.

Это упражнение я предпочитаю выполнять вне дома. Выделите час времени и пригласите себя в кафе, ресторан, библиотеку или любое другое непривычное место, где можно писать. Для начала перечислите все места, где вам приходилось жить. Для некоторых из вас это задание будет состоять всего лишь из нескольких пунктов. Для некоторых – из десятков.

Закончив составлять список, выберите одно место, с которым у вас связаны особенно яркие воспоминания. Перенеситесь в то место и время, когда вы там жили, и пишите от первого лица в настоящем времени. В течение получаса позвольте себе описать, какой была ваша жизнь тогда. Например:

«Мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе института и живу одна в верхнем этаже деревянного дома на Эди-авеню в Бронксе. В квартире две комнаты – маленькая гостиная и спальня, и еще кухня и ванная. Прямо перед окнами дома растет большое дерево. Белки забираются по ветвям так высоко, что подглядывают за тем, как я пишу. Мне страшно, одиноко, но я храбрюсь. Мне нравится, что, открыв окно, я слышу запах свежего итальянского хлеба из пекарни через квартал…»


Это мощное эмоциональное упражнение, к которому можно возвращаться неоднократно, каждый раз выбирая новое место. Такая писательская работа иногда пробуждает яркие эмоции, но при этом позволяет разглядеть в своей жизни поступательность, глубоко прочувствовать в повествовании нашего личного рассказчика тягу к приключениям.


Глава 24
Счастье

Знакомая картина: писатель – истерзанная душа, пишет из экзистенциальной тоски, из боли и одиночества. Напряженные губы сжимают сигарету, рука – рюмку, писать его заставляет гнев, ярость, негодование. Писать можно по всем этим причинам, но можно и по многим другим. Не последняя из них – радость:


ИЕРУСАЛИМ ШАГАЕТ ПО ЗЕМЛЕ

Все это – великое счастье.
И воздух как шелк.
И взгляды прохожих
Как будто полны молока.
Я бы рада быть хлебом,
И ты б меня съел.
Веселье опасно,
Я тайн полна.
«Да», – поют мои вены.
И скрыть не выходит себя —
Всю видно насквозь.
И это, конечно, пройдет —
Поцелуи ветров,
Мелодия супа
И роща, что звонко хохочет,
Когда я ее зову.
И все это – осанна.
И все это – молитва.
Иерусалим шагает по Земле.
Иерусалим шагает по Земле.

Когда я писала это стихотворение, у меня голова кружилась от счастья. Это была середина книжного тура с композитором Тимом Уитером, когда он предложил записать вместе поэтический альбом. Мы колесили по Америке, давая концерты и поэтические чтения, представляя мою книгу «Золотая жила» и альбом Уитера «Страна сердца». Нашу работу принимали чудесно, наша дружба расцветала, и даже хватало времени, чтобы повидаться с друзьями.

Я восхищалась музыкой Уитера и уже давно хотела отправиться с ним в турне, и радость воплощенной мечты переполняла мое сердце. Меня поразила глубина этой творческой радости, и я, как обычно, отправилась писать. Идею этого альбома Уитер предложил как решение одной радостной проблемы: надо было что-то делать с рождавшимися во мне стихами – они возникали иногда по три раза на день. «Какая находчивость, – шутила я. – Путешествую в компании с Музой».

Я не единственный писатель, кто пишет от радости. Моя подруга Натали Голдберг отмечает: «Самая сокровенная тайна в глубине наших сердец: мы пишем, потому что влюблены в этот мир».

Насколько больше книг было бы написано, если бы мы верили, что писатели могут творить от любви, от радости, от блаженства – или просто от нежности? Что, если бы мы писали в газеты или в Конгресс, чтобы выразить, как довольны тем, что происходит?

Я убеждена: писательство – способ благословлять других и приумножить собственные благословения. Я дорожу письмами, открытками, факсами, записками и даже стикерами от друзей. Мы так хорошо владеем искусством отрицательного воображения, так умело пишем от беспокойства – а как бы выглядели наши тексты, да и жизнь тоже, если бы мы позволили себе положительное воображение?

Сейчас я в разгаре новой влюбленности. И это не погружение, а взлет. Может быть, это потому, что я старше, дважды разведена, уже давно одинока, и эта новая любовь настигла меня неожиданно, и двигаюсь я к ней не с ликованием фигуриста, чиркающего по зеркальной поверхности замерзшего пруда, а с осторожностью жителя берега, что боится ступить на тонкий лед. И все же…

Мужчина, в которого я влюбляюсь, высокий, добрый и с отменным чувством юмора. Щепетильный и привередливый писатель, иногда он позволяет себе неожиданные чудачества. Я не привыкла к мужчинам-чудакам. Я очарована. Смотрю на него, как в телевизор. «И что же дальше?» – спрашиваю я, наблюдая за очередными его шалостями, и они – чистая потеха, совершенная причуда.


НЕ ГОТОВА
I

Я к этому не готова.
Блаженство невыразимо.
Мы вместе плывем
И знаем, куда, всегда —
Приливы, отливы —
Не будем спешить.
И где наши стены?
И юркие тени?
И свет этот – наш?
Откуда он льется?
Я знала иное солнце,
Жила на иной земле,
Где скорби был полон воздух,
Уходим – еще не поздно.


II

До нашего знакомства,
В лицо тебя я знала
От звезд и от цветов.
Я знала твое имя
От ветра и от трав.
До нашего знакомства
Моим сердцем владел краснозем,
Баюкало мои грезы небо,
Лесной покров был зеленой постелью
Вот с кем венчалась я
До нашего знакомства.
Теперь же я венчаюсь
С глубинами вселенной.
Наше небо меня не вмещает.
И солнце – лишь свеча тому, что вижу.
И падает стена —
Крутая, как обрыв.

Настоящая жизнь непрерывно одаривает нас счастьем. Даже в самые тяжелые дни трудно не заметить чего-нибудь, что напоминает о более приятном мире. Я помню один суровый зимний день, когда я жила на Манхэттене. Я тогда мучилась сильной простудой. И моя дочь тоже. Мы вместе сидели взаперти, страдали и огрызались друг на друга.

– Давай прогуляемся, – предложила я.

– Зачем?

– Ну давай.

Мы закутались в зимнюю одежду. Запаслись бумажными салфетками. Выбрались на трескучую от мороза улицу. Вестхайлендский терьер взбесил своего хозяина, забравшись под стол, на котором уличный торговец разложил шапки и перчатки. На следующем перекрестке кареглазые малыши-близнецы задорно хохотали над шелковистым спаниелем, что был одного с ними роста. Мы прошли мимо британской парочки – влюбленные мило пререкались, какой именно из дурацких американских фильмов им посмотреть в кино. Мы остановились поразглядывать летние ожерелья, подсвеченные зябким декабрьским солнцем. Прошли мимо миниатюрной старушки, с ног до головы наряженной в меха, – она цеплялась за локоть высокой дочери, бесстрастной как лед блондинки.

– Ты, наверное, думаешь, что я тоже буду о тебе заботиться, когда ты станешь старушкой, – игриво проворчала моя дочь, подставляя мне руку.

Что же произошло? Мы вышли из дому в отвратительном настроении, уверенные в своих страданиях, и вот уже подобралось к нам счастье, хотя мы ничего для этого не предпринимали – мы только гуляли по улице, а оно кралось следом. Даже Скрудж бы заметил.

Прогулки тренируют физическое тело, производя поток эндорфинов и хорошее настроение. Точно так же, когда пишем, мы меняем химический состав самой души, восстанавливаем равновесие, когда нам не по себе, привносим ясность, видение верных поступков, целеустремленность в неуправляемые дни. Более того, если писать от недостатка счастья, скорее всего в процессе работы мы доберемся до писательства, которое происходит от избытка этого самого счастья. Обращаясь в памяти к счастливым мгновениям, мы вспоминаем само ощущение счастья.

Писать – значит ценить то, о чем пишешь. Вспоминая чудеса того зимнего дня на Манхэттене и солнечный карибский блеск искусственных камней, разложенных на столике вдоль тротуара, я поражалась неиссякаемому оптимизму уличных торговцев, что зарабатывают себе на жизнь в людных местах – от «блошиного рынка» в Лондоне до улиц Манхэттена.

– Посмотрите на это ожерелье, я сплел его сегодня утром, – уговаривал торговец, поигрывая бусинами цвета карибского отпуска. Он гордо сиял, глядя на красоту своего ремесла. Ему нравилось, как он подобрал цвета – синий, зеленый и серебряный вместо золотого – и что получилось в итоге. Он напомнил мне писателя, довольного отточенным абзацем.

«Я всего лишь нанизываю слова», – говорят писатели. Мы возимся с ними, как с бусинами, выбирая подходящее.

Писательство, как и дизайн украшений, – это последовательность выборов, которая приводит к ощущению чего-то завершенного, наполненного смыслом. Именно смысл дает писателю возможность выбирать, а с выбором – и возможность быть счастливым.

Чтобы жизнь была в радость, в ней, судя по всему, должно быть равновесие двух переменных. Первая – устойчивость. Вторая – изменчивость. Когда пишем, мы ощущаем и то, и другое. Когда пишем, мы выстраиваем последовательность мыслей и ощущаем при этом последовательность в жизни. Когда пишем, мы меняем свою жизнь и лучше видим перемены, уже происходящие в ней сами по себе. Именно поэтому писательская жизнь – в отличие от того, что говорится в россказнях о ней – часто бывает наполнена счастьем. Когда пишу, чтобы найти свое счастье, я обретаю его – в писательстве.


Способ приобщения

Несмотря на унылые басни о писательстве – что писатели обычно депрессивные измученные существа, – в действительности мучения и депрессия могут привести к тому, что писать будет так же сложно, как застилать постель, мыть посуду и стирать белье. Если у человека депрессия, скорее всего, писать для него – еще одна неприятная обязанность. Именно поэтому, работая над тем, чтобы стать счастливее, мы помогаем себе писать.

Засеките час времени. Наберите горячую ванну. Добавьте в нее пены. Зажгите свечи и, если пожелаете, палочку благовония. Включите любимую музыку, погрузитесь в воду и расслабьтесь. Пусть мысли проплывают, как мыльные пузыри. Позвольте им скользить и парить, а потом, нежно и осознанно, начните размышлять о том, что приносит вам радость. Оботритесь полотенцем. Немедленно усаживайтесь писать. Сделайте заготовку для списка из пятидесяти пунктов. Перечислите пятьдесят вещей, который делают вас счастливее:


1. Мотаун

2. Фильм «Вечерняя звезда»

3. Шоколад «Годива»

4. «Битлз»

5. Красивый закат

6. Лошади

7. Поэзия Неруды

8. Коричное мороженое

9. Пицца из Нью-Йорка

10. Бег

11. И т. д.


Счастье – это не только настроение. Это выбор. Записав пятьдесят поводов для счастья, мы видим, как просто осуществить некоторые из них, как просто сделать себя счастливее – почитать стихов Неруды, съесть мороженое, найти время, чтобы полюбоваться закатом. Списки счастья также эффективны и против психогенной депрессии. Когда накрывает плохим настроением, одного перечисления радостей хватит, чтобы сделать вас счастливее.


Глава 25
Пробиваемся

Пару дней назад ко мне в гости приходил молодой писатель – отведать домашнего пирога, прогуляться сквозь заросли полыни и поговорить о писательстве. Юный, привлекательный, такой же неотразимый, как Ф. Скотт Фитцджеральд в белом костюме для тенниса, он совершенно подходил на роль Молодого Писателя в кино. Он горел воодушевлением. Мы отправились гулять по полынной тропе, удерживая собак на поводках, и он рассказал мне, что недавно написал два рассказа и короткую остроумную статью, и что его переполняет надежда… вот только каковы его шансы «пробиться» как писателю?

– Джулия, я люблю писать и быть писателем, но не уверен, что у меня есть талант. Ну, то есть, что у меня достаточно таланта.

– Достаточно – это сколько? Не беспокойся о таланте, просто пиши. Помнишь, что сказал режиссер Мартин Ритт[40]?

– Боюсь, что нет.

– Ритт сказал: «Я не питаю особого уважения к таланту. Считается только то, что вы с ним сделаете».

– Ага. А как вам удается не перепачкаться во время прогулок?

– Мне это не удается.

– А.

Снежно-белые туфли Молодого Писателя несколько изгваздались. Он ступал осторожно и выглядел нелепо, как в белом фраке на поле боя. Вокруг нас носились и бесились собаки, разбрызгивая грязь, отрываясь по полной.

Любопытно, что о писателях мы задаем такой вопрос, который не задали бы о других профессиях. Например, никто не спрашивает: «Каковы шансы, что ты пробьешься как инвестиционный банкир? Как учитель начальных классов? Как химик?»

В отношении и этих, и большинства других профессий мы считаем, что заинтересованность в той или иной карьере предполагает некоторую к ней склонность и определенные шансы на успех. Но только не с писательством. А ведь, по правде говоря, если вы хотите стать профессиональным писателем и готовы приложить необходимые усилия, у вас больше шансов преуспеть, чем потерпеть неудачу. Это простой закон метафизики. Как писал Гете: «Если вы что-то можете сделать, или вам кажется, что можете, – начинайте, ибо в действии есть чудесная благодать и сила».

Я пересказала эту цитату молодому писателю.

– Вас послушать, так все очень просто!

– Так и есть – все очень просто.

– Но разве не важно иметь связи и все такое?

– Нет.

– Правда?

– Правда. Если пишешь – и пишешь хорошо, – нужные люди сами захотят тебя разыскать. Так что не пытайся выстраивать связи. Лучше старайся писать.

– Но все это как-то…

– Практично? Осуществимо?

– Жестко.

– Потому что приходится брать на себя ответственность?

– Наверное.

– Потому что винить больше некого?

– Ха. Не надо передергивать! Получается, чтобы стать писателем, нужно попробовать писать?

– Это мой рецепт.

– Кто бы мог подумать!

Молодой Писатель засмеялся. Он оценил иронию контраста между своим белоснежным костюмом и небрежными практическими советами, что давала ему я.

– Как только начинаешь писать, шансы стать писателем увеличиваются на сто процентов в твою пользу: ты уже писатель. Ведь ты пишешь, верно?

– Да, но…

– Что – «но»?

– А как же издание?

– Если продолжать писать, рано или поздно тебя издадут. А если думать только об издании, можно так ничего и не написать.

– А что если я буду всю жизнь писать, но так ничего и не опубликую?

– Такого еще не случалось.

– Но ведь может случиться.

– Каждый написанный текст увеличивает вероятность издания.

– У вас один ответ на все вопросы: просто писать!

– Ну да, так и есть.

Молодой Писатель остался недоволен. Он видел, что все дороги вели его к письменному столу, где рано или поздно ему все-таки придется «просто писать».

– Я боюсь посылать свои тексты редакторам, – наконец признался он.

– Все этого боятся. Хитрость в том, чтобы продолжать писать, когда посылаешь очередной текст. Не надо останавливаться и ждать ответа. Нужно сохранять импульс.

Этот «импульс» повис между нами. Мне хорошо знакомо желание Молодого Писателя увидеть знак извне, что придаст импульс. В отличие от моего визави я была уверена, что рано или поздно этот знак появится. Его собственная настойчивость приведет к этому. Уже тридцать лет я наблюдаю, как моя настойчивость – и других людей тоже – открывает новые возможности в мире. Я даже подобрала цитату, которая точно описывает это явление.

Альпинист Уильям Хатчинсон Мёрри, успешно проводивший экспедиции, у которых «было мало шансов на успех», вот что сказал обо всех этих «шансах», вероятностях, что помогают или мешают нам добиться успеха: «В любом дерзанье или творчестве есть одна простая истина, незнание которой убивает бесчисленные замыслы и великие идеи: в тот миг, когда человек решается на что-то, Провидение тоже начинает действовать».

«Провидение тоже начинает действовать» – вот в чем здесь суть. Сначала необходимо проявить усердие, и тогда вселенная следует в направлении, указанном нашей приверженностью. Снова и снова я слышу от своих учеников истории о сонастроенности: «Я только закончила писать рассказ и пошла на вечеринку, где познакомилась с парнем, который запускал литературный журнал» или «Я только подумала, что хотела бы писать об искусстве, как услышала, что журналист, который вел колонку об искусстве в местной газете, переехал на восточное побережье».

Мы принимаем решение действовать, и Вселенная делает то же самое. Мы – причина, а Вселенная заботится о следствии. Мы действуем изнутри, а Вселенная – снаружи. Именно на этом этапе многие из нас ошибочно считают себя бессильными. «Если бы только меня напечатали, я бы тогда был настоящим писателем, – говорим мы себе. – Какова вероятность, что меня опубликуют?»

Вероятность, что вас опубликуют, становится стопроцентной, как только вы решаетесь напечататься за свой счет. Более миллиона экземпляров моей книги «Путь художника» нашло читателя, а началось все с самостоятельно изданной рукописи. То же касается моей книги «Пьяные деньги». И сборника рассказов «Попкорн». Может, во мне больше упрямства или наглости, а может, я просто больше других верю в демократию в искусстве. Я верю, что если кому-то из нас не лень что-то написать, непременно найдется кто-то, кому не лень будет это прочитать. Мы тут в одной лодке, думаю, и наше писательство и чтение работ друг друга – могучая поддержка нам всем.

Вселенная, на мой взгляд, не так уж жестока и капризна. Я убеждена: желание писать – присущая людям мощная потребность донести свои мысли до окружающих, и ей откликается не менее мощная потребность услышать чужие мысли. Иначе говоря, на каждого писателя найдется читатель – и не один.

Несколько минут мы продирались сквозь заросли молча, и я размышляла о том, как велика вероятность, что Молодой Писатель добьется успеха, а он – о том, как она мала. Наконец он заговорил:

– Но, Джулия, как же я заработаю деньги писательским трудом?

– Ты будешь писать, а тебе за это будут платить.

– Вас послушать, так все очень просто.

– Представь себе, что мастеришь стул. Ты его мастеришь, а кто-то его покупает. Ты пишешь текст, и кто-то его покупает.

– Но писать – совсем не то же самое, что делать стулья.

– Почему это? Не такая уж большая разница.

– Вы слишком прагматичны.

– Я не могу позволить себе придавать этому занятию слишком большую важность. Мне оно слишком нравится, и, кроме того, именно им я зарабатываю на жизнь. Все остальное кажется мне слишком запутанным – ты так не думаешь?

– Я все время думаю, и от этого все мои трудности!

Моя вечерняя прогулка с Молодым Писателем вылилась в ревизию самых распространенных и навязчивых препятствий, с которыми сталкиваются писатели в нашей культуре. Мы продолжали шагать по тропе, высматривая гремучих змей, но слышно было только ядовитое шипение наших культурных предубеждений о творческих людях.

Марк Брайен называет это «писательской школой Эдгара Аллана По: живи в мучениях и умри в канаве без гроша». С некоторыми так и случается, но причина тому – запущенный алкоголизм, а вовсе не писательские устремления.

Может, это все физическая нагрузка. Может, мой неизменный оптимизм в отношении его будущего, но Молодой Писатель несколько повеселел.

– Вы и правда думаете, что я смогу заработать себе на жизнь как писатель?

– Писателям платят точно так же, как и всем остальным. Чтобы написать текст, нужно проделать кое-какую работу. За нее платят – как за пошив платья или создание архитектурного эскиза. И как архитектор, которому нравится рисовать, и он рисует вне зависимости от того, платят ему или нет, или портниха, которая любит шить и иногда может соорудить платье просто потому, что ей так захотелось, писатель – тот, кто в первую очередь пишет, а уж потом еще и получает за это деньги.

– Ну, мне пока за это никто не платил.

– Так еще заплатит.

– Хорошо, что хоть один из нас в этом уверен.

Это очень американское представление, будто если нам за что-то платят – значит, мы заняты своим делом. Здесь неплохо было бы позаимствовать кое-что из мира спорта и понять: как наши лучшие спортсмены бывают любителями, так и самые одаренные писатели. Может, они и не захотят становиться «профессионалами».

– Но, Джулия, я много думаю о том, как для меня важно, чтобы меня опубликовали, – сказал Молодой Писатель. Мы уже направлялись к дому, где нас ждал ежевичный пирог, травяной чай для него и крепкий кофе – для меня.

– Конечно, хочется, чтобы издавали, – согласилась я. – Так напиши список всех мест, где требуются писатели, но также по обещай себе напечататься за свой счет.

– За свой счет?

– А что тут такого?

– Мне бы все же хотелось бы, чтобы кто-то еще признал, что я писатель.

– Генри Миллер печатался за свой счет. И Уолт Уитмен тоже.

– Ну да, но это же Генри Миллер и Уолт Уитмен!

– Тогда они ими не были.

Если продолжать думать о том, как хорошо было бы, если бы нас напечатал кто-то еще, мы сами себя лишаем силы. Вместо этого нужно решить, что мы, во-первых, будем писать, а во-вторых, поделимся тем, что написали, во что бы то ни стало.

Вместо того чтобы думать о традиционном книгоиздании, полезнее размышлять о том, чтобы передавать наши тексты в мир всеми возможными и доступными нам способами. Верно и то, что книги, изданные самостоятельно, приобретают бо́льшую ценность и становятся привлекательнее и для других издателей. (Боюсь, это как с девушкой, у которой уже есть молодой человек: она из-за этого кажется желаннее.)

Я живу в маленьком горном городке Таос, Нью-Мексико. Писатели проводят здесь чтения. Они собираются в гостиных и маленьких кафе и читают друг другу свои работы. Они проводят вечера поэзии и открытые читки. Они тиражируют свои произведения в «Копи квин» – местном центре ксерокопирования – и раздают их или отправляют по почте. Они обнародуют свои тексты в сети. Не удивительно, что Таос известен довольно успешными малыми издательствами, действующими по принципу: «Да просто возьми и напечатай».

– Но, Джулия, вся моя семья считает, что я чокнутый.

Вот теперь мы добираемся до сути – к настоящим причинам того, почему многим кажется, что писать трудно. Мы не верим в то, что имеем «право» писать. Не верим, что наш жизненный опыт, пусть он и смешан с опытом наших близких, может быть нашим личным материалом.

Семьи обычно не слишком приветствуют выбор карьеры писателя, что вполне понятно. Во-первых, они совершенно точно понимают, что являются частью нашего материала – не всегда удобное положение! Во-вторых, несмотря на все их ошибки и недостатки, члены семьи обычно все-таки нас любят и наверняка наслушались всякой невеселой пропаганды не меньше нашего. Желая нам «успеха», они хотят, чтобы мы выбрали что-то такое, в чем можно преуспеть – и снова привет небылицам, и вот уж нам говорят, что писательство – суровая игра.

А вот чего эти небылицы нам не сообщают: заниматься любимым делом, пусть и трудным, все равно приятно. Как и пловцу нужно плавать, потому что в воде он чувствует себя как дома, и хоккеисту – бегать, потому что его ноги просят движения, писателю необходимо писать, потому что это, попросту говоря, делает нас счастливыми. Писать – приятно.

* * *

– Но, Джулия, не значит ли это, что писатели всего лишь потакают своим желаниям?

Мой приятель Молодой Писатель подставил себя под двойной удар. С одной стороны, он был убежден, что у него мало шансов на успех и что быть писателем очень трудно. А с другой, ему нравится писать, и для него это – достаточная причина не позволять себе заниматься этим: ведь тогда он будет потакать своим прихотям и чересчур себя баловать.

Любопытно: почему, если кому-то нравится банковское дело, этот человек не станет упрекать и осуждать себя за выбор этой профессии. Если кому-то нравится история и хочется преподавать ее в университете, это вполне социально приемлемый выбор, хотя, вообще-то, этот кто-то точно так же потакал бы своим прихотям, как и кто угодно занятый любимым делом – в том числе и писатель.

Ну и, конечно, возникает еще один вопрос: а что такого в том, чтобы потакать своим желаниям? С чего мы взяли (ответ: наше кальвинистское, пуританское наследие), что делать то, что нравится, неправильно? Обычно делать то, что нравится, – как раз очень даже правильно.

Я угостила Молодого Писателя ежевичным пирогом и травяным чаем. Он поблагодарил меня за встречу и отправился обратно в город. Я же направилась к письменному столу – заниматься тем, что проповедую.


Способ приобщения

Это упражнение поможет вам сделать небольшой шаг к объявлению себя писателем.

Вам понадобится час времени, желательно за пределами дома. Отправьтесь в кафе, закажите чашку чая, кофе, газировку или капучино. Вы напишете два письма. Одно из них от себя самого вашему Внутреннему Писателю. Второе – от Внутреннего Писателя самому себе.

Это подспорье даст вам возможность выразить свои страхи и жалобы. А еще оно даст возможность поддержать самого себя и составить планы на будущее. Вероятно, ваш писатель пожелает сходить на вечер поэзии или на открытые читки, но только при условии, что сначала он будет только слушателем, прежде чем решится выступить. А может, ваш писатель беспокоится о грамотности и будет рад, если вы уверите его, что заглянете в словарь или включите проверку правописания в текстовом редакторе. Может быть, вам придется пообещать ему купить «Элементы стиля»[41] – для пущей его уверенности в своих силах.

Письмо своему внутреннему писателю – это возможность для вашего внутреннего доброжелательного взрослого оказать поддержку и выказать практичность. Той части нас, что пишет, больше всего нужно, чтобы ее подбадривали, вдохновляли и поддерживали. Мы сами вполне можем предложить себе все это. И тогда наш внутренний писатель принимается за работу с радостью. Диалог, который начинается благодаря этому упражнению, может стать для вас регулярной практикой. Если вы чувствуете, что застряли, спросите своего писателя – скорее всего он знает, почему. И это поможет вам выйти из тупика.


Глава 26
Честность

Сегодня утром я получила по почте рукопись. Она была толстенной, ксерокопированной вручную, и от нее невозможно было оторваться. Это был любовный роман, написанный попеременно от лица мужа и жены. Его зовут Кенни Логгинз. Его жену – Джулия. Невероятно романтичная история с таким множеством задушевных деталей, что я даже подумала: «Удивительно, что кто-то написал эту книгу, здесь столько личных подробностей. Как это смело. О Господи, кто-то обо всем этом говорит?»

Поскольку книга столь доверительна, смела и сделана вручную – дневниковые записи, тексты песен вперемежку с обычным повествованием – она толкает на любопытные размышления. Главное вот что: она ставит под сомнение распространенное убеждение, будто наша жизнь, наши повседневные дела не имеют значения и не стоят того, чтобы писать об этом книг.

Кенни Логгинз – талантливый и знаменитый певец и сочинитель песен, но вот что он пишет о публикации своей книги: «Хотя пишу песни уже тридцать лет, я никогда так не гордился собой. Только сейчас я ощутил, что выполнил то, для чего родился…»

Я склонна с ним соглашаться. Книга Логгинза рискованно личная, она битком набита автобиографическими откровениями и размышлениями. Это двойной автопортрет и, по большей части, не слишком лестный – из-за пронзительной прямолинейности. Читая эту книгу, наслаждаясь ее предельной искренностью и душевным правдорубством, я подумала: «Вот как нужно писать. Только такие рискованные тексты мне нравится писать – и читать – спустя все эти годы».

Писать нужно честно. Почти невозможно быть одновременно честным и скучным. Быть честным можно по-разному: это рискованно, это страшно, это трудно, стыдно и требует немалых усилий, но это совершенно точно не скучно. Когда мне не хватает вдохновения, я задаю себе вопрос: «Получается ли у меня говорить правду? Есть ли что-то такое, чего я не говорю, чего боюсь сказать?»

Когда ответ: «Да», это сразу понятно по тексту. Он становится мягким, робким, подпорченным, но честность мгновенно справится со всем этим. Говоря правду на странице, как и в отношениях, вы всегда погружаетесь глубже.

На этой неделе я наблюдала за собой не с лучшей стороны. Приятель послал мне факс, где утверждал, что бывают «настоящие люди искусства» и все остальные. Моей реакцией была самая настоящая ярость: как посмел мой приятель рассуждать о «настоящих людях искусства», и которые из них настоящие? Я выпалила возмущенный факс в ответ.

«Пошел ты ____________________, – гласило мое послание. – Ненавижу все эти иерархии…»

Оно было честным – в некотором смысле. Но не настолько, чтобы я почувствовала себя чистой. На следующее утро я проснулась с томительным ощущением глубокой внутренней тревоги. Что-то меня донимало. То была мысль о том, что в чьих-то глазах, и, возможно, в глазах моего друга, я – не настоящий человек искусства. Мнение друга оказалось для меня действительно важным.

Стоило мне признать, что не чувствую себя крутой, и что для меня все еще важно выглядеть и чувствовать себя крутой, я смогла отправить еще один факс: «Извини, что не сдержалась, – писала я. – Просто мне пришлось научиться заниматься творчеством по-другому, не так, как это делают кончено крутые чуваки». Я пояснила, что была писателем – и матерью-одиночкой и не всегда могла съездить на место действия, была писателем – и ходила на родительские собрания, писала сценарии для сериала «Пороки Майами» – и еще статьи для женского журнала «Редбук».

Написав все это, я поняла: хотя мне самой это казалось чепухой, чему-то во мне все-таки хотелось быть крутой, модной, прикольной и творить произведения, набитые банальностями. Какой-то части меня хотелось вернуть все сигареты «Кэмел», что мне довелось выкурить, каждую пару моих узких джинсов и потрепанных ковбойских сапог. Мать, преподаватель, автор сборников молитв, я до сих пор носила в себе ту часть, что хотела бы увидеть у себя в паспорте отметку: «Она крута», и этой печатью одобрения я, судя по всему, до сих пор не наградила саму себя.

Мне было не очень-то радостно узнать о себе все эти новости. Моя взрывная реакция был глупостью и могла повредить нашей еще не слишком прочной дружбе. И то, что для меня важно, как я выгляжу, – тоже неприятное, унизительное откровение. С другой стороны, я заметила, что сегодня нравлюсь себе гораздо больше, и еще больше мне нравится то, что я пишу. (Хотя, вообще-то, я пишу все это в черной кружевной блузке, черной кожаной жилетке и в черных шелковых штанах – вполне возможно, что я ненадолго выпустила наружу пикантную себя.)

«Клянешься ли ты говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды?» – пожалуй, именно так должны присягать писатели, объявляя себя настолько же преданными истине, насколько врачи – целительству. Честность исцеляет писателей – и людей вообще, и в первую очередь она помогает справиться с трудностями в прозе.

Когда говорим правду о том, что чувствуем и видим, мы находим точные слова, чтобы все это описать. Слова не подводят нас. Когда пытаемся скрыть от себя и других, что именно мы думали, что ощущали, текст, как и мысли, становится рыхлым. (Вместо одного прилагательного почему-то выстраиваются целых три, вместо простого факта – несколько неубедительных фраз.)

Честность – не только самый лучший подход к писательскому ремеслу: это единственное, что поддержит нас на долгом пробеге. Лгать на бумаге так же утомительно и разрушительно, как и в личной жизни. И поскольку мы невероятно близки с нашими текстами, врать в них может быть так же тяжело, как и в романтических отношениях.

«Ты что-то скрываешь», – нередко заподозрит партнер, когда мы обманываем умолчанием.

То же самое и когда мы пишем.

Когда мы о чем-то недоговариваем самим себе, это сразу видно в тексте. Мне неловко было обвинять друга в собственном раздражении. Текст подсказал мне, что я раздражаюсь слишком легко. Может, друг и повел себя бестактно невзначай, но я ответила так, как будто села на гвоздь. Во мне и со мной что-то было не так, и на письме это сразу стало видно.

Век компьютеров и самостоятельного книгоиздания привел к любопытному нововведению. Теперь легко и недорого публиковаться самим. Мы больше не зависим от издателей, от сторонних редакторов и распространителей. В течение многих лет на американском книжном рынке господствовал Нью-Йорк и нью-йоркская эстетика. Я помню, как мне присылали отказы с припиской: «В Нью-Йорке этот роман покажется слишком романтичным и простецким». Конечно, я тогда думала: «Вы ходите к психоаналитикам, пока остальные жители этой страны довольствуются тем, что стараются любить друг друга!»

Чем бы теперь ни довольствовались остальные жители этой страны, пришло время, когда местные издательства и маленькие типографии – не говоря уже о самиздате – открывают дверь более личным произведениям, пусть немного более домашним, но и более искренним, чем нам советуют эксперты. Больше не существует какой-то одной эстетики, указывающей нам, какие книги мы «должны» писать; теперь у нас есть возможность писать такие книги, какие нам хочется – такие, как мне сегодня прислали Кенни и Джулия Логгинз.

«Попросту говоря, – писал мне Логгинз, – это наша история любви, рассказанная посредством дневников, любовных писем, поэзии и текстов песен. А через “черный ход” к читателю проникают советы о том, как поддерживать “осознанные отношения”».

Я пишу уже тридцать лет и до сих пор радуюсь, когда кто-то решает использовать силу творчества сполна и пишет, о чем хочет – предельно честно. Такие тексты энергичны, в них чувствуется эмоциональный напор и вовлеченность, которые, как голос Уилли Нелсона[42], убедительнее чего-нибудь более отшлифованного.

Книга Логгинзов называется «Невообразимая жизнь». Она обещает поведать то, что они называют «абсолютной “неоспоримой правдой”». Это увлекательно читать. И еще увлекательнее думать: «Если они так могут, значит, и я тоже. И многие из нас».

Чаще всего начинающие писатели боятся быть «недостаточно самобытными». Они забывают, что это слово происходит от слов «сам» и «быть». Наше собственное бытие – источник наших произведений. Если мы достаточно честны, чтобы описать это свое бытие, тексты будут самобытными. Я читала и куда более изящные книги, но вряд ли мне попадались те, которые было бы легче читать, а это для меня гораздо важнее. «Невообразимая жизнь» – смелая книга. Она выходит за рамки принятого, обсуждая столь личные, скрытые от чужих глаз подробности, какие в той или иной мере знакомы всем. Читая, я не раз повторяла те же слова, что твержу, когда читаю труды Эрики Йонг[43]: «Боже мой! Только посмотри, что она говорит. Я так рада, что кто-то это сказал! И я рада, что это была именно она…»

Эмоциональная смелость писателя для меня дорогого стоит. Я могу вытерпеть неотесанные углы и содрогание, когда что-то трогает меня слишком за живое. А вот чего я вытерпеть не могу: когда текст фальшив, гладок и обработан, как искусственный мрамор, которым украшали отели нуворишей.

В правде – как и в простом добротном сосновом столе – гораздо больше красоты и ясности, чем в Высоком Искусстве, которое нередко кажется искусственным.

Говорю ли я то, что думаю?

Не скрываю ли я чего?

Не нахожу ли уместный ответ вместо правдивого?

Все эти вопросы помогут нам приблизиться к правде. Этот подход действует и в обратном случае. Если наши тексты кажутся нам рыхлыми, водянистыми, вялыми, можно догадаться, что где-то мы не были до конца честны. Тогда можно спросить:

Какую правду я пытаюсь сгладить?

Что я боюсь сказать прямо?

Что я не готова признать?

Недавно я прочла книгу о «духовном пути», от которой мне стало сильно не по себе. Самая настоящая «духовная» книга, но написана таким агрессивным надменным тоном, которому, казалось бы, не место в духовных делах. Духовные опыты автор разделил в ней на степени и породы настолько категорично, что превратил благочестие в соревнование, а не в награду за хорошо прожитую жизнь в нашем нелегком мире.

В отличие от книги Логгинзов – со всей ее вздорностью она меня вдохновила; в этой было немало набожности, от которой я сама стала вздорнее. Я просто не ощущала, что могу доверять такому стилю изложения, не могу верить, что мне говорят правду, всю правду и ничего, кроме правды. Какой бы возвышенной ни была тема – сам текст показался мне пустышкой.

Подобный диссонанс, привкус фальши проникает в наши произведения, когда мы используем их, чтобы что-то спрятать, вместо того, чтобы что-то раскрыть. Текст прозрачен, как шелковый шарф, и форма наших эмоций всегда видна на просвет. Отчасти именно поэтому многие писатели испытывают творческие застои. Они не хотят знать то, что знают, и поэтому избегают бумаги и ручки – и ясности, которую они несут.

– У меня сейчас не получается писать, – говорит мне подруга Глория.

– Почему?

– Ну, у меня трудности с Фрэнки.

– Думаешь уйти от него?

– Не знаю и знать не хочу. Наверное, да.

Если посмотреть трудной правде в лицо, записав ее на бумагу, она может стать дверью. То, где мы сейчас, становится промежуточным пунктом на пути к тому, куда мы стремимся.

«Я наблюдаю за своей болью уже три месяца. Делается только хуже, а не легче. В декабре мне удалят кисту. А в январе, когда отдохну, я уйду от Фрэнки».

Правда не всегда приятна, но она приводит к ясному пониманию себя, к здоровому ощущению обилия возможностей и становится попутчиком по дороге из той жизни, что у нас сейчас, к той, которая нам понравится больше.

Для Кенни Логгинза и его жены написание книги стало мостом между поверхностными и печальными отношениями к глубокому, заземленному и радостному браку. И муж, и жена писали с усердием крестьянина, что пашет богатое, но каменистое поле. Работа непростая. Работа не быстрая, но она стоила всех усилий. «Добросовестный труд» превратился в «добросовестный текст». Книга, которую они составили из своей жизни, и жизнь, составленная из книги, когда они только брались за работу, казались им «невообразимыми».

Жизнь писателя может представляться вам «невообразимой». Она может казаться слишком тяжелой, слишком пугающей, слишком вызывающей. Как и вспахивание каменистого поля, этот труд может видеться непосильным. Но он непременно приносит свои плоды. И эти плоды вполне ощутимы. Что бы ни происходило, достаточно лишь написать добросовестный текст, и результат не заставит себя ждать.


Способ приобщения

Я называю этот метод «Фонарик».

Написав что-то черным по белому, мы как будто светим фонариком в серые сумерки. Мы начинаем, честно задавая вопросы. И отвечаем, пока не почувствуем, что наши ответы предельно честны. По собственным словам понятно, когда оказываешься на правильном пути. Когда пишем честно, накал в тексте возрастает, и это вполне ощутимо. Когда мы коченеем перед правдой, промерзают и наши тексты. Тогда приходится раскалывать землю, чтобы извлечь хоть что-то, копнуть поглубже, чтобы посмотреть, что можно извлечь на поверхность. Можно попробовать следующие предложения:


• Если я позволю себе признаться в этом, я…

• Если бы это не было так рискованно, я бы…

• Если бы это меня не пугало, я бы…

• Если бы это не было так глупо, я бы…


В глубине мы обнаружим противоречивые чувства – и «да», и «нет», и «я люблю его, но…» – именно так выглядит эмоциональная честность. Если застряли, можно обхитрить себя и призвать к честности следующими играми в слова:


• Какое он животное?

• Какое это время года?

• Какая музыка?

• Какая еда?


Существует сто разных способов применить язык и так извлечь на поверхность погребенную правду и прийти к нелегким осознаниям.


• Если бы это не было так страшно, я бы признался, что…

• Если я позволю себе сознаться в этом, я чувствую, что…

• Если бы я позволил себе ощутить это, я должен…

• Если я только смогу себе это представить, я должен…

• Я еще не готов, но в конце концов мне нужно…


Любые из этих нежных пинков приближают нас к честности. Когда мы честны с собой, когда внутри наступает ясность, нам легче действовать во внешнем мире. Достаточно лишь разбить действия на мелкие осуществимые задачи. Бумага – отличное место для списков, мозговых штурмов, для того, чтобы высказаться и что-нибудь выдумать.


Глава 27
Уязвимость

Мой дорогой, ты дорог. Но не как икра.
Как ошибка хирурга —
Просчет анестезиолога.
Один промах скальпеля…

Выше я поместила фрагмент старого стихотворения, посвященного старому возлюбленному, о той опасности, которой, как мне казалось, он меня подверг. Этот расчетливый стишок о том, насколько мягкосердечной и до тошноты уязвимой я себя чувствовала. Описывая свои ощущения, я возвращалась к безопасности. Выписывая на бумагу свою уязвимость, я использовала ее, чтобы найти силу.

Уязвимость в тексте – главный враг напыщенности. Это враг претенциозности. Враг позерства и увиливания… Уязвимый текст – значит здоровый текст, а здоровье – уверяю вас – может даже кое-кого напугать.

– Почему мне плохо, а не хорошо, когда я заступаюсь за себя? – дразнит меня подруга Марта. – Почему когда мы выздоравливаем, чувствуем себя гораздо хуже?

Когда хорошо пишем, бывает, временно чувствуем себя хуже, потому что нарушаем нами же установленные правила. Мы избавляемся от моделей поведения, из которых выросли. Мы, как оборотни, принимаем иную форму, и это кажется нам непривычным – текучим. Мы рассказываем себе байки о своей жизни. Мы убеждены: «Я такой, а не другой», и когда что-то происходит, что-то побуждает нас вести себя по-другому, нам делается неудобно и уязвимо, и мы вдруг задумываемся: «Может, я не совсем такой. Может, я чуточку иной». Следуя за подобными мыслями, как за хлебными крошками в лесу, можно выйти на поляну, где нас увидят охотники… или на другую, где нас ждет добрый волшебник.

Когда пишем, мы и описываем, и определяем направление, в котором потечет наша жизнь. Когда мы честны с собой о том, что нам нравится, и о том, что нет, о надеждах и мечтах, когда мы готовы к ясности, муть в нашей жизни оседает на дно, и мы глубже укореняемся в правде. Наши записи – тренировочный полигон. Они учат нас быть счастливыми. Смелыми. Открытыми, заботливыми, верными, изобретательными – и, да, уязвимыми. Можем себе это разрешить на бумаге – значит, позволяем своему воображению соединить между собой все точки, составить полную картину, увидеть себя как более достойных и человечных, чем нам казалось до сих пор.

«Но, Джулия, разве нельзя просто писать ради того, чтобы писать? Обязательно ли при этом заниматься самосовершенствованием?»

Писать не обязательно с целью самосовершенствования, но это возможно. Вероятно, писательство просто оно и есть – самосовершенствование.

Я убеждена, что наш биологический вид непрерывно стремится к более высоким ступеням развития, и ведение записей – один из основных способов. Вокруг нас происходит бесшумная революция – революция бумаги и ручки.

И чем больше нас берется писать, исследуя и честно описывая свои слабости, поначалу для себя, а потом, возможно, и для издания, тем прозрачнее и чувствительнее к человеческой природе – и своей, и других людей – мы делаемся. Мы учимся сочувствовать, и это сочувствие помогает нам увидеть, что своими словами, письмом, мы начинаем менять мир к лучшему.

Записав что-то, рано или поздно я начну применять это в жизни. Сначала я наблюдаю с бо́льшим состраданием, а потом и действую тоже. Сначала я ощущаю собственную уязвимость, а потом и сострадаю уязвимости других. Почитаемая писательница Джоан Дидион[44] сказала, что писать – значит говорить «я, я, я». Да, верно, – но не только. Когда пишем, мы говорим еще и: «Он, она, оно, они». И еще «мы».

Писательство фокусирует нас – и дает двигаться вовне, в мир вокруг. Красота в глазах смотрящего – но еще и в руках пишущего, ведь мы пишем, чтобы тронуть – и это прикосновение целительно. Писать – значит в первую очередь прикасаться и затрагивать.

Мы пишем, когда что-то трогает нас до глубины души. Мы пишем, потому что хотим тронуть кого-то еще. Мы пишем, чтобы прикоснуться к божественному, – или потому, что оно «прикасается» к нам. Когда пытаемся писать честно, мы говорим о контакте со своими чувствами. И о контакте с самим собой.

Было бы прекрасно, если бы мы могли писать с отрешенностью хирурга. Было бы удобно сохранять стерильность и холодность скальпеля. Но такие произведения были бы бессердечными, и, в итоге, это уже не искусство. Истинное искусство требует подлинной честности, а это значит, что и ради своих произведений, и ради самих себя мы обязаны овладеть навыком уязвимости.

Многие боятся писать именно потому, что выражение себя на бумаге делает пишущего уязвимым. Отчасти это правда, но бо́льшая правда, по-моему, заключается вот в чем: как только делюсь чем-нибудь на бумаге, я становлюсь немного менее уязвимой. Я обретаю землю под ногами и готова на ней вы стоять.

На этой неделе я написала, что счастлива и что, судя по всему, начинаю влюбляться. Какой-то части меня хотелось поспешить с подозрениями и заявить: «Охохонюшки. Если у меня с ним не сложится, я буду выглядеть как дура». Это та же часть меня, которая хочет писать, одним глазом посматривая в отзывы критиков.

Размышляя о писательстве, я вспоминаю композитора Билли Мэя[45], который говорил, что у всех нас есть сто лошадей для творчества, и если тридцать из них обеспокоены тем, что скажут критики, и еще тридцать – тем, что мы делаем себя слишком уязвимыми, для работы остается всего сорок. Хитрость в том, продолжал он, чтобы объединять своих творческих лошадей. Иными словами, когда пишем, дать себе заниматься только этим и прекратиться тревожиться, маяться и морочить себе голову тем, что подумают наши читатели. Это осознанная практика – и осознанный выбор – оставаться уязвимым. Никому она не дается с легкостью. Это трудно – и, тем не менее, именно в этом кроется наша личная сила.

Я не люблю быть уязвимой. Не люблю оказываться у всех на виду и чувствовать себя неловко. Не люблю выходить за пределы своей зоны комфорта – и не знаю, как писать и даже жить без того, чтобы находить неуязвимость в собственной уязвимости.

Мы говорим о самовыражении, но забываем остановиться и подумать: ведь для этого нужно, чтобы было что выражать – и именно над этим мы работаем, когда ощущаем, что текст завел нас в уязвимое место.

Уязвимость требует, чтобы мы противоречили сами себе. Она требует, чтобы мы меняли свое мнение. И точку зрения. Уязвимость, застенчивая младшая сестра честности, дарит нам возможность создавать великое искусство – то, что рождается в сердце и повествует о том, что сердцу дорого.


Способ приобщения

Вы уже написали достаточно, чтобы перебаламутить глубокие воды своей души. Теперь вам яснее, чего вы по-настоящему хотите и о чем мечтаете. Вам видно, как на барельефе, чего именно не хватает, что вас ограничивает. Это упражнение потребует от вас вообразить себе «невообразимую жизнь». Такую жизнь, которая сделает вас по-настоящему счастливым. Чтобы признаться себе в том, о чем мечтаете, потребуется смелость и уязвимость. Как ни странно, стоит только решиться представить себе и прояснить собственные мечты, как они активируются к осуществлению.

Выделите час времени наедине с собой. Создайте священное пространство: зажгите свечу, включите музыку, что будоражит воображение (для меня флейта Тима Уитера – идеальный Гамельнский Дудочник). Перо – к бумаге: опишите один день из своей Идеальной Жизни.

Во сколько вы просыпаетесь? Где живете? С кем? А с кем работаете? Какие у вас увлечения, домашние животные, интересы?

Дайте себе мечтать на бумаге. Позвольте себе удивляться. Возможно, для вас Идеальная Жизнь – это усовершенствованная версия той, что у вас уже есть. А может, она совершенно другая, и теперь вы будете знать, что пришло время что-то изменить.

Пишите о своей Идеальной Жизни сорок пять минут. В конце уделите внимание той жизни, которой живете сейчас. Пронумеруйте строки от одного до двадцати пяти и перечислите двадцать пять поводов любить и ценить то, что у вас уже есть.


Глава 28
Повседневность

Сегодня ясный и славный день. Солнце поднялось над горой еще до шести и подсветило поля безмятежным и ровным светом. Весна плавно перетекает в лето. Дни начинаются раньше, заканчиваются позже, длятся дольше. Сирень почти отцвела. Начинают распускаться дикие розы. Лошадям надоело жевать зимнее сено. Я выпускаю их на час каждый день и позволяю им косить то, что было бы газоном, если бы подобные тонкости имели для меня значение.

Как и на дворе сейчас что-то среднее между весной и летом, так и я сейчас между прошлым и будущим. Только что я дописала повесть и закончила целый сезон преподавательской работы и звукозаписи. Через несколько недель начнутся репетиции моего мюзикла «Авалон». А прямо сейчас? Письмом я придаю своим дням режим, и иногда ведение записей кажется мне мостом через расселину в джунглях. Я – и расселина, и сами джунгли.

Я работаю каждый день. Я встаю и пишу точно так же, как хожу в сарай, чтобы бросить лошадям сена. Для меня немыслимо их не покормить, и сделать это нужно вовремя, пока они не начали суетиться. Мои творческие лошади требуют такой же заботы. Их тоже нужно вовремя кормить, именно поэтому я пишу по утрам, когда только просыпаюсь.

Вопрос, писать ли мне сегодня, не подлежит обсуждению. Я не жду подходящего времени или настроения – я просто это делаю.

«Просто делать» означает, что иногда, как, например, сейчас, мне приходится писать через силу. Это как спортивная тренировка. Бывают дни, когда тело само просит движения и получает от него радость. А бывают такие, когда тело сопротивляется, и каждый шаг – испытание. И как и в случае с тренировками, часто случается некий сдвиг, когда тело прекращает угрюмо противиться и начинает наслаждаться движением.

Писательство – движение. Оно – приверженность двигаться вперед, а не вариться в собственном соку, приверженность стать тем, кем мы пожелаем. Писательство – и корабль, и ветер в парусах. Даже в те дни, когда вдохновения не хватает, все равно есть хоть какое-то движение вперед, какой-то прогресс.

Прогресс, даже если он происходит мелкими шажками, – и есть смысл писательства. Это пространство трансформации, духовной алхимии. Мы берем то, что подбросила нам жизнь, и что-то из этого делаем. Иногда незамысловатый суп. Иногда целый банкет. Иногда – кость, которую можно погрызть. Но всегда что-то, пригодное к перевариванию.

Ежедневное письмо, просто ради того, чтобы писать, – все равно что кастрюля с супом на плите: всегда под рукой, его всегда можно попробовать, что-нибудь добавить, он всегда наварист, он насыщает, поддерживает жизнь. Как и суп, ваши ежедневные записи не обязаны быть замысловатыми. Достаточно нескольких простых составляющих.

Честность, наблюдательность и воображение – вот три основных ингредиента супа насущного. Из них варится бульон, в котором потом все рождается и к чему добавляется. Мы наблюдаем за тем, как у нас дела.

Сейчас у меня сезон душевных перемен. Отношения, которые я ценила так долго, уходят со сцены моей жизни. Неожиданно появляется место для новых начинаний, новых влюбленностей. Я волнуюсь и скорблю. Мой сегодняшний суп – кисло-сладкий.

За окном кабинета свет прозрачен, равномерен и безмятежен. Пение птиц настойчиво повторяется. «Обрати на меня внимание, – говорит оно. – Я снова здесь». Равномерный свет, возвращение весенних птиц – это время сожаления и обновления: вот бульон, что я варю сегодня. Далеко в поле я замечаю черную собаку, чужую, она бежит куда-то с решительным оптимизмом. Она точно знает, куда направляется. Ее нос поведал ей, что неподалеку ее ждет лакомый кусок.

Я совсем не такая, как эта собака. Я настороженно выведаю, каков из себя незнакомец, прежде чем вилять хвостом. Эта зима была очень долгой. Мне едва хватило запасов. И все-таки, если честно, мне придется признаться себе, что уже пришла весна, и мой пессимизм – некоторое потакание себе. Жизнь всегда остается жизнью – неизменно щедрой и удивительной.

Что напоминает мне о воображении? Если позволить себе представить что угодно, чем бы я занялась, что принесло бы мне радость? А что если я сумею оставить позади ту жизнь, которую знаю, ее привычное течение, сделанные на зиму запасы и смогу распознать в цветении за окном обещание плодов, – что тогда?

Именно этот вопрос мы задаем, когда пишем: «Что тогда?»

Вот как у меня дела, вот как я себя чувствую. (Наблюдательность и честность.) Вот что я могу с этим сделать. (Воображение.) Иначе говоря, ежедневные записи – и комната, в которой вы живете, и дверь, что ведет в новый мир. Проходя по комнате своего опыта, слово за словом, вы подходите к двери и, даже если сейчас вы заложник обстоятельств, все равно сможете представить себе, как распахивается дверь. Иногда петли скрипнут. Иногда дверь вздохнет с облегчением. Иногда, открыв ее, вы впустите столько света и ясности, что захотите – поскорее! – ее захлопнуть. Когда пишете, вы можете и все это делать, и наблюдать за происходящим. Писательство подносит зеркало, предлагает гармонию, протягивает руку попутчика. Писательство говорит вам: где бы вы ни были – это имеет значение и может быть началом перехода куда-нибудь еще.

В этом смысле писательство – медитативное действо почитания. Это путь к себе, путь к своей высшей Самости. Свидетельствуя своей жизни и мыслям, записывая все так, как видим и слышим, мы наблюдаем нечто большее, чем нам поначалу казалось. Мы обнаружим, что наблюдаем саму жизнь. Что учимся чему-то новому.

Я убеждена, что любая регулярная практика полезна. Я верю, что езда на велосипеде чему-то научит. Научат прогулки. Хлебопечение и сочинение стихов. Учит вас само ваше занятие, потому что пока вы им заняты, оно занято вами: оказывает вам услугу, делает одолжение, благословляет вас и работает на вас.

Практики бывают разные, и писать – удобно во всех смыслах: это делается вручную, легко, без особой канители и забот. Это демократичная практика. Она доступна всем. Для нее не нужно специального питания, специальной комнаты, специальной обуви или даже специального времени. Все, что от вас требуется – явиться лично перед чистой страницей.

Способность являться к этой практике помогает расти. (Мы часто говорим о том, что творчество предполагает заботу о своем внутреннем ребенке, но для этого также требуется участие и одобрение внутреннего взрослого!)

Готовность обратиться к чистому листу влечет за собой готовность услышать музыку. Иногда это сердечный вальс. Иногда это что-то современное, диссонансное. Какой бы она ни была, именно под нее мы танцуем в этот день. И хотя мы редко останавливаемся, чтобы это прочувствовать, наши дни наполнены определенным ритмом, и он может быть хаотичным или размеренным, порывистым или успокаивающим, бурным или гладким. Осознанно прислушиваясь к своей ежедневной музыке, мы приходим к гармонии с действительностью.

Действительность дозируется днями. Жизнь, прожитая день за днем, живется сполна. Это не значит, что мы теряем из виду картину целиком или перестаем замечать более крупные части симфонии жизни, но жизнь, как и симфония, состоит из несметного числа крошечных нот, и каждая – точка сознания.

Когда пишем для себя, мы замечаем, какие ноты играем. Слышим, как поем свою песню. И тогда мы способны изменить ее тональность. Мы становимся не только исполнителями, но и дирижерами и композиторами.

Работая над этой книгой, я кормлю лошадей, собак, диких птиц и сама ежедневно утоляю свой писательский голод – и благодаря всему этому ощущаю такую ясность, что может родиться только из регулярной практики. Несколько дней назад мои записи показали мне, что я жалею себя. «Ага, – подумала я, – перебор струнных». Необходимо добавить пиццикато четких, деловых поступков. Больше стаккато, меньше легато.

Писательство – и самовыражение, и самоуспокоение. Это занятие помогает стравить суетливую болтовню и позволить нам услышать более важные глубинные течения. Иными словами, писательство расставляет по местам большое и малое.

Весна в долине Таос: Священная гора истекает ароматными облаками. Сирень обильна и грузна цветами. По вечерам полынь вбрасывает в ночь благоухание, как вошедшая в лифт роскошная женщина. Невозможно скрыться от чувственности здешних мест. Весна обернется летом. Лето выгорит до осени. Полынь высохнет и поседеет. Снова вернется зима. Когда я пишу, меня все радует. Это все счастье, меняется только облик, цвет и тон. Писательство дает мне возможность посмотреть глубже первого впечатления, моих представлений и желаний и увидеть нечто более основательное, устойчивое, что будет радовать меня гораздо дольше, чем мне сходу казалось.

За окном кабинета два нежных зяблика клюют из кормушки. Ясное утреннее небо подернуто серебристыми облаками. Лошади заняты демонтажем забора с северной стороны пастбища, а дикие розы во дворе раскрывают свои золотые и алые сердечки. Птицы окружили дом и высвистывают свои многогранные трели. К воротам подкатил почтовый фургон. Наблюдая за всеми этими мелочами, я особенно отчетливо замечаю, что, описывая свою жизнь, я дорожу ею. Ценю ее. И по-настоящему вижу. Писательство – прямое видение непревзойденной красоты обыденного. Это и есть повседневность, а повседневность есть здравый рассудок.


Способ приобщения

Это упражнение потребует от вас десяти минут каждый день в течение недели. И выполнять его нужно непосредственно перед сном.

Возьмите ручку и напишите несколько фраз о том, как прошел день: «Сегодня был плодотворный, но тяжелый день. У меня было дурное настроение, но все равно получилось сделать много полезных дел. Меня беспокоят отношения с Майклом. Интересно, как можно усовершенствовать проект на работе…» Из всего, что написали, постарайтесь выделить один вопрос, который стоило бы задать своему подсознанию перед сном. Например, «Как поступить с Майклом?» или «Что сделать с рабочим проектом?» Просто запишите свой вопрос. Не трудитесь отвечать. Вполне может быть, что ответ придет к вам во время работы над утренними страницами.

Выполняя это упражнение, будьте внимательны, замечайте и записывайте мельчайшие перемены к лучшему: «Я выбралась на прогулку. Перезвонила сестре. Рабочая встреча прошла прекрасно». Если утренние страницы помогают задать настрой и темп предстоящего дня, вечерние записки позволяют замечать и ценить повседневные благословения.


Глава 29
Голос

Критики уделяют много внимания личному стилю автора, его «голосу». Я убеждена, что писательский голос есть у любого человека, потому что у любого человека есть голос. Немало суеты и вокруг создания «уникального» голоса. Я считаю, что он уже и так уникален у каждого из нас. Нам не нужно его «развивать» – скорее, нужно просто обнаружить его или, вернее сказать, раскрыть.

Возможно, кому-то все это покажется семантической софистикой, но только не мне. Как только мы начинаем думать, что писать – сложное и возвышенное занятие, как только мы воображаем, что для этого нам нужно придумать себе «голос», писательство делается малопонятным и трудным искусством, а не врожденным правом, правом писать.

Если сосредоточимся только на том, чтобы иметь голос – в ущерб содержанию – мы ставим телегу впереди лошади. Если позволим себе погрузиться в то, что хотим выразить, интуитивно отыщем подходящий способ это сделать.

Давайте вернемся на минутку к физическому голосу, с которым все мы рождены. Этот голос имеет основу. Эта основа – дыхание. Работая над раскрытием голоса, учитель вокала начинает перво-наперво с правильного дыхания: размеренного, бесперебойного, самым нутром.

Нет лучшего способа раскрыть свой писательский голос, чем писать размеренно, бесперебойно, самым нутром. Я пишу утренние страницы ежедневно. Это как петь гаммы. Так я перебираю свои эмоции, жизненные обстоятельства, свои действия и реакции – и занимает это всего двадцать минут.

Уже двадцать лет я помогаю ученикам раскрыть свой творческий потенциал и иногда учу их писать. В обоих случаях я прошу их создать основу – писать размеренно, бесперебойно и самым нутром. Это писательская работа над дыханием. Это основание, на котором строится все остальное.

– Но, Джулия, мне нужно работать над романом.

– Научись писать регулярно и с легкостью, и тебе будет легко сочинить роман.

Уже несколько лет я работаю с композитором Тимом Уитером. Я учусь пению, и Уитер помогает мне в этом. Он показал мне, как петь простые гласные звуки – эквивалент коротких слов в один слог – а потом нанизывать эти звуки один за другим. Это называется «интонирование».

– Какое отношение интонирование имеет к пению? – хотела спросить я, точно так же, как мои студенты спрашивают, какое отношение регулярные утренние страницы имеют к романам, пьесам и сценариям.

– Научишься хорошо интонировать – будешь хорошо петь. Ведь пение – это более сложная разновидность интонирования, – ответил мне мистер Уитер.

– А…

Как пение – это более сложная разновидность интонирования, которая помогает добиться более красивого голоса, точно так же размеренные, бесперебойные, нутряные утренние страницы помогут наработать писательский голос, который будет звучать объемно и красиво, независимо от жанра.

– Но, Джулия, разве, чтобы иметь голос, не нужно быть самобытным?

– Вы уже самобытны. Для этого необходимо лишь быть самим собой.

Если писать телом – погрузиться в колодец личного опыта и выражать, что чувствуем, – в конце концов мы накапливаем корпус текстов. «Полновесный голос» – дословное определение: мы пишем нутром, а не из головы, мы добиваемся той же полноты резонанса, что и певец, который дышит диафрагмой, а не верхней частью груди.

Что я имею в виду, когда советую «писать нутром»?

Мы говорим «чуять нутром». И подразумеваем то самое мгновенное знание, какое будто минует обычные электросхемы ума. Писать можно точно так же. Можно прислушиваться к своим чувствам, а не думать о них. Нутряное письмо в первую очередь дает нам обойти внутреннего цензора. Для большинства из нас цензор меняется в размерах день ото дня. Как Алиса в Стране чудес: иногда он огромен, всеяден, вездесущ, а иногда это всего лишь тоненький назойливый недовольный писк. Хитрость в том, чтобы не уделять ему внимания, и при этом принять его – и писать, что бы он ни говорил.

Я часто представляю себе цензора как надоедливого ворчливого родственника, вечного зануду. Поскольку писать утренние страницы неправильно просто невозможно – это всего лишь три ежедневные страницы чего угодно, – они приучают цензора помалкивать, а нас – работать, невзирая на ворчание цензора. Иными словами, утренние страницы дают нам возможность на учиться писать нутром.

У меня есть еще несколько уловок. Допустим, я беру какую-нибудь говорящую фразу, например: «Я бы очень хотела написать о…» – и завершаю ее двадцать раз подряд. Иногда я выбираю «Вот чего я боюсь сказать: …» Или: «Было бы интересно написать о…»

Например, сейчас интуиция подсказывает мне, что каждый, кто это читает, уже имел возможность испробовать на себе, что значит писать нутром. Это текст «от бедра» – как будто адресованный тому, кто в нас «врубается». Мы оставляем все навороты и загогулины, которые обычно удаляем из текстов, предназначенных для посторонних глаз. Иначе говоря, найти свой голос – значит почувствовать себя в безопасности. Именно это имеет в виду Фрэнк Мириам, учитель вокала Шинейд О’Коннор, когда советует «дать песне петь саму себя». Я разделяю его убеждение: если сосредоточиться на том, что говоришь, то, как ты это делаешь, получится само.

Когда наша проза становится слишком усложненной, неловкой, вычурной, не только наш авторский голос страдает, а и наша душа. «Продай хитроумие и купи изумление»[46], – советовал поэт и мистик Руми.

Наилучший совет о том, как писать, мне дал Артур Кретчмер, редактор «Плэйбоя», на заре моей писательской карьеры.

«Не утруждай себя попытками писать для среднего читателя, Джулия, – сказал он. – Ты никогда не увидишь его в глаза. Пиши для своего идеального читателя, для того, кто поймет все, что ты хочешь сказать».

Иными словами, для читателя, с которым вы чувствуете себя безопасно.

Сейчас мой идеальный читатель – Дэвид. Вчера я говорила с ним по телефону, а потом наскоро написала:


БЕЗОПАСНОСТЬ

Вот как выглядит безопасность.
Просторная комната,
Где светло и свежо.
Гд камин, и кресло для чтения,
И виды в окне.
Вот как выглядит безопасность.
И это ты.

Сегодня утром я воодушевлена и счастлива. К моей кормушке слетелась целая эскадрилья певчих птиц. Дом полон птичьих трелей. Дикие розы великолепны – прекрасное утешение к отцветающей сирени. Эта книга, писать которую было то утомительно, то восхитительно, в итоге пишет сама себя. И напоминает мне о том, что, хоть мне и хотелось бы иметь узнаваемый голос, моя задача – дать голос, позволить самому тексту проявляться посредством меня.

Когда готовы стать пустым сосудом, мы обязаны расстаться с представлениями о том, как наши произведения должны выглядеть и звучать. У писателей та же задача, что и у актеров. Если актер точно знает, как должна выглядеть его игра, это знание мешает ему быть верным мгновенной жизни, пытающейся пробиться сквозь него. Это касается и нас, писателей: если тратим слишком времени на умозрительности, а не на воплощение, мы застреваем в том, как должен выглядеть текст, и остаемся на поверхности – не доверяем тексту, не погружаемся глубже. (Именно поэтому фильмы «поверхностной концепции» так часто утомительны. Умозрительность в них глушит любые тонкости сообщаемого.)

Чтобы добиться совершенства в литературном творчестве – а также в актерской игре, пении, танце и любых других видах искусства – нужно учиться не управлять происходящим, а позволить самому искусству управлять нами. Танцор скажет: «Танец танцует меня». Художник повторит: «Картина сама себя пишет». Парадокс в том, что мы учимся тому или иному виду искусства, пока не овладеем им достаточно, чтобы позволить ему овладеть нами.

Ежедневные тренировки в течение длительного времени помогают нам стать достаточно сильными и гибкими, чтобы выдержать напор творчества, льющегося сквозь нас. Ноги танцора приучены не спотыкаться. Так и мы, писатели, упражняемся, чтобы слушать неколебимо. Ежедневно прислушиваясь к тому, что нам положено писать, мы учимся позволять самим произведениям изливаться через нас.

Авторский голос – это не набор хитростей и приемов. Это средство связи. Индивидуальность в голосе проявляется не тогда, когда мы влюбляемся в его звучание, а когда у нас получается пойти дальше.

Хитроумие мешает и писать, и думать по-настоящему. Писатель, влюбленный в собственный стиль, похож на Нарцисса, склонившегося над прудом полюбоваться своим отражением. И мысли, и голос, зациклившись на себе, становятся вялыми и затхлыми. Церебральное письмо отрезает нас от сердца. Именно об этом следующее стихотворение – о хитроумии.


АВВА, ОТЕЦ

Я выдумала слово, а выговорить не могу.
У меня целый алфавит на выбор —
Алфавит из чужих голосов.
И закружились в танце
Мой китайский с греческим,
География, картография,
А мне осталась – каллиграфия.
А дело вот в чем:
Слоги мои шипят чье-то имя, какое и не сказать.
Сижу, молчу.
Пинаю сапогом – себя.
Хочу я – просто и правдиво —
Назвать себя.
Авва, Отец, приди ко мне водой.
Увлажни мой язык,
Поясни мне слова моей песни.

Индейцы лакота верят, что у каждого из нас есть своя песня жизни. Я тоже в это верю. И долгие годы преподавания это подтвердили. Как только начинающие писатели, убежденные в том, что им нечего сказать, приступают к работе, оказывается, что им не только есть о чем рассказать – мир нуждается в том, чтобы они об этом рассказали.

Недавно меня припер к стенке один сварливый писатель и потребовал сказать ему, когда я собираюсь прекратить это безобразие – убеждать людей писать.

– Я не собираюсь прекращать, – отрезала я.

– Но подумайте, сколько плохих писателей теперь разведется из-за вас!

– Мой опыт говорит об обратном.

– Ну конечно. Вы хотите сказать, что некоторые из этих новоиспеченных писателей умеют писать? – ухмыльнулся он в ответ.

– Многие из них пишут вполне достойно. Некоторые – просто превосходно. Для меня большая честь помогать куда более талантливым людям, чем нашумевшие.

– Гм, – недовольно хмыкнул в ответ писатель и отчалил от меня.

Мой преподавательский опыт говорит о том, что никогда не поздно начинать искать свой авторский голос. Некоторые мои ученики начинали писать, когда им было далеко за пятьдесят, и затем побеждали на драматургических конкурсах и поэтических фестивалях. Одна женщина взялась за перо, когда ей было семьдесят, и уже издала свой первый роман. Слишком часто голосу не хватает лишь уверенности в себе.

Дорогая Джулия,

Ты убедила меня начать писать, и, хотя я подумала, что ты сошла с ума, я все же начала. Прилагаю свежеизданную детскую книгу…

Иногда мы не знаем, что у нас есть авторский голос, потому что некому было его услышать. Стоит только прислушаться, как внутренний голос крепнет. Вскоре его слышат и другие, и круг поддержки начинает разрастаться.

Дорогая Джулия,

После тридцати лет преподавания я наконец-то отыскала собственный голос. Я обожаю писать! Я только жалею, что ждала так долго. Пожалуйста, скажите прочим своим ученикам, чтобы доверились вам и начинали прямо сейчас.

Да: Дорогие Прочие Ученики. Доверьтесь мне и начинайте прямо сейчас!


Способ приобщения

Когда нам нездоровится, иногда мы «теряем» голос. Вообще-то мы его не теряем. Мы просто теряем способность его применять. И когда нам нездоровится психологически, мы нередко «теряем» свой внутренний голос. Опять-таки, мы лишь временно им не владеем. Внутренний Голос никуда не девается – он дожидается, пока мы снова отыщем его и с ним воссоединимся.

Для выполнения этого упражнения вам предстоит путешествие во времени по вашей жизни – во времени вашего повествования – с остановками на тех эпизодах, что вас эмоционально зарядили. Зачерпывая время из своей жизни этой «чашей», вы будете о нем писать.

Этот термин я позаимствовала из золотодобычи – там используют чаши для купелирования, чтобы отделить золотую руду от пустой породы. Именно для этого «чаша» нужна писателю. Когда мы пишем о том, что нам небезразлично, о том, во что вовлечены эмоционально, наши тексты сами по себе обретают «голос». А как же. Мы говорим эмоциональную правду. Вот несколько примеров чаш:


1. Тайна, которую хранит моя семья

2. Мой любимый родственник

3. Мой околосмертный опыт

4. Моя величайшая потеря

5. Моя величайшая победа

6. Брак моих родителей

7. Мой ближайший друг

8. Самая рискованная затея

9. Самое подлое предательство

10. Самое радостное воспоминание


Как правило, чаши получаются объемом от нескольких до десяти машинописных страниц. Пока пишете, сами поймете по материалу, какая форма и длина подойдет лучше всего. Часто малая, плотно набитая чаша позднее становится основой для более крупного произведения.

Когда завершите работу, вы, возможно, захотите поделиться ею с «Доброжелательным Читателем». Под доброжелательным я подразумеваю такого, который увлечен литературой и способен читать себе в удовольствие, а не строить из себя диванного критика. С вашей стороны будет мудро пояснить ему, что вы собираетесь написать целую серию подобных чаш, и в задании было сказано спросить о том, что читателю понравилось, что получилось удачно. Так вы научитесь опираться на сильные стороны своих текстов, а не преувеличивать их недостатки. Многие ученики посылают свои сочинения непосредственным участникам описанных событий. Получатели нередко отмечают, как были тронуты этими мемуарами.

И, напоследок, предупреждение: будьте осторожны – не стоит делиться чашами с критически настроенными читателями, писателями в творческом застое или с теми, у кого вложенные в чашу события могут вызвать бурную эмоциональную реакцию. Вы делитесь своими сочинениями с целью услышать слова поддержки, а не устроить скандал. Некоторым проще делиться своими чашами на открытых читках, а не доверяться одному-единственному читателю или вовлекать тех, о ком идет речь. Решайте сами, когда, где и как показывать свои работы. Это лишь первая из множества.


Глава 30
Форма и формула

Я пишу эту главу в монтажной комнате, где сотрудники канала «Эй-би-си» работают над передачей «В концерте». Это серый электронный бункер, где посреди банок из-под колы, пачек «Мальборо-лайт» и под щелк-щелк-щелк клавиш формируется видеоряд, который покажут зрителям в следующие выходные.

За годы работы режиссером-постановщиком монтаж стал моим любимым процессом. Мне нравится выбирать, выбирать, выбирать. Нравится просматривать разные варианты, дубли, и как, шаг за шагом, наводится глянец. Как писателю мне нравится и первый этап, когда выстраивается сюжетная линия – прокладывается маршрут, – и второй – редактура, но я стараюсь никогда их не смешивать.

«Потом рассмотришь критически, – договорилась я сама с собой. – Сначала пиши свободно».

Стоило мне отойти в сторону, литературная сила взялась писать посредством меня.

– Называете ли вы это «канализированием»? Так ли возник «Путь художника»? – иногда спрашивают меня.

Не называла я это так. Я это никак не называла – разве что божественным облегчением и, вероятно, «слушанием».

Первые черновики появлялись так, будто я слушала старую радиопрограмму 1940-х годов. Я писала частями, включая свой «приемник» каждый раз, когда усаживалась за письменный стол. Работа завершалась, и я его «выключала». И начала доверять, что, как и радио, завтра я вновь смогу его включить.

Более не рвясь быть гениальной, я нацелилась быть внимательной. Я настраивалась на поток – и писала. Я слушала и записывала то, что слышала.

Довольно часто, работая над черновиками, я замечала, что в них присутствовали все необходимые элементы, просто в неправильном порядке. Иногда вся редактура заключалась в том, чтобы переставить местами абзацы. Когда все необходимое уже под рукой, сменить порядок просто – гораздо проще, чем пытаться написать все, как надо, с первого раза. Переписывание стало скорее перетасовкой, а не изобретением колеса.

Между прочим, «колесо» – весьма полезное понятие: если первые черновики – это прокладывание колеи, то редактировать – поездка на дрезине, ручной тележке из старых фильмов. Катаясь на дрезине, вы замечаете, где не хватает шпал, где нужно переделать стыки. Вы выискиваете и исправляете неполадки, прежде чем по рельсам пронесется целый состав читателей. Таким образом, писать и редактировать – два отдельных, но логических процесса.

Сейчас я пишу из комнаты звукорежиссера на концерте группы «Ю-ту». «Эй-би-си» записывают его для передачи «В концерте». Сцена на расстоянии футбольного поля от меня. Вокруг меня жужжат и шумят аудио– и видеодеки. На стене мониторы, целая куча переключателей, и небольшая армия звукотехников в неизменных синих джинсах и черных футболках делает все, что в ее силах, чтобы звук и картинка были идеальными.

На сцене видно стофутовую золотую арку, шестидесятифутовый лимон и оливку, наколотую на палочку для коктейлей – все это олицетворяет поп-культуру. Этот тур называется «Поп-март», его основная тема – поп-культура и культура попсы.

В воздухе чувствуется электричество – в буквальном смысле, но напитан он и энергией, и воодушевлением. Армия звукотехов пританцовывает на рабочих местах, пока я тихо сижу посреди этого бедлама и делаю записи. Если писать – значит прислушиваться, это значит еще и присматриваться и записывать все, что видишь и слышишь.

У многих писателей случается так, что недостаток веры в нужный момент лишает их тексты силы. Эта книга, например, появилась на свет на высоте семи с половиной тысяч футов в горах Сангре де Кристо цветущей и благоухающей весной. Эта весна была очень романтичной. Если бы я целенаправленно задавала этой книге форму вместо того, чтобы позволить ей формироваться самой, этот рок-концерт оказался бы вне формата, невзирая на заключенные в нем уроки. В конце концов, какое отношение «эй-би-сишная» программа «В концерте» имеет к писательской деятельности?

Мне кажется, самое непосредственное – по крайней мере, к той писательской деятельности, которая нравится мне: живой, взмокшей, энергичной, без купюр. В живом выступлении, несмотря на неотесанность, присутствует некая чистота, магия, чем-то похожая на ту, что встречается в черновиках. Переработанные тексты тоже по-своему прекрасны, как и студийные записи, но именно высоковольтный заряд живых концертов – как и черновых набросков, что пишутся интуитивно, из сердца, нутра и пятой точкой – дает жизнь творчеству, полному энергии, страсти и драйва. Как рок-н-ролл по сути своей демократичен – все мы чувствуем ритм, – так и словесное творчество несет в себе движущую силу, когда оно написано, а не изредактировано вусмерть. Это joie de vivre[47], этот волшебный пинок срабатывает, когда мы позволяем форме взять верх над формулой. Иными словами, когда мы пишем «вживую» – именно тогда тексты получатся настоящими и достоверными.

– Но, Джулия, – часто спрашивают меня. – А как же вид, форма, структура?

– У текста, над которым вы работаете, уже есть вид, форма и структура, – отвечаю я. – Ваша задача – нащупать ее, а не усовершенствовать. Текст сам знает, как себя писать.

– С чего вы взяли, что текст что-то знает? Почему в это верите? У меня есть не только вера. У меня есть опыт – много-много опыта работы писателем. Это не теория, что текст сам знает, что нужно написать. Это мой личный, глубоко пережитый опыт. Я не только сама убедилась в мудрости, присущей тексту, но и на собственной шкуре испытала, что бывает, когда, усомнившись в своей вере, я тратила время и силы на борьбу с произведением, если мое представление о конечном результате расходилось с тем, что мудро возникало само собой. Наши творенья – дети ума, и, как нельзя перенапрягаться и искусственно торопить беременность, потому что можно принести вред плоду или даже потерять его, точно так же не стоит пытаться силой направить произведение в неестественном направлении.

Возвращаясь в начало этой главы, когда я была в монтажной студии «Эй-би-си», я подслушивала, как Дэвид работает над выпуском. Он переделал несколько частей, целиком исключив одну из групп.

– Но у нас же есть план! – возразил монтажник.

– Не для этой передачи, – настоял Дэвид. «План» – это одно. Органичное развитие этой программы – совсем другое. Любой телепрограмме присуща своя форма, и что хорошо смотрится на бумаге, не всегда оказывается уместным на экране.

«Снимай. Потом всегда можно вырезать», – таков девиз режиссеров, и для писателей, работающих над черновиками, он подходит как нельзя лучше.

«Пиши, потом всегда можно переделать», – видоизменяю я этот девиз, чтобы он еще лучше подошел любому писательству. Это правило уместно для любых черновиков. Отсюда все начинается. В прокладывании колеи есть своя прелесть. Это живое выступление, и здесь все по-настоящему. А потом? Потом будет монтажная комната: выбор, выбор, выбор. Есть ликование и в проницательном редактировании. И если разделять эти процессы, как это делают в кино, каждый из них будет приносить чистую, неограниченную радость. Они будут работать вместе, как музыканты, «концертно».


Способ приобщения

Нередко писать нам мешает желание делать это безупречно, избегая не только черновиков, но и неудачных пассажей. Мы стремимся придумать совершенный конечный продукт и сразу написать его. Это желание избежать тупиков и стоит на пути нашего творчества. Чтобы писать свободно, мы должны быть готовы писать неформально. Мы должны позволить самому писательству стать работой, помогающей работать.

Выберитесь из дому с бумагой и ручкой. Устройтесь поудобнее и пронумеруйте строки от одного до пяти. Теперь перечислите пять дел, для которых вам бы пригодилось умение писать. Например:


1. Я могла бы написать отцу.

2. Я могла бы написать памятку о новом проекте.

3. Я могла бы написать своей институтской соседке по общежитию.

4. Я могла бы написать своему конгрессмену по особому вопросу.

5. Я могла бы написать еще одну чашу.


Выберите одну из пяти тем и начинайте писать. Дайте себе писать достаточно долго, чтобы закончить черновик и высказать все, что хотели. Позвольте себе почувствовать все свое тело и ощутить, как двигается рука, когда вы выводите буквы. Разрешите себе насладиться ощущением того, как через вас формируется произведение.

Закончив писать, остановитесь на минутку и подумайте о том, насколько свободнее вам теперь пишется. Если вы писали обычное письмо, можете его отправить. Если памятку или более официальную депешу – можете набрать на компьютере. Если еще одну чашу, возможно, вы вновь отыщете, с кем им поделиться. Читатель – неотъемлемая часть жизни писателя.


Глава 31
Работа ног

– Я дошла до ручки.

Голос на другом конце телефонной линии принадлежал моей знакомой писательнице.

– Это почему?

– Ну, я уже целую вечность работаю над одним проектом, а редактору не угодить, так что теперь я завязла.

– Завязла?

– Меня теперь только под дулом пистолета можно заставить писать.

– И что ты делаешь?

– Я говорю себе: «Просто пиши. Все равно редактор попросит новую правку, и придется все переделывать. Так что попросту делай все, что в твоих силах».

– Почему бы и правда не сделать все, что в твоих силах, и не поработать ногами?

– Что значит «ногами»?

– Это единственный редактор на целом свете?

– Да ты что, я так не могу.

– Почему нет?

– Ну, это не очень преданно с моей стороны.

– Ты прежде всего должна быть предана себе и своей работе.

– Ну, я подумаю.

– А пока думаешь, делай все, что в твоих силах.

В жизни писателя нередко бывает так, что «делать все, что в твоих силах» – означает отделить процесс написания произведения от того, как его в итоге воспримут. Это непростой ментальный маневр, для которого иногда приходится призывать свои духовные ресурсы. Иногда приходится молиться, чтобы только завершить чертов проект. Иногда приходится притворяться, что единственный человек, который увидит наши труды, – мы сами. А временами нужно звать на помощь «доброжелательного читателя», чтобы хотя бы один человек имел возможность прочесть и насладиться рукописью, прежде чем ее разберут по косточкам. Иногда нежелание работать в определенных условиях означает, что пришло время потрудиться ногами и найти возможность работать в других условиях.

Кэролин, талантливый и плодовитый журналист, целых два года подряд наслаждалась тем, что пишет, и ее редакторша из одного крупного женского журнала ее тексты нахваливала. Все переменилось, когда та редакторша уволилась, а на ее место взяли новую. Эта новая редакторша на самом деле оказалась писательницей, не решавшейся писать. Она все время соперничала с Кэролин, хотя ни за что бы не признала этого. Более того, у нее были собственные мысли по поводу того, как лучше было бы написать статью, над которой работала Кэролин, и поэтому, вместо того, чтобы непредвзято воспринимать результаты ее труда, она относилась к ним как к неудачным попыткам сбить невидимую цель.

– Довольно долго я не понимала, что происходит, – сказала мне Кэролин. – Я думала: «Она тоже писатель, она должна меня понять», мне и в голову не приходило, что она писатель, которому не пишется, и завидует, когда видит мое имя в печати.

И только личный психолог Кэролин предположил возможность соперничества. И хотя она не ожидала такого диагноза, интуитивно она почувствовала, что он верный.

– Мне стало ясно, что придется разработать двойной план действий. Во-первых, нужно найти возможность писать так, чтобы редактор не нашел, к чему придраться. Во-вторых, пришло время найти новых редакторов, с которыми можно спокойно работать.

Чтобы продолжать писать для редактора-«соперницы», Кэролин пришлось освободиться от оборонительного перфекционизма. Ей пришлось «просто писать», понимая, что все равно потом придется переделывать. Сделать все «правильно» сразу было невозможно, потому что правила отменились. Признав это, она стала писать свободнее и относиться к черновикам как заготовке, над которой они работали вместе с редактором.

Тем временем Кэролин сделала копии своих лучших публикаций, сочинила несколько писем-запросов и отправила все это редакторам других журналов в ее области. К ее удивлению, запросы вызвали мгновенный интерес.

– Мы уже давно обсуждаем, как было бы хорошо, если бы для нашего издания писал кто-то вроде вас, – сказал ей по телефону один из редакторов.

Не сжигая мостов с журналом А, Кэролин взяла по заданию от журналов В и С. Она восприняла все это как эксперимент в восприимчивости – и бой собственному бездействию.

– Я нашла одного редактора, который мне очень понравился, и другого, который был еще хуже, чем тот, с которым мне пришлось работать. Кажется, мне удалось произвести «ориентировку на местности» в моей сфере, и потому я уже не чувствовала себя загнанной в угол жертвой.

Болезненные обстоятельства на работе заставили ее начать действовать в собственных интересах, и Кэролин пришла к простому пониманию, о котором редко вспоминают: издателям нужны писатели, чтобы было что публиковать. Без писателей, готовых работать, издатели не смогут процветать. Пусть издатели иногда ведут себя так, как будто без писателей можно обойтись, все-таки они нуждаются в нас. И – как часто издатели пугают писателей – их тоже «можно заменить».

– Я решила, что ты права, пора мне поработать ногами.

Мне снова позвонила подруга – расстроенная писательница.

– Что именно тебя убедило?

– Мне слишком часто приходилось заниматься эмоциональной гимнастикой. Мне приходилось притворяться, что я вообще не собираюсь сдавать статью, что пишу для кого-то еще, что меня все это не заботит, хотя на самом деле я была вне себя от ярости.

– Ну, ярость все же лучше, чем суицидальная депрессия.

– Мне тоже так показалось. Но я решила, что ты была права насчет преданности.

– Ты о чем?

– Что мне надо быть преданной самой себе.

Это духовная аксиома: Бог никогда не закрывает одну дверь, не открыв другую. Некоторые шутят, что, пусть это и правда, быть в коридоре между ними бывает так трудно, что хоть убейся. Когда мы «застреваем» в своей писательской работе, обычно это бывает потому, что мы цепляемся за обстоятельства, которые уже не приносят нам пользы, или не готовы пойти на новый риск, хотя и чувствуем, просто обязаны это сделать.

Картер, писатель-публицист, почувствовал, что на него навесили ярлык как на писателя определенной направленности. Он не мог уговорить своего редактора дать ему задание вне проверенной темы. Тем не менее он даже не пытался писать статьи наудачу – считал, что это ниже его достоинства. Недооцененный и загнанный в угол, Картер погряз в обидах и депрессии. Наконец, его жена решила сделать ему нагоняй:

– Я вышла за тебя замуж, потому что ты был писателем, который любит свою работу, и чьи работы любила я. А теперь ты писатель, который ненавидит свою работу. Я думаю, тебе стоит вернуться к тому, чтобы писать то, что нравится тебе самому, независимо от того, платят тебе за это или нет. По крайней мере, тогда ты будешь себя уважать.

Вняв замечаниям жены, Картер позволил себе на свой страх и риск двинуться в интересном для себя направлении.

– Стоило мне начать писать о том, что мне самому хочется, я тут же вновь почувствовал себя настоящим писателем, а потом, по иронии судьбы, тот самый редактор, что отказывался задавать мне тему за пределами моей специализации, взял мою новую статью в печать. Иногда мне кажется, что достаточно доказать всему миру, что мы воспринимаем себя всерьез, чтобы другие тоже к нам присоединились.

– Я понял, что я – как лыжник, – продолжал Картер. – Иногда мне как писателю требуется хороший долгий спуск. Это значит, что иногда надо писать без мыслей о редакторе, о том, кто это напечатает. Писать просто себе в удовольствие.

Называйте это «работой ногами» или «принимать себя всерьез», но время от времени писателям необходимо позволить себе снова быть на новеньких и писать просто из любви к этому занятию.


Способ приобщения

Вот что страшнее всего в работе ногами: нам приходится брать ответственность на себя. А кому охота? Да еще самим, без посторонней помощи? Замахиваясь на что-нибудь рискованное, большинство из нас нуждается в поддержке. Это упражнение потребует от вас целенаправленно искать духовную поддержку.

Возьмите блокнот, выйдите из дома и отправляйтесь в священное для вас место. Для кого-то это может быть церковь или синагога. Для кого-то – парк, библиотека или утес с видом на океан. Устройтесь поудобнее, возьмите ручку, попросите о вдохновении и приступайте к мозговому штурму. Заполните следующие строки:


1. Я бы ощутила поддержку в жизни, если бы позволила себе:

1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________


2. Моя писательская жизнь стала бы лучше, если бы я попробовала:

1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________


Ответив на эти вопросы, уделите еще пять минут, чтобы воздать себе должное и отметить пять действий, которые уже способствуют вашему писательскому благополучию. Заполните следующие строки.

Вот как я уже помогла себе стать писателем:


1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________


Глава 32
Практика

Сейчас я пишу в кофейне «Тони» на Парк-авеню. Ну улице сейчас солнечный, жаркий июньский день. В час-пик там шумно и суетливо. Кофейня – прохладная, темная пещера.

Я пишу где угодно и когда угодно. Берусь с чистого листа и проливаю свет на свои мысли. Уравновешена ли я? Не слишком ли я несдержанна? Счастлива ли? Грустна ли? Рука, двигаясь по бумаге, показывает мне эмоциональную погоду. Она чует все – и мое настроение, и как идут дела, и области, где я теряю связь с действительностью. Мне это помогает заземлиться, разглядеть подробности, причины и следствия, посмотреть на все с иной точки зрения.

Как и кофейня – место уединения посреди шумного города (Джерард сказал, что когда-то здесь была церковь), так и мой блокнот похож на прохладную пещеру сознания, где можно медитировать на жизнь и наслаждаться ею. Говоря языком буддистов, когда пишу, я выполняю практику.

Практиковать именно это и означает: раз за разом делать что-то такое, что совершенствуется повторением, но не требует совершенства в исполнении. Учитель фортепиано попросит вас играть гаммы и добавит, что регулярные занятия – залог освоения инструмента; обучая студентов мастерству писателя, я говорю им то же самое. Регулярные занятия помогут вам овладеть своим инструментом – самим собой.

Вы, писатель, и есть духовный инструмент. Если позволите себе писать регулярно, будете все лучше и лучше настроены. Ваши тексты станут более текучими и выразительными, а следом и сами вы сделаетесь энергичнее, жизнерадостнее, живее.

И хотя, согласно мифам, писатели якобы обитают в башнях из слоновой кости, писательство учит нас интересоваться жизнью за пределами этой башни. Человек искусства – не узник тюрьмы собственной самости. Вовсе нет! Искусство освобождает творящего. Искусство – ключ к свободе. Искусство – дверь к самости масштабнее, живее и увлеченнее. «Увлеченная самость» – вот мои слова, не «самость, увлеченная собой». Последовательная творческая практика – мост между самостью и миром.

Пол в нефе кофейни покрыт черным мрамором с зелеными прожилками. Витрина пестрит мороженым, итальянским фруктовым льдом и разнообразными пирожными. Небольшие столики – из зеленого искусственного мрамора. В зеркале задней стены отражается блестящая эспрессо-кофеварка, белоснежные горки чашек, блюдец и десертных тарелок. По 106.7 FМ передают приятные старые мелодии. Я вспоминаю семейную пару своих друзей, Дэниэла и Люсинду, писателей и актеров. Думаю о неизменной страсти, которую они привносят в свою жизнь, как настоятельно желают поддерживать эту связь ежеминутно. Мне кажется, с писательским ремеслом у нас похожие близкие отношения. Оно требует такой же преданности – избитое слово, но куда более точное, чем «дисциплина», которое тут всегда возникает.

Я работаю писателем уже тридцать лет. Наверняка найдется кто-то, кто скажет, что я замужем за своей работой, но мне так не кажется. Писательство кажется мне любовным романом, который можно оборвать в любую минуту, но который мне все еще по душе. Эти отношения интимны. Они ежедневны. Они длятся год за годом, но все равно остаются романтичными. Они свободны. Они страстны – как долгий замысловатый разговор с поразительным мужчиной.

Во всех прекрасных разговорах есть напряжение, волнение, искра возможности. Если писать – значит разговаривать с жизнью, то мы просто обязаны уделить этой беседе все наше внимание и приготовиться удивляться. Чтобы успешно писать, нужно приступать к этому занятию с широко раскрытыми глазами, которые видят окружающий мир, а не только свои личные заботы.

Практика помогает писать. Внимание помогает писать. Как и секс с подходящим партнером, это занятие остается вратами к тайне, возможностью прикоснуться к чему-то большему, чем мы сами. Писать – значит дорожить тем, о чем пишешь. Это проявление любви: я люблю это, и это, и вот это. И чтобы писать хорошо, необходимо практиковать пристальность.

Час пик истощается. Кто-то вышел на прогулку, кто-то спешит домой с работы. Любители животных выполняют свой вечерний ритуал – выгуливают питомцев. На улице теперь царит трогательность и преданность. Любовь, такая постоянная и такая переменчивая, ощутима между собаками и их владельцами, в парочках, что держатся за руки, воссоединившись после рабочего дня, чтобы вместе поужинать или забежать в кино. Все кажется мягче – даже асфальт. У вечернего неба смягчает цвет. Наступает прекрасная ночь.

За прилавком официантка взбивает пену для капучино, выкладывает на тарелку птифуры. У нее черные кудрявые волосы, белая блузка и крупная фигура. Словно роскошная невеста из фильма «Почтальон», она – олицетворение женственности. Я наблюдаю за ней, пишу о ней и чувствую связь с потоком самой жизни. В кофейню входит мама с маленькой темноволосой дочерью и собачкой чау-чау по кличке Корица. Они заглянули в гости к Сизару, владельцу кофейни.

В дальнем углу сидит пожилая женщина с моложавой прической а-ля Вероника Лейк[48], она пьет кофе со льдом и отмечает наступление вечера куском домашней пиццы. Обстановка в этой кофейне – как в фильме «Крестный отец», это невозможно не заметить. Сизар приносит новому посетителю арбузный лимонад. В дверь входит старушка с пятнистой собачкой.

При ближайшем рассмотрении все в жизни любопытно. Практика регулярного письма учит нас этому. Жизнь переполнена остротой. Если приглядеться, даже самые незначительные события существенно влияют на окружающий мир. Даже незначительные сдвиги меняют тональность, когда мы играем гаммы на фортепиано. Постоянное внимание приучает нас видеть и слышать малейшие нюансы. Как Баховы «Вариации Гольдберга» убаюкали бессонного принца, сосредоточенное внимание помогает нам усмирить беспокойные, беспорядочные мысли. Практикуя искусство пристального наблюдения, мы приобретаем эмоциональную палитру, в которой больше оттенков, больше возможностей, чем в черно-белых крайностях заголовков, кричащих о катастрофах и кризисе.

«Посмотри на крышу той высотки, – говорит Джерард, прогуливаясь со мной. – Это здание Стэнфорда Уайта[49]. Именно здесь началась история серебра “Горэм”[50]». Он всегда замечает какую-нибудь деталь, архитектурный нюанс или живописный свет, он настоящий ценитель – более теплое слово, чем «знаток» – своего города. Глядя на Манхэттен его глазами, я не устаю удивляться, присматриваться ко всему новому и любопытному. Джерард преподает английскую литературу, и у него ненасытный взгляд писателя.

Регулярно писать – значит обращать внимание на мелочи, задерживаться, чтобы насладиться ими. Прекрасная официантка подливает мне свежей воды. Сизар возится с кофеваркой. Мелодии Кармайна Копполы разливаются и извиваются так же пленительно, как пар и пена из серебристой машины. Спускается ночь.

Все, о чем я написала, происходит ежедневно, так же – и совсем по-другому. Когда пишешь, невозможно не наблюдать за всем этим, не любоваться, не ощущать связь. Если практика – путь к совершенству, то писать – это и практика, и само совершенство.


Способ приобщения

Часто мы живем, не осознавая, чем заняты и на что тратим время. Мы слушаем закадровый голос в голове, что твердит: «Подождет до завтра», вместо того, чтобы наблюдать, на что мы тратим сегодня. Эта техника потребует от вас «следить за картинкой без звука», то есть наблюдать за происходящим так, будто вы снимаете беззвучный материал для документального фильма. Эти наблюдения покажут, что вы практикуете, как вам кажется, а что практикуете на самом деле.

Запланируйте один час в тишине и наедине с собой. Зажгите свечу, если пожелаете – благовоние. Беритесь за перо и опишите во всех подробностях один день из своей жизни – той, которая у вас прямо сейчас. Опишите себя как персонажа, который берет на себя ответственность за собственную жизнь.

Как вы выглядите? Какие решения принимаете? Какие желания вы, персонаж, затаили? Что вы любите в своей жизни? Вы слушаете модный джаз, гуляете с солнечным фокстерьером, знаете все о том, как готовить в воке? Если бы вы были повестью, кто бы вас написал? И, коли уж на то пошло, что вы читаете регулярно? Пишите полные сорок пять минут, описывая себя как вымышленного персонажа. Когда сорок пять минут истекут, остановитесь.

Что нового вы узнали? Пятнадцать минут пишите о том, какие озарения вас посетили, пока вы наблюдали за собой как за литературным героем.


Глава 33
Сдержанность

Недавно я ездила преподавать в Ирландию и познакомилась там с молодым шотландским писателем. Он делал свои первые шаги на бумаге. Он был многословен, энергичен и воодушевлен. Он излучал спелую энергию «я-готов-писать», которую я теперь легко узнаю в других и в самой себе. Я не сомневалась, что у него большое будущее.

– Пожалуйста, пишите, – сказала я ему. Мы обменялись номерами факса.

Не прошло и недели после моего возвращения, как он написал и прислал по факсу два отличных рассказа. Как я и надеялась, писал он превосходно – глубоко и уверенно. Этот молодой человек был настоящей находкой, фонтаном творческой энергии. Ему довольно было позволить себе воспользоваться ею.

«Прекрасные рассказы, – отправила я ответный факс. – Продолжайте в том же духе».

Я была уверена, что рассказы польются рекой. Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как молодой писатель находит свой голос. Я с нетерпением ждала продолжения – но так и не дождалась. Сначала факс молчал, а потом…

«Я показал рассказы друзьям. Им не понравилось. Они сказали, что ничего не поняли, – поведал мне расстроенный писатель. – С тех пор мне больше ничего не приходило в голову».

Мне захотелось сесть в самолет, прилететь в Ирландию и совершить личный террористический акт. Как посмели эти так называемые «друзья» критиковать такие сильные, живые и многообещающие тексты? Кем они себя возомнили? Критиками?

Наилучшая и самая редкая критика – конструктивная, и мало кто умеет ее предложить. И потому самое мудрое, что можно сделать с ранними текстами – да и с ранними черновиками тоже, – это практиковать искусство сдержанности.

– Вы должны практиковать сдержанность, – сказала я молодому писателю. – Прекратите показывать свои рассказы кому попало, в особенности своим друзьям. Просто пишите еще и посылайте их по факсу. Давайте для начала договоримся о дюжине. Сначала пишите. Править можно и потом.

Все, что требуется этому юному писателю, чтобы встать на ноги – все, что нужно каждому из нас – это поддержка и безопасность. Это не значит, что надо забыть об эстетике. Это означает, что надо уделить время и силы отысканию собственной эстетики, а этого не случится, если связываться с доморощенными критиками и искусством, принятым большинством голосов. Вопросу «Что ты думаешь о моих текстах?» всегда должен предшествовать другой вопрос – «Что я думаю о своих текстах?»

Когда-то мы говорили о «любви к письму». Теперь уже не говорим. Я бы очень хотела снова потолковать о любви к письму, писать из любви к письму и, пожалуй, писать любовные письма. Для меня любой текст зиждется в первую очередь на любви. И как выражение любви, наши тексты заслуживают защиты и глубокого уважения.

Средневековые города процветали под защитой высоких охраняемых стен. У каждого из нас есть творческий центр, который нужно защищать в точности так же. Я рассматриваю свою способность творить как свой главный ресурс. Это мое богатство. Я это знаю и защищаю его, как мудрый богач, трезво и осмотрительно инвестирующий в защиту своего.

Распространенные мифы убеждают нас, что художники по своей природе неукротимы и небрежны, так зачем говорить о них с финансовой точки зрения? Зачем принуждать к осмотрительности? Потому что все мы внутренне богаты и можем растратить это богатство, как глупец пускает на ветер целое состояние.

Как мы транжирим свое богатство? Начать с того, что мы показываем свои работы слишком скоро и слишком неразборчиво. Мы недооцениваем свои тексты. Не отбираем своих читателей так скрупулезно, как банк отбирает инвесторов. Мы не останавливаемся, чтобы оценить квалификацию кандидатов в наши читатели. Нам не терпится, чтобы нас кто-нибудь прочел, и мы открываем ворота нараспашку. Это как дать прохожему доступ к своему банковскому счету.

Показывать свои тексты недоброжелательным или неразборчивым читателям – все равно что давать взаймы людям с отвратительным финансовым прошлым. Наши инвестиции прогорят. Нашу работу не оценят. Будут говорить противоположностями – «гениально» или «ужасно». (Немалый опыт подсказывает, что любые крайности, хоть высокие, хоть низкие, опасны для писателя, потому что от них просыпается робость.) Даже если читатели изобразят восторг, он может оказаться очень общим, что тоже опасно.

Если мы заходим слишком далеко и передаем им в руки еще не окрепшее произведение, мы ставим под угрозу собственную способность дописать его до конца. Наши силы утекают в другое русло. Силы, что должны были пойти на работу, вместо этого расходуются на попытки защитить свои творения, разобраться, «правы» ли наши критики.

Писать – значит выстраивать связь, связь писателя прежде всего с самим собой, и уже потом с окружающим миром. Чтобы практиковать самовыражение, нужно уважать этот порядок. Мы обязаны защищать свою самость, чтобы было что́ выражать. Мы должны относиться к своим текстам с осторожностью, как будто у них есть ценность. Потому что она действительно есть.

Труд писателя – это общение, но это общение начинается прежде всего изнутри. Самость обращается к писателю, а писатель – к Самости. И суть этого общения писатель передает миру. Если миру позволяется вмешаться слишком рано, Самость отступает. Возможно, ум и останется – и будет писать все заковыристее и сложнее, но души в таком писательстве не останется. Дух текста пошатнется. Сказанное может и будет сносным, но прозвучит фальшиво. Чтобы текст звучал искренне, в нем должен быть внутренний резонанс. Чтобы в тексте был внутренний резонанс, влияние на него извне следует ограничить. И оно должно быть только благосклонным.

Что я имею в виду под благосклонным влиянием? Я говорю о таком влиянии, которое поддержит молодой побег, а не выдернет его с корнем. Именно такова была изначальная цель критики. Когда она была искусством, а не противоборством, предполагалось, что критики будут задавать форму произведениям искусства и поддерживать их авторов. Глубоко образованные в литературной традиции, критики были хорошо знакомы с высокими деревьями литературных гениев и часто могли распознать многообещающего новичка, как опытный лесник умеет распознать ценный росток на лесной подстилке. Нынешние критики не обучены оказывать и принимать подобное влияние. В школах и в средствах массовой информации нас учат «критиковать», но не показывают, как это делать правильно.

Мой опыт преподавателя литературного творчества говорит о том, что если я хвалю достоинства в работе ученика, недостатки вскоре отваливаются сами собой. Если уделяю внимание недостаткам, то пошатнуться и сойти на нет могут, наоборот, достоинства. Молодой писатель – как молодая лошадь. Прежде чем требовать безупречности, нужна базовая дрессировка. Мы бы не стали передавать жеребенка кому попало на обучение, и точно также не стоит передавать свою работу кому попало для критики. И я не говорю, что нужно обращаться только к профессионалам. Слишком часто у профессионалов есть свои фанаберии.

Читатель-любитель вполне может дать вполне достоверную оценку. (Помните, «любитель» – от слова «любить».) Главное, чтобы этот читатель любил читать и доброжелательно относился к тому, что вы развиваетесь как писатель.

Книжной критикой я занималась в начале своего третьего десятка. Всем известно, как сложно написать хороший отзыв. Как сложно точно указать достоинства книги. Зато разнести ее в пух и прах проще простого. Даже неловко, насколько просто точно указать на недостатки. Именно поэтому «другу», который намеревается вас читать, можно подсказать, как быть «Доброжелательным Читателем».

Совершенно справедливо, передавая рукопись читателю, попросить его: «Я бы хотел услышать, что тебе понравилось, что мне стоит развивать и дальше. Пожалуйста, будь конкретен».

По крайней мере, это подтолкнет читателя в нужном направлении.

Мы должны писать из любви – и выбирать в читатели тех, кто читает из любви: из любви к словам. Любовь к описыванию собственного опыта должна быть ведущей силой, определяющей, что окажется на бумаге. Когда пишем из страха критики, мы затрудняем себе работу и раним голос. Выбирая в читатели не тех, кто любит читать, а тех, кто любит критиковать, мы накликиваем беду.

У меня есть любимый редактор. Он вдохновляет меня писать свободно, потому что читает очень мягко. Он говорит мне, например: «Может, вот так: _______________________? Мне было бы любопытно узнать, что вы об этом думаете», – или – «Мне нравится, не могли бы вы развить эту мысль?» или, осторожно, – «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду вот здесь, но очень хотел бы понять». Иногда он скажет просто: «Годится».

Работая с этим редактором, я чувствую такую поддержку моих сильных текстов, что мне не трудно уступить те, что послабее. Я чувствую, что постепенно наращиваю сильные места, а не защищаю слабые. И, возможно, важнее всего то, что я ни разу не почувствовала соперничества со стороны этого редактора. Он просто любит хорошие тексты, и его любовь к словам вдохновляет меня на то, чтобы использовать их к месту – и, быть может, лучше, чем если бы я морщилась от мысли, что кто-то будет меня редактировать.

Сложно переоценить, как важно защищать свои тексты. И хотя невозможно предугадать или повлиять на то, как наши труды воспримет публика, по крайней мере, можно повлиять на восприятие наших текстов узким кругом наших знакомых. Выбирая первых читателей, не занимайтесь членовредительством.

Терренс в течение многих лет успешно писал романы, доверяя ранние черновики только жене и нескольким близким друзьям. А потом он нанял литературного агента и начал позволять этому человеку читать неоконченные произведения – катастрофическая ошибка.

Влияние рынка и его собственных представлений о том, что «сейчас» продается, помешали агенту увидеть форму и ценность этих работ. Он немедленно просил внести существенную правку, которая видоизменяла текст не в том направлении, которое было бы для него естественным, а в том, которое, по его мнению, приведет к более продаваемому результату. Продуктивность Терренса упала ниже плинтуса. Он писал постоянно и успешно в течение многих лет, но теперь его рабочий процесс замедлился, а затем и вовсе сошел на нет. Он больше не мог писать, не думая о том, что скажет агент, какую правку потребует внести. В конце концов Терренс перестал писать совсем.

И хотя мы редко так на это смотрим, творческий застой у писателя – это здоровая реакция нашего внутреннего художника на угрозу. Внутренний писатель Терренса был против того, чтобы его произведения толковали неправильно и увечили. И только когда он, наконец, уволил негодного агента, его писатель вздохнул с облегчением – «Слава Богу!» – и вернулся к работе.

Очень важно удерживать нескольких благосклонных читателей в кругу друзей – и подальше от того, что происходит в издательском мире. Нам нужны люди, которые были бы рады стихотворению или статье просто так, а не рассматривали бы их как карьерный ход. Той части в нас, которая занята писательством, необходимо давать творить свободно, не косясь в сторону рынка. Конечно, пригляд за рынком есть в жизни писателя, но если придавать этому слишком большое значение, можно лишиться способности творить и исследовать ценные направления, пусть и не сразу прибыльные.

Ив была признанным писателем, автором множества рассказов, в том числе опубликованных. Однажды она допустила ошибку, показав свой новый рассказ ревнивому собрату по перу. «Если ты это напечатаешь, можешь поставить крест на своей карьере», – зловеще заключил тот.

Ив не издала рассказ. Она похоронила его в дальнем ящике стола и направила все писательские силы на свою не менее успешную карьеру журналиста. Прошло почти пятнадцать лет, прежде чем Ив отыскала тот рассказ, перечла его, рассказала друзьям об обескураживающем совете и решилась написать несколько новых.

«Но разве писатель не должен быть более стойким?» – спрашивают некоторые, что, впрочем, ожидаемо.

Насколько стойким «должен» быть писатель – вопрос второстепенный, гораздо важнее то, насколько он стоек на самом деле – и многие талантливые писатели не могут этим похвастаться. Для творчества требуются беззащитность и открытость, но именно они ставят само творчество под угрозу. Именно поэтому важно так скрупулезно подбирать «безопасных» читателей, которые будут доброжелательно относиться к нашим текстам «до, во время и после».

Рано или поздно везение и настойчивость помогут нам добиться успеха – возможно, даже очень большого. И когда это случится, будет тем более важно иметь «безопасных» друзей. Ведь при малейшем намеке на успех просыпается цензор и начинает нудить: «Вот так пруха! Но второго раза не будет». Вот тут-то самое время друзьям проворковать: «Послушай, ты был отличным писателем и до того, как добился успеха. Остаешься им и теперь. Просто продолжай писать».

Полезное упражнение – в письменном виде перечислить всех наших «безопасных» друзей. И опасных тоже. Опасные друзья – очень дорогостоящие читатели. Ив они стоили пятнадцати лет жизни. Вы тоже от этого не застрахованы. Мой друг, молодой шотландский писатель, все еще загадочно бесплоден на замыслы. Как и Ив, он теперь тратит свое вдохновение на журналистику, и сила печатной страницы заставляет его друзей держать свое мнение при себе.

Мягкость, поддержка, безопасность – все это ключевые слова для критики. Я пишу уже тридцать лет. За эти годы я гораздо чаще видела, как хорошие тексты были испорчены плохой критикой, нежели как плохие тексты становятся лучше от хорошей критики. Я не раз наблюдала, как редакторы разносили стоящие и ценные книги в пух и прах. И как пьесы были близки к успеху, если бы не многочисленные поправки доброжелателей.

«Первое правило магии – сдержанность», – гласит метафизический закон. И нигде он так не уместен, как в работе писателя.


Способ приобщения

Это еще одно упражнение на «суровую любовь», которое заставит вас задать себе вопросы, которых вы обычно избегаете. Этот инструмент поможет вам составить карту собственного эмоционального ландшафта. Можете представить себе, что это экспедиция в поисках враждебных и опасных элементов вашей жизни. Видите ли вы снайперов, что прячутся в кустах? Актриса Джулианна Маккарти называет эту технику «С кем бы вы пошли на войну?»

Это упражнение лучше всего выполнять вне дома. Отправьтесь в безопасное, интересное и нейтральное место, вроде кафе, кофейни или библиотеки. Беритесь за сортировку: составьте списки людей, которые доброжелательно относятся к вам и к тому, что вы пишете, и таких, кто представляет опасность. Не забывайте, что среди знакомых с благими намерениями найдутся те, чье влияние разрушительно, и те, кто сумеет вас воодушевить. Эмоциональная близость не всегда равняется безопасности.

Начните с того, что пронумеруйте строки от одного до пяти. Перечислите пятерых человек, которых считаете безопасными, и которые вас поддерживают. Им можно показывать свои тексты, можно обсуждать их, не скрывая энтузиазма. Не отчаивайтесь, если в вашем списке имен окажется меньше. Даже один или двое «своих» – уже огромный шаг в нужном направлении.


1. _________________________________

2. _________________________________

3. _________________________________

4. _________________________________

5. _________________________________


Далее снова пронумеруйте строки от одного до пяти. На этот раз перечислите людей, с которыми опасно делиться текстами. Этот список менее однозначен. Сюда попадают все, кто ведет себя противоречиво, кто соперничает с вами, кто рассуждает о «вероятности» вашего успеха или боится его. Убедитесь, что поместили в список и тех, кто все время меняет точку зрения – то поддерживает вас, то осуждает.


1. ______________________________

2. ______________________________

3. ______________________________

4. ______________________________

5. ______________________________


Прочтите оба списка и присмотритесь к условиям, в которых пишете. Ваш образ жизни поддерживает ваше желание писать – или препятствует ему? Есть ли в вашем позитивном списке хоть один человек, кого безопасно было бы назначить Доброжелательным Читателем, кто способен читать и наслаждаться текстом из одной любви к слову? Выберите самого достойного кандидата.

Когда вернетесь из экспедиции домой, позвоните своему Доброжелательному Читателю. Поясните, что начинаете писать всерьез, и что хотели бы попросить его побыть не критиком, а читателем, с которым можно поделиться своими сочинениями. Если он согласится, поблагодарите его и поясните, что теперь он будет важной частью вашего писательского цикла. Можете договориться встретиться за кофе и отпраздновать.


Глава 34
Звук

Писать – это чувственное занятие. Мы часто говорим о том, как важна острота зрения, но редко упоминаем звуковой его аспект. Мы говорим об авторском голосе, но нечасто отмечаем, как важны, буквально, звуки, которые он производит.

Сегодня жаркий, но ветреный день, и я устроилась писать на заднем крыльце. Мои яблони подрагивают от ветра. Процеживая воздух, листья отчетливо шуршат. У дерева поменьше и посуше, что ближе к крыльцу, листья трутся о саманную стену, и их шепот похож на шелест бумаги. Мой чау-чау, Золотой Король, роет землю в саду и решительно рычит. Щенок ротвейлера тяжело дышит от жары. Грузовик переключает скорости в полумиле от моего участка. Чуть поближе на моей грунтовой дороге грохочет пикап. Настойчивая цикада стрекочет на моем пастбище. Теперь их целый хор. Хриплая крикливая сорока на заборе дразнит сонных от жары собак. На крыльце к балкам подвешены тибетские бубенчики и «музыка ветра». Ветер теребит их, играя высокую женскую партию в противовес гортанному голосу грузовиков, что проносятся мимо.

Мы говорим о музыке текста, но редко обращаем внимание на музыку вокруг нас. Мир поет свою песню – какофоническую джазовую симфонию города или пасторальные вариации моей загородной жизни.

Этот вечер – летняя идиллия. Мимо несется подросток на мотоцикле. Мотор так ревет, что даже сороки летят в укрытие и с ветвей сухого дерева на пастбище (громко) жалуются на шум.

Новому щенку пять месяцев. Его лай уже не помещается в моем доме. Шмель жужжит над головой, недовольный собачьими воплями. Щенок разошелся, увидев лошадей: «Кто вы такие?» – лает он. Белый арабский скакун Доменики, Уолтер, потряхивает гривой в ответ.

Иногда, чтобы начать писать – или чтобы сделать текст более реалистичным, нужно сосредоточиться на звуках, а не только на зрительных образах. Только что по каменному полу крыльца прокатилась алюминиевая собачья миска. В щенячьем лае слышится настороженное «уф!», когда существа-великаны, лошади, подходят еще ближе. Красный пикап прогрохотал по дороге, а это что? Иногородний гость гоняет по проселочной дороге на модном спортивном автомобиле. И собаки подпевают – от баса-профундо ротвейлера до металлического тенора тибетского терьера.

На всю нашу жизнь наложена звуковая дорожка. Мы редко воспринимаем это буквально, и все же звук прокладывает дорогу в нашем сознании. Когда мы водим рукой по бумаге, скрип ручки может записать и другие звуки тоже. И когда он это делает, текст звучит гораздо лучше.

Однажды меня попросили написать сценарий к фильму об Элвисе Пресли. Он был Королем, американским феноменом, изменившим звучание всего мира. Я помнила раннего Элвиса – он был настойчив и горяч, – но, работая над сценарием, фоновой музыкой выбрала ранние альбомы Брюса Спрингстина и гоняла их по кругу без конца. Мне хотелось, чтобы в фильме была молодость, жар, энергия, чтобы американский дух чувствовался особенно ярко, и музыка Спрингстина и его «И-Стрит Бэнда» подходили как нельзя лучше. Была ли эта «интерпретация» ересью? Видимо, да. Но она сделала свое дело.

Многим писателям помогает музыка барокко, в особенности Бах. Тем, кто работает над объемными и сложными, логически выверенными текстами, подойдет Моцарт – его музыка помогает увеличить коэффициент интеллекта и математические способности. Пульсирующие ударные рок-н-ролла служат для некоторых писателей мощным двигателем. Другим навевает вдохновение эфемерное и гипнотическое звучание флейты.

Что для одного писателя лекарство, для другого может оказаться ядом. Некоторым просто необходимо, чтобы из динамиков тихо мурлыкал мягкий джаз. Другим джаз не подходит, потому что он их отвлекает – они начинают прислушиваться. Многие писатели предпочитают писать в тишине.

Для некоторых писателей наилучший фон – эмбиент, музыка со звуками природы: зеленые степи с певчими птицами, низкий и размеренный шум волн. Некоторым нравится включать метроном на медленный ритм – других он только отвлекает.

Веселее и проще всего мне было писать под музыку Тима Уитера. Не могу не рассказать одну особенно любопытную историю.

Мы с Уитером были высоко в Скалистых горах – записывали альбом с молитвами. Мне было неуютно в напичканной электроникой студии. Настолько, что пришлось покинуть помещение. Мы припарковали машину прямо у входа. Я собиралась спрятаться в ней. Но прежде чем я вышла из здания, Уитер сказал мне:

– Тебе надо написать две небольших книги. Одну с молитвами животным, а другую – с молитвами для детей.

– Вот сам и напиши! – отрезала я. – Мне и так есть чем заняться.

Уитер вернулся в студию – записать еще несколько треков на флейте. Я села в машину и попыталась продолжить работу над своей книгой, но этому не суждено было случиться. В голове продолжала звучать музыка флейты. И вдруг у меня родилась идея молитвы, обращенной к Богу-Муравью. Я ее записала, и тут же пришла вторая короткая молитва – на этот раз к Богине-Блохе. Через пятнадцать минут стало ясно, что эти молитвы выстроились в очередь, как самолеты на посадку. Я устроилась поудобнее на переднем сиденье, рядом со студийным тибетским терьером. Пока Уитер играл одно пронзительное соло за другим, я сочиняла молитву за молитвой. Через двое суток у меня их было пятьдесят две, а Уитер дописал наш альбом.

Жара начала спадать. Певчие птицы сменили караул. Воробьи и зяблики прилетели ужинать у кормушки. Щенок нашел кость – костей тут, в Нью-Мексико, полным полно. Эта кость – овечья, и она негромко хрустит на зубах у щенка. Я только собиралась забрать ее, чтобы тот не поранился, но щенок сам потерял к ней интерес, услышав стук сетчатой противомоскитной двери. Звук отвлек его, и он забыл о кости.

Осознанное использование звуков в тексте – как и хорошее звуковое сопровождение к фильму – будоражит подсознание. Звуки незаметно для нас вызывают целый ряд ассоциаций и более сильных ощущений, чем одни только зрительные образы. Благодаря звукам наши тексты «звучат» лучше – во всех смыслах.


Способ приобщения

Это упражнение попрошу вас выполнять в два захода. В первой части я предлагаю обратить внимание на мир звуков, в котором вы живете. Во второй – расширить границы этого мира.

Вам понадобится полный час времени. Это упражнение стоит выполнять у себя дома. Запланируйте и явитесь на «звуковое» писательское свидание.

Для начала расположитесь поудобнее там, где находитесь. Замрите. Что вам слышно? Вокруг меня поют птицы, где-то вдалеке проезжает грузовик и вдруг резко сигналит. Еле слышно свистит ветер. Тарахтит холодильник… А какие звуки издает ваше непосредственное окружение? Какие из них вы позволяете себе слышать? На какие перестали обращать внимание? Отметьте абсолютно все.

А теперь выберите для себя музыку «экспансии», как я ее именую. Музыку, которая заставляет вас чувствовать себя больше и смелее. Для многих людей это музыка из фильма «Огненные колесницы»[51]. Я в этих целях часто использую альбом Тима Уитера «Зеленая греза», написанный в духе кельтского поиска приключений.

Включите музыку экспансии, усядьтесь писать и позвольте себе мечтать на бумаге. От вас требуется представить улучшенный вариант собственной жизни. Как бы выглядел ваш «идеал» в следующих областях:


• Духовность

• Дружба

• Работа

• Дом/пространство

• Отдых/приключения

• Творческие проекты


Разделите час на части и уделите приблизительно по десять минут каждому пункту, представляя себе по очереди все эти «усовершенствованные» стороны жизни.


Глава 35
Мне бы хотелось писать, но…

Сегодня я беседовала по телефону с женщиной, которая когда-то была редактором детского журнала. Она говорила со мной, потому что хотела писать, но не писала.

– Так почему вы не пишете? – спросила я.

Раньше я видела ее статьи – живые, отлично написанные, и мне приходили ее депеши – живые и отлично написанные. Ей не хватало вовсе не таланта. Ей не хватало уверенности в своих силах.

– Я боюсь оказаться недостаточно оригинальной, – сказала она мне. – Боюсь, что мои идеи банальны, а я об этом даже не догадываюсь. Боюсь вложить много сил, а потом услышать: «Это уже было».

– Стойте-стойте, – оборвала ее я. – Все уже было сказано до вас. Не беспокойтесь о том, чтобы сказать что-то новое. «Нового» не существует. Беспокойтесь лучше о том, чтобы сказать что-то по-человечески.

Я попросила ее подумать, всегда ли она сама требует, чтобы все, что она читает, было новым.

– Ну, если так подумать, вообще-то нет, – ответила она.

– Когда пишешь, важно не «новое», – напомнила я. – Важно писать по-человечески.

– Что значит по-человечески?

– Значит писать о том, что вас по-настоящему, по-человечески увлекает.

– Меня увлекают животные, я собрала уже несколько сотен историй о них, и хотела бы писать именно о них, но иногда мне кажется, что, наверное, никому, кроме меня, животные не интересны.

– Вы и правда в это верите?

– Ну, если вдуматься, то вообще-то нет. «О всех созданиях – больших и малых»[52] – вся о животных, и эта книга много кому нравится.

– То есть, получается, вы знаете, что выбрали хорошую тему, но все равно не пишете? Так почему же?

– Хм, наверное, я боюсь работать впустую. А вдруг я потрачу кучу времени, чтобы написать свои рассказы, а их никто не купит?

– Тогда вы все равно получите удовольствие от того, что их написали.

– Верно.

Кажется, мне не удалось ее убедить. Пожалуй, виной тому годы работы в книгоиздании, но, судя по всему, ей сложно было поверить, что писать можно ради удовольствия, а не ради конечного результата. Она так погрузилась в профессионализм, что даже и помыслить не могла о том, чтобы писать как любитель – от слова любить.

– Мне хочется, чтобы были какие-то гарантии, – продолжила она. – Опасаюсь выглядеть глупо.

Месяц назад я ужинала с одним адвокатом. Мы заговорили о работе, и я сказала ему, что многие свои произведения написала просто потому, что мне нравится писать.

– Погодите, – адвокат искренне удивился, – то есть, вы пишете все это на свой страх и риск, без финансовых гарантий?

Я никогда не думала, что писать из любви к искусству – значит писать на свой страх и риск. Мне всегда казалось, что самоуважение, которое получается в результате, более чем стоит времени и сил. И многое из того, что я писала просто так, потом продалось за кругленькую сумму.

– Вам нравится писать? – спросила я у своей собеседницы.

– Если только позволяю себе этим заняться – то да, очень нравится.

– Так зачем ждать, пока вам заплатят, чтобы заниматься любимым делом? Отделите одно от другого. Пишите ради любви, а потом беспокойтесь о том, кто вам за это заплатит.

– Пожалуй, можно было бы попробовать.

Конечно, можно. Многие из нас могли бы, если бы только дали себе на это позволение. К сожалению, многие из нас этого позволения не дают. Мы ждем, пока кто-то еще придет и поставит печать одобрения нам в паспорт. Нам хочется официального подтверждения, что мы «настоящие» писатели. А в действительности мы сами должны дать себе это одобрение и подтверждение.

Размышляя об издании, мы считаем, что тут как повезет. И не задумываемся о том, что дело здесь как раз в том, что везение в наших руках. И все-таки поразительное количество книг из списков бестселлеров впервые увидели свет благодаря чьей-то настойчивости и готовности публиковаться за свой счет. Одна из таких книг, недавний пример, – «Селестинские пророчества»[53]. И, помимо всяческих списков бестселлеров и «успеха несмотря ни на что», есть еще глубокое удовлетворение пусть и скромного, но вполне реального успеха, когда книга в голове превращается в книгу, которую можно подержать в руках.

Многим не так уж и важно, станет ли написанная нами книга бестселлером. Гораздо важнее знать, что нас читают. С появлением цифровых издательств теперь легко опубликовать книгу за свой счет и при этом не разориться. С распространением интернета также появился рынок онлайн-сторителлинга, и многим вполне подойдет и этот вариант.

Многие пугают самих себя в самом начале работы над произведением, с ужасом представляя себе негативные критические отзывы о нем. Я заметила, что если найти себе хотя бы одного Доброжелательного Читателя, он поможет выбраться из творческого застоя. Как-то я писала детективный роман и в обеденный перерыв читала его по главам своей подруге Эллен Лонго. Она спрашивала: «А что было дальше?» – и я продолжала писать.

Именно таким образом пишущий друг может стать писателю незаменимым союзником. Вы можете договориться встречаться и вместе работать над проектами, которые вас пугают. Я нередко применяла этот метод со своим другом Марком Брайеном, и у нас обоих есть книги, родившиеся в результате такого сотрудничества.

Именно здесь полезно разбивать творческие планы на выполнимые задачи и писать день за днем, страницу за страницей. Не нужно набираться смелости, чтобы сочинить целый роман. Достаточно поработать над ним сегодня. Не нужно набираться смелости, чтобы дописать и издать книгу. Достаточно лишь решиться на следующий шаг. Возможно, завтра нам понадобится правка написанных страниц, а послезавтра – верстка и дизайн, но все, что нужно сделать сегодня – это писать.

– Я знаю несколько историй, которые наверняка понравятся многим, – наконец, заявляет моя собеседница, бывший редактор, немного повеселев. – Может, имеет смысл начать над ними работать.

– Не надо работать над ними. Поработайте для начала над одной из них.

– И это все?

– Большего не требуется.


Способ приобщения

Запланируйте писать час. Устройтесь поудобнее и пронумеруйте строки от одного до пяти. Перечислите пять избитых, банальных и при этом человечных тем, от которых теплеет на душе. Цель этого списка – найти самую «бульварную» тему, близкую любому читателю. Например:


• Мое любимое домашнее животное

• Мой любимый родственник

• Мой любимый праздник

• Мой самый памятный день

• Мой любимый учитель


Выберите одну тему. Перо к бумаге, позвольте себе писать подробно и по-человечески в течение часа. Не беспокойтесь о том, чтобы текст был «современным». Не тревожьтесь, что получится слишком сентиментально. Вспоминайте в мельчайших деталях, чем примечательна и любопытна ваша тема. Будьте готовы поделиться этой «чашей» с Доброжелательным Читателем.


Глава 36
Езда

У меня есть пикап 1965 года по имени Луиз. Когда я езжу на ней по изрезанным глубокими колеями дорогам, она встает на дыбы, как необъезженный крепконогий мустанг. У Луиз такое ветровое стекло, что вместит все Нью-Мексико. Оно захватит целое плоскогорье, поросшее полынью, от края до края. В метель Луиз – практически хижина на колесах. На ней получается «въехать» в пейзаж.

Писательство «рулит», и езда на машине в этом помогает. Я прекрасно знаю, что писательское искусство питается образами, и если хочу писать глубоко, часто и хорошо, то просто обязана пополнять их запасы. Когда приходит время подзарядиться образами, я сажусь за руль.

Помимо Луиз у меня есть еще Бон-Бон, ярко-красный полноприводной «олдсмобиль бравадо», на раме «блейзера». Бон-Бон может проехать куда угодно, и мы регулярно там бываем. Всю последнюю неделю у нас случались удивительно зрелищные закаты. Три недели назад небо было лиловым, розовым и темно-фиолетовым. Вчера – стеной из чистого золота. Только увидев эту стену, я схватила дочь Доменику, друга Джеймса Навэ, поэта, и воскликнула: «Поехали прокатимся!»

Таос – город, достаточно современный для видеопроката и нескольких местечек с отменным шоколадным муссом, но построен он был на месте сельскохозяйственных наделов, поэтому выбраться из него получается довольно быстро. Доменика, Навэ и я сели в Бон-Бон и взяли курс строго на запад, к закату, по узкой асфальтированной дороге. Нам тут же повстречался трактор, он тащил домой упаковщик стогов после целого дня в поле. Сразу за трактором мы вдруг полетели влобовую на пикап, несшийся очертя голову по нашей полосе. Резкий разворот руля, почти неизбежная угроза столкновения, и вот машины остались позади, и впереди теперь только закат. Полосы меди, бронзы и олова теперь обрамляли золотое солнце. Это расплавленный свет операторы называют «золотым часом».

В долине Таос больше овец, чем коров. В закатном полумраке они похожи на приземлившиеся светящиеся облака. На темно-зеленом квадратном пастбище белоснежный арабский скакун выглядит высеченным, как талисман из слоновой кости. Его спутник, буланый жеребец, ярко блестит начищенным золотом.

Свернув на север, на Кайе Медио, Бон-Бон зажглась огненно-красным, как вишневая пастила. Священная гора зловеще вздымается прямо перед нами, складки ее склонов позлащены, но темны. Пятнадцать минут на север, закат слева, еще пятнадцать минут на юг, закат справа, и затем я отогнала Бон-Бон домой. Я писатель, я ем глазами, и тот роскошный закат утолил мой голод. Сегодня я жажду писать.

Четыре года назад, еще до того, как стало известно, что мой отец скоро умрет, мы с ним отправились в путешествие через полстраны – из Сарасоты во Флориде, через Техас по длинной диагонали, и домой в Нью-Мексико. Для меня эта поездка знаменовала завершение долгого учебного года. Работая со своим классом над темой «творческих разворотов», я вспомнила и поделилась историей о том, как я только начинала писать рассказы и, как и моя знакомая Ив, бросила это занятие, когда лучшая подруга раскритиковала мои произведения. Из собственного опыта я знала, что докладывать о своих творческих травмах – значит способствовать их исцелению. Оттуда же я знала и о том, что езда на машине наполняет меня творческим топливом, но все же не была готова к тому, что про изошло.

Мы с отцом проехали полпути через Техас в его белоснежном «проубе», в компании его черного шотландского терьера по кличке Синь. Мы наслаждались придорожными кафе, где подавали булочки с жидкой мясной подливой под музыку Пэтси Клайн[54] из музыкальных автоматов. Мы как раз выезжали из одного, когда у меня в голове вдруг отчетливо заговорил голос: «Новая жизнь началась у Карен на десятой миле к западу от реки Пекос, именно там она сказала Джерри: “Съезжай с дороги. Немедленно”».

Я схватила записную книжку и погналась за голосом. Отец на нашей маленькой машинке держал курс в глубину северотехасской рукоятки[55], а я строчила рядом с ним. Зайцы, гремучие змеи, стервятники, койоты – мои герои были увлекательнее их всех. Мы делали восемьдесят миль в час, но рука моя летала со скоростью света. Дорога буквально вела меня по бумаге. Когда мы подъехали к гостинице в тот вечер, я уже успела закончить рассказ. А потом еще двадцать пронеслись сквозь мои пальцы быстрее, чем машина отца заглатывала белую разметку.

Дорога заводит мой творческий двигатель. Дорога позволяет мне писать на полном газу. Дорога ведет меня по странице.

«Почему это, – вопрошал режиссер Стивен Спилберг, – все лучшие идеи ко мне приходят за рулем?»

Художники всех мастей поглощают образы, чтобы творить. Дорога с ее непрерывным потоком образов катализирует творческое мышление.

Когда я жила на Манхэттене, у меня был старенький побитый золотой «блейзер», который я парковала на Девятой авеню. Иметь машину, живя в центре города, глупо – и дорого, – но для меня это было очень мудрое решение. Я сажала в нее Доменику, тогда еще совсем маленькую, и ее собаку Каллу Лили, белоснежного королевского пуделя, и отправлялась по Вестсайдскому шоссе вдоль Хадсона, пожирая глазами дары пространства и света. Мне как писателю и просто как человеку необходимо смотреть вдаль. (А еще я держала на Манхэттене лошадь породы аппалуза, на которой мы с Доменикой заезжали на верхушку самого высокого холма в Центральном Парке.) Держась севера вдоль сверкающей змеевидной реки, я набрасывала сценарии, «смотрела» пьесы, что разыгрывались у меня в голове. Проезжая сквозь зеленые туннели зеленой автострады Мерритт, мой огороженный, городом обмороженный мозг получал пьянящую дозу творческого кислорода, и я отправлялась домой, напитанная новыми идеями.

Для меня писать – это дзэн. Я сосредоточиваюсь на странице, сосредоточиваясь на жизни. Я сосредоточиваюсь на жизни, когда сосредоточенно слежу за лентой дороги, что по очереди разворачивает у меня на глазах один подарок за другим.

«Долгая, тихая дорога» – так буддистка Натали Голдберг назвала свой писательский мемуар. Джон Николз[56], подаривший нам книги «Бесплодная кукушка», «Гений одиночества», «Война на бобовом поле Милагро» и другие, утверждает, что лучшие его вещи были написаны на ходу, когда, проезжая по дорогам Нью-Мексико в своем пикапе, одним глазом поглядывая на шоссе, одной рукой придерживая руль, он записывал фразу за фразой на клочок бумаги на джинсовом колене. Поэт Джеймс Навэ, неисправимый автолюбитель, преподает и живет в разных уголках страны и наматывает по сто тысяч миль в год, переезжая с места на место; он даже назвал своего пса Странником. Его фирменное стихотворение – то, что печатают на афишах – называется «Дорога».

Когда мы путешествуем, перед глазами у нас проносятся далеко не только мили. Когда уделяем все внимание дороге, насущные вопросы вытесняются придорожными достопримечательностями, и сознание освобождается, когда мы замечаем ярко-красный форд модели «Т» и кривобокую закусочную, в которую стоит заглянуть.

Работая над «Золотой жилой», я переживала медленную смерть отца. Рак легких и эмфизема не позволяли ему наши любимые долгие поездки. Я приехала в гости и свозила его покататься всего на пятьдесят миль. После я потратилась на длинное путешествие домой на запад по живописному железнодорожному маршруту. Расстояния, проделанные на поезде, и виды, что разворачивались за окном, стали мыслями, озарениями и упражнениями «Золотой жилы».

Не все водят машину – но, пожалуй, все писатели должны это делать. И не забывать о том, что если смотреть вдаль, можно далеко пойти.


Способ приобщения

Цель этого упражнения – наполнить ваш творческий кладезь образами. Вы и сами почувствуете, что новые образы дарят ощущение благополучия и изобилия. Быть может, вы заметите к тому же, как сложные повороты сюжета вдруг распутываются, и новые решения предлагают сами себя. Приятного просмотра!

Для тех из вас, у кого есть машина, это водительское задание. Выделите один или два часа и отправляйтесь исследовать небольшие дорожки. Съезжайте с автострад и шоссе и дайте себе прокатиться по полям и поселкам. Замечайте архитектурный стиль и предметы старины. Представляйте себе, как живут люди в этой местности. Отклонитесь от привычного маршрута.

Те, у кого нет машины, могут прокатиться на автобусе, на поезде, отправиться на лодочную прогулку вокруг Манхэттена. Если хотите, езжайте на велосипеде. Наша цель – поглотить глазами поток образов, позволить ему обдать нас с головы до пят. Рассмотрите церкви, кладбища, кафе и поля для гольфа, мимо которых проезжаете. Подумайте о том, как разнообразна повседневная жизнь. Позвольте себе быть пустым ведром, выставленным под ливень. Наполняйтесь бережно.


Глава 37
Корни

Сегодня четвертое июля, почти середина лета. На моем письменном столе – стоптанная подкова, букетик красных вьющихся роз, глиняный цветочный горшок в форме птицы и свеча с мексиканским символом всесильной руки. Неподалеку четыре из пяти домашних собак резвятся в высокой траве. Нужно только высматривать змей, а так здесь все спокойно. Два года назад, после смерти отца, я обустроила этот миниатюрный луг. С помощью местного умельца я соорудила небольшой глинобитный пруд с рыбками в память о любви моего отца к воде. Каждый день, после вечерней прогулки среди полыни собаки ныряют в этот пруд. Сейчас его поверхность рябит от сильного душистого ветра, что звенит в тяжелые колокола и легкие бубенцы, разливая их звук по полям нашего старого испанского поселка. Я окружена умиротворением, но на душе у меня неспокойно. Даже когда я была маленькой, четвертое июля всегда было трудным праздником. Меня как писателя праздники только расстраивают, а не освобождают, потому что нарушают ритм, сбивают время.

Довольно часто люди думают, что писателям пишется лучше, когда в жизни полно свободы и никак не расписанного, не использованного времени.

Я в этом не уверена. Вообще-то писателю полезно иметь другие планы. Им пишется легче, когда есть кое-какое мягкое расписание. Работа не только помогает нам платить по счетам, но и творить. T. С. Элиот работал в банке. Рэймонд Чэндлер[57] продавал страховки. Многие писатели, и я в том числе, преподавали. Ричард Коул, автор книги «Лестница в небо» о группе «Лед Зеппелин», по своей основной профессии – администратор рок-групп.

Обыкновенная дневная занятость приносит писателю не только деньги, но и опыт. Писателям нужно жить в миру.

Поэт Джеймс Навэ был владельцем пиццерии и велосипедного магазина, а также основал компанию «Живая поэзия!», которая отправляет поэтов учить школьников своему ремеслу. Занимаясь всем этим, Навэ продолжает писать. Его стихи питает богатый поток его пестрой жизни.

Один из величайших страхов у нас, писателей: а вдруг мы окажемся скучными. Дайте нам избыток времени, и, да, возникнет опасность скуки. Дайте нам зациклиться на себе – и мы теряем связь с миром. И тогда, да, читать нас будет скучно.

У писателя и экстрасенса Сони Чокетт очень насыщенная жизнь. Она ведет духовные консультации по шесть часов в день, вместе с мужем Патриком воспитывает двух дочерей, дает семинары по интуиции и привлечению желаемого и при этом еще успевает регулярно писать книги. Книги Сони, как и ее жизнь, наполнены людьми. Она погружена в реку человечности по самое сердце, и человечное заземленное сострадание сочится сквозь ее прозу. Занятая жизнь Сони – это ее корневая система.

Чтобы цвести, всем нам нужна корневая система. Будничная писательская практика помогает нам укорениться в жизни, и точно также будничная жизнь помогает нам писать. Долгие творческие каникулы, о которых все так мечтают, чтобы, наконец, продуктивно поработать над текстом, редко приносят желаемые результаты. Довольно часто зияющие просветы в расписании ведут к зацикленным на себе текстам и зевающим читателям. У писателей, которые пишут о том, что бы написать, явно что-то не так. Когда писатели уделяют больше внимания своим произведениям, а не самой жизни, они лишают необходимого питания и произведения, и свою жизнь.

Хенри – продуктивный и плодовитый писатель с разнообразными увлечениями и широким кругом друзей – вернее, так было до поры до времени. Три года назад он медленно, но верно стал уделять все меньше времени своей жизни, убеждая себя, что ему надо сосредоточиться на писательской работе – потому что она стала требовать от него больше, чем в предыдущие тридцать лет.

Вместо того чтобы расцвести под пристальным вниманием Хенри, его творчество завяло, как растение, что выставили на солнце и перестали поливать.

– Я не могу, – отвечал Хенри, когда его приглашали на ужин. – Мне надо работать.

– Я больше не хожу в кино, – отвечал он, когда его звали посмотреть фильм.

Впервые за тридцать лет работы Хенри перестали заказывать сценарии. Его редактор ответил на две коротких повести зловещей отпиской: «Вы уже об этом писали» – и был прав.

Из лучших побуждений Хенри отрезал самого себя от собственной корневой системы, хотя многие годы опыта должны были научить его, что его писательская жизнь цветет, когда сам он сосредоточен на жизни, а не на писательстве. Из неиссякаемого потока новых идей он превратился в застоявшийся пруд вторичных мыслей и прозрений.

– Не знаю, почему мне так сложно, – сказал он мне недавно. – Я не могу так жить и не могу так писать.

– Так пойдем в кино, – предложила я. – Или заглядывай на ужин.

Мало-помалу Хенри позволил себе выбираться из дому. Когда мы общались в последний раз, он писал свободно и уже обещал повесть заинтересованному редактору.

– Я не могу прийти на ужин. У меня гости, – сказал Хенри в том последнем разговоре. Его жизнь снова бьет ключом – и его творчество тоже.

Темные, тяжелые грозовые тучи скучились у склонов Священной горы. Природный фейерверк снова затмит людские потуги. Пора выгулять собак по полыни – или забыть о прогулке. Молния в Нью-Мексико бьет гигантскими золотыми стрелами. Грозы здесь похожи на сцены из научной фантастики, как будто летающие тарелки освещают место посадки. Вдалеке потрескивает гром. Ветер приносит запах воды. А еще резкий запах керосина – кто-то жарит мясо во дворе – и запах полыни. Сегодня Четвертое июля, и прежде чем вся эта независимость достанет и меня, я таки успею прогуляться с собаками по тропам в пустыне, до того, как польет дождь. А потом я опять буду писать.


Способ приобщения

Эта техника поможет вам научиться дорожить самим собой. Здесь от вас снова потребуется посмотреть на свою жизнь со стороны, как будто вы – это литературный герой, который совершает героические поступки.

Вы будете писать в течение часа, дома или где-то еще. Посмотрите на историю своей жизни – на ее хронологическую последовательность – и выберите эпизод, когда вы воспользовались свободой выбора, и все закончилось хорошо. Возможно, вы вышли замуж за «не того» жениха, но у вас все сложилось замечательно. Может, вы переехали в другой город или устроились на новую работу. Может, вы развелись, усыновили ребенка – или взяли собаку из приюта. Каким бы ни был риск, на который вы тогда пошли, опишите его в подробностях, отпразднуйте его – и самого себя – на бумаге. Это задание – праздник свободы и смелости.


Глава 38
Сверхчувственное восприятие

Небо сегодня темное и зловещее – и подходит в самый раз, чтобы написать главу о парапсихологии писательства. Позвольте мне начать с того, что я считаю парапсихологические явления обыкновенной частью жизни. Мне не близки убеждения новоиспеченной школы рационализма, адепты которой уверены, будто мир состоит только из того, что можно воспринять пятью органами чувств и с легкостью объяснить. Я убеждена, что писательство – духовная практика, и духовный мир гораздо шире и разнообразнее физического – и не менее настоящий. Я бы даже сказала – более.

Каждый раз, когда подступаюсь к новой странице, я видоизменяю поток энергии, питающей мою жизнь. «В начале было слово», – гласит духовная традиция, и я склонна в это верить. «Каждое слово обладает силой, – напоминает духовный учитель Соня Чокетт. – Эта сила существует, осознаете вы это или нет…».

Я пишу уже тридцать лет – достаточно долго, чтобы убедиться в этом на собственном опыте. Меня просили писать об убийцах, а потом друзья их жертв звонили в мою дверь. Я писала сценарии, для которых «придумывала» персонажей – чтобы впоследствии познакомиться с их реальными двойниками, похожими до мельчайших деталей. Я верю: когда писатель обращает свое внимание на какую-нибудь тему, он задает вселенной вопрос: «А что ты мне можешь об этом рассказать?» Довольно часто ответ таков: «Много чего – и из многих и разных источников».

В метафизических кругах считается, что вся информация о прошлом, настоящем и будущем содержится в так называемых Хрониках Акаши. Именно в эту «небесную библиотеку» заглядывают экстрасенсы и ясновидящие. Я убеждена, что мы, писатели, тоже нередко получаем доступ к информации за пределами того, о чем должны знать. Мы спрашиваем: «Как должен вести себя этот герой?» – и ответ обычно бывает таким подробным и достоверным, что проходит проверку временем.

Лет пятнадцать назад, еще до того, как понятие «серийный убийца» внедрилось в коллективное сознание, я написала сценарий к фильму о подобном персонаже. Через несколько недель с начала работы над ним я познакомилась с политическим активистом, который работал с ФБР над компьютеризацией сведений по всей стране, чтобы было легче ловить убийц-рецидивистов. Я рассказала, что пишу о таком убийце и описала своего героя. Мой новый друг-эксперт слушал молча. А потом глубоко вздохнул.

– Вы очень, очень точно его описали, – сказал он.

Я дописала сценарий, назвала его «Обычное убийство», а еще через год мне попалась книга, где подробно описывались особенности характера серийных убийц. Там было около пятнадцати различных склонностей, от религии до марки автомобиля. Тринадцать из пятнадцати принадлежали персонажу, которого я выдумала. Попадание оказалось таким точным, что я замерла от неожиданности. «Может, – подумала я, – мое истинное предназначение – быть сыщиком, а я его профукала?»

Может, и так. Но все же я – писатель. И убеждена, что многие писатели регулярно задают вопросы, на которые вселенная с готовностью отвечает.

Одна моя приятельница – молодой драматург. В последний год она работает над пьесой об изнасиловании на свидании. Ее пьеса сложна и загадочна – и вселенная послала ей загадочно большое количество подсказок, что она находится на правильном пути.

– Мой персонаж изнасиловал двух девушек, близких подруг, которые побоялись рассказать друг другу о произошедшем. Работая над второй редакцией пьесы, я провела пробы актеров. Там я познакомилась с двумя подругами, которые сказали мне, что я в точности описала их историю, – рассказала она.

Существует множество разновидностей перерождения. Все мы ведем множественные жизни. Вполне может быть, что мои герои – это мои же субличности и субличности моих друзей, которые желают переродиться. А иногда, когда я пишу, мне кажется, что все наоборот. Что это сами герои рассказывают свою историю, что им одним известны повороты сюжета, что только они могут явить происходящее с ними – и со мной. Обычно мне кажется, что это они пишут книгу посредством меня. Я их инструмент и всего лишь ловко служу им.

Месяц назад мой возлюбленный друг Дэвид нырнул в кроличью нору своей работы, а мне приснился тревожный сон. Я была в доме у нацистов. Я была шпионом. Меня раскрыли. Меня искали. У меня в руке были две таблетки яда. Я собиралась выпить их, выбрать смерть и избежать пыток, но вдруг увидела приоткрытую дверь. Я прошмыгнула в нее, улучив момент, и понеслась к машине, припаркованной в ста метрах от дома. Только бы успеть добежать до машины, только бы спрятаться на заднем сиденье…

Я проснулась, но успела увидеть саму себя – высокую стройную девушку с золотисто-рыжими стрижеными волосами.

Я вскочила с постели. Это был не простой сон. Я тут же подумала о своем друге, Дэвиде. Знала ли я его тогда, в той жизни? Я была уверена, что да. Он намеренно оставил дверь приоткрытой. Мы оба участвовали в движении сопротивления.

– Я туда не вернусь, – сказала я вслух. – Не буду писать об этом.

Но Дэвид все никак не возвращался, девушка из моего сна не оставляла меня в покое, и я постепенно начала узнавать ее историю.

Да, друг мой Дэвид запропал, но и мой друг в той истории тоже куда-то девался. У него были важные задачи в подполье. И у меня. Мой друг далеко, и мне надо было чем-то заняться, чтобы поднять себе настроение, и я приоткрыла дверь истории, постучавшейся ко мне через сон.

«Давно пора», – дала мне понять героиня. Она начала говорить ясно и отчетливо. Каждый день я, вооружившись авторучкой, встречалась с ней и слушала, как она рассказывает о разлуке с любимым, об опасной работе, о страхе, который она переживала и с которым боролась. Наши жизни переплелись.

Появление у моих окон в Нью-Мексико преступника, скрывавшегося от полиции, сделалось ее паранойей. Щенок ротвейлера у меня дома стал ее любимой собакой Лолой. Ее возлюбленный, обещавший вернуться за ней, которому ей пришлось доверять, несмотря на страх, стал моим далеким другом – Дэвидом. Его временный уход в подполье из-за занятости превратился в Подполье в прямом смысле.

«Ты любишь его, потому что он опасен», – как-то сказал он мне про Боба, моего бестолкового и отчаянного молодого коня.

Я пришла к выводу, что это точно описывает не только любовь моей героини к бойцу движения сопротивления, но и мою любовь к другу, который вечно в разъездах. Книга прирастала.

Мои дни стали похожи друг на друга. Утренние страницы. Спортзал. Работа с Марком Брайеном над совместной книгой. Тайное свидание с книгой, которую я писала сама. Ужин с дочерью. Еще немного работы над текстом перед сном. Беспокойные ночи из-за беглого уголовника на улицах моего поселка, которые были даны мне, чтобы ощутить страх моей героини и лучше понять ее поступки.

Я установила сигнализацию в доме. Светильники с датчиками движения. Мне пришлось обрезать растительность во дворе, чтобы ему негде было прятаться. Я оплакивала все эти перемены. Я чувствовала медленную и жуткую хватку страха. Я скучала по тем временам, когда дни были солнечными, и мы с Дэвидом перебрасывались факсами, как бумажными самолетами. Теперь он «потерялся» в Европе – пятнадцать стран за четыре недели. А я осталась одна в грозу, по всем фронтам.

«Ночь была темная и ненастная» – и я писала о ней, как есть.

Когда-нибудь, когда книга будет завершена, я покажу ему, какую «конфетку» я сотворила из его отъезда. Надеюсь, он не подумает, что я позволила себе лишнего, когда описала его в виде возлюбленного, а не просто друга, сделала нас прототипами других людей, которые, возможно, сами позаботились о том, чтобы мы встретились, чтобы я узнала их и дала им второе рождение.

Пока я писала эти строки, небо целиком заволокло тучами. Гром гремит в долине Таос. На восточных склонах Священной горы полыхают молнии. Ветер сухо свистит сквозь деревья и травы. И мне становится немного не по себе.

«Не все сверхъестественные явления так уж зловещи, – напоминает мне Соня Чокетт. – Даже наоборот. Обычно подсказки свыше благожелательны и полезны».

Конечно, такие подсказки кажутся большинству писателей совпадениями. Но так ли это?

Когда я писала мюзикл «Авалон», меня занимал вопрос участия высших сил в жизни звуков, музыки и растений. Однажды вечером перед сном я достала пару томов со своей метафизической полки, где я хранила около двухсот книг. Усаживаясь за чтение, я с удивлением обнаружила, что в обеих были подробные и продолжительные рассуждения на определенные темы из моего мюзикла. Идеи, к которым, как мне казалось, я пришла сама, были написаны черным по белому – как чьи-то духовные переживания. «А что насчет этих тем?» – спросил Вселенную мой внутренний писатель. «Ты на правильном пути», – пришел таинственный ответ.

«Проси, верь, получай», – лаконичная формула духовного проявления от Стеллы Меррилл Манн. Мы, писатели, просим о чем-либо, верим своему воображению и получаем достоверную информацию. И вся эта поддержка, вся эта информация – всего лишь совпадение? Мне так не кажется.

В течение многих лет я медленно и неохотно училась верить ответам, которые приходят на страницу, когда я обращаюсь напрямую ко Вселенной. Лично я делаю это официально – задаю вопросы, на которые хочу получить ответ, прямо и недвусмысленно.

Вопрос: Что нужно рассказать читателям о сверхчувственном восприятии?

Ответ: Пусть попробуют задавать вопросы и прислушиваться к ответам и сами удивятся полученным подсказкам.

– Я сильно сомневалась, – говорит Эллисон. – Предложение задавать вопросы на странице показалось мне похожим на игру в столоверчение. Не знаю почему, но я боялась просить, чтобы мной завладела внешняя сила или вроде того. Правда, потом оказалось, что это я сама завладела собой.

Эллисон начала с вопросов о сюжетах своих произведений, а когда «услышала» прямые и полезные ответы, взялась спрашивать о сюжете собственной жизни.

– Я просто задавала вопрос, прислушивалась и записывала все, что слышала в ответ. Старалась ничего не редактировать, а послушно записывать именно то, что слышу. Так я получила уйму информации, которая потом оказалась объективно правдивой, хотя, когда писала, я никак не могла доподлинно знать, как все есть на самом деле.

Как и Эллисон, за многие годы я научилась «обращаться к бумаге» с вопросами о работе. Я спрашивала и получала ответы о том, что делать дальше и как лучше сделать то, чем я уже занята. Задавая вопрос и «прислушиваясь», я часто «слышала» ответы, которые приходили откуда-то еще, не из моего привычного сознания. Я получала поразительные указания и советы. Внутренне сопротивляясь, но сохраняя восприимчивость, я доверяла им и двигалась в предложенном направлении – и, как потом оказывалось, советы несли пользу, и моя работа от них только выигрывала. Благодаря этим подсказкам я написала много чего такого, о чем сама бы нипочем не подумала.

Именно подсказки со страниц моих записей привели меня к созданию мюзикла «Авалон». «Если бы я была композитором, наверное знала бы об этом», – возмутился мой внутренний скептик. Тем не менее я взялась за дело, и мой мюзикл был поставлен на сцене и воспринят одобрительно.

Именно подсказки из моих записей заставили меня писать молитвенники – самой бы мне это и в голову не пришло. На сегодняшний день у меня их четыре, и я считаю их своими лучшими произведениями.

Те же записи подсказали мне взяться за написание повести – устаревшей литературной формы, над которой, тем не менее, было приятно работать, и которая оказалась весьма успешной. С тех пор я написала три повести и наслаждалась, трудясь над ними.

Запрос на подсказки по рабочим делам распространился теперь и на личную жизнь. Когда мне непонятно, как поступать, или каково глубинное значение происходящего, я обращаюсь к бумаге и прошу консультации о том, что меня беспокоит. Я веду и храню эти записи уже десять лет. Раз за разом их «взгляд» на вещи оказывается верным.

(И тем не менее, несмотря на обширный опыт, я все равно сохраняю утомительную склонность сомневаться: «А покажите мне» – и они показывают. Недавно они убедили меня, что мой мрачный и тяжелый роман купят и издадут – так и случилось.)

Я убеждена, что все мы экстрасенсы от рождения и, когда пишем, перед нами открывается духовный портал, через который можно получить информацию, полезную для работы и личной жизни. Я называю эту информацию «подсказками», и пока у меня не получилось подобрать более точного слова, ведь теперь для меня все это повседневно и привычно, а потому именовать это «сверхчувственным восприятием» уже не очень выходит.

– Джулия, ты и правда веришь, что можно задавать вопросы и получать подсказки из собственных записей?

– Да, верю.

– А ну как ты принимаешь желаемое за действительное? Откуда ты знаешь, что все так и есть?

Я советую всем писателям осознанно и целенаправленно провести эксперимент – попробовать писать под внутреннюю диктовку. Нужно задать вопросы, получить ответы и попробовать их соотнести со своим опытом. То есть «мне была подсказка, что это случится, – и оно случилось».

Мой опыт, а также опыт моих учеников, говорит о том, что восприимчивый ум, дух научного исследователя и готовность встретиться лицом к лицу с непознанным могут привести любого писателя к неожиданному внутреннему ресурсу, который обогатит их жизнь и творчество. И это не теория. Это мой объективный опыт.


Способ приобщения

Чтобы применить этот метод, не нужно дожидаться темной ненастной ночи.

Выделите час времени, усядьтесь поудобнее и целый час пишите, отвечая на следующие вопросы:


1. Верите ли вы в Бога? Опишите свою веру или ее отсутствие. Одобряет ли ваш Бог творчество? Опишите такого Бога, который одобрял бы. Стоит вам допустить возможность существования такой благосклонной силы, вы скорее всего начнете замечать доказательства.

2. Верите ли вы в ангелов и прочих помощников свыше? Опишите свою веру или ее отсутствие. Как только вы откроете дверь представлению о существовании высших сил вдохновения, вполне может быть, вы вскоре с ними встретитесь.

3. Были ли в вашей работе случаи, которые можно характеризовать как загадочные либо как-то связанные со сверхчувственным восприятием?

4. Готовы ли вы попробовать использовать сверхчувственное восприятие в форме синхронии в своей работе?

5. Выберите одну тему, о которой хотели бы узнать больше, чтобы потом использовать эти знания в работе. В течение недели внимательно следите за любыми «случайными» потоками информации в вашу сторону.


Глава 39
Нехитрые уловки

– Как вам это дается? – часто спрашивают меня, подразумевая под этим «Как вам удается творить плодовито и успешно?»

– У меня много нехитрых уловок, – отвечаю я. И не шучу.

И хотя все уже устали слушать про «внутреннего ребенка», я знаю, что мой внутренний писатель – юн, раним и легко поддается влиянию. Случайное замечание – как, например, сегодня – может отбить у него охоту работать. Но его также легко задобрить, вдохновить, даже подкупить. У меня есть много нехитрых уловок, чтобы заставить его писать. Например, я обустроила много рабочих мест, разбросанных по всему дому – да и по всему городу.

Сейчас я пишу в маленькой комнатке тыквенного цвета, которую называю «рубкой». Из этой комнаты я звоню в Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Это моя деловая штаб-квартира, и я работаю здесь, когда надо быть бодрой, сосредоточенной, прагматичной – как в этой главе.

Помимо рубки у меня есть еще обычная комната для творчества. Это светлая, просторная угловая комната с сиреневыми стенами и кружевными гардинами на окнах. Прямо за окном – кормушка для певчих птиц. Остальные окна выходят на юг, к подножью холмов, которые писатель Натали Голдберг назвала «целующимися слонами». В комнате для творчества я часами торчу за компьютером. Романтичная атмосфера облегчает работу.

На крытой веранде позади дома я пишу, сидя за старым садовым столом цвета морской волны, лицом к Священной горе; сюда я иду, когда пишется тяжело и нужна духовная поддержка.

За саманной стеной с передней стороны дома находится мое четвертое рабочее место, Станция Луговая. Это маленький поросший травой дворик с дикими цветами и прудом с рыбами. На Луговой я пишу, когда мне нужно побаловать себя, дать себе почувствовать, что помимо работы у меня еще есть и жизнь.

Несколько рабочих мест – уловка. Но благодаря ей мой внутренний писатель не чувствует, что его загнали или даже поставили в угол. Переходя с места на место, в зависимости от настроения, я подкупом подвигаю себя писать, даже когда делать этого не хочется. Иногда я за день успеваю побывать на трех разных «станциях», иногда три дня подряд я пишу за садовым столом, а иногда меняю расположение строго раз в день.

А когда нигде в доме мне не хочется писать, я беру блокнот и отправляюсь в город. Писать в кафе – вот еще одна уловка. Много лет подряд я писала книги от руки в кафе у Дори Винеллы, а по диагонали от меня сидел Джон Николз и занимался ровно тем же. Когда Дори закрыла свое заведение, мне пришлось переместиться в другое кафе, «Торговое место», где я устраиваюсь за угловым столиком и наблюдаю за суетой и шумом людного места.

В молодости я отыскала свою поэтическую нишу под сводами библиотеки в университете Джорджтауна, под зловещим взором каменной горгульи. А теперь солнечные залы городской библиотеки Таоса укрывают меня от трезвонящих телефонов, отвлекающих меня дома. Для меня хитрость в том, чтобы найти достаточно людное место, чтобы там кипела жизнь, но чтобы там хватало уважения к личному пространству и получалось писать. Кофе-бары – то, что надо. И обычные бары тоже. А также залы ожидания и приемные, а особенно мне нравятся кресла в фойе гостиниц. Я уже говорила, что мой внутренний писатель – ребенок, и вам прекрасно известно, как они любят чувствовать себя частью жизни. Рабочие места вне дома позволяют моему писателю не чувствовать, что его заперли или наказывают.

А еще помогает другая дешевая уловка – звонок-сэндвич. Когда у меня ни за какие коврижки не получается уговорить себя писать, я снимаю трубку и звоню Сьюзен, Соне, Марте, Дори, Лоре или Алексу. «Добавьте меня в свои молитвы, – прошу их я. – Мне совсем не хочется писать, но я все равно собираюсь это сделать. Перезвоню, когда справлюсь». После звонка я иду писать. А когда заканчиваю, перезваниваю, чтобы накрыть сэндвич второй половинкой: «Спасибо за поддержку. Я жила и писала еще один день».

– Но разве это не мошенничество? – иногда спрашивают меня. – Разве тут вы не пользуетесь чужими ресурсами?

– Пользуюсь, – отвечаю я. – И что?

Моя сестра Либби – художница. Мы по очереди катаем друг друга на закорках.

– Звоню тебе, чтобы пожаловаться, – говорит она.

– Давай, а потом моя очередь, – отвечаю я, и мы держимся за руки через телефонные провода.

– Но разве мы не должны уметь находить дисциплину в себе самих? – иногда придираются духовные зануды.

Находите ее, где можете и как можете, – вот мой ответ. Я зарабатываю на жизнь творчеством. Это означает, что я – прагматик. Поддержка друзей – ощутимый и полезный инструмент писателя, и я им пользуюсь. Пусть другие тратят силы на то, чтобы стать мифическим героем, писателем-одиночкой. Лично мне больше нравится не быть одиночкой, общаться с людьми и быть в ладах с миром – чем соответствовать чужим представлениям о том, что значит быть писателем. Так что, да, я говорю с друзьями о своей писательской работе точно так же, как кто-то жалуется на трудный день в конторе.

Я не считаю, что нужно делать из своей творческой работы нечто эдакое, понятное только другим писателям. Моя подруга Лора учит одаренных детей. Поскольку моего внутреннего писателя смело можно причислить к одаренным детям, слова поддержки от Лоры мне особенно помогают. Джулианна Маккарти, талантливая матерая актриса, близкая и верная подруга, сочувственно относится к моим неудачам – и к своим тоже. Отказы – часть жизни актера. И писателя. Немного дружеского общения очень помогает залечить эти раны.

Хороши для этого и ужины вне дома – тоже уловка. Подкуп.

– Если будешь писать еще час, я свожу тебя в ресторан, – говорю я иногда своему писателю. Или: – Допишешь черновик, и я куплю тебе то синее шелковое платье.

Сандэ с горячим шоколадом, латте со льдом, новые наряды, старые друзья… Все эти подкупы – нехитрые уловки, и я применяю их, как и соблазнительное белье в спальне, потому что они действенны. (И моя внутренняя писательница легко поддается на уговоры, когда я обещаю купить ей новое белье). Я уже говорила, что у писательства много общего с сексом. В обоих случаях умничанье и снобизм не помогут добиться желаемого, а дешевые трюки – вполне.

Лучшую уловку я оставила напоследок. Это Писательское Свидание. Некоторые из лучших свиданий в моей жизни и некоторые из лучших моих текстов случились на Писательских Свиданиях.

– Пойдем в кофейню и будем там писать полтора часа подряд, – я часто говорила Марку Брайену, когда мы жили в одном городе. Мы тогда написали целую книгу – «Пьяные деньги», – сидя за столиками всяких кофеен друг против друга. Мы оба писали от руки, перешептываясь.

– Пошли в кофейню на пару часов, попишем, – предлагала я Тиму Уитеру, когда мы путешествовали и работали вместе. И мы шли в кофе-бар, в ресторан или даже усаживались рядом в тихом углу гостиной и работали над своими книгами – я над этой, о жизни писателя, а Уитер – над своей книгой о музыке и звуках.

– Мне нужно писать. Давай назначим свидание, – предлагали мои друзья, заранее зная, что я скорее всего соглашусь поработать вместе час-другой.

– Мам, я приезжаю на выходные, но мне нужно в это время писать. Ты не против устроить писательские выходные? – спросила сегодня по телефону моя дочь Доменика.

Писать дуэтом почему-то бодрее. Немало пути можно проложить, если рядом есть дружеское плечо. Близость родственных душ делает нас смелее – именно поэтому двенадцатинедельная программа по восстановлению творческого здоровья, Анонимные Художники, включает еженедельные писательские мастерские, когда участники собираются вместе, и каждый прорабатывает свои творческие тупики на бумаге.

Дешевые уловки полезны. А вот пренебрежение ими – из гордости или из принципа – может обойтись очень дорого.

– У меня финишная прямая, молитесь за меня, – просила я подруг, готовых помочь, зная из личного опыта, что молитвы даже издалека способны оказать весьма существенную помощь и принести вдохновение.

Некоторые мои друзья-писатели были очень удивлены, когда я рассказала им, что ежедневная молитва – еще одна маленькая хитрость, что помогает мне в работе.

– Я никогда не молюсь о работе, – говорят они мне.

– А я постоянно молюсь о работе, – отзываюсь я.

Я в силах перечислить столетия художников и композиторов, постоянно молившихся о вдохновении. Кто я такая и с чего бы мне, чересчур современной, отказываться от помощи? Я воспринимаю слово «Творец» совершенно буквально. Я прошу о помощи коллегу-художника – и рассчитываю на ее получение. Мой немалый опыт – и преподавателя, и писателя – подсказывает, что просьба о творческой помощи не остается без ответа.

Молодой сценарист как-то рассказал мне: «Меня подвозила в город одна едва знакомая девушка. Я только что решил снять пятиминутный фильм, и мне нужен был оператор-постановщик. Оказалось, она была оператором-постановщиком, только что собралась снимать пятиминутный фильм и искала сценариста. Когда мы поняли, что оба получили именно то, о чем молились, мы чуть с дороги не слетели».

Снимая художественный фильм, я заметила, что ко мне духовная помощь приходит в виде регулярных подсказок интуиции: «Эта пленка пересвечена» или «Нужно доснять еще пару дублей». И когда я к ним прислушивалась, ни разу не жалела об этом. Я прагматик и верю, что в дело нужно пускать все, что приносит пользу.

«Верил ли он с детства, боль ведет к блаженству? Будет ли так думать, умерев?»[58] – пели «Битлз». Многие из нас, как и герой их песни, с детства убеждены, что для того, чтобы добиться чего-то «по-настоящему», нам должно быть трудно. Как прагматик я хочу избавиться от подобного мышления. Чтобы быть настоящей, работа вовсе не обязательно должна быть трудной. А облегчить ее помогают нехитрые уловки.


Способ приобщения

Выделите час времени. Эта техника потребует от вас физической и психологической изобретательности. Вам предстоит построить – или переделать – рабочее место писателя. Если вам и так нравится то, что у вас уже есть, можете организовать себе еще одно.

Место работы писателя может быть совсем простым – подставка для ручек, подушка под спину и лампа с направленным светом на прикроватной тумбочке. А может быть замысловатым, как у моей подруги Пэм, – небесно-голубой письменный стол с накладкой, покрытой золотой эмалью, в том месте, где она обычно сидит. Для меня обязателен запас авторучек, фотография дочери, несколько игривых напоминаний о моих увлечениях – подкова как пресс-папье, сосновая шишка, напоминающая мне о природе, и семидневная свеча – желательно, чтобы она была розовой, с Богоматерью Гваделупской.

Рабочее место писателя должно быть праздничным. Ощущение игры помогает играть с идеями. Некоторые рабочие места изысканны и красивы: коробка для писем из тикового дерева с резьбой в виде драконов, китайский гобелен вместо скатерти, миниатюрная ваза с одной орхидеей. На некоторых рабочих местах обязан стоять проигрыватель для музыки. Некоторые должны быть тихими и медитативными, как писательский алтарь, с тлеющим благовонием с краю.

Если вы живете не одни, рабочим местом писателя может быть всего лишь любимое кресло, торшер и корзинка для письменных принадлежностей. Важно лишь одно: писать.


Глава 40
Ставки

Молнии бьют по горной гряде над моим домом. Небо потемнело. Ветер безжалостен, гром гремит громко и совсем рядом. Опасная погода, в самый раз для несчастных случаев: ливневые паводки, лесные пожары, смерть от удара молнии. Такая погода подойдет мне для сценариев. Она подняла бы ставки.

Когда любопытствуем, почему одни тексты легко читать, а другие не очень, мы вплотную подходим к вопросу ставок. Именно они отвечают на вопрос: «Почему это должно меня волновать?» Лучший ответ всегда: «Потому что это очень важно». Например:


• Это вопрос жизни и смерти.

• Я могу получить или потерять целое состояние.

• Мое счастье зависит от ответа.


В реальной жизни все мы знаем, как это выглядит: родителю ставят диагноз – рак легких, срывается сделка по продаже дома, ваш лучший друг изменяет жене, сестра находит уплотнение в груди, вашу фирму покупает крупная компания, она приведет своих людей, и вы потеряете работу.

В творчестве ставки – это вопрос ясности и эмпатии. Мы, писатели, должны ясно показывать, чем рискуют наши герои, чтобы читатели могли сопереживать им и болеть за благоприятный исход.

«Зачем идти на риск?» – второй важный вопрос. Во-первых, надо понимать, в чем заключается этот риск. А во-вторых – знать систему ценностей героя, которая толкает его на этот риск.

Большую часть своей взрослой жизни я обитаю в одиночку. Мои животные – лошади и собаки – мои верные спутники. Мне важно знать, что они счастливы. Это помогает и мне самой быть счастливой.

* * *

В Нью-Мексико молния гораздо опаснее гремучей змеи. Змеи кусаются, а молния убивает. Гуляя с собаками в полынных зарослях, нужно глядеть в оба. И под ноги, и в небо – сокрушительный удар может нагрянуть откуда угодно.

Так зачем выгуливать собак в полыни? Потому что от этого они счастливы. И я счастлива благодаря им.

Свет в доме мигнул и погас. Наверное, молния ударила по высоковольтной линии где-то на горной гряде. Теперь свет снова зажегся, но гроза все гремит и может еще усилиться.

В литературных произведениях ставки повышаются, когда герою – или его системе ценностей – что-то угрожает. Если ранчо принадлежало семье уже три поколения, его потеря будет катастрофой. Если вы купили его в прошлом году и поняли, что скучаете по городской жизни – потерять его не страшно. Если у вас открытые отношения, любовный роман на стороне – честная игра. А в традиционном браке измена разбивает сердце, становится трагедией. Текст увлекательно читать, когда нам объяснили, чем именно рискуют герои. Такие пояснения произрастают из конкретики:

«Мой отец похоронен на ранчо, на поляне под живым дубом, где течет ручей. Его кости лежат именно там, где собираются проложить дорогу…»

«Почему это должно меня волновать?» – именно с таким вопросом читатель берет в руки текст. Ответ на этот вопрос, причем ответ быстрый и полный, и есть то, что я имею в виду, когда говорю о ставках. На мой взгляд, красивый текст, герои которого ничем не рискуют, довольно быстро может стать скучным.

За окном начинается ливень. Запах влажной пыли обжигает ноздри. С началом дождя молнии, наконец, отступают. Грунтовые дороги превратятся в грязное месиво, каменные оползни загромоздят каньон. Десять лет назад – и это история из жизни – один водитель ненастной ночью отправился в рейс по извилистому каньону в последний раз перед уходом на пенсию. Рио-Гранде бурлила от дождя. Дорога вдоль нее была скользкой и опасной. Огромный валун сорвался со склона, упал на дорогу и столкнул автобус прямо в реку. Водитель погиб.

Оттого что он отправился в рейс «в последний раз», история становится еще ужаснее, еще пронзительней. Она напоминает нам о жизни и смерти. Как правило, я поднимаю ставки в любом произведении, будь то пьеса, сценарий, очерк, статья или стихотворение.


ВЫЖИВАНИЕ

Я могу себе представить
Жизнь, в которой нет тебя.
Небо без звезд.
Время до языка.
Век первобытный,
Где главное – выживание.
Я могу себе представить мир без звука,
Без колокольного звона,
Где птицы молча парят
По небу немому, без солнца.
Что себе не представляю – как выжить,
Как жить и дышать,
Когда нет воздуха.
Я пытаюсь не скучать по тебе.
Пытаюсь не дышать.

Для героини этого стихотворения любовь – вопрос жизни и смерти. Потеря возлюбленного – очень высока я ставка: «Я пытаюсь не дышать».

Тем из нас, кто пытается писать, очень важно определить собственные ставки, это поможет нам нащупать, о чем писать. Я называю это поиском своей «золотой жилы». (В моей книге «Золотая Жила» речь идет о том, как отыскать свою творческую территорию и начать разрабатывать это месторождение.) Для некоторых людей высокая ставка – любовь. Для кого-то – семья, общественные вопросы, финансовые приобретения и потери. Важно не только пояснить читателю, в чем заключается риск, на который идет герой, а еще и показать, какое место это приобретение или потеря занимают в его системе ценностей. Если текст не берет нас за душу, это нередко бывает потому, что ставки в предложенной нам истории не соответствуют системе ценностей героя: девушка хочет быть с парнем, а вместо этого устраивается на хорошую работу. Подобные несоответствия разочаровывают и в искусстве, и в жизни.

Мифолог Джозеф Кэмбл[59] советовал тем, кто хочет жить полной жизнью, следовать за блаженством. Писателей это касается как никого другого. Когда мы выбираем писать о том, что для нас по-настоящему важно, когда наши ценности и ценности наших героев совпадают, когда высокие ставки в нашей жизни совпадают с тем, что поставлено на кон в наших текстах, в них чувствуется страсть, чистота и целеустремленность. Как молнии на горном хребте, мы поражаем мишень, а по ходу еще и проливаем кое-какой свет.

С детских лет я ненавижу забияк. Когда я училась в младших классах, один мальчик стал бить всех девочек. Когда он стукнул мою лучшую подругу, я пришла на другой конец детской площадки и двинула ему кулаком. «Джули не выносит забияк» – это напрямую повлияло на мою писательскую карьеру. Можно сказать, что написать книгу «Путь художника» меня побудило все то же желание защитить слабого. Издевательства над творческими людьми сильно меня злят… поэтому я решила что-то с этим сделать.

Марк Брайен стал отцом в подростковом возрасте и бросил маленького сына, чего долгие годы не мог себе простить. Когда вырос, взглянул на жизнь трезво, присмотрелся, что для него по-настоящему важно, он стал искать – и нашел – примирение с сыном. Работая со страстным усердием, он подготовил материалы и написал книгу «Блудный отец» – книгу воссоединения и примирения для «отцов, которые бросили детей, и для детей, которых бросили отцы».

Писатель, творя от сердца, пишет о том, что важно для него лично, и тексты получаются очень личными и сильными. Когда писатель сочиняет то, что, как ему кажется, нужно рынку – иными словами, без личной вовлеченности, – писательская планка обычно падает вместе со ставками.

Наша писательская обязанность – проделать необходимую работу честности: определить, что для нас важно, и постараться писать об этом. Для этого может понадобиться немало смелости. Это может означать, что мы не сразу получим поддержку тех, кто принимает решения, связанные с рынком.

Продано уже около миллиона экземпляров книги «Путь Художника». В поисках издателя я отправила ее представлявшему меня тогда агенту из престижного агентства Уильям Моррис.

– Кому это может быть интересно? – отрезала она. – Не думаю, что для этой книги есть рынок.

Возмущенная ее негативным отзывом, я опубликовала книгу за свой счет. И продала тысячи экземпляров, прежде чем она привлекла внимание Сьюзен Шалмен, агентессы, поверившей в меня; она отправила книгу в издательство «Тарчер», где ее и издают по сей день. Я думаю, что написала ее – и написала хорошо – именно потому, что ставки в книге очень высоки и я принимаю их близко к сердцу. Мне как художнику нужно было изобрести немало стратегий выживания, исцеления. Если бы ставки в книге были для меня ниже, книга не получилась бы такой успешной. Если бы я согласилась с тем, что писать надо в соответствии с нуждами рынка, «Путь художника» бы не возник вообще.

Чтобы помочь себе решить, о чем писать, я нередко применяю очень простую методику. Беру чистый лист бумаги и перечисляю пять тем, которые сейчас меня занимают. Перечитывая список, я слежу за внутренним ощущением от того, какая тема вызывает у меня больше всего эмоций. Эмоциональный заряд обычно говорит о том, что ставки в этой теме достаточно высоки, чтобы мне было легко об этом писать. Список тем может выглядеть вот так:


1. Отмывание денег

2. Сверхчувственное восприятие

3. Насилие над детьми

4. Социальное неравенство, бедные и богатые

5. Старение


Просматривая список, я чувствую, что вторая и третья строки заряжены для меня особенно сильно. Просматривая свои тексты за последний год, я вижу, что довольно много писала о сверхчувственных переживаниях и о насилии над детьми.

Как правило, я сверяюсь с собой и пишу подобный список приблизительно раз в три месяца. Некоторые темы занимают меня годами. К ним я возвращаюсь снова и снова. В этих сферах ставки сохраняются высокими, они глубоко укоренены в моей системе ценностей.

Когда пишем изнутри наружу, а не наоборот, о том, что больше всего нас беспокоит, а не о том, что будет продаваться, у нас получается так хорошо и убедительно, что рынок отзывается на наши усилия. Верно и вот что: если для определенной важной для нас темы уже есть рынок, нет ничего страшного в том, чтобы писать для этой ниши. Тогда мы оказываемся в очень удобном положении, потому что можем сочинять и изнутри наружу, и наоборот. Лишь пытаясь черпать вдохновение извне и выбирая темы, которые лично нас не вовлекают, мы рискуем писать поверхностно и неубедительно. Например, я отказалась от предложения написать книгу о косметике. С другой стороны, я нередко и весьма успешно писала на опасном пересечении тем секса и насилия – в этой области для меня, женщины и матери, ставки очень высоки.

Шекспировский шут Полоний дал самый лучший совет для писателей про ставки: «Всего превыше: верен будь себе. Тогда, как утро следует за ночью, последует за этим верность всем»[60].


Способ приобщения

Это упражнение поможет вам самоопределиться. От вас снова потребуется наблюдать за собой со стороны, будто за персонажем, и получше узнать этого персонажа.

Уделите себе час времени для письма вне дома. Устройтесь поудобнее с чашкой славного капучино, чая, со стаканом лимонада или газировки. Перо – к бумаге, ответьте на следующие вопросы:


1. На какие три темы вы часто читаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

2. На какие три темы вы часто думаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

3. Перечислите пять ваших любимых книг.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

4. Что есть общего у этих книг в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок? Чем их герои рискуют, что могут обрести или потерять? Любовь, деньги, здоровье, жизнь, смерть?

5. Перечислите пять любимых фильмов.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

6. Что есть общего у этих фильмов с вашими любимыми книгами в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок?

7. Какая ваша любимая сказка?

8. Какая ваша любимая книга детства?

9. Что есть общего у вашей любимой сказки и книги детства?

10. Перечислите пять тем, которые сейчас вас занимают.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

Какая из них кажется самой «горячей»?


Глава 41
В долгий ящик

Давайте начнем с конца: я долго откладывала сочинение этой главы. Писатели пишут – и откладывают в долгий ящик, и обычно это случается в обратном порядке.

– По-моему, я сейчас пишу отличную вещь, – сказал мне один знакомый писатель Джордж по телефону. – Может, именно поэтому у меня с трудом получается заставить себя взяться за дело.

– К третьей фразе я уже вполне раскачиваюсь, – утверждает поэт Джеймс Навэ. – А вот добраться до первых двух – сущая мука.

Основная причина, по которой писатели откладывают дела на потом: так они нагнетают ощущение аврала. Когда сроки поджимают, у нас выделяется адреналин. Он усыпляет и отвлекает цензора. Писатели откладывают до последнего, потому что, когда они все-таки добираются до рабочего места, могут проскользнуть мимо цербера-цензора.

Себя же писатели убеждают, что медлят, потому что им пока не хватает идей, но как только идеи появятся – они тут же примутся писать. Вообще-то все наоборот. Берясь писать, мы запускаем творческий насос, и идеи изливаются потоком. Именно писательство привлекает идеи, а не идеи запускают писательство.

Писатели медлят, потому что не чувствуют вдохновения. Вдохновение – роскошь. Писать – и писать отменно – можно и без вдохновения.

Писатели откладывают работу, потому что это позволяет им зациклиться на одном проекте и только мечтать об остальных – о чем они напишут, когда у них будет на это время. Тогда риск гораздо ниже. Писателю не нужно ничего писать, пока он не дописал то, над чем работает сейчас, и потому, если можно еще немного помедлить, всем будет хорошо и безопасно.

Писатели бьют баклуши в порядке некоторого ритуала. Большинству писателей не хотелось бы знать, как быстро и легко они могли бы писать, поэтому они ходят кругами вокруг рабочего места, как пес, ищущий, где бы улечься. Им не хочется верить, что для того, чтобы писать, нужно всего лишь начать. Писатели привыкают откладывать. Это позволяет им заняться кое-чем еще вместо работы, а именно: презирать самих себя. Писатель, который не пишет, обычно мучается от угрызений совести и занимается самобичеванием. Откладывание на потом очень похоже на пьянство: эдакая маленькая позорная тайна.

У писателей есть множество способов отлынивать. Многие болтают по телефону: «Я только перезвоню паре человек, чтобы проветрить мозги для работы», – говорят они. Некоторые волынят, читая. Всегда удается найти еще какой-нибудь материал, который хотя бы гомеопатически связан с темой их работы, и тогда можно еще немного почитать чужие мысли вместо того, чтобы начать уже выражать свои. А некоторые ухитряются увиливать даже писательством. Они строчат пространные заметки о том, что когда-нибудь соберутся написать. Заметки замещают писательство.

Многим писателям не хочется знать, что отлынивание легко лечится. Ежедневная практика утренних страниц приучит цензора стоять в сторонке, благодаря чему откладывать написание любых текстов на потом сделается гораздо труднее. Творческие свидания наполнят ваш внутренний колодец идей, и рано или поздно вы уже не сможете сдерживать желание поделиться ими с бумагой. Прорыв Сквозь Препятствия, быстрое перечисление страхов и обид, связанных с проектом, легко прочищает творческий канал. Эффективнее всего неделя медийного воздержания: семь дней вы не читаете, не смотрите телевизор и кино, не слушаете радиопередачи; к концу этой недели даже самый злостный волынщик с некоторым рвением берется за работу.

Откладывание на потом имеет свои преимущества, от которых трудно отказаться. Писателю с творческим застоем сострадают. Если гению не пишется, он оказывается в центре отрицательного внимания. Такие гении пугают людей гораздо меньше, чем те, что еще и плодовиты.

Еще одно скрытое преимущество отлынивания заключается в том, что оно позволяет нам замыкаться в себе или уж во всяком случае ограничить общение. «Мне надо писать» – любимая отговорка, когда нас зовут в кафе, на ужин или в кино. И мало кто осмелиться признать, что если вы пишете – пишете свободно и часто – нет оправданий, чтобы не жить при этом полной жизнью.

– Кажется, я себе же делаю хуже, – говорит мне Грег. – Мне так хорошо пишется, а я никак не могу себя заставить сесть за работу. Оказывается, мы боимся не отсутствия таланта, а того, что этот талант у нас есть.

И откладывание в долгий ящик, и его так называемые преимущества – очевидное членовредительство, но все это ерунда по сравнению с тем, что от этого недуга есть верное средство. Эта привычка похожа на алкоголизм еще и этим: кому какое дело, зачем вы злоупотребляете выпивкой? Просто прекратите!

Да, но как?


1. Пишите ежедневно, хотя бы утренние страницы.

2. Запускайте свой творческий двигатель посредством медийной депривации и Прорыва Сквозь Препятствия.

3. Следите за своей телефонно-разговорной диетой.

4. Следите за производительностью заметок.

5. Заведите таймер на полчаса писательского времени в день. Помолитесь о желании писать – и пишите.


В корне откладывания на потом лежит желание верить фантазиям. Мы ждем того загадочного и прекрасного мгновения, когда мы сможем не просто писать, но писать безупречно. Стоит позволить себе писать несовершенно, возникает позволение писать вообще. Очень полезно поймать себя на нездоровом пристрастии к перфекционизму. Вместо того чтобы говорить: «Я жду подходящего момента, чтобы писать», попробуйте сказать: «О, у меня опять приступ перфекционизма». А потом позвольте себе писать – не идеально.


Способ приобщения

Да, это еще одна «милая» уловка, но и я, и другие писатели убедились в ее действенности. Это упражнение потребует от вас часа времени и двадцати долларов в хорошем канцелярском магазине.

Купите себе новую «быструю» ручку. Возможно, карточки для записей списков сцен. Хорошей бумаги. Конвертов и марок. Цель этого задания – целенаправленно отложить работу в долгий ящик.


Глава 42
Спуск на воду

Помимо начала работы над собственным романом, пьесой или фильмом, мало что приносит мне столько радости, как выпуск новой группы писателей. Когда класс собирается вместе, я переполнена счастьем и сгораю от нетерпения. Я преподаю уже более двадцати лет и до сих пор помню разные аудитории и как падал свет на лица учеников. Я также помню, как сама светилась тайной уверенностью – я знала то, о чем мой класс пока не догадывался: они будут писать – и писать хорошо.

Я обычно преподаю двенадцатинедельный курс для писателей, разделенный на три части, каждая длиной в месяц. Я задаю всем писателям, начинающим и опытным, одно и то же задание – каждое утро писать по три страницы от руки. Эти утренние страницы – основа писательской жизни. Они должны быть потоком сознания, сделать их неправильно невозможно, и они учат писать свободно. Они приучают цензора отходить в сторону и позволять вам писать. Обычно писатели противятся утренним страницам, но вскоре это становится привычкой. Утренние страницы – первый шаг к тому, чтобы включить внутренний свет писателя.

Через месяц исполнения утренних страниц я предлагаю ученикам в придачу к ним написать Историю жизни. Это рукописная автобиография – обычно это задание кажется им невыполнимым. Закончить его нужно за месяц. Я советую им прислушаться к старому детективу Джо Пятнитсу[61] и фиксировать «только факты, мэм, только факты».

Записывая «только факты», вы неизбежно пробуждаете чувства, а также озарения и понимание взаимосвязей. Но главное вот что: вы начнете ценить вехи собственной жизни и восхищаться ими. Некоторые воспоминания и люди потребуют от вас более глубоко описания, чем позволяет данный формат. Эти люди и случаи служат прекрасной основой для «чаш». Чаши – основной вид писательской работы на третьем месяце курса.

Термин «чаша», как я уже говорила, позаимствован из золотодобычи – это инструмент для отделения золотой руды от порожняка. Именно этим я и прошу заняться своих учеников. Вернуться к Истории жизни и «зачерпнуть» чашу времени, описывая определенное воспоминание, случай, человека или тему. Чаши обычно бывают объемом в несколько тысяч слов, три-пять печатных страниц, в них много подробностей и чувственных воспоминаний. Это идеальные заготовки для последующих пьес, сценариев, рассказов и даже романов.

– Мне кажется, невозможно практиковать утренние страницы и при этом не начать писать, – говорит Дэниэл, начавший с утренних страниц и продолживший несколькими сценариями и двумя романами.

– По-моему, написать «историю жизни» и не полюбить при этом самого себя и свой материал просто не выйдет, – говорит Эвелин, актриса, подавшаяся в писатели благодаря именно Истории жизни.

– Из своих чаш я почерпнул уже шесть разных проектов, – рассказывает Тео, молодой драматург и независимый режиссер.

Мои книги «Путь художника» и «Золотая жила» подробно описывают эти практики и помогают начать их применять. Хотя, конечно, важно не описание, а предписание. Того, о чем я рассказала здесь, уже вполне достаточно, чтобы воодушевить новичка и вернуть вдохновение более опытному писателю. Хитрость в том, чтобы сделать эту практику обязательной и просто ее выполнять. Именно это имел в виду Ретке, когда говорил: «И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо». А надо нам домой, на бумагу, а путь туда – методы, описанные в этой главе.


Способ приобщения

Позвоните другу и назначьте часовое «писательское свидание». Являйтесь на свидание с самой удобной ручкой и чистой линованной тетрадью[62], лучше всего формата А4. Устройтесь поудобнее напротив друга, руку – к бумаге, начните писать Историю жизни.

Историю жизни лучше всего писать пятилетними периодами и уделять внимание самым значительным – для вас лично – людям и событиям. Цель этого упражнения – дать вам возможность посмотреть на свою жизнь с собственной точки зрения. Это значит, что для вас может быть важным что-то совсем другое, чем принято упоминать в официальной семейной версии. Например, в семье обычно говорят «А потом мы переехали в прекрасный загородный дом». Работая над этим заданием, вы можете внезапно осознать, что не хотели переезжать и терпеть не могли тот дом.

У Истории жизни множество достоинств. Она помогает отвоевать самоопределение и автономию. Ученики часто находят такие связи, которые не замечали в течение многих лет психотерапевтических бесед. Многие с радостью находят, что в их жизни много интересного материала. Страхи не быть «самобытным» отступают: оказывается, что само по себе бытие содержит богатый и сильный материал. Как говорила преподаватель писательского мастерства Кэрол Блай, эта методика помогает ученикам выйти за пределы вызубренной, «законсервированной» версии самих себя и обрести подлинный голос. Пишите свою Историю жизни по часу за раз.

Я настоятельно рекомендую выполнять это задание в паре. Расскажите друзьям о своих планах, звоните им, когда нуждаетесь в поддержке, планируйте писательские свидания, чтобы пройти забег до конца.


Глава 43
Право писать

Вчера ко мне на ужин приходил один Великий Писатель. Он был среди двенадцати гостей, приглашенных на жареную курицу с кукурузной начинкой, салат, булочки и домашние пироги – клубничный, персиковый и вишневый. Беседа перемещалась по столу, как корзинка с булочками, каждый по очереди брал слово, каждый чем-то делился – пока Великий Писатель не заговорил о писательстве.

– Сейчас слишком много народу взялось писать, – ворчал он. – Слишком многие хотят называться писателями. Я ради этого жил без отопления. Я страдал…

Я вежливо кивнула, намереваясь не вмешиваться. Слыхала я этот монолог. Мне были знакомы и эти «тараканы», и вся история голодающего художника – в которой, ко всему прочему, не прозвучало ни слова о жене, чтобы никто не усомнился: он со всем справился без всякой поддержки, сопереживания и радости. Я не собиралась проглатывать эту наживку. Остальные гости знали, что мое мнение сильно отличается, и то и дело многозначительно поглядывали на меня. Сойдет ли ему с рук такой снобизм? (Курицу распирало от вкуснейшей начинки, а его – от напыщенности.)

– Какое отношение страдание имеет к искусству? Причем здесь отопление? – наконец не выдержала моя дочь. Великий Писатель пропустил ее реплику мимо ушей.

– Я страдал, – продолжал он. – Я боролся, чтобы стать писателем. В мое время было именно так, выживали сильнейшие.

Гости затихли. Многие из них любили писать, но не один из них не был таким известным, как брюзга, захвативший микрофон.

Великий Писатель продолжал:

– Я не против, если кто-то пишет для самовыражения, но они не должны называть себя писателями, а свою мазню творчеством. Они не настоящие писатели. А ты, Джулия, с этой своей книгой [ «Путь художника»]… Мне все равно, пусть ее хоть четыре миллиона купят. Ею только мебель подпирать. Не нужно всем людям писать. Из-за всего этого сора в эфире хорошим писателям труднее издаваться. Писать – это не для любителей.

Ну теперь он попал.

– Мне обидно это слышать, – сказала я. – Обидно за себя и за всех остальных. Я верю, что люди имеют право писать. Писатели – не лосось, и выживают не только сильнейшие и даровитейшие. Я знаю – из своего же преподавательского опыта – что некоторые прекраснейшие голоса заглушаются зря. Обычно это жестокий учитель или родитель, какой-нибудь неприятный случай, досадное происшествие, связанное с их творчеством. И моя цель – помочь возродить эти голоса. Некоторым моим ученикам далеко за пятьдесят, они всегда хотели писать – и когда все же начинают, они пишут, как ангелы. У всех нас есть право писать.

Великий Писатель искоса смотрел на меня:

– Так что мне теперь делать? Уйти?

– Перестань быть таким ____________________ со мной, да еще и за моим столом, – сказала я. – Лучше отведай пирога.

– Нет, спасибо.

Обиженный, он удалился в гостиную дуться, пока все остальные заканчивали ужинать. Когда настал черед кофе, молодая художница присела рядом с ним. Он снова начал разглагольствовать.

– Я говорю своим студентам: Джойс был великим писателем. Ему бы я поставил «пять». А все вы заслуживаете в лучшем случае пятерку с минусом, пока не покажете мне что-то лучшее, чем Джойс, – вещал он.

Я пыталась сосредоточиться на клубничном пироге, но мне кусок в горло не лез. Этот Великий Писатель вел творческую «программу». Скорее, творческий «погром». Мне стало плохо от одной мысли, что может статься с чувствительным молодым писателем от такого творческого мужланства.

Под конец вечера Великий Писатель подошел ко мне попрощаться.

– Тебе уж точно не понравится книга, над которой я работаю сейчас, – сказала я ему. – Я утверждаю, что лучше вообще отказаться от понятия «писатель». Что все должны писать. Что пусть у нас будет миллион писателей-любителей, которые производят на свет романы «просто так». Мы все, черт возьми, когда-то были любителями. Разве ты забыл об этом?

Великий Писатель явно забыл. Он вдруг дал задний ход:

– Все мы все черви, – сказал он. – Я бы любую книгу, кроме своих собственных, употребил бы вместо туалетной бумаги.

На этом Великий Писатель самоустранился.

Остальные гости собрались вместе, чтобы попытаться нейтрализовать его яд.

– Я все это уже слышал не раз, – сказал Навэ. – Это чистой воды снобизм. А еще хуже то, что до цензуры тут рукой подать. Только «великим писателям» позволительно писать? А кто решает, какие из них великие? Разве это не приведет к тому, что кому-то придется проверять чужие тексты на пригодность? Думаю, приведет. А это цензура. Чего он так перепуган? У него свой маленький клуб, и он не хочет, чтобы кто-то еще в него вступал.

А я хочу, чтобы в этот клуб вступили все. Я хочу, чтобы все мы писали. Я хочу, чтобы мы вспомнили, что раньше писали все. Пока не было телефонов, мы писали друг другу письма. Сейчас у нас есть для этого электронная почта, и, как мне видится, это восстанавливает равновесие. Мы слишком спешим по жизни – и осознаем это. Уделяя время, чтобы писать, мы заземляемся. Когда описываем, что чувствуем, мы и сами узнаем об этом. Когда пишем друг другу, мы лучше друг к другу относимся. Да, я хочу, чтобы произошла революция.

Я хочу вернуть нам власть. Хочу, чтобы мы помнили: у нас есть голос и выбор. Я хочу делать мир лучше, а писательство – подходящий инструмент, я чувствую это. Беспокойный мы народ – люди Запада. Нам не так-то просто найти время на медитацию. Писать – активная форма медитации, которая позволяет нам переосмыслить собственную жизнь и посмотреть, где и как ее можно изменить и усовершенствовать.

Да, писать – это искусство, но быть человеком – тоже искусство. Чтобы быть настоящим человеком, все мы имеем право творить. Все мы имеем право писать.


Способ приобщения

Запаситесь часом времени. Зажгите свечу, включите волнующую музыку, создайте священное пространство. От вас потребуется заключить с собой договор на писательство. В договоре должны быть прописаны следующие пункты:


• Обязательство писать утренние страницы в течение девяноста дней

• Обязательство дописать историю жизни

• Обязательство написать еще пять чаш на основе материала из истории жизни

• Обязательство раз в неделю бывать на творческих свиданиях – баловать своего внутреннего писателя и пополнять кладезь образов

• Официально оформите свой договор, поставьте дату и подпись.


Мои поздравления.


Примечания


1

Теодор Хюбнер Ретке (1908–1963) – американский поэт и наставник в писательском мастерстве и стихосложении. Все имена собственные приводятся в соответствии с современными произносительными нормами. – Здесь и далее примечания редактора, кроме случаев, оговоренных отдельно.

(обратно)


2

Пер. Е. Левиной. – Примечание переводчика.

(обратно)


3

«Холлмарк Кардз» (с 1910 г.) – крупнейший американский производитель поздравительных открыток.

(обратно)


4

Пер. С. Липкина. – Прим. перев.

(обратно)


5

«Il postino» (1994) – фильм реж. Майкла Рэдфорда по роману Антонио Скарметы.

(обратно)


6

Скотт Фредерик Туроу (р. 1949) – американский писатель и юрист, автор девяти романов (три из них экранизированы, на основе одного снят цикл телепрограмм) и трех нехудожественных книг; проза Туроу переведена на сорок языков мира.

(обратно)


7

Утренние страницы – практическое упражнение из книги Джулии Кэмерон «Путь художника»: три страницы потока сознания, которые требуется писать от руки, ежедневно. – Прим. перев.

(обратно)


8

Остров во Флоридском проливе.

(обратно)


9

Эрик Альфред Лесли Сати (1866–1925) – французский композитор и пианист, представитель французского музыкального авангарда.

(обратно)


10

Кэрол Ломбард (1908–1942) – американская киноактриса, звезда бурлескной комедии.

(обратно)


11

Западный прибрежный район Лос-Анджелеса.

(обратно)


12

Джеймс Н. Такер – современный американский писатель и врач, автор детективной трилогии/медицинской драмы с элементами мистики о докторе Джеке Мерлине.

(обратно)


13

«Twentieth Century» (1934) – американская бурлескная комедия реж. Хауарда Хоукса.

(обратно)


14

Эммилу Харрис (р. 1947) – американская кантри-певица, автор песен.

(обратно)


15

Отсылка к Матф. 10:29.

(обратно)


16

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор-модернист, представитель интернационального стиля; выражение восходит к французскому писателю Гюставу Флоберу (1821–1880).

(обратно)


17

Долина близ города Таос на севере штата Нью-Мексико.

(обратно)


18

«Metropolis» (1927) – немой фильм-антиутопия немецкого реж. Фрица Ланга.

(обратно)


19

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник-урбанист, мастер жанровой живописи.

(обратно)


20

«Почтальон всегда звонит дважды» (1934) – детективный роман американского журналиста и писателя Джеймса Мэллэна Кейна (1892–1977).

(обратно)


21

Лонг Боут Ки – город на западном побережье штата Флорида; Братья Ринглинги – цирковые артисты и антрепренеры, в 1882 г. основали цирк, который позднее слился с цирком Барнума и Бэйли, существует до сих пор. – Прим. пер.

(обратно)


22

Майкл Хоппе (р. 1944) – англо-американский композитор и продюсер, автор музыки к кинофильмам, сотрудничал с Вангелисом, Ж.-М. Жарром.

(обратно)


23

Натали Голдберг (р. 1948) – американская писательница, преподаватель, автор книги по писательскому мастерству – бестселлера Writing Down the Bones (1986).

(обратно)


24

Первая строка стихотворения американского классика поэзии Роберта Фроста (1874–1969) «The Road not Taken» («Другая дорога», 1916), пер. Г. Кружкова.

(обратно)


25

Бренда Уэлэнд (1891–1985) – американская журналистка, редактор, писатель, преподаватель писательского мастерства.

(обратно)


26

Тим Уитер (р. 1956) – британский флейтист, композитор, певец, педагог, участник первого состава группы «Eurythmics».

(обратно)


27

Речь о романе-антиутопии американского журналиста Эрика Нордена «Абсолютное решение» (1973), в котором рассматривается альтернативный вариант истории ХХ века при победе стран «оси зла» во II Мировой войне.

(обратно)


28

Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии по литературе (1971).

(обратно)


29

В предыдущих переводах книг Дж. Кэмерон на русский мы использовали слово «колодец», но в переводе этой книги решили сделать красивее, всем на радость.

(обратно)


30

Американская автомобильная ассоциация (США): ассоциация владельцев автомобилей, которая распространяет карты и туристскую информацию, предоставляет чрезвычайную помощь на дорогах. – Прим. перев.

(обратно)


31

Тинкер – Эверсу, Эверс – Ченсу (англ. Tinker-to-Evers-to-Chance) – знаменитая оборонительная комбинация в бейсболе. Фрэнк Ченс, Джо Тинкер и Джонни Эверс – члены команды «Чикаго кабз», которая с 1906 по 1910 год четыре раза играла в Мировой серии и дважды побеждала. Также строка из стихотворения Фрэнклина Пирса Адамса «Грустный лексикон бейсбола» (1910). – Прим. перев.

(обратно)


32

Боб Хоуп (Лесли Таунз Хоуп, 1903–2003) – американский комик, театральный и киноактер, теле– и радиоведущий.

(обратно)


33

Протестантская Реформация церкви по Кальвину – кальвинистское богословие – характеризуется склонностью к рационализму и часто недоверием к мистике. – Прим. пер.

(обратно)


34

Название песни с альбома «The Beatles» (1968), пятый трек на второй стороне.

(обратно)


35

Уильям Хауэлл Мастерз (1915–2001) и Вирджиния Э. Джонсон (1925–2013) – американские ученые, родоначальники системного подхода в сексологии.

(обратно)


36

«Pulp Fiction» (1994) – триллер американского режиссера Квентина Тарантино, получил премию «Оскар».

(обратно)


37

Отсылка к притче о девочке, которой подарили на Рождество камень, тяжелевший, когда ей было грустно, больно, страшно или иначе скверно. Повзрослев, она всюду носила его с собой, а он делался все тяжелее и неудобнее. Однажды она с друзьями отправилась на лодочную прогулку и по стечению обстоятельств начала тонуть, но камень держала при себе. Друзья кричали ей с лодки, чтобы она бросила камень, но нет – это же ее камень! Но в конце концов она отпустила свой груз, он быстро канул на дно, а она смогла легко доплыть до лодки.

(обратно)


38

Джорджия Тотто О’Киф (1887–1986) – американская художница, основоположница американского модернизма; речь о полотне «Церковь Ранчос» (1930).

(обратно)


39

Политический скандал в США в 1972–1974 годах, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

(обратно)


40

Мартин Ритт (1914–1990) – американский режиссер, многократно номинированный на приз Американской и Британской киноакадемий и Каннского фестиваля.

(обратно)


41

«Элементы стиля» («The Elements of Style») Уильяма Странка-мл. и Э. Б. Уайта («Харкорт», 1920) – известнейший учебник стиля (стилистический справочник) американского английского. – Прим. перев.

(обратно)


42

Уилли Хью Нелсон (р. 1933) – американский автор и исполнитель песен кантри, поэт, актер, общественный деятель.

(обратно)


43

Эрика Йонг (р. 1942) – американская писательница и поэтесса «второй волны» феминизма.

(обратно)


44

Джоан Дидион (р. 1934) – американский литературный обозреватель, журналист, писатель, лауреат Национальной книжной премии по нехудожественной прозе.

(обратно)


45

Уильям «Билли» Мэй (1916–2004) – американский композитор, аранжировщик, трубач, автор музыки к фильмам; сотрудничал с Фрэнком Синатрой, Эллой Фицджералд, Натом Кингом Коулом, Бингом Крозби, оркестром Гленна Миллера и мн. др.

(обратно)


46

«Маснави-йи Ма’нави» («Поэма о скрытом смысле»), дафтар IV, бейт 1407, пер. с перс. Л. Г. Лахути, Н. И. Пригариной, М. А. Русанова, Н. Ю. Чалисовой.

(обратно)


47

Радость жизни (фр.).

(обратно)


48

Вероника Лейк (1922–1973) – американская актриса театра, кино и телевидения, звезда фильмов «нуар» в амплуа роковой женщины.

(обратно)


49

Стэнфорд Уайт (1853–1906) – американский архитектор, соучредитель архитектурной фирмы «Макким, Мид энд Уайт», приверженец стиля «бозар».

(обратно)


50

Мануфактурная компания «Горэм» (с 1831) – один из крупнейших американских производителей стальной и серебряной утвари и бронзовой скульптуры.

(обратно)


51

Chariots of Fire (1981) – британская историческая драма реж. Хью Хадсона; легендарная инструментальная тема к фильму, лидер многочисленных хит-парадов своего времени, написана греческим композитором Вангелисом (Эвангелосом Одиссеасом Папафанасиу, р. 1943).

(обратно)


52

All Creatures Great and Small (1972) – сборник рассказов британского писателя, ветеринара и летчика Джеймса Хэрриота (1916–1995).

(обратно)


53

«The Celestine Prophecy» (1993) – роман-бестселлер американского писателя и сценариста Джеймса Редфилда (р. 1950), переведен на многие языки.

(обратно)


54

Пэтси Клайн (Вирджиния Пэттерсон Хенсли, 1932–1963) – американская кантри– и поп-певица.

(обратно)


55

Специфическое для американского английского обозначение удлиненных (на манер полуостровов, но окруженных не водой, а сушей) частей некоторых американских штатов, в т. ч. Техаса, Аляски, Коннектикута, Айдахо и некоторых других.

(обратно)


56

Джон Тредуэлл Николз (р. 1940) – американский романист и автор документальной прозы.

(обратно)


57

Рэймонд Торнтон Чэндлер (1888–1959) – англо-американский прозаик и сценарист, в основном известный своими детективами.

(обратно)


58

Парафраз двух строк четвертого куплета композиции «Девушка» («Girl») с альбома «Битлз» «Rubber Soul» (1965).

(обратно)


59

Джозеф Джон Кэмбл (1904–1987) – американский исследователь мифологии, специалист сравнительного религиоведения, автор литературоведческого труда по «Поминкам по Финнегану» Дж. Джойса.

(обратно)


60

Уильям Шекспир, «Гамлет», акт I, сцена 3, пер. Б. Пастернака.

(обратно)


61

Джо Пятнитс – вымышленный сотрудник лос-анджелесской полиции, герой радиопередач (1949–1956) и телепрограмм (1951–1959, 1967–1970), а также кино– (1954) и телефильма (1969).

(обратно)


62

Широкая «школьная» линовка подойдет лучше всего. – Прим. перев.

(обратно)

Оглавление

  • Благодарности
  • Вступление
  • Глава 1 Начните
  •   Способ приобщения
  • Глава 2 Дайте себе писать
  •   Способ приобщения
  • Глава 3 Дайте себе слушать
  •   Способ приобщения
  • Глава 4 Враки про время
  •   Способ приобщения
  • Глава 5 Маршрут
  •   Способ приобщения
  • Глава 6 Скверный текст
  •   Способ приобщения
  • Глава 7 Жизнь писательская
  •   МУЧЕНИК
  •   Способ приобщения
  • Глава 8 Настроение
  •   Способ приобщения
  • Глава 9 Драма
  •   Способ приобщения
  • Глава 10 Доска позора
  •   Способ приобщения
  • Глава 11 Ценим свой опыт
  •   Способ приобщения
  • Глава 12 Приметчивость
  •   ПОСЛЕ ДОЖДЯ В ДОЛИНЕ ТАОС[17]
  •   Способ приобщения
  • Глава 13 Корпус опыта
  •   БЕЗМОЛВНЫЙ ЗВЕРЬ
  •   ЯЗЫК ТЕЛА
  •   Способ приобщения
  • Глава 14 Кладезь
  •   Способ приобщения
  • Глава 15 Наброски
  •   Способ приобщения
  • Глава 16 Одиночество
  •   ТЫ
  •   Способ приобщения
  • Глава 17 Свидетель
  •   Способ приобщения
  • Глава 18 Отчего б не прямо на ходу?
  •   Способ приобщения
  • Глава 19 Связь
  •   Способ приобщения
  • Глава 20 Быть открытым каналом
  •   Способ приобщения
  • Глава 21 Интеграция
  •   ТЫ БЫЛ
  •   Способ приобщения
  • Глава 22 Состоятельность
  •   Способ приобщения
  • Глава 23 Место
  •   Способ приобщения
  • Глава 24 Счастье
  •   ИЕРУСАЛИМ ШАГАЕТ ПО ЗЕМЛЕ
  •   НЕ ГОТОВА I
  •   II
  •   Способ приобщения
  • Глава 25 Пробиваемся
  •   Способ приобщения
  • Глава 26 Честность
  •   Способ приобщения
  • Глава 27 Уязвимость
  •   Способ приобщения
  • Глава 28 Повседневность
  •   Способ приобщения
  • Глава 29 Голос
  •   БЕЗОПАСНОСТЬ
  •   АВВА, ОТЕЦ
  •   Способ приобщения
  • Глава 30 Форма и формула
  •   Способ приобщения
  • Глава 31 Работа ног
  •   Способ приобщения
  • Глава 32 Практика
  •   Способ приобщения
  • Глава 33 Сдержанность
  •   Способ приобщения
  • Глава 34 Звук
  •   Способ приобщения
  • Глава 35 Мне бы хотелось писать, но…
  •   Способ приобщения
  • Глава 36 Езда
  •   Способ приобщения
  • Глава 37 Корни
  •   Способ приобщения
  • Глава 38 Сверхчувственное восприятие
  •   Способ приобщения
  • Глава 39 Нехитрые уловки
  •   Способ приобщения
  • Глава 40 Ставки
  •   ВЫЖИВАНИЕ
  •   Способ приобщения
  • Глава 41 В долгий ящик
  •   Способ приобщения
  • Глава 42 Спуск на воду
  •   Способ приобщения
  • Глава 43 Право писать
  •   Способ приобщения
  • X