Александр Геннадьевич Позин - Крестьянский сын, дворянская дочь [си]

Крестьянский сын, дворянская дочь [си] (Меч Тамерлана-1)   (скачать) - Александр Геннадьевич Позин

Александр Геннадьевич Позин
Меч Тамерлана. Крестьянский сын, дворянская дочь

«От песен плясовых и острословья,

От выходок фигляров балаганных

Мы уведем вас в скифские шатры;

Там перед вами Тамерлан предстанет,

Чьи речи шлют надменный вызов миру,

Чей меч карает царства и царей.

В трагическом зерцале отраженный,

Он, может быть, взволнует вам сердца».

Кристофер Марло «Тамерлан Великий»
псевдонаучный, слабо фантастический, мало приключенческий и лжеисторический роман.


Пролог

Девочка сидела на полу кабинета деда перед воткнутым в паркет Мечом Тамерлана. Рядом валялись другие предметы, извлеченные из тайника: коллекция старинных золотых монет и дедушкин дневник. Прежде лучезарные глаза девочки теперь выражали боль, гнев, отчаяние и решительность. В перегороженную тяжелым письменным столом дверь бесконечно и грозно стучали. Голоса за дверью, то отчаянно бранились, то неистово угрожали, то раздраженно увещевали. Преданная родителями и покинутая любимым, она осталась совершенно одна. Одна против разнузданной банды за дверью! Все кончено? Они победили? Но ведь есть третий выход. Уйти! Она читала, что есть в Японии такой обычай. И Меч при ней. Она встала на колено, положив руки на эфес и устремив взгляд в перекрестье Меча, туда, где сиял блистающий алмаз. Пришла пора прощаться!

— Дед, дедушка, дедуля! Почему так рано ты ушел? Зачем оставил одну? Я снова буду рядом с тобой, я ухожу в тот мир, где мы снова будем вместе!

— Прощай мой Николка! Любимый мой! У меня нет иного выхода и нет пути назад. Прости!

Девочке внезапно вспомнился тот солнечный день, когда они вдвоем, еще счастливые и безмятежные, сидели на вершине скалы и читали старинный манускрипт. А ведь всего год прошел! Вернуть бы это время назад.

С остальными попрощаться не успела: как-то само собой пришло осознание того, что смерть ничего не изменит. Девочка представила: вот ОНИ входят, перешагивают через ее бездыханное тело и, глумясь, завладевают Мечом. ОНИ все равно выходят победителями, ведь Меч все равно достанется им. Она застонала от отчаяния: если бы был иной путь! Если бы можно было просто взять и исчезнуть из комнаты.

В этот момент что-то неуловимо изменилось вокруг. Неожиданно воздух заколебался и поплыл, словно знойное марево. В нем появились завихрения, эпицентром которых была девочка с Мечом. Внезапно Меч в ее руках завибрировал. Кристалл в перекрестье Меча ожил, засветился внутренним холодным пламенем. Он манил, притягивал ее взгляд. Колебания воздуха переросли в вихрь. Ветер набрал силу, пронесся по комнате, закружил в том месте, где стояла, преклонив колено, девочка. Он кружил все сильнее и сильнее, а потом внезапно прекратился…

* * *

Когда спустя несколько минут в комнату ворвались люди, то обнаружили, что комната, бывшая западней для девочки, опустела. На оконном стекле таяла, стекая каплями воды, зимняя изморозь. На полу вертикально стоял воткнутый в паркет старинный меч. Рядом лежала мятая клеенчатая тетрадь, мешочек со старинными монетами и разбросанная в беспорядке женская одежда. Девочка исчезла!


Часть первая. Деревня


Первое явление меча

«Закройте, закройте Восток, двери Востока,

Ибо с Запада движется черная тень!

Кости открытой гробницы угрожают миру заразой.

Пройдет два года, и откатится эта чума».

Мишель Нострадамус «Центурии»

Тимур ибн Таргай Барлас Гурган, верховный эмир Турана, стоял в огромной молитвенной зале мечети Омейядов[1] возле могилы пророка Яхьи, именуемого неверными Иоанном Крестителем. Мечеть стояла в самом центре Димашк-эш-Сама. Много империй, пророков и царей пережил этот старый великий город, центр Мира, древняя столица халифов. И вот он покорился ему, простому эмиру из далекой северной страны.

— О, Великий Темурленг, Потрясатель Вселенной! — перед Великим Хромцем пал ниц придворный. Вернее будет сказать не пал ниц, а просто изобразил. Никто из придворных не смел называть Тимура этим именем, скорее кличкой, которую придумали ему покоренные персы. Только этот человек не боялся, того, перед кем трепетали страны и народы, разговаривал на равных, помогал советами. Да и не придворный он вовсе, а скорее советник, соратник, друг…

«Старый хитрец! — подумал Тимур пряча улыбку, которую редко видели на суровом лице воителя. — А друг ли? Слишком многие меня продавали и предавали. На заре жизненного пути, начертанного Аллахом, продал Хуссейн, не просто друг, побратим. Во время похода в Персию вонзил нож в спину подлый Туктамыш, которого любил как сына. Словно вор, шакал захватил Тебриз. Да и родной сын, Миран, прозванный гордым именем Джелал-ад-Дин, наместник в покоренной Персии, завел какие-то странные делишки с местной знатью, недовольной, что гордые персы покорились выскочке из диких степей севера. Но нет, ученый не предаст и не обманет, изменниками движет жажда власти, а старец не подвержен сией страсти, им движет жажда познания истины.»..

Вслух же, с теплотой несвойственной этому железному человеку, Великий эмир сказал:

— Говори, Учитель.

Сделал шаг навстречу и приподнял старца, не дав ему распластаться на полу.

— Да пребудет с тобой Аллах, я слышал, неслыханное дело ты замыслил? — скорее утверждая, чем спрашивая, произнес Ибн Хальдун[2]. — Надеешься сразиться с самим Баязидом Молниеносным[3] и покорить непобедимых доселе османов?

— Своим высокомерием он не оставил выбора. Баязид оскорбил моего вассала, и долг сюзерена взывает к возмездию. Сделанное против вассалов, я вижу как вызов мне лично. Видит Аллах — все покоренные царства пали жертвой своего высокомерия, наглости и подлости. Могулистан[4] был вечной угрозой родному Самарканду. Герат, Хорезм и Персия плели против меня интриги. Властитель Ак-Орды[5] черной неблагодарностью оплатил помощь и покровительство. Я честно предлагал Баязиду разделить мир: пусть он оставит мне Азию, а сам подбирает наследство одряхлевшей Империи Ромеев[6]. Он ответил дерзким ультиматумом. Теперь его держава будут уничтожена! Я не нападаю на тех, кто не сделал мне зла, и мне не нужны холодные северные земли руссов и франков, я чту Империю Ромеев, но бросившие вызов османы должны быть повержены.

Медленным шагом Воитель и Мудрец гуляли по залам мечети. Хальдун, как между ними было принято, рассказывал Тимуру об исторических событиях и излагал свои взгляды на идеальное государство. В этот день речь зашла о легендарных мечах.

— В странах франков, где я бывал, мечам придается божественное значение. Воины дают клятву на мече, носят мощи в рукоятках. На мече вассал присягает сюзерену, и клятва эта считается нерушимой. Молодых воинов посвящают в знатных воинов, у франков таких называют рыцарями, ударяя их мечом. Мечам дают имена.

— Но не только Запад славится своими мечами, — прервал Тамерлан ученого, — А меч Пророка?

— Верно?! — в который раз Хальдун поразился знаниями Хромца, необычными для дикаря и рубаки, и продолжил. — Самый знаменитый в мире меч — Зульфикар, что называется борозчатый — принадлежал пророку Мухаммеду. Он добыл его в битве. Сказывают, что меч мог сам разить неверных, висеть в воздухе и по приказу хозяина возвращаться ему в руку. Франки считают волшебным меч императора Карла Великого, а зовется он Жуайезом. Считается, что Жуайез затмевал Солнце, но я думаю, что это легенда. Не менее знаменит Эскалибур, меч короля Артура, правившего на далеком северном острове. Ножны этого меча останавливали кровь и заживляли раны. В варварских королевствах Запада чтут Дюрендаль, меч Роланда, знаменитого рыцаря Карла Великого. Он выкован из того же железа, что и Жуайез кузнецом Галаном. Кроме того, и андалузские мавры, правоверные мусульмане, и христиане Испании одинаково чтут мечи могучего воителя Пиренеев рыцаря Сида — Тисона и Колада. Первый Сид добыл в бою у мавританского короля Букара, а второй — победив знатного франка.

Прогуливаясь по залам мечети, собеседники вышли к небольшому саду, в котором располагалась могила Салах-ад-Дина. Тимур долго смотрел на могилу великого полководца и, наконец, произнес:

— Мне нужен клинок! Мой затупился от крови врагов при штурме Димашк-эш-Сама. Да! Да! И мне не подходят тяжелые, грубые и неповоротливые франкские мечи, но не нужны и только рубящие и легкие монгольские сабли. Нужен легкий и гибкий, острый и нуловимо быстрый меч, меч, наводящий ужас на врагов. Мне нужен меч, как знак военной удачи, как символ веры воинов в своего полководца, как олицетворение моей власти, которую я приобрел не по праву своего рождения, а по праву воинской доблести! — с несвойственным для натуры сурового воина пылом произнес полководец, а затем продолжил. — Дай мне меч, учитель! Тогда твой любимый Египет останется в неприкосновенности, а копыта моих воинов будут топать земли Анатолии. Я знаю — ты великий колдун и маг. Ты сумеешь…

* * *

Выходец из Испании, Ибн Хальдун обладал поразительными, прямо-таки колдовскими знаниями. Горизонты его разума были поистине безграничны. Современники считали, что ученый и маг водит дружбу с демонами, а то и с самим их прародителем. Гореть бы Хальдуну в очищающем огне инквизиции, останься он в дикой и фанатичной Европе, но мудрец предусмотрительно уехал в просвещенный мусульманский Восток. Написав свой труд «Мукаддима», Ибн Хальдун принялся искать Державу, что отвечала его идеалу, и Государя, который смог бы воплотить идеи ученого на практике. Неожиданно для себя он обнаружил эти качества в жестоком Тамерлане. Столкновение могучих османов и необузданных туранов неизбежно станет еще одной ступенькой к воплощению мечты об идеальном государстве. После покорения османов в руках свирепого, но умного Тимура будет Великий Шелковый путь. Покоренные народы смогут торговать и богатеть. Это ли не его идеал? Дать Темурленгу ключ к ОТРАЖЕНИЯМ? Один из последних носителей знаний тайной секты Ибн Хальдун решился!

— Я дам тебе меч! Это будет Сверкающий меч, такой, который ты хочешь. С его помощью ты сможешь возноситься над полем битвы и видеть со всех сторон, знать все о противнике, его тайные планы, сильные и слабые места. Горизонт твоего зрения станет необычайно широк. Разные страны и народы, разные времена предстанут перед твоим взором о, Повелитель.


Глава 1. Начало. 31 июля 1913 года

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров,

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф».

Владимир Высоцкий

Закончив читать, рыжий веснушчатый мальчуган отложил тетрадь в сторону и, задумавшись, уставился на медленно текущую воду. Его спутница тоже молчала, перебирая мелкую речную гальку. Ребятня сидела на высоком волжском берегу прямо на верхушке здорового белого утеса, называемого Лбом. В этом месте великая река делала изгиб, огибая группу невысоких известковых гор, покрытых лесом. На другом берегу Волги тоже виднелся утес. «Словно два часовых на страже у ворот», — невзначай подумал парнишка, вспоминая старинные волжские легенды. Дело было знойным июльским днем, в ту пору, когда большая вода на Волге уже сошла, но река ещё не успела окончательно обмелеть и покрыться зеленой ряской.

Собственно, мальчуганом юного чтеца назвать уже никак было нельзя. Ещё не муж, но уже и не мальчик, подросток лет шестнадцати. Под белой льняной косовороткой угадывалось крепкое тело, налитое молодецкой силой. И хотя, как и большинство крестьянских детей, он был босоног, однако подпоясан отрок был не обычным пояском, а ремнём с бляхой ремесленного училища. Непослушная мальчишеская копна волос тоже была весьма примечательна: не светло рыжего, соломенного цвета. Волосы были темно-медные, даже скорее с бронзовым отливом. Видно, что над ними долго трудились, пытаясь привести к единообразию, но вихры никак не желали подчиняться дисциплине и торчали в разные стороны. Все бы в пареньке выдавало типичного представителя великорусского племени, но некоторая скуластость лица и благородный восточный профиль носа подсказывали, что над его внешностью «поработали» финно-угорские и тюркские предки, что, в общем-то, было характерно для обитателей тех мест.

— Интересно, какие раньше были длинные и пышные титулы: Тимур, Баргас… — насмешливо сказала девочка. — Хм, хотя… у нашего самодержца подлиннее будет.

— Не Баргас, а Барлас! — с видом знатока поправил мальчик. — Ничего сложного, если дословно, то это будет означать: Тимур сын Таргая из рода Барласов, Тимур Таргаевич Барласов, ежели по-нашенски. Тимур в переводе с монгольского означает железо. Тураном в те времена назывался Туркестан. А эмир — повелитель, вождь, титул, то же, что в Европе означает князь или герцог. Темурленгом же, что по-персидски означает Железный Хромец, Тимура прозвали персы, намекая на его хромоту. Наше Тамерлан — это и есть искаженное Темурленг.

— Ничего себе, герцог, а полмира захватил! Где Туркестан, а где Дамаск! Димашк же это Дамаск, верно?

— Верно!

— А что с мечом произошло потом, как, в конце концов, он оказался у моего деда? — поинтересовалась девочка.

Николка, а именно так звали мальчугана, засопел и почему-то виновато сказал:

— Не знаю, это все, что я пока смог разобрать. У твоего деда не почерк, а ребус какой-то!

И мальчуган потянулся к лежащей рядом на камне видавшей виды переплетенной тетради.

— Достаточно. Жарко и разморило. Потом разберем. А может в губернской библиотеке отыщется что-нибудь еще о знаменитых мечах?

— Поеду на учебу в город, поищу.

— Ищи, ищи, ищущий, да обрящет. Работай, Коля, работай! — подзадорила его подружка.

— Не дразнись, а то оттаскаю за косы и не посмотрю, что ты господская дочка.

— А ну, попробуй, только поймай сначала!

Наталка вскочила и резво стала спускаться к реке, быстро перебирая босыми ножками по острым камням. За ней, невзирая на крутой спуск, большими скачками пустился в погоню мальчик. В руке у него была, забытая девочкой на скале, соломенная шляпка. Дети еще долго носились по песчаному плесу, пока утомленная девчушка не упала на горячий летний песок.

— Попалась! — радостно завопил Николка, упав на девочку. Некоторое время они так и лежали, лицом к лицу. Руки, которые уже принялись, было, привычно щекотать подружку, неожиданно налились свинцовой тяжестью и стали неповоротливыми. Мальчик и девочка буквально несколько мгновений в упор рассматривали лица друг друга, как бы открывая их заново. Именно в этот момент между ними и проскочила, что называется, искра. Только дети еще это не осознавали.

— Пусти! Я говорю, пусти! — с какой-то новой, незнакомой интонацией приказала Наталка. А когда освободилась из невольных объятий своего друга, принялась с особой сосредоточенностью поправлять растрепавшуюся матроску.

— Айда купаться! — предложил Николка, пытаясь спасти ситуацию. С тугодумостью, свойственной всем представителям того пола, который он представлял, Коля просто не осознавал то, что с ними только что произошло. Не представлял масштаба изменений, не понимал того чувства, что меж ними зародилось. Поэтому, попросту струсив, а все мужчины — как известно — трусы, быстро скинул порты и, оставшись в одном исподнем, сиганул в воду. Поплыв широкими саженками подальше от берега, от нового чувства, зарождение которого он стал ощущать.

В месте, куда обычно ходила купаться Васильевская молодёжь, рослапоросль молодого ивняка. Сама природа позаботилась об отдельных купальнях, разделив песчаный плёс на две неравные половины, ибо именно за эти кустики уходили сельские девки и бабыпереодеваться. Правда кустики давали лишь относительное чувство безопасности, всё равно охальники и подсматривали, и подплывали, и брызгались, что вызывало лишь шутливые девичьи визги, да стыдливый румянец на щёчках.

Наталка, зайдя за кусты, тем не мене не спешила скидывать одежду. Неожиданная робость и чувство стыда мешали ей, как ранее, раздеться и зайти в воду. Жаркий июльский день был в самом разгаре, и искупаться ой как хотелось. Наконец она решилась и, оставив на себе нижнюю юбку и сорочку, зашла в воду, окунулась и аккуратно поплыла. Вскоре её догнал Николка и принялся брызгаться, нырять и хватать за пятки.

— Ну погоди, враз догоню, попомнишь у меня!

И девушка ловкими и быстрыми взмахами рук пустилась вдогонку за другом. Плавала Наталка просто здорово и стремилась ни в чём не уступать своим приятелям, но куда ей было угнаться за Николкой! Мальчик оставил подружку далеко позади. Далось это ему, однако, нелегко и Коля, запыхавшись, вылез на берег.

Наталка осталась ещё поплескаться на мелководье, а Николай, отдышавшись, развалился на песке и нежился на солнце. Лениво скользящий по сторонам взгляд вдруг замер, сосредоточившись на выходящей из реки Наталке. Во рту у юноши немедленно пересохло, а лоб покрылся испариной.

— Нимфа! Наяда! Должно быть, так сама Афродита выходила из воды!

Для юноши выходящая из воды подружка, с ее еще не до конца оформившимся угловато-подростковым телом, казалась настоящей богиней.

Девочка и впрямь была чудо как хороша! Уже в свои пятнадцать лет она выглядела красавицей, и сложно было даже предположить, что получится, когда это юное создание созреет и нальется женской силой. Собранные наверх волосы каштанового цвета за время купания растрепались и теперь свободно ниспадали, почти доставая до пояса. Картину дополняли большие темно-зеленые глаза и две очаровательных ямочки на ланитах, выдававшие задорный и боевой нрав. Намокшая одежда плотно облегала тело, почти не скрывая начинающую формироваться фигурку, а сквозь тонкую ткань сорочки угадывались две небольшие тугие округлости на груди, на вершине которых выпирали темнеющие остренькие бугорки.

— Когда же они успели вырасти? — со смятением подумал Коля. — Когда же ОНА успела вырасти?

Он не мог поверить, что это его подружка, верный товарищ по озорным детским играм. Давно ли вместе лазали по деревьям, опустошая сад деда Калги?

А Наташа, быстро повернувшись спиной к товарищу, принялась прыгать на одной ноге и выжимать волосы. С чисто женской проницательностью девочка не могла не заметить Колиного замешательства, и ей льстило то впечатление, которое она оказала на своего друга. И девочка решила при случае проверить свои догадки.

Между тем юноша уже оделся, подал девочке шляпку, и они начали обратное восхождение на утес, с которого так весело скакали два часа назад. Пока дети обсыхали на вершине Лба, и потом, на пути домой, прерванный купанием разговор был продолжен.

* * *

— Если клинок Тимуру выковали в Дамаске, значит из знаменитой дамаской стали? — полюбопытствовала Наталка. — У Вальтера Скотта написано, что оружие из этой стали обладали совершенно особыми свойствами.

Разговор позволил отвлечься от дум о его спутнице и Николка рад был этому обстоятельству, поэтому с жаром принялся рассуждать о свойствах сталей, про которые он был неплохо осведомлен.

— Мы чать тож не лаптями щи хлебаем и «Айвенго» читали, — сначала он начал было валять дурака, на постепенно перешел на более серьезный тон, — Средневековые хроники утверждают, что клинок из дамаской стали мог пробить любой кольчужный и панцирный доспех. Западноевропейские рыцари порой выкладывали целое состояние за обладание таким клинком. Дамаскую сталь очень легко узнать по узорчатым линиям на поверхности клинка, которые возникают в результате перековки пакетов стали с различным содержанием углерода… При проковке получается рисунок, придающий благородство клинку. Однако, отнюдь не Дамаск родина этой стали, все клинки дамаской стали выкованы в Индии и Персии.

— А при чём здесь Дамаск?

— А ни при чём! Это европейцев благодарить надо, дальше Ближнего Востока в Средние века в Азию и не заглядывавшим. А также благодаря знаменитому Дамаскому базару, где и был крупнейший рынок оружия.

— А помнишь, дедушка показывал нам Меч Тамерлана? Даже подержать его дал. — перебила девочка.

— Как же, разве такое забудешь? Только тогда мы маленькие были, и я всего этого ничего не знал. Понимаешь, железо — металл очень мягкий и клинки из железа не могут отразить рубящий удар — гнутся. А сталь, получаемая в результате насыщения железа углеродом, проковки и последующей закалки, напротив, очень тверда. Вот на Востоке и нашли способ совместить твердость стали и упругость железа. Полосы железа и высокоуглеродистой стали сваривали и проковывали вместе. Несколько полученных таким образом брусков, кузнецы скручивали, снова проковывали и таким образом формировался клинок. Но клинок дедушки, всё-таки изготовлен с помощью тигельной плавки, как я помню, линии пакетов в нём не видны. А, заначит, это скорее булат, а не дамаская сталь.

— Да? А я думала, что это одно и то же.

Как-то само собой незаметно они оделись и уже шли в сторону села. Юноша шёл, размахивая руками, словно помогая разговору.

— Да ты что? Дамаские стали — результат проковки и сварки пакетов стали с различными свойствами. А булат, или как его ещё называют, вутц — это сплав твердых и вязких сортов железа. Разные сорта железа плавятся неодинаково, поэтому в результате нагревания в тигле, они смешиваются, но не растворяются полностью один в другом, отдельные частицы располагаются вперемешку. А потом, в результате проковки, из-за неравномерного распределения углерода в металле, возникает характерный узор. Такое лезвие, из-за углеродных кусочков, состояло из очень мелких, твердых и опасных зубчиков. Лезвие булатного клинка практически не затуплялось и не требовало заточки. Даже сейчас, когда появились легированные стали и сплавы, нет ни одного современного материала, настолько совмещающего гибкость и прочность. Булатные клинки можно было носить как пояс, обернув вокруг талии, но после он неизменно распрямлялся и вновь был готовым к бою. Считается, что родина булата — Индия, но ковали булатные клинки и в Персии, и в Туркестане. А, значит, Верховный правитель Турана Тимур был хорошо знаком с булатом.

Девочка внимательно смотрела на приятеля, как будто заново открывая его.

— А ты, Коля, похоже, выбрал свой путь в жизни. Быть тебе знаменитым металлургом, русским Круппом.

Юноша скривился:

— Фи, если уж становиться металлургом, то не Круппом, а Павлом Матвеевичем Обуховым, получившим за свою стальную пушку золотую медаль на всемирной выставке в Лондоне.

— Это не тот, кто созал в Петербурге Обуховский завод? — уточнила Наташа.

— Он самый, или его последователем, Черновым, который изобрёл конвертерный способ выпавки стали. Но больше хочу стать оружейником.

— И ковать клинки для русской армии?

— Я буду ковать оружие, которое приносит победу! — серьезно сказал мальчик. — Я буду ковать победу! За последние несколько десятилетий Крупп, и такие как он, создали страшную силу, могучую империю, остановить которую сможет только Россия. Времена мечей в прошлом, в предстоящей войне говорить будут пушки и пулеметы. Именно для них создают свои стали и сплавырусские Черновы и Обуховы. А холодное оружие — так, hobby, как говорят англичане.

— Я еще не выбрала свой путь, — призналась девочка. — Но сначала нужно закончить гимназию. А там университет, или женские курсы. В любом случае я не собираюсь становиться безропотной жертвой матримониальных и финансовых планов своих родителей. Мне интересна история моей страны, без знания истории не понять, куда идет Россия и что ждет ее в будущем. А в прошлом столько загадок!

— Женщина-математик уже была, женщина-врач уже есть, теперь ждем появления нового светила отечественной истории Наталью Александровну Воинову, — теперь пришел черед юноши поддразнить свою подружку.

Наталка не обиделась, а продолжила свои размышления:

— Взять, например, ту же судьбу Тимура. Историю его взаимоотношений с Тохтамышем. Почему он, разгромив Тохтамыша, не пошел завоевывать Русь?

— В рукописи об этом упоминалось.

— Не все.

* * *

— Эй, робяты! — окликнули сзади.

Они разом обернулись и распознали в догонявшем их долговязом подростке своего приятеля, Сеньку. С детства их связывала неразрывная дружба. Втроем они были грозой всех окрестных садов, втроем излазили все склоны, лощины и пещеры Жигулей[7]. И заводилой их походов в лес и катаний на лодках по Волге, как ни странно, Наталка, сущий чертик в юбке.

— Ты откель такой взмыленный? — поинтересовалась девочка и улыбнулась широко, радостно. Она заметила, что Николка вовсе не был рад приятелю, и не прочь была поддразнить обоих. Эта девочка была еще на пути превращения в женщину, но уже успела почувствовать силу своих чар, поэтому неосознанно включила свое женское кокетство.

— С батей на рыбалке были, — принялся объяснять запыхавшийся Арсений, переходя на шаг.

— На рыбалку? Без нас? — подключился к разговору Коля.

— Да вы сами хороши! На Волгу без меня ходите. А батя позвал, как же отказаться? — начал оправдываться Сенька.

— Мы с Колей старинный арабский манускрипт в дедовой библиотеке нашли. Вот, сидели, переводили.

— Как переводили, сами? — округлил глаза приятель.

— Нет, перевод еще дедушка сделал, — вынуждена была признаться девочка, — а мы просто его каракули сидели, разбирали. Перевод с дедушкиного почерка на читаемый русский язык.

И Наталка сама засмеялась удачной шутке.

— Как улов? — в свою очередь спросил Николка.

Они уже снова шли в сторону села, которое уже виднелось маковкой церкви и высокой колокольней. Посередине шла девочка — мальчишки по краям — такой порядок у них отработался за годы дружбы. Коля и Наташа шли все таким же размеренным шагом, Сеньке же явно не терпелось, он спешил за подводой — рыбалка была удачной. Но и не рассказать, свои рыбацкие истории, не похвастаться перед друзьями, он не морг. Еще бы — на этот раз в сети попали и здоровенные лещи, и жирная чехонь, и царь-рыба стерлядь, и даже несколько чудных змей-рыб, угрей. А сколько раков со здоровенными клешнями, без счету! Все это торопясь и проглатывая слова, Сенька поведал своим приятелям. От того, как внимает его рассказу Наталка, от ее внимательных малахитовых глаз мальчик просто таял. Хотелось рассказывать еще и еще, лишь бы она продолжала смотреть на него. Но нужно было бежать в село за телегой, лучше не заставлять отца ждать! Бо нрав у него был — ох как крут. И Сенька, попрощавшись с товарищами, побежал вперед.

Оставшись вдвоем, молодые люди некоторое время шли молча. Николка замкнулся, насупился и на вопросы Наталки, пытавшейся растормошить друга, отвечал односложно, нехотя. Васильевка между тем становилось все ближе. Большое, как и все волжские села, она широко раскинулась на обращенных к Волге склонах утеса. Поговаривали, что село возникло в том месте, где в незапамятные времена разбил свой бандитский стан полулегендарный разбойник Васька Кистень, промышлявший воровским ремеслом в этих краях. По последней переписи населения в 1897 году население Васильевки достигло, почитай, три с половиной тысячи душ. В селе строились паровые и водяные мельницы, работали больница, телеграф и почта, торговые лавки и трактиры, чайная с бильярдом Ярмакова и столовая с вином Бачанова, аптека купца Кушакова, лесопилки и каменоломня, кожевенные, салопные и другие мастерские и даже метеостанция. Обратный склон утеса был засажен фруктовыми садами деда Калги. На Волжском берегу стояли три пристани: пассажирская Фрола Яценюка и две грузовые, для погрузки зерна и камня, Батюшкина и Заломова. Детишки обучались в женском и мужском земских училищах, а при дивно красивом храме Святой Троицы работали церковно-приходское училище и публичная библиотека. Славилась Васильевка шумными и богатыми базарами, куда по четвергам и воскресениям съезжалась вся округа, а три раза в год местное купечество и сельские богатеи проводили веселые ярмарки с качелями-каруселями и прочими удовольствиями. Жители гордились местными Кулибинами: изобретатаелем-самоучкой Василием Кальдебаевым и агрономом-любителем и самоучкой-экономистом Тимофеем Кондратьевым. Красив был центр села, где стояли двухэтажные дома купцов и сельских буржуа и одноэтажные, с украшенные резьбой по дереву, избы ремесленников и крестьян.

Наконец они остановились на развилке. Одна дорога вела в село, другая — к утопавшей в зелени парка помещичьей усадьбе.

— Я завтра в губернский город уезжаю. — как бы невзначай произнес Николка.

— Почему, ведь до начала занятий еще больше месяца?

— Брат зовет, скоро уборка урожая, заказов много — инвентарь для починки крестьяне везут и везут, ему помочь в кузне надо.

— Ну, тогда прощай, в городе увидимся. — нарочито равнодушно произнесла девочка.

— Прощай! — сказал Николай и вдруг неожиданно поцеловал. Поцеловал плохо, больше мимо, губы едва коснулись девичьей щеки в районе уха. Развернулся и быстрым шагом, почти бегом, пошел в сторону села.


Глава 2. Наталка

«Родимая ты моя мати,

Матушка!

Ты дай мне поспать

Понежиться,

Покуда я младшенька,

Во девушках:

Замуж выдадут,

Поспать не дадут…»

Русская народная песня

Она, прижав кончики пальцев к пылающей щеке, которую коснулись губы юноши, еще долго стояла на дороге, глядя в след уходящему Николке. Потом медленно пошла по аллее к своему дому, белые стены которого просвечивали сквозь столетние парковые липы.

От былой величавости строй дворянской усадьбы, в которой почитай целый век проживали несколько поколений Воиновых, столбовых дворян Российской империи, защитников земли Русской, теперь не осталось и следа. Белоснежный когда-то дом поблек, давно не обновляемая побелка стала облущиваться и отпадать, железная кровля заржавела, и стекающая с крыши вода оставляла на стенах дома рыжие подтеки. Не менее печальную картину общей неухоженности добавлял заросший парк. И это также, как, и немыслимая в прежние времена, странная дружба господской дочки с сыновьями бывших крепостных крестьян, была одной из примет времени.

Хотя, по правде говоря, крепостное право в отрогах Жигулевских гор Самарской Луки так и не смогло уложиться по-настоящему, что было извечной проблемой местных землевладельцев. Это вам не Центральная Россия с крепкой властью, и не степное Заволжье с жирными черноземами и полями за горизонт. Куцые делянки на склонах гор со степным ковылем, тонкий слой гумуса на известняке — кот наплакал. Да и люди — не великоросс с его безграничным смирением. Коренные — местное инородческое население, всего несколько поколений назад ставшее христианским, дикое и необузданное: высокая степенная светловолосая мордва, спокойные и невозмутимые скуластые чуваши, хитрые и оборотистые татары. Состав переселенческого населения был не менее пестрым: прирожденные педанты немецкие колонисты, хозяйственные малороссы, бунтари поляки. И со своими, русскими, ухо надо было держать востро: угрюмые, смотрят исподлобья, того и гляди всадят за углом нож в бок. Даром, что желающих пустить кровушку дворянскую, было среди них хоть отбавляй: курчавые и кучерявые, они были сплошь и рядом потомки ушкуйников и казаков, разбойников, грабивших торговые волжские караваны. Тех, что оженились, осели и не ушли вместе с вольницей на Дон или Яик. Резали помещичков с удовольствием и при Стеньке, и при Емельке. Только Катерина на них более-менее управу нашла. Но местное дворянство уроков не забывало, в три шкуры драть опасалось, предпочитая договориться полюбовно.

Наташа зашла в дом, справилась у Тихоныча о родителях и, удовлетворенно кивнув, прошмыгнула в свою комнату. По мнению девочки, она не могла показаться родителям на глаза в ТАКОМ виде. «Стыдно, как стыдно!» — думала Наталка. Она ощущала себя голой, ей казалось, что все видели случай на реке и их поцелуй на дороге: и стайка мальчишек, попавшаяся навстречу, и непутевая Аньсья, служившая у них кухаркой, и даже Тихоныч. Девочка думала, что стоит показаться родителям на глаза, они сразу все узнают, обо всем догадаются. Постепенно смятенье мыслей и чувств уступило место спокойному раздумью вперемешку с затаенной усмешкой.

— Что он такого во мне нашел? — вопрошала Наталка, от наблюдательного женского взгляда не укрылся восхищенный взгляд мальчишки, когда она выходила из воды. Подойдя к зеркалу, она попыталась оценить свою внешность мужским взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что с некоторых пор многие мужчины останавливаются на улице, оборачиваются и смотрят вслед. Разглядывая себя в зеркало, девочка вдруг прыснула:

— Совсем как гоголевская Оксана!

И следом:

— Ой, что будет, если папенька все узнает?

Зря думала. Отец — Александр Олегович Воинов — занимался в сей момент сверхважным и любимым делом — раскачиваясь в кресле-качалке курил трубку, одновременно потягивая мадеру, наряду с хересом, любимый напиток на все случаи жизни. Это было обычное времяпровождение последнего мужского отпрыска славной фамилии Воиновых, конечно, когда он был дома. А то в трактирах, ресторациях и прочих увеселительных заведениях Сызрани, Симбирска и Ставрополя он был известен очень хорошо. Постоянный клинет! Одинаково охочий и до очередной бутылки, и до свежей молодицы. Рано обрюзгший, равнодушный ко всему, кроме денег, Александр Игоревич слыл мизантропом. Относился к крестьянам с плохо скрытой неприязнью, те платили ему той же монетой. Странно, что рожденный в пореформенной России, он, в отличие от своего отца, так и не смог встроиться в новые отношения, считал себя обделенным и с завистью поглядывал на успешных и богатых. Умудрился заложить и перезаложить свое имение, не брезговал брать в долг у своих разбогатевших крестьян. Больше всего на свете Александр Олегович любил деньги, но деньги не любили его и имели свойство почти сразу же покидать своего владельца. Они это делали ловко и изящно — за игровым или трактирным столом. А бывало, пропадали, падая прямо в объемный лиф очередной гулящей девки. Дочь занимала в его планах большое место, причем планы эти были сугубо материального характера: как бы поскорее и повыгоднее выдать Наталку замуж. Да только женихи не маячили даже на горизонте, чего с бесприданницы взять?

Однако, наступили сумерки, и пришло время вечернего чаепития — события, хотя бы формально символизирующего единство семьи. Пришлось выходить «в люди», поэтому наскоро переодевшись Наталка направилась в гостиную. За большим и старым столом стиля модерн чинно расселась семья. Мать Наталки, утомленная вечными проблемами, невзрачная болезненного вида женщина (как только могло уродиться у нее такое сокровище как Наталка), зорко смотрела на правильность отправления молитвы перед трапезой. В отличие от сумбурного отца, Екатерина Михайловна являла образец строгости и религиозности. «Правильность» и «благопристойность» были ее девизом. Этими довольно примитивными понятиями и мещанским принципом «чтобы было все как у людей» она руководствовалась в жизни. Было странно, что два таких разных человека, как родители Наталки, спокойно уживались под одной крышей.

После слова «Аминь» некоторое время в столовой стояла тишина, прерываемая звоном столовых приборов. Наконец, после очередной чашки чая, Александр Олегович вспомнил о своем родительском долге:

— Ну, дочь, расскажи, чем сегодня занималась?

— На речке была, папа. На Лоб ходили, с Николкой книгу читали, — о купании она предусмотрительно умолчала.

Но само упоминание о крестьянском мальчике было достаточно. Воинов вспылил:

— Сколько раз тебе говорить, что не пристало благородной барышне носиться как простой крестьянке с чумазыми!

— Началось, — подумала Наташа, опустив глаза. — Эти «чумазые» побогаче нас будут, даром, что папенька в долгах у них ходит.

Вслух же сказала:

— Да не носились мы вовсе, а книгу читали, — заодно решила защитить друга. — И никакой Коля не чумазый, реальное заканчивает, в университет хочет поступать.

Только это вызвало еще большее раздражение Александра Олеговича:

— Вот-вот, распустил нынешний государь чернь, не чета батюшке, — при этом он полуобернулся в сторону портрета Николая Александровича, перекрестился и слегка поклонился. — Пожалуйте и результат — уже и в гимназии, и в реальные училища пролезли, в Думах заседают, а там и до бунта недалеко, только один недавно подавили. Кухаркиным детям не след обучаться в гимназиях и университетах — так в прежние времена было!

Самое обидное было, что и мать была заодно с отцом. Сидела и, соглашаясь, мелко и часто кивала головой в такт папенькиным словесным излияниям.

— А какую-книгу-то хоть читали, доченька, — поинтересовалась она.

— О холодном оружии, о знаменитых мечах.

Лучше бы этого Наташа не говорила, ибо вновь посыпались возмущенные нотации родителей.

— Все дед твой, фантазер! Всю жизнь носился по свету, холодное оружие собирал, наследство потратил, — отец нашел новую, больную для него тему для возмущения. — Мало того, что исчез, бросил имение, нас оставил в бедности, так еще и внучку свою испортить успел оружием своим.

Справедливости ради надо сказать, что Наташин дедушка, Олег Игоревич, и имение оставил в полном порядке, и завещание отписал чин по чину, а промотал наследство непутевый сынок.

— Неправильно дочка книги об оружии читать, — вторила мать отцу. — Девице пристало Закон Божий читать, книги по рукоделию, домоводству. Ох, видно пора пришла тебе партию достойную подыскивать. Вот будущим летом поедем в Москву, займемся поиском.

Для благопристойной матери Наталки, видевшую в ведении домашнего хозяйства главное предназначение женщины, удачное замужество дочери казалось «правильным» и «добропорядочным».

Наташа только сжала плотно губы и глазки опустила на столовый прибор, уж очень не хотелось, чтобы родители увидели слезы в ее глазах. Дитя своего времени, ровесница двадцатого века, она была вполне современной девушкой, материальные и матримониальные виды родителей не разделяла. Гимназисты той эпохи не оставались в стороне от общественной жизни страны, горячо обсуждали новые веяния, а девушки особо увлекались «женским вопросом», много дискутировали в роли женщины в обществе. И, конечно, «Что делать?» Чернышевского и «Женщина и социализм» Августа Бебеля были настольными книгами каждой образованной девушки. Гимназистки тайно читали и передавали друг другу эти книги, написанные плохим типографским шрифтом, и их не останавливало, что наказанием за чтение такой литературы было исключение из гимназии, что означало всеобщий позор.

* * *

— Чужие, чужие люди! — давясь слезами, думала Наташа, спустя некоторое время сидя в дедовой комнате. Это был ее укромный уголок в доме, даже в своей собственной спальне она не ощущала такой безопасности и защищенности как здесь, в кабинете любимого дедушки. Большой письменный стол, шкафы с книгами и старый диван, на котором сейчас и расположилась девочка, — вот и все, пожалуй. Словом, совершенно спартанская обстановка, если бы не стены, увешанные старинным холодными и огнестрельным оружием. Впрочем, и так уже прореженная непутевым последышем, дедова коллекция доживала последние дни. Александр Олегович все-таки нашел покупателя всей коллекции сразу — какого-то выжившего из ума старикашку-коллекционера — выложившего за оружие сумму, которая позволила бы оплатить Наташину гимназию, и на следующий года совершить наконец-то визит в Москву, где у Воиновых оставался дом. Дед был ее другом, учителем и наставником. Нежность и ласку, которых так недоставало Наташе в отношениях с родителями, она с лихвой получала в общении с дедом.

В дверь кабинета тихонечко постучали. Наташа улыбнулась, узнав этот стук:

— Заходи, Тихоныч.

Старый слуга, служивший еще ординарцем Игоря Олеговича, старчески шаркая, зашел в комнату.

— Ну-ну, барышня! Не пристало такой хорошенькой девочке портить свое личико слезами. Все минует и уляжется.

— Если бы Дед был жив, все было бы иначе, — убежденно заявила Наталка.

— Зря, барышня, ты думаешь, что Олега Игоревича уже нет на этом свете. В турецкую компанию мы с ним в таких переделках бывали! Слава богу, живы остались.

Девочка сквозь слезы улыбнулась, она любила рассказы Тихоныча о их приключениях с дедушкой. А старик между тем продолжал:

— Сколько с ним на Шипке перенесли. Когда в августе супостат в наступление пошел, думали, что все, конец, сил уже не было сопротивляться. Отца-командира нашего, генерала Дерожинского Валериан Филипыча убило, лошадей почти не осталось, а турок с трех сторон артиллерию поставил и бьет по нам. А наш все соколом глядит, все нипочем ему. И верно, генерал Радецкий, вот молодец, солдатиков на лошади к казакам подсадил, таки вовремя подоспели солдатушки на подмогу.

Наташа жадно слушала деда. Каждая губерния имеет свой пантеон местных героев, свои мифы, от коих и питается местечковый патриотизм и гордость за родные пенаты. Поэтому она, как и каждый гимназист в губернском городе, знала о подвиге местных ополченцев при обороне Шипкинкого перевала, о знамени, который подарил болгарским ополченцам губернский город. Что-что, а историю в гимназиях преподавали изрядно, не гнушались изложения и местного мифотворчества. Но рассказ вживую воспринимался совершенно иначе, волнительнее.

Тихоныч помолчал намного, вспоминая, как бы заново переживая те дни.

— Оказалось, что это не конец, а лишь начало всех наших бед. В сентябре зима началась. Метель, мороз, есть нечего, а турка прет и прет. Основная наша позиция была на горе святого Николая. На нее и пошли в наступление басурмане. Уже и патроны на исходе. Твой дед сущим хватом был, шаблю выхватил и ею отбивался от турка. Четырех супостатов положил, прежде, чем сам пал. Всего исполосованного вынес я из боя. Сам в Тырново отвез, думал не жилец уже наш Олеженька. Если бы не Галия, та девчонка, что Олег из рук болгар вырвал. Как прознала, что он израненный в госпитале лежит сразу и примчалась. Глазищами черными сверкает из-под тряпки своей, лопочет чтой-то по-своему. Добилась, отвезла раненного к себе, в дом паши, чьей дочкой была. Днями и ночами сидела возле него. Выходила, на поправку пошел наш Олеженька. А там и войне конец. Паша-то после мира к себе, к османам подался, а дочь ни в какую. Любовь у них с дедом твоим, понимаешь, образовалась. Да и не мог паша взять ее с собой — опозорена дочка. Так и приехал Олег Игоревич Воинов к себе домой: грудь в ранах и орденах, жена-турчанка на сносях и меч турецкий фамильный в приданое. Встретили ее здесь хорошо. Знать бы только, что молодую барыню подкосило: тоска по дому, иль места наши неподходящи оказались. Да только чахнуть стала, вить не растет цветок на чужой земле. Вскорости после рождения папани твоего и отдала богу душу. А барин так и не женился, нет, все путешествовал, оружие собирал. Здесь, в имении лишь малая толика, основная коллекция в Москве.

Речь старца звучала как сказка. Постепенно девочка забыла о своих переживаниях.

«Вот жизнь была! А какие люди раньше были! Книги о них писать надо, почище рыцарских романов будут! А сейчас что за жизнь, ни войн, ни приключений. Все разговоры о цене на пшеницу, каковы виды на урожай, да почем в этом году будет стоить обучение детей в гимназии. Что нас с Николкой ждет? Скучная жизнь в деревне!» — размышляла Наталка.

Имя Николки всплыло само собой, заставив вновь смутиться девочку. Она поспешила заглушить опасный ход мыслей и перевела разговор в новое русло:

— А где теперь тот меч, дедушка говорил, что он и есть Меч Тамерлана?

— Неведомо. В Москве, когда дом вместе с имуществом описывали, чтобы в банк заложить значит, Меча-то и не оказалось. Очень барин Мечом тем дорожил, завсегда с собой брал. Нынешний барин, батюшка значит ваш, зело гневался, когда Меч исчез. — молвил Тихоныч. — Да уж на следующий год срок закладной за дом минет, да и завещание Олега Игоревича черед оглашать придет, тогда и Первопрестольную поедете.

И видя, что девочка совсем успокоилась, закончил:

— Ты иди, дочка, почивать пора, я сам здесь свет загашу.

Прежде чем уснуть Наталка перебирала все события прошедшего дня, и думы о героическом деде перемешались с мыслями о Николке. Вспомнилось, как уйдя в лес, учил Дед их с Николкой драться на мечах и саблях из своей коллекции, стрелять из пистолета. Именно тогда и зародилась в детях страсть к холодному оружию. Постепенно детская игра и шутливое фехтование превратилось в настоящие тренировки. Так продолжалось, пока два года назад Наташин дедушка не пропал в очередной раз. Уехал в Москву и не вернулся. Олег Игоревич к своим занятиям пробовал было привлечь и Сеньку, но тот всему на свете предпочитал рыбалку. А у Николки глаза горели при виде какого-нибудь старинного кинжала или турецкого ятагана и, засыпая, девочка твердо решила назавтра проводить друга.

* * *

Перед спуском к воде Наташа еще раз с восхищением взглянула на Волгу. Было раннее утро, когда едва проснувшееся солнце начинает поливать своими лучами землю, пока только освещая ее, но не согревая. Наташа стояла на высоком утесе над рекой. Ни саму Волгу, ни берега, а тем более пристань не было видно: под ногами девочки расстилался густой туман. Над сплошной пеленой тумана, куда ни кинь взгляд — темно-синее бездонное небо, голубеющее по мере восхода светила. И лишь на самом востоке на белой подушке покоился губернский город. Оттого, что город был построен на высоком холме, он оказался выше кромки тумана, поэтому казалось, что он парит над облаками. На облаках плыли золотые маковки церквей, шпиль католического собора и пожарная каланча. В самом центре облачного города величаво плыл гордый корабль — кафедральный собор Христа Спасителя с мачтой — колокольней.

Однако требовалось поторопиться, и девочка стала быстро спускаться с косогора. В изящных ботиках сделать это было, не в пример, труднее, чем давеча босиком. Но Наташа, собираясь на утреннюю вылазку, решила не мочить ноги в ледяной росе. В густом тумане было зябко и не видно не зги. Причал появился неожиданно: деревянный дебаркадер, слева и справа от него — рыбацкие и крестьянские лодки. Но пристань была пуста, и Наталка недоуменно нахмурилась. И тут же засмеялась: должна была догадаться, что Николка будет отчаливать с грузового причала, принадлежащего отцу мальчика — Егору Никитичу Заломову, а не с лодочной станции и пассажирского дебаркадера, где хозяйствовал Сенькин отец. Девочка припустила по берегу к видневшемуся вдалеке лабазу. Наконец, достигнув его, она сразу увидела, как возле деревянного помоста на воде качается лодка, куда Егор Никитич и Николка укладывают бесчисленные баулы и узлы, словно родители хотят снабдить Колю и его брата с семьей продуктами на год вперед. Конечно, гораздо проще было совершить это путешествие на пароходе, благо регулярное сообщение по Волге развито было изрядно. Но отец Николая принадлежал к тому слою российских предпринимателей, что отнюдь не были белоручками, не стремились отрываться от своих крестьянских корней, не чурались физической работы и были твердо убеждены, что каждый человек достичь своего места в жизни должен собственными силами. На причале стояла мать Николки. Поскольку реалистам, так же, как и учащимся классических гимназий, предписывалось носить форму и вне учебы, Николай был обмундирован. На нем была надета тужурка черного сукна, подпоясанная форменным ремнем, и брюки навыпуск. Фуражка с желтым кантом и форменной кокардой «РУ» залихватски сдвинута на затылок. Ранец среди всех вещей уже был погружен на лодку. За формой реалиста окончательно исчез прежний крестьянский босоногий мальчишка.

Казалось всего-то: взять и окликнуть. Но девчонку охватила вдруг непонятная робость, да еще в присутствии Колиных родителей. Вступить на мостки и встать рядом с мамой мальчика показалось совершенно невыносимым. Неожиданно, словно что-то почуяв, оглянулась Елена Тимофеевна, мама Николки. Брови матери удивленно поднялись вверх, и Наташа услышала ее голос:

— Николаша! К тебе пришли!

Николка обернулся, а когда разглядел, кто пришел его провожать — бросил все и побежал на берег, к Наташе. Шага не добежал, встал, как вкопанный, слова не мог вымолвить от счастья. Наталка смотрела в светившиеся от счастья глаза друга, и на душе было хорошо. Пусть дома снова выйдет скандал, ради таких горящих глаз все можно перетерпеть. А в душе у Николки стояла буря, ураган, шторм! Наконец он, преодолев робость, вымолвил:

— Молодец, что пришла!

И мальчик, метнулся было к лодке. Только нежная рука девочки мягко коснулась его ладони:

— Держи, ты забыл тетрадь с дедовыми записями, а вот и сам манускрипт. — она протянула мальчишке потрепанную тетрадь, что давеча читали и древний пергамент с непонятной арабской вязью. — Мой папа два года в дедов кабинет не заглядывал и еще столько же не заглянет. Хоть стол вынеси — не заметит, не то, что какую-то старую рукопись. Если будешь писать, письмо не почтой отправляй, передашь с кем-нибудь. Напишешь?

— Напишу, и с мужиками нашими передам, они почитай каждый день в город ездят.

И, набравшись смелости, взял ее руки в свои. Так и стояли, взявшись за руки.

Между тем мать, передавая тюки отцу, несколько ворчливо сказала:

— Ну, что отец, и не проститься теперь с младшеньким, а почитай на целый год уезжает. Есть у него свои провожатые.

На что Егор Никитич философски заметил:

— Невеста-то есть, да не про нашу честь!

Прощаясь, Наталка отважилась чмокнуть Николку в щеку, что получилось у нее не в пример лучше. А потом стояла и махала платком отъезжающей лодке. Николка сидел на веслах и сильно и размашисто греб, а под формой на тренированном теле играли бугорки мышц. И лишь, когда лодка превратилась в маленькую точку, девушка скороговоркой сказала Елене Тимофеевне «До свиданья» и быстренько побежала домой, опасаясь остаться с матерью Николки наедине.


Часть вторая. Город


Второе явление меча

«Я — меч. Прославленный кузнец

Меня любовно закалял.

Огонь Творящий — мой Отец.

А Мать — глубокая Земля».

Мария Семенова

«Как властвовать клинком веду я речь,

И Вы, прошу Вас, сударь, мне внемлите.

Ведь может носорога меч рассечь,

Иль вырезать узоры на нефрите.


Меч в облаках прокладывает путь,

В дни равноденствий меч — Ковшу опора.

Легко бесовских змеев им проткнуть,

Казнят чинушу им, плута и вора».

Юань Чжэнь

«Милая моя Наташенька!

Как меж нами и было уговорено, пересказываю тебе продолжение книги:

«Сайф-кузнец собирался в дорогу. Жестокий покоритель Димашк-эш-Сама Тимур ибн Тарагай, называемый персами Темурленгом, в делах мира оказался вовсе не так жесток, как на поле брани. Кровожадный завоеватель, чьим именем матери пугали непослушных детей, был вполне разумным правителем. Он покровительствовал ремеслу и торговле, установил справедливый суд для подданных. По всем покоренным землям он собирал искусных ремесленников, ученых, градостроителей в родной Самарканд, столицу своей империи. Знаток своего дела мог рассчитывать там на удачную карьеру и щедрые заказы.

Именно это и учитывал Сайф, считая, что сам Аллах указал ему путь — переселиться в Самарканд — заново начать жизнь на новом месте. И полугода не прошло, как отошла в иной мир его Надира. Ничего более его не связывало с Великим городом. Нередко Сайф задавал себе вопрос, а не было ли ошибкой переселение в Дамаск? Он ехал сюда, думая, что познает неведомые ему секреты металлургии, разгадает тайну знаменитого булата. Однако действительность разрушила радужные надежды. Члены кузнечного ахи вовсе не были рады появлению нового конкурента и не спешили делиться с чужеземцем ни секретами кузнечного мастерства, ни местом в корпорации, ни богатой клиентурой. Второе разочарование постигло Сайфа, когда ему все-таки удалось получить место ученика у знаменитого мастера, одного из старейшин здешней ахи. Оказалось, что никакими особыми знаниями обработки металла дамаские кузнецы не обладали. Все кованное ими оружие не несло искры божьей и навыками изготовления булата обладает лишь он один, чужеземец Сайф.

Денег на обратную дорогу не было. Много лет трудился Сайф в учениках у богатого и знаменитого коваля, пока хозяин, не имевший сыновей, не решил поженить своего ученика на дочери. Лишь после того как Сайф стал зятем и наследником футувва перед ним открылись ворота ахи. На ближайшем собрании братства перс Сайф произнес слова обета и стал полноправным ахиликом[8]. Пятнадцать лет прожили с Надирой душа в душу, дочь подарил им Аллах. Алия! И сейчас, глядя на дочку, видел сайф свою Надиру.

— Надо уезжать! — окончательно решил кузнец.

Полуночные раздумья кузнеца прервал стук. Судя по одежде, вошедший был представителем ученого сословия, а по качеству отделки — из знати. Кузнец поклонился ночному посетителю.

— Ты, Сайф-кузнец? — тоном, привыкшим повелевать, справился незнакомец.

— О да, повелитель! — ответил кузнец, не зная как обращаться к визитеру.

Незнакомец произнес:

— Тебе выпала великая честь и удача, кузнец! Темурленг, великий наш господин, идет войной на султана Баязида и пожелал иметь меч, невиданный доныне. Выбор пал на тебя.

— Видит Аллах, я не достоин такой чести! — в ужасе произнес Сайф и припал к ногам Ибн Хальдуна.

— Именно ты выкуешь этот разящий клинок, — продолжил ученый, словно не замечая паники кузнеца. — Ибо ты один в этом городе обладаешь тайной булата и допущен к секретам сокровенных знаний Древних.


Услышав эти слова Сайф изумленно поднял голову и его взгляд наткнулся на кольцо с камнем на пальце Ибн Хальдуна, на котором был выгравирован Знак. Знак Братства Звезды представлял собой два наложенных друг на бруга квадрата. Причем один из них был повёрнутвокруг оси по отношению к другому таким образом, что выходила восьмиконечная звезда. Знак Звезды!


Второй раз в жизни видел Сайф этот знак. Впервые он узнал о существовании тайной секты, члены которой хранят и передают в наследство будущим поколениям крупицы древних знаний, когда его, маленького мальчика, стали обучать искусству кузнечного мастерства. Люди, которых он считал своими родителями, объяснили малышу, что они не настоящие его мама с папой, а члены могущественной организации, которым было поручено воспитать мальчика. Много воды утекло с тех пор, умерли воспитатели Сайфа, безжалостные фанатики истребили всех Несущих Свет в Персии. По молодости он избежал участи побратимов, поэтому Сайф счел, что секты больше нет, и он свободен от обязательств перед этими людьми. Именно тогда кузнец решился сбежать в Дамасск. Сейчас он понял, как ошибался!

Ибо Ибн Хальдун принадлежал к Магистрам тайного ордена. Их звали Братство Звезды, но под разными небесами и в разные времена их знавали под именами асассинов, тамплиеров, катаров, иоаннитов… Их боялись и ненавидели. Они были сильнее королей и богаче империй. Их пытались воевать и мечтали уничтожить цари и султаны, герцоги и короли. Через века они пытались нести искру божью, остатки знаний могущественной цивилизации Древних, модель идеального общества. Они верили, что в стародавние времена на землю упала огромная звезда и принесла неисчислимые бедствия и новые знания. Людей со звезды, которые несли эти знания, звали Несущими Свет, или Древними. Никто из рядовых членов не знал истинной цели тайного общества, знанием обладали лишь Посвященные. Иль Халдун был одним из них.

— Меч нужен будет в исходу другой недели. Звездный металл, который тебе доставят завтра, используешь в качестве сырья. В рукоятку вставишь вот этот алмаз. — Протягивая камень, Хальдун давал указания кратко и четко, он все продумал заранее, — Твоя дочь должна будет присутствовать в кузне все время работы, а на ночь заготовку клади в ее ложе. Клинок должен настроиться на волны ее души, ибо только женщина может вручить меч воину. Лишь тогда зазвучат волшебные струны меча!

Ибн Хальдун собрался было уходить, но остановился, словно что-то вспомнил, обернулся к Сайфу, добавил, уже значительно более теплым и мягким тоном:

— Сайф!

— Да, господин?

— Я очень рад встрече с собратом. Тяжело всю жизнь быть одному среди крови, невежества и мракобесия.

От теплых человеческих слов у Сайфа намокли глаза и он, чтобы скрыть слезы, опустил голову еще ниже. Добавил слов:

— Я господин тоже уже много лет не видел братьев. Вы для меня — луч надежды. Дай совет!

— У тебя золотые руки Сайф! Сделай меч достойный своего полководца. У тебя щедрое сердце Сайф! Сердцем сделай этот клинок. У тебя бесценное сокровище Сайф! Твоя дочь, Алия. Дай мечу частичку ее души.

Богат и красив город Димашк-эш-Сам! В нем есть все! На широких площадях журчат и радуют взгляд многочисленные фонтаны, утопают в рукотворных садах дворцы вельмож и школы, бани и купола мечетей, высоко над городом парят, в раскаленном от жара воздухе, сотни минаретов. Товары всего света продаются на восточном базаре, огромном как город. Все это было, все, или почти все сгорело в огне. Разрушенная и сожженная древняя Цитадель уже не стоит высоко над городом. Лишь самое прекрасное чудо света, древняя мечеть Омейядов по-прежнему непоколебимо стоит в центре Димашка. Именно там собрались верные сардары[9] Тимура, местная знать и сановники.

— Своим высокомерием и наглостью османы подписали себе смертный приговор. Не будет никакой пощады тем, кто вздумает сопротивляться! Участь сластолюбивого и заносчивого Баязета будет ужасной. И пусть не называют нас Великим Хромцем, если не наступим мы своей ногой на горло этой коварной стране и ее султану. Мы приняли решение, мы выступаем! — немногословный Тамерлан на сей раз был весьма красноречив. — Горе побежденным! И да свершиться воля Аллаха!

Все готово к походу на османов. Уже пылят по дорогам Сирии и Анатолии многотысячные сомкнутые кулы пехоты и тяжеловооруженной конницы. Мимо малоазийских городков проносятся легкоконные кошуны. Сотни волов тянут осадные орудия, возы с припасами, инструментом для осады, сосуды с греческим огнем и понтонами для форсирования рек. К месту предстоящей схватки выдвинулись хашары[9] союзников. Армия напоминала слаженный механизм, подчиненный воле Железного Хромца. Наконец распахнулись двери мечети и Ибн Хальдун ввел в залу дрожащую от страха девочку, нет, не девочку, а Деву Дарующую Меч.

Мудрый Ибн Хальдун рассчитал точно. Хитроумными речами он отвратил взор Тимурленга от Египта и направил его железные кулы в сторону османов. Руками Девы Дарящей Меч он вложил в руки Хромца страшное оружие, в котором заключена магия Древних. Тимур верит в него, советуется с ним. Постепенно можно приступать к созданию в империи Тамерлана разумного и справедливого общества, мечте Братства Звезды о месте на земле, где можно воплотить наяву остатки знаний Несущих Свет. А свидетели древней магии должны исчезнуть из города, поэтому Сайфа-кузнеца и Деву Дарующую Меч ждет долгая дорога. Вознаграждения, данного Тимуром, вполне хватит для обустройства на новом месте — в Самарканде, блестящей столице Тимурова царства.

Как гласит восточная пословица, «человек предполагает, а Аллах располагает», ибо далеко не всем расчетам хитромудрого Ибн Хальдуна суждено было сбыться. В июле 1402 года в битве при Ангоре армия Тимура наголову разбила войска Баязида Молниеносного, а самого султана Тимур взял в плен и посадил на цепь. Очевидцы рассказывали, что Тамерлан сам сражался как лев, а его клинок творил чудеса: с ним Тамерлан возносился в небеса и оттуда разил врагов, во время удара клинок раздваивался и разрубал тело на три части, а сам Железный Хромец был одновременно в разных местах битвы. Весть о страшном мече передавалась из уст в уста по всему Востоку, говорили, что клинок в руке Железного Хромца светился и издавал звуки, похожие на пение и свист.

Однако вскоре после возвращения в Самарканд, во время подготовки похода на Китай, Тамерлан скончался, разделив империю между сыновьями. Через год в Каире скончался и Ибн Хальдун. А Сайф вместе с дочерью так и не достиг Самарканда, исчез, не оставив и следа. Что произошло — неведомо. Разбойники на дорогах, пираты на Каспии, мор или болезнь… Опасное время, опасные дороги…

А знаменитый меч Тамерлана долго переходил из рук в руки. Поговаривали, что видели его, то в той, то в иной битве. Пока не попал меч в сокровищницу персидских царей. О «поющей» сабле Тамерлана сложено множество легенд и песен, и что здесь правда, а что вымысел уже и не отделить».

Наталочка, вот если коротко и все, что мне удалось узнать. Больше записей нет, поищи у деда, авось есть продолжение, Письмо переправлю с первой же оказией. Жду не дождусь, когда мы сможем встретиться вновь».

Юноша писал письмо. Заканчивая, он подумал, и приписал снизу:

«Целую.

Твой верный друг Николка»


Глава 3. Николка

«Куда подует ветер — туда и облака.

По руслу протекает послушная река.

Но ты — человек, ты и сильный и смелый.

Своими руками судьбу свою делай,

Иди против ветра, на месте не стой.

Пойми, не бывает дороги простой.».

Юрий Энтин

Мальчик, нет, не мальчик, юноша запечатал конверт, загасил свечу, и отправился спать. Небо уже начинало сереть, и далеко на востоке только-только разгоралась алая заря. А Николке надо было рано вставать — проследить за растопкой кузницы.

За окном Николкиной комнаты тихо спал губернский город С. — типичный волжский город. Срубленный как крепость на высоком холме при впадении заволжского притока в Волгу одним из царских воевод, город долгое время был форпостом растущего Русского государства на его восточной украине. До середины девятнадцатого века город С. был заштатным провинциальным городишкой, не имевшим даже губернского статуса. Зарождающийся русский капитализм и дал толчок развитию города. Сначала оказалось, что мысок при впадении местной речки в Волгу — очень удобная пристань, так в городе появился речной порт. Второй роковой причиной, пробудившей городок от спячки, стала «железка» и мост через Волгу. Через город С, протянулись нитки, ведущие из центра России в Южный Урал, Сибирь и Туркестан. Тут и волжская грузовая пристань кстати пришлась: образовался мощный транзитный узел. Поэтому ко времени описываемых событий С. уже был солидным губернским городом, «русским Чикаго», городом богатейших в России мукомолов, оборотистых купцов, умелых промышленников и дерзких предпринимателей. Била ключом культурная и общественная жизнь губернского города: театры, газеты и даже свой квартал красных фонарей.

* * *

Что такое два часа сна для молодого организма? Запасов жизненной энергии — на всю жизнь впереди! Уже в пять часов Николка был на ногах, только забежал на кухню, взял у кухарки кусок свежего, только испеченного хлеба, отказался от чая, запив холодной водой, и бегом в кузницу. Благо путь от дома до кузни занимал совсем немного времени. Средний отпрыск Георгия Никитича Заломова, Алексей, с семьей жил на улице Москательной, спускавшейся к самой реке. По обычаю того времени, кузницы располагались вдоль реки. Ибо вода была универсальным движителем для горна и молота в кузнях на водной тяге. Многие зажиточные кузнецы уже обзавелись паровой тягой и пневмомолотом, но и в паровом двигателе без воды никак не обойтись. Вот и не спешили кузнецы переносить свое производство далеко от реки. От мыса при впадении притока в Волгу тянулись: сначала грузовой причал, затем пассажирские пристани, за ними вверх по реке кучно расположились кузницы аж до самого сада, любимого места отдыха горожан.

— Вишь ты, брательник хозяйский прибыл! — заметил паренька истопник Федор, степенный мужчина с седой бородой лопатой, и поприветствовал, — Ну, здоров, что ли?

— Здоров! — улыбнулся Николка.

— Наше Вам почтение! — с шутливым полупоклоном поздоровался молотобоец, чернобровый и черноусый балагур Кирилл.

— Да ладно уж, — не обиделся мальчишка, и сразу сменив тон, деловито спросил, — Ну как сегодня вода? Исправно идет?

Взглянув на манометр, Кирилл ответил:

— А чё ей сдеется? Давление воды в системе нормальное, горн сегодня запустим к сроку.

— Угля заготовлено достаточно? — обратился Николка к истопнику, впрочем, скорее для проформы, надежный был мужик Федор.

И, неожиданно, нарвался на целую речь обычно немногословного Федора:

— Угля-то хватит, но жрет это чрево горючего камня немеряно! Давно уже говорил хозяину: «Егорыч, разоришься ты с этой утробой ненасытной! Пора, наконец, на мазут переходить. И жара больше, и топлива меньше, и нагревается шибче, и отдача больше будет».

— Знаю я, обсуждали они это с батей и инженером. Вроде на будущий год собираются.

Мальчик улыбнулся: все сегодня ладилось, а, значит, появилась возможность спуститься к Волге, окунуться в утреннюю воду.

* * *

Быстро спустившись к самой воде, юноша разделся, и перед тем как прыгнуть в воду задержался, вдохнул полную грудь свежего утреннего речного воздуха. Коля, как и все волжские уроженцы, любил воду, любил реку. Волгу он любил с каким-то восторженным чувством местечкового патриотизма. Река возле села Васильевка была спокойной, медленной, уверенной в себе. Дух замирал, глядя на Волгу с утеса: огромная масса воды почти до самого горизонта, островки, бесчисленные ерики, пойменные озерца и протоки. Возле города Волга имела совсем другое очарованье и предназначенье: река жила единой с городом хозяйственной жизнью. Гудки пароходов и огромные баржи с арбузами и рыбой из-под Астрахани и лесом от Казани, причаливающие к пристани, суетливый гомон пассажиров и перекличка артельщиков грузовых бригад, мерный перестук множества водяных колес и пыхтенье паровых машин. Река-труженица, Волга-кормилица, рабочая, мастеровая и предпринимательская — вот какой она предстала Николке. Он любил и эту строну великой реки, она позволяла ему ощущать свою сопричастность к человеческому труду, к народу, который за много столетий освоил, подчинил и поставил себе на службу великую реку.

— Пан Николас ранняя пташ-ш-ш-ка?!

«Пан» обернулся на возглас, заранее предполагая по характерному пшеканью, что увидит инженера Казимира Колоссовского, и не ошибся.

— Я за растопкой кузни проследить.

— Сдается мне, что рабочие и без тебя прекрасно справляются, — иронично сказал инженер, и добавил:

— Вы, руска, привыкли все делать из-под палки, поэтому создали систем контроль, не верите в людзей. А где вша инициатива, где самодеятельность?

Казимир был из семьи польских повстанцев, некогда высланных в Поволжье. Польские ссыльнопоселенцы образовывали в городе довольно большую и сплоченную общину, «вросли» в местное общество, построили католический костел, даже соперничающий по красоте с местным кафедральным православным собором. Инженер Колоссовский, принадлежал ко второму поколению и, несмотря на изрядное обрусение, сохранил и свою веру, и свой акцент, и… традиционную неприязнь к России и государственному строю, что в прочем не мешало ему поддерживать вполне приятельские отношения с городской властью, местной интеллигенцией и многими представителями промышленного класса. Вот и сейчас, видя, что вьюнош начинает закипать, поспешил переменить тему разговора:

— Погодка нынче — ищще ранок, а вжеж жара, — Казимир стоял рядом с Колей и потягивался, причем его роскошные пшеничного цвета усы словно потягивались вместе с поджарой, натренированной фигурой. — Сплаваем до острова?

Поляк был одет в новомодные полосатые купальные трусы — боксеры-брифы — предмет зависти парня. Сам он до брифов пока не дорос, купаясь, как и большинство жителей города, в обыкновенных подштанниках, в родном селе называемым просто и незамысловато «исподнем». Впрочем, передовая молодежь предпочитали их называть французским словом «caleçon».

— А давай! — поддержал поляка Николка. — Саженками наперегонки.

Его охватил боевой азарт:

— Сейчас я этой польской немощи покажу русскую самодеятельность!

— Не сдрейфишь? — проявил наигранное сомнение инженер, прекрасно знающий возможности парня.

— Мы еще поглядим, кто из нас сдрейфит! — подумал юноша, но вслух этого не сказал, а просто стал решительно заходить в воду, надеясь своей стремительностью получить фору в начале. Но Казимир как будто ждал этого решения, поэтому полез в воду вслед за Николкой.

Первые саженей[10] сто пловцы прошли молча и сосредоточенно. Как и все волжане, они умели и любили плавать. Утверждают, что «саженки», известные всему миру как «crawl», позаимствовали англичане у североамериканских индейцев, однако волжане и не подозревали об этом, исстари пользуясь удобным и быстрым способом плавания. В этом заплыве соревновались опыт и молодецкая сила. Поляк плавал кролем методически правильно, экономно, выбрасывая руки строго вперед. Мальчик плыл более размашисто. По мере уставания скорость пловцов стала падать. Первым не выдержал Колоссовский:

— «Редкая птица долетит до середины Днепра». Может, передохнем?

— Давай! — словно делая одолжение, согласился Николка. — Днепр не видел, но Волга-то поболе будет.

Внутри его все ликовало: шутка ли, сам Колоссовский, по праву считающийся лучшим спортсменом, первым запросил пощады. Надо будет рассказать ребятам в училище, ведь все предыдущие заплывы оканчивались наоборот. До острова оставалось еще пару сотен саженей, но последние метры, как водится, были самыми трудными, поэтому оба легли на спину: передохнуть перед последним броском.

Наконец заплыв возобновился. Теперь пловцы не спешили гнать во всю дурь, экономили силы, переглядывались, стараясь поймать момент для ускорения. И лишь метров за сто до берега заработали руками как лопастями гребного винта. Николка опережал Казимира на полкорпуса, но инженер был выше и первым нащупал дно, и пока визави еще работал руками, встал и пошел к берегу.

— Ничья?

— Ничья!

На берегу спорщики обменялись рукопожатием и в изнеможении упали на песок.

Лежать на теплом песке было приятно. Казимир с Николкой расслабились и старались не думать об обратной дороге.

— Пан Казимир, помните, вы интересовались рукописью о холодном оружии из библиотеки Воиновых?

— Никогда не называй меня паном, сколько раз говорил — просто Казимир, — усики инженера возмущенно задвигались. — Воинов, не этот рохля, а тот, его отец, слыл большим оригиналом, всю жизнь занимался холодным оружием, интересовался реконструкцией сражений древности. Если он действительно оставил после себя книгу или записи какие, то хотелось бы взглянуть на нее хоть одним глазком.

— Молодится инженер, — подумал юноша, — Требует, чтобы называли по имени, а сам все время подтрунивает «пан Николас, а то и «пан Микола», — а вслух сказал, — Что ж не взглянуть, взглянуть можно, и не одним глазком. Манускрипт и перевод у меня, только я должен ее отдать буду Наталке, внучке Олега Игоревича.

— О, да тут видать амуры порхают, — догадался Казимир Ксаверьевич.

— И сколько в моем распоряжении времени?

— Она только началу учебы в гимназии приедет.

— Успеем проштудировать. Плывем обратно?

Возвращались медленно, с частыми остановками. Уже на берегу Николка сказал:

— Казимир, я вам вечером занесу тетрадь.

На том и договорились.

* * *

В один из промозглых осенних вечеров тринадцатого года к дому по улице Москательной сходилось и съезжалось множество делового люда губернского города С. В этом доме в квартире из семи комнат обитал один из самых преуспевающих кузнецов Алексей Георгиевич Заломов со своими домочадцами. Судя по составу гостей, намечалась не веселая гулянка и не семейное торжество, а серьезный и обстоятельный разговор. Среди приглашенных были замечены два-три коллеги Алексея — тоже кузнецы — хоть и поплоше, во всяком случае Заломов среди своих собратьев был самым сильным[11]. Видное место в собравшемся обществе занимали инженер Казимир Колоссовский, со своим знаменитым портфелем из которого едва не выпадали схемы, чертежи, расчеты; известный в деловых кругах мировой судья; пара продажных чиновников городской думы, готовых за хорошую мзду провести любое решение. Присутствие среди гостей представителей Банка и Ссудной казны говорило, что здесь затевается большое и денежное дело. По такому важному делу и родитель, Георгий Никитич, обрядился в европейский костюм и почтил присутствием сие собрание. Лишь приглашение на сугубо деловую встречу помещика Воинова с дочерью выглядело неуместным, однако это стало результатом хитрой комбинации Николки, которому была необходима легализация в глазах местного городского общества свободного общения с Наталкой на правах старых знакомых.

До ужина еще оставалось время, и все гости сгрудились в гостиной вокруг свободного стола, на котором инженер разложил свои схемы и расчеты. Напрасно Катерина Евграфовна, супруга Алексея Заломова, молодая, несколько дородная женщина с красивым чисто русским лицом и неистребимым волжским оканьем предлагала:

— Чаю, гОспОда! Откушайте пред ужинОм!

Кроме чая предлагались и более изысканные и горячительные напитки, а также разнообразная закуска, но воспользовались приглашением и налегли на питие лишь Воинов и городские чинуши. Остальные собрались вокруг Колоссовского и оттуда время от времени доносилось:

— Турбина… коловратная машина[12]… котел Беллвиля, Сименс… Виккерс… киловатты… атмосферы… ссуда…, проценты…, доли…

Банкиры, нахмурив лбы, высчитывали, словно в их головах были спрятаны костяные счеты. Мировой судья, достав кодекс, что-то втолковывал Заломову-старшему. Кузнецы скребли в затылке, слушая инженера. Воинов и вороватые чиновники кушали самодельную водку, импортное вино и домашнюю вишневую наливку деда Калги, привезенную Егором Заломовым из-за Волги. Николка разрывался между столом с чертежами и своей очаровательной гостьей.

А речь шла об установке Заломовым-младшим парового двигателя для своей кузни, с долевым участием своих товарищей — кузнецов. Объединение капиталов, а в перспективе и самого дела, сулило в будущем хороший куш. Попутно обговаривалась выдача разрешения от городских властей. Юридическое обеспечение спорных вопросов обещался обеспечить судья. Техническое обеспечение и монтаж машины вызвался решить инженер. Судя по тому, что общество вокруг стола стало разбредаться на отдельные группы, а некоторые с явным нетерпением поглядывать в сторону столовой и непроизвольно потягивать носом, о главном было договорено, остались детали.

* * *

Георгий Никитич мог быть доволен: слаживается большое дело. Он, сын бывшего крепостного и сам крепостной и помечтать не мог об открывшихся перспективах. Род Заломовых считался коренным, волжским. Не только дворянство вело свои родословные, крестьянство помнило о своих корнях и рядилось ими не меньше знати. Сами Заломовы вели счет своих предков от лихого вятского ушкуйника Васьки Кистеня, невесть в какие времена, едва ли со времен татарского ига, обосновавшегося в Жигулевских горах. По семейному преданию неземная любовь не то к юной черкешенке, не то к татарочке подвигла прародителя расстаться с вольной ватагой и осесть. Все мужчины в роду Заломовых славились необыкновенной физической силой, даже свое родовое имя, прозвище, им досталось от одного из предков, по местному преданию заломавшего последнего медведя в Жигулевских лесах.

Минули века, и дикий край обживался, прирастал великорусским земледельческим населением. За людьми пришла и власть Московского царя. Заломовы числились то землепашцами — однодворцами, то городовыми казаками[13], пока Царь-Антихрист, большой любитель единообразия, не отменил «лишние» сословия и записал всех поволжских мужиков и казаков разом в государственные крестьяне. А уж немка Катерина щедро раздавала крестьян своим любимцам, а то и просто хорошим людям в благодарность за службу. Так и оказались бывшие вятские ушкуйники, бывшие казаки Заломовы в крепости у помещика. С завистью смотрели приволжские крестьяне на ту сторону Волги, где расстилались бескрайние степи Заволжья. В Жигулях, на скалах и утесах, всегда было не очень густо с землей, поэтому рано мужики стали подаваться в отход, на промысел, в город или бурлачить на реку. Крестьянская реформа мало, а точнее практически ничего не изменила в жизни жигулевских крестьян. Заломов-старший боготворил Александра III, Царя-Мротворца, уменьшившего выкупные платежи[14], в результате чего Георгий Никитич, скопивший средства на бурлачестве, стал свободным человеком. А когда барин, Олег Игоревич Воинов, решил бывших своих крепостных, а ныне вольных хлебопашцев, превратить в арендаторов и стал сдавать господские земли в аренду, Заломов неожиданно попросил сдать в аренду не делянку пахотной земли, а неплодородный, безжизненный утес у самой Волги.

Практическая сметка волжского мужика себя оправдала. Белый камень, добываемый им из горы, воистину стал золотым, когда началось сооружение моста через Волгу и строительство сначала Моршанской, а затем и Златоустовской железных дорог. Строительство требовало много щебня, известняка, мела и булыжника, и заказами Дело Заломовых было обеспечено на долгие годы, да и растущий губернский город С. поглощал немало камня. У Заломовской пристани постоянно грузились баржи, почитай едва ли не полсела батрачило на каменоломнях, а в сезон приходилось нанимать и пришлых. Георгий Никитич мерковал, что вот и у Алексеюшки дело наладилось, старшой при нем, наследник всего дела, средний здесь расстарается, осталось младшенького, Николку, пристроить. Была у Заломова-старшого мечта — очень хотел старик, чтобы младшенький выучился, в университет поступил, в люди вышел, — для этой своей мечты какие угодно средства готов был не пожалеть.

* * *

Тем временем Алексей Георгиевич вместе с супругой встали у входа в столовую.

— МилОсти прОсим гОсти дОрОгие Отужинать чем бОг пОслал! — нараспев по-волжски Катерина Евграфовна пригласила гостей.

Дважды повторять не пришлось — проголодавшиеся гости устремились к столам. Алексей был в хорошем настроении.

— А дело-то, кажется, слаживается! — думал он и скрывал улыбку в своей аккуратно подстриженной по последней моде пшеничной бородке.

А начиналось все десять лет назад очень тяжело — с семейной распри с батей, который никак не мог простить сыну, что после ремесленного он отказался продолжать учебу дальше и пошел в ученики к кузнецу. За десять лет Алексей вдоль и поперек изучил кузнечное дело, и с помощью отца, который оттаял, видя, что из увлечения среднего сына выйдет толк, приобрел кузню. Встав на ноги, Алексей не чурался, как некоторые собственники кузниц, самому встать к наковальне, хотя человек двадцать работало у него в кузнице. Вот теперь и меньшой братишка, Николка, пристрастился работе с железом. Помогает ему в перерывах между учебой.

— Выйдет толк из парня, есть у него техническая хватка», — с нежностью думал Алексей о своем младшем брате, — Прямая дорога ему в университет или в Горный институт.

* * *

Ужин был знатный! И едоки собрались отменные! Поэтому, когда все гости воздали честь предложенным блюдам, Николка с Наталкой улизнули. Обстановка в Николкиной комнате была спартанской: кровать, письменный стол, два стула и этажерка с книгами, учебники и тетради. На столе — письменный прибор и глобус, вместо ковра — большая географическая карта. На противоположной стене — схемы паровых машин, автомобилей и еще каких-то механизмов, нарисованные образцы холодного и огнестрельного оружия. Словом, эта была типичная комната обыкновенного мальчишки.

— А это моя коллекция оружия, — смущаясь сказал Николка, — Пока в картинках.

Наталка медленно прошла вдоль стены без тени улыбки внимательно разглядывала чертежи и рисунки. Они еще не виделись в той последней встречи на Волге, было начало учебного года и оба с головой ушли в учебу, шутка ли — выпускной класс! Затем она резко обернулась к Николке:

— Я получила твое письмо, мне его передали перед самым отъездом в город, так что мог бы не писать, но все равно, спасибо.

Этого мига, когда они смогут остаться наедине, он ждал целый вечер.

— Моя Наталка! — без конца мысленно повторял мальчик. Он возликовал, едва только Наталка с ее отцом возникли на пороге: мокрые и озябшие с ненастной осеней погоды. Обратил внимание на чудесное дитя не только Николка, с шляхетской учтивостью к новоприбывшим подскочил Колоссовский:

— Шановний пан, дозвольте пшепставичша, инженер Колоссовский. А эта файна квиточка — Ваша доня? Ваши рончики, пани! — и Казимир, поприветствовал Наталку целованием руки, этим уходящим в прошлое обычаем. Девочка была польщена, и, отметив это, Николка ощутил легкий укол ревности.

Видя такое обходительное внимание к своей персоне и таких знатных гостей, Александр Олегович успокоился и оттаял. Он всю дорогу сомневался, стоит ли принимать приглашение от своих бывших крестьян. Знал бы он, какие споры вызовет предложение Николки пригласить помещика Воинова несколько дней назад.

— А он нам зачем? Сидеть с недовольным видом и водку лакать? — мрачно спросил Алексей Георгиевич.

— Это ваш помещик? — уточнил инженер и добавил презрительно. — Титулованная голытьба, вымирающая порода.

А на возражение Николки ответил:

— Я сам шляхтич, знаю, что говорю! Гонора выше крыши, а штаны в заплатках.

— Действительно, мы для него не ровня. Но с другой стороны, нашим планам он не помеха, а статус собрания своим присутствием повысит. Пусть будет! — заключил Алексей.

Все это пронеслось в голове у Николки, когда он, стоя лицом к лицу с Наталкой, глядя в ее расширяющиеся глаза, мучительно соображал, что же ответить девушке. И тут раздался спасительный стук в дверь. Это, конечно же, был Колоссовский собственной персоной, который, со свойственным им изыском, выразил восторг красотой юной пани, и восхищение прочитанной книгой, и изъявил желание высказать свое суждение относительно прочитанного материала. А затем, не дожидаясь согласия, приступил к рассказу, причем Николка отметил про себя, что когда инженер излагает по делу, а не треплет языком, у него куда-то пропадает все его пшеканье, как будто это был просто один их способов выразить свое фрондирование по отношению к России.


Третье явление меча

«Легенду о тайне булата

Недавно мне друг рассказал.

Будто б Аносов[15] когда-то

Внезапно покинул Урал…

Раскрыта в старинном журнале

Аносовская статья.

Читаю своими глазами,

Что он наш Урал не бросал,

Что тайну булата годами

На нашем заводе искал,

И тайну добыл не в Дамаске,

А в здешних плавильных печах.

Талантами Русь богата

И вот, старики говорят,

Что сталь дамасских булатов

Рассек уральский булат»

Л. Сорокин

— Да-а-а, жаль, что не довелось лично познакомиться с вашим батюшкой, простите, дедушкой, юная пани. Он слыл большим оригиналом и до сих пор в городе о нем ходят легенды. Как я понял из этого увлекательнейшего сочинения, ваш доблестный дед, кроме героизма на поле брани обладал как минимум еще двумя достоинствами: несомненным литературным талантом, знанием языков и истории холодного оружия. И вы, мои юные друзья вслед за ним считаете, что один из мечей коллекции Воиновых как раз и является тем самым мифическим Мечом Тамерлана? Эх, взглянуть бы на него! Но я, собственно говоря, сомневаюсь.

— Предвижу ваши возмущенные возгласы и расскажу, почему я так думаю. Во-первых, у любого полководца древности, коронованного монарха не мог быть один меч. Были мечи церемониальные, для придворных церемоний, были мечи ритуальные, для отправления культовых ритуалов. И те, и другие никак не годятся для битвы или поединка. Это как средневековые парадные рыцарские доспехи, в которых ни один рыцарь, будучи в здравом уме, на поле боя не выйдет. Кроме того, мечи делились на турнирные и тренировочные. Меч для фехтования просто тупой, чтобы не нанести увечья ни себе, ни сопернику во время тренировки. Турнирный меч, конечно опаснее, но тоже не годиться для рати. Задача поединка — не убить соперника, а выявить победителя, иначе вся европейская знать еще в средние века перебила бы друг друга. Так какой же меч был выкован Тамерлану? Символический для церемоний, тогда толку от него было мало, или все-таки боевой?

Вот вам и пища для размышлений: из легенд о Сиде известно, по меньшей мере, два меча. И знаменитый Жуаез Карла Великого — не единственный сохранившийся его меч. Вы будете удивлены, но и Эскалибур короля Артура — это не тот меч, что он смог вытащить из глыбы красного гранита, доказав свое право на престол Камелота, тот меч назывался Кларентом. А Эскалибур подарила Артуру Владычица Озера. Но это Европа, а Восток? Та же самая картина! Все знают Зульфикар, меч пророка Мухаммеда. А остальные его девять(!) мечей? Задира, Вояка, Смертная, Кадим, Мизам, Аль-Абд… Всех и не вспомню, да оно и не к чему, мы же не правоверные. Но уже можно сделать вывод, что у любого известного деятеля за свою жизнь был никак не один меч.

Да что мы все о заморских мечах? Все-таки это неистребимое наше славянское — преклонение перед иностранным. Многие ли знают, что в моей родной Польше хранится меч святого Петра? Тот самый, которым он отсек ухо Малху, рабу первосвященника. Меч хранится в Познани. Конечно, реликвий так много, что откопают где-нибудь что-то, сразу объявляют реликвией, и легенду красивую сложат. Тем не менее, приятно. И, главное, люди верят! А регалия древних польских королей — Пястов, меч Щербец? Между прочим, щербина на лезвии у меча осталась после того, как Болеслав Храбрый стучал им по Золотым воротам Киева. Красивая сказка? Не знаю, не знаю… Но если Шербец — олицетворение силы и славы польского королевства, то владелец еще одного знаменитого меча, Груса, Болеслав Кривоустый, едва не стал могильщиком Польши, поделив страну между наследниками.

Кстати, имена известных мечей сохранилось и на Руси. Немало среди них легендарных, а то и просто сказочных. Да вы их и сами знаете, просто не задумывались: меч-кладенец, меч Святогора, он же Финист. А есть и исторические, такие как меч святого Бориса. Как принято считать он принадлежал сыну Ярослава Мудрого, святому князю Борису. Борисовы убийцы отвезли меч Святополку Окаянному в качестве трофея. Но на этом история меча не закончилась. Удирая из Киева в Залесье его, вместе с иконой Владимирской богоматери, прихватил Андрей Боголюбский. Это не принесло ему счастья, бояре составили заговор, и князь был убит. Возможно, что именно этим мечом Улита, жена Боголюбского, отрубила ему руку. Всеволод, брат Боголюбского, жестоко казнил заговорщиков, а меч распорядился, как и икону Владимирской богоматери, хранить в Успенском соборе. Меч пропал во время Батыева нашествия. В городе Псков хранится еще один прославленный меч — меч князя Довмонта. Литвин Довмонт бежал на Русь после убийства им князя Минодвига, к слову сказать, было за что, не для дамских ушек будет сказано, за изнасилование Минодвигом довмонтовой жены. Сей означенный беглец был принят во Пскове, и, как тогда говорили, сел на Псковский стол. Приняв вашу веру под именем Тимофея, князь совершил множество ратных подвигов. Во многом ему обязана Псковская земля сохранением своей независимости после Батыева нашествия, хотя покушались на нее и крестоносцы и Литва. Довмонт всех бил: и литовцев, и ливонских рыцарей, и чудь. В вашей версии христианства он, как оберегатель земли Русской, причислен к лику святых, а его меч — оберег Пскова и хранится в кафедральном соборе города.

— Не удивляйтесь, дорогие мои, моим знаниям. Ими я обязан желанию учиться. А еще, я — дитя двух культур, двух народов. С колыбели мой польский отец пел мне шляхетские военные гимны, а моя русская мать пела русские песни и рассказывала русские сказки. Так что русскую и польскую историю я могу рассказывать очень долго, но вернемся к Тамерлану и его мечу. Вы сами Натали видели дедов меч? А теперь припомните точно, он был прямым, или пусть с легким, но изгибом? Так я и думал! Поймите, мои юные друзья, традиционно различают европейский и персидский комплекс вооружения. Европейские мечи должны рубить с силой тяжелые рыцарские доспехи, а азиатские — резать гибкую, но прочную кольчугу. Конечно, все это очень условно, но клинки Европы преимущественно рубящие, а клинки Азии, соответственно — режущие. Поэтому в Азии раньше, чем в Европе стали изгибать клинок, что снижало силу удара, но резко увеличивало поверхность режущего лезвия. Учи физику, вьюнош, именно так со временем появилась сабля, коей можно человека разрезать напополам. У арабов, много воевавших с европейцами, встречаются прямые клинки, а далее на восток сражались саблями, поэтому, чтобы на равных противостоять туркам, клинки армии Тамерлана должны быть сабельного типа. Наличие европейского клинка на так называемом мече Тамерлана свидетельствует лишь о том, что это более поздняя подделка.

— О мой бог! Наташенька, милое дитя, я вижу слезы в ваших очаровательных глазках. Я этого не хотел, но истина мне дороже всего. С иллюзиями надо уметь расставаться, коль вы решили заняться исследованиями. Мне продолжить или закончим на этом? Мне есть еще что рассказать! Хорошо, но только без слез, договорились?

Теперь о булате. Тамерлану вовсе не требовалось забираться так далеко, в Сирию, чтобы получить клинок из дамасской стали. Достаточно было Афганистана, Индии и Персии, которые и являются родинами булатной стали, по недоразумению названной дамасской. Все известные дамасские клинки родом из Индии и Ирана. Я же недаром упоминал о европейском и иранским комплексе вооружения. И не делайте удивленные глаза, манускрипт читали, но не ПРОЧЛИ! А ведь в рукописи есть упоминание о том, что персидский кузнец оказался искуснее сирийских мастеров. Кстати самое первое описание способа изготовления дамасской стали оставил исламский ученый Аль-Бируни, а он как раз родом из Туркестана, примерно с тех же мест, что и Тимур. Самое интересное, что арабские источники оставили восторженные упоминания о мечах из далекой Артании, а именно так у арабов именовалась Русь. Значит ли это, что славяне владели секретом изготовления булата? Однозначно ответить не берусь, но в летописях не раз встречается упоминание о харлужном оружии. Может быть, харлугом[16] и именовали булат наши предки?

* * *

Ребята, я ведь после Горного института долго служил в Златоусте на железоделательном заводе. Там накоплена серьезная библиотека по булату, по истории металлургии и оружия, а, главное, там много увлекающихся людей. Так что Николай, если решил серьезно стать оружейником или металлургом — просись на практику в Златоуст. Вообще вокруг булата нагромождено много фантазий и мифы о его особых свойствах возникли не без помощи Вальтера Скотта, чьими романами увлекаются восторженные юноши и девушки. Ну-ну, не обижайтесь, кто не был молод и не читал приключенческой литературы! Это необходимый этап в становлении личности. Я вам расскажу о человеке, у которого юношеские мечты превратились в дело всей жизни.

Речь идет о генерале Аносове Павле Петровиче[16], начальнике горных заводов Урала и Сибири. Мальчик-сирота поставил своей целью раскрыть тайну булата. Получил образование, стал отменным инженером. Всю свою жизнь он хранил юношескую мечту и в сороковых годах прошлого века в Златоусте получил литую булатную сталь, имеющую знаменитый узор. Причем булатная сталь была получена не тем способом, который использовали кузнецы Древней Индии. Аносов изучал структуру стали под микроскопом и с помощью современной технологии обработки металлов изобрел свой способ науглероживания металла. Я читал его статью «О булатах», опубликованную в 1841 году в Горном журнале, дельно, очень дельно.

Вот так, сын простого служащего дослужился до потомственного дворянства. Это вам не титулованные голодранцы, как я называю современных помещиков. Я вижу, вы не обижаетесь, Натали? И даже разделяете эти взгляды! А то вот Николай — дремучий субъект в вопросах общественной жизни. Корме техники ничего не видит, а на окружающий мир нужно смотреть с открытыми глазами, и не повторять как попугай нафталиновые знания, что дают гимназиях и училищах. Запомните, в любой стране есть слой, именуемый элитой, очень много зависит от меры ее ответственности перед обществом, если хотите, от ее готовности к компромиссам, от мудрости делиться властью, от умения разумно распоряжаться собственностью. Моя бедная Польша тому пример. Я — шляхтич, и по молодости гордился этим. А когда побывал в Польше — понял — гордиться нечем. Шляхтич на шляхтиче и шляхтичем погоняет. И вся эта орава заграбастала себе столько вольностей, что погубила страну. Эх, шляхетство: весело кутили, гонялись друг за другом по стране, буянили, задирали юбки всем окрестным девкам, дрались и пьянствовали и не заметили, как прокутили всю страну. Сейчас этим путем идет российское дворянство. Сидят, держаться за свою землю, а делать ничего не хотят. Более полувека прошло после отмены крепостного права, а страна до сих пор полуфеодальная, полуабсолютистская. А ведь будущее не за ними, а за такими, Коля, как твой брат Алешка. Две главные силы в стране, да и мире — сила предпринимательская и сила производительная. Как класс предпринимательский и класс производительный укладут свои взаимоотношения — такова и страна будет. Это если дворяне подвинуться, а нет — ждет Россию кровавая баня, почище североамериканской гражданской войны будет.


Глава 4. Наталка

«Я называл ее сестрою,

С ней игры детства я делил;

Но год за годом уходил

Обыкновенной чередою.

Исчезло детство. Притекли

Дни непонятного волненья,

И друг на друга возвели

Мы взоры, полные томленья.».

Евгений Баратынский

Зима тринадцатого — четырнадцатого года для Наталки и Николки казалась одной большой сказкой или бесконечным сладким сном. Юношеская любовь сыграла шутку не только с мальчуганом, буквально «взорвался» и духовный мир девочки. Они часто виделись, много гуляли по заснеженным улицам и аллеям города. Сначала просто держались за руки, но потом Наталка осознала, что это выглядит со стороны довольно глупо, и взяла своего кавалера под руку. Николка был не против.

На время учебы Наталка тоже переезжала в губернский город С. и жила у своей, как она ее называла, бабушки, родной сестры Олега Игоревича Воинова. После своего деда это был самым близким Наталке человеком, и если бы это зависело только от нее, то она вообще осталась бы у Клавдии. Дружбе с Николкой это нисколько не мешало, ибо Клавдия Игоревна во взаимоотношениях с полами придерживалась весьма либеральных взглядов, а сословные перегородки, в отличие от своего племянника, считала старорежимной чепухой. Старая дева была вообще весьма экстравагантна: много курила, одевалась подчеркнуто неряшливо, волосы собрала в простой пучок, который закалывала на затылке, и отчаянно ругала власти вообще и царя в частности. Тем не менее, она до сих пор пользовалась большой популярностью у мужчин, которые частенько собирались у нее в гостиной обсудить новости, поиграть в карты и послушать по граммофону «курского соловья» Надежду Плевицкую, «чайку русской эстрады» Анастасию Вяльцеву и, конечно, Федора Шаляпина. Не раз, возвращаясь из гимназии, Наталка в гостиной за партией в шахматы заставала товарища губернатора. Однако, несмотря на неизменную группу поклонников, Клавдия, принадлежа едва ли не к первому поколению нигилистов, отвергала все предложения руки и сердца. Тем не менее, Николку она одобрила, и ей доставляло удовольствие поддразнивать молодежь:

— Наталка, выходи, твой Ромео пришел, — звала она девушку.

И усмехалась про себя, видя, как наливаются пунцом щеки Николки.

Гимназистам и реалистам того времени циркуляром от 1896 года предписывалось носить школьную форму и во внеучебное время, а для девочек в том году как раз и был утвержден фасон женской гимназической формы. И хотя это событие произошло еще до рождения Нтаталки и Николки, оно было действующим, и преподавательский состав строго следил за выполнением требований. Однако на практике учащиеся старших классов мало носили форму вне учебных заведений, за годы учебы строгая полувоенная форма так надоела, что гимназисты и реалисты после уроков спешили поскорее облачиться в цивильное. Вот и влюбленные юноша и девушка, маскируясь, барражировали по городу, переодевшись в цивильное платье. С виду можно было подумать, что под ручку гуляют молоденькая девица из приличной семьи и ухлестывающий за ней клерк, только начавший свое восхождение по карьерной лестнице. Но влюбленные не только часов не наблюдают, они вообще никого не видят вокруг себя, а как же иначе, если весь мир сосредоточился в одном человеке, в его милом и любимом лице.

Почин к углублению отношений подала первой Наталка.

— Как ты думаешь, с какого возраста прилично целоваться юноше и девушке? — спросила девушка и мило зарделась.

Наталка и раньше, в их детской дружеской компании, в которой, как в классическом сюжете, Сенька оказался «третьим лишним», считалась заводилой, но то были детские шалости.

Предупреждая ответ, готовый сорваться из уст Николки, уточнила:

— ТОТ, на причале, не считается.

Юноша задумался. Ему только-только стукнуло семнадцать, и он считал себя совсем взрослым: шутка ли, выпускной класс. Он уже совсем было хотел ответить, сместив возраст пораньше, но тут вспомнил скабрезные разговоры и сальные шуточки бытующие в мужской среде ремесленного училища и пробормотал что-то невразумительное. Больше всего на свете ему захотелось оградить любимую от грязи этого мира. Но потом решился и ответил честно:

— Знаешь, Наташенька, у нас, в реальном, среди ребят разное говорят. Некоторые откровенно пошлят, другие хвастаются своими победами среди девчонок, хотя, скорее всего, врут. Я не хочу, чтобы наши отношения коснулась сплетня или похабщина, не желаю, чтобы твое имя втаптывали в грязь. Поэтому, если честно, не знаю, главное, готовы ли к этому оба?

Наташа была удивлена такой откровенностью и честностью. Наталка в июне должна была отметить шестнадцатилетие, но, как обычно водится, считала себя старше и опытнее своих лет. Разные разговоры об отношениях мужчины и женщины, ходили и в ее среде. Классные дамы, все как на подбор «синие чулки», постоянно предостерегали воспитанниц от легкомысленности, говорили о приличиях в обществе. Преподаватель «Закона божьего», отец Онуфрий, бесконечно твердил о грехе и греховной сущности женского начала. Он надоел своими проповедями хуже горько редьки, но об этом же твердила и родная матушка. В среде гимназистских подруг, напротив, приветствовались нигилистические и феминистские взгляды на взаимоотношения полов. Самые смелые гимназистки старших классов заводили романтические «отношения», окунаясь в них как «в омут с головой», делясь опытом со своими более робкими подругами, конечно без мужской скабрезности.

— Спасибо за честность, Николаша! — с чувством ответила девочка. — Но если твое чувство честное, то ничего плохого мы не делаем, правда, ведь?

— Правда!

И они поцеловались, в первый раз по-настоящему. Понравилось. Теперь они как будто невзначай во время прогулок стремились оказаться в уединенном месте города. Чтобы вновь испытать и волнующее чувство нового, и необычную близость, возникшую между ними.

* * *

С того самого памятного разговора на квартире у Николкиного брата в их отношения незримо влез не в меру галантный поляк. Во-первых, он посеял немалую толику сомнений в их версию происхождения семейной реликвии Воиновых. Тем не менее, несмотря на убойные аргументы Колоссовского, они решили не спешить отказываться от своих убеждений:

— Мой дедушка не врун и не фантазер, а он определенно считал свой меч именно знаменитым мечом Тамерлана, — горячилась Наталья. — Помнишь, он говорил нам об этом, когда показывал клинок. Значит, у него были на то основания, какие-то аргументы о которых нам просто еще неизвестно.

— Эх, взглянуть бы на него хоть одним глазком, — мечтательно говорил Николка, юноше казалось, что стоит меч увидеть, как все станет ясно. — Жаль, что тогда мы были маленькими.

— Я же уже не раз говорила тебе, что это невозможно, московский дом и все имущество в залоге у банка. Папа летом собирается в Москву, решать вопрос с наследством, обещал и нас с мамой с собой взять, если экзамены хорошо сдам.

— Сдашь! — убежденно сказал Николка. — А ты знаешь, рукопись как-то внезапно обрывается. Или есть продолжение, либо неизвестный автор просто не успел ее дописать.

— Это все, что я нашла, больше ничего нет!

— Мне одна мысль в голову пришла, что инженер только запутал нас с множеством мечей. Какой церемониальный меч! Мастер выковал его специально для битвы с османами, это ясно из текста. Тем более, что Тамерлан вскоре умер, значит, этот меч был ПОСЛЕДНИМ, и никаких других у него не было.

— Если суждено мне попасть в наш Московский особняк, то все обыщу. — пообещала девочка.

А еще волей или неволей, но после той встречи Наталка и инженер стали видится гораздо чаще. Казимир отметил девичье увлечение общественными вопросами и почел своим долгом заняться политическим образованием девушки. Они много беседовали на политические темы, инженер снабжал Наталку литературой, не всегда, кстати, легального характера. И, в конце концов, привлек девушку к участию в одном из многочисленных кружков, которыми был переполнен в ту пору любой губернский город. Наталка видела, что Николке претят ее частые свидания с поляком помимо него, но поделать с этим уже ничего не могла. А у парня хватило проницательности не высказывать открыто свою ревность, пряча ее за беспокойством о безопасности любимой.

— Да ты дундук какой-то, — смеясь, парировала Наталка, ей было непонятно упорство Николки, неизменно избегающего острых тем, — Лучше в ближайшую субботу пойдем, сходим на кружок вместе, у нас многие девочки посещают, да и ваших я там видела.

— Да что я там не слышал, песни будете орать, да лозунги произносить: «Долой царя!», «Свободу рабочему классу и крестьянству!», «Долой эксплуататоров!». Все это я уже знаю от Колоссовского. Так и братьев моих с батей в эксплуататоры запишите.

— Конечно! Твой отец с твоим старшим братом — сельский богатей, кулак, который эксплуатирует своих односельчан. А средний — городской буржуа.

— А ничего, что батя мой горбатился всю жизнь, бурлацкую лямку тянул? А брат — у наковальни стоял, пока дела не пошли, и сейчас нет-нет, да возьмет в руки молоток и сам встанет у наковальни, особенно если заказ срочный или важный. — кипятился Николка. — Да и что, они насильно заставляют работников на них работать, тем более они деньги за это получают. Вон Кирюха, что у нас молотобойцем, отмахал молотком и свободен, а у брата — и о заказах, и о барышах, и о развитии голова болит, он за все в ответе, в том числе и за то, чтобы у Кирилла копейка в кармане лежала и на бублики, и на рубаху, и на девочек. Не спорю — тяжко цельный день кувалдой махать, сам машу — знаю. Но смена кончилась и Кирюха уже в начищенных сапогах и с гармошкой с барышнями по бульвару гуляет, а брат — то с инженером, то с приказчиком сидит допоздна. Вот раньше — неволей на помещиков спину гнули, задаром, впрочем, Вы, мамзель, из дворян, кому как не Вам знать!

Теперь пришел черед обидеться Наталке:

— Ишь какой! Нашел чем попрекать! А знаешь, сколько революционеров из дворян вышло? А Софья Перовская? А декабристы? Я может и в кружок стала ходить, чтобы искупить вековую вину дворянства.

— Да я то что? Я ничего, я просто за тебя волнуюсь, Наташка! — попытался включить задний ход Николка.

Но было уже поздно, Наталку понесло:

— Раньше дворяне всю жизнь служили, только под старость лет в своих поместьях и проживали, будучи списанными за дряхлостью и немощью. Им и поместья-то давали, чтобы прокормиться могли, денег тогда у государства мало было, а товаров не было совсем. В технике-то разбираешься, а политэкономию совсем не знаешь, а она, друг мой, всему голова. Ее даже Пушкин уважал. Надо будет сказать Казимиру, пусть займется твоим образованием, хотя бы «Капитал» Маркса дал прочитать, он всем экономам голова, сразу взглянешь на мир другими глазами.

Упоминание об инженере больно кольнуло Никиткино сердечко. Юноша и сам не отдавал себе отчет, что это обычная ревность, свойственная всем влюбленным. Не то, чтобы он опасался, что Клоссовский займет все мысли предмета своего обожания, за голову возлюбленной Никитка был спокоен. Он беспокоился за юность, доверчивость и неопытность Наталкиного сердечка. Если бы Николка знал, что его волнение зряшное, то не бросился столь опрометчиво с новой силой в угасающий спор, едва не приведший к разрыву. Но молодая кровь и дух противоречия заставили продолжить, уже затухший было, спор.

— Не скажи, пусть мы буржуи, но вышли-то мы все из народа, ничего моему отцу с неба не упало, все своим потом добыто. А помещички нынешние? Смех один — только-то и умеют, что вина кушать! Зато все с рождения дадено: «Чего изволите?», «Кушать подано!» Шутка ли, столбовые дворяне государства Российского!

Тут Николка прикусил губу, ибо все сказанное было будто с Наталкиного отца списано. Да поздно, Наталья от возмущения даже растерялась и первое время слова не могла вымолвить, только хватала открытым ртом морозный воздух. Раскраснелась от волнения, шапочка сползла на бок. Наконец собралась с мыслями:

— Так вот значит, как вы о нас думаете! А как в голодные годы мой дедушка открывал свои амбары для крестьян, забыто? А Самарины, помещики заволжские, реформу готовили, состояние свое крестьянам завещали, все забыто? А друг моего деда, Ульянов, гражданский генерал, школы в селах открывал, чтобы крестьянские детишки грамоту разумели, тоже забыто?

Наталка и слова не давала вставить Николке.

— А ты знаешь, как самодержавие отплатило ему за службу? Александр III приказал повесить его старшего сына за подготовку покушения на царя!

После этих слов, уже почти сдавшийся Николка воспарял духом, уж что-что, а покушения на царя простить он не мог, тем более, что в его семье чтили покойного императора.

— Нет, он должен был простить убийц, а потом самому положить голову на плаху: «Режьте! Рубите, господа революционеры». — с изрядной долей ехидства прокомментировал Николай, он был до смерти рад, что в пылу спора Наталка сама ушла с семейной темы. — Он Император Всероссийский, а не кисейная барышня! Ему государство дано для сохранения порядка, поэтому Александр просто не мог не казнить потенциальных самоубийц, дабы другим неповадно было.

— Темный ты, — парировала Наталья. — Почитаете душителя свободы! Определенно тебя надо сводить в кружок. Репрессии только множат ряды борцов с царизмом. Если хочешь знать, другой сын Ульянова тоже стал революционером. Я книги его читала, хочешь дам одну?

— Ну и что он написал? — не говоря ни да, ни нет, произнес Николка.

— Сейчас обсуждают его статьи по национальному вопросу, спорят по поводу права наций на самоопределение вплоть до отделения.

— А зачем оно? — недоуменно уставился Николка. — Этак дай волю и все народы разбегутся, а от России что останется?

— А из «тюрьмы народов» угнетенным нациям и убежать не грех! — парировала девушка.

— И кто же здесь угнетенная нация?

— Татары, поляки, украинцы… все народы, проживающие на территории России.

— Татары угнетенная нация? Те, что с нас почитай триста лет дань брали? Или поляки, в 1612 году стоявшие в Кремле? Знаю я в городе одного «угнетенного» Колоссовского. Ходит гоголем, с губернатором приятельствует, с полицмейстером ручкается, едва ли не со всеми деловыми людьми чуть ли не на брудершафт пьет и одновременно Россию хает, да революцию готовит. Вы, революционеры, нации нынче как блины печете, уже и украинцы отдельный народ у вас. Этак скоро от русских ничего не останется. Это Фрол Яценюк угнетенный? Первый мироед в Васильевке! Дед Калга угнетенная нация? Хорош угнетенный! Сад под сто соток, деревья ломаются от плодов, запамятовала, когда он тебя дрыном промеж спины хватил, всего-то за десяток яблок. Только в нашем селе и татары живут, и мордва, и русаки. Как делить будем? Каждый ведь право имеет? Отдельная улица — свое государство! Путаник великий твой Ульянов.

Девочка не могла не признать определенного резона в словах друга. В который раз умные аргументы разбивались о простое мужицкое сермяжное здравомыслие.

* * *

На сей раз размолвка была долгой. Аж две недели дулись друг на друга. Клавдия сначала понять не могла, отчего перестали лучиться глаза любимой внучатой племянницы и исчез румянец на ее ланитах. В конце концов, села перед внученькой, вставила свою любимую папироску в мундштук, не спеша раскурила, и лишь потом спросила:

— Ну, рассказывай, сударыня, что у вас случилась?

Наталка не выдержала, расплакалась и все как на духу выложила бабушке.

— Дураки! Молодые и горячие оба, честные и открытые сердца! Вам бы радоваться жизни, целоваться, да миловаться. А вот поди ж ты, обсуждают общественные дела, ругаются и ссорятся. Да я в молодости такой же идейной была, и что это мне принесло? Всю жизнь бобылем так и прожила. Правда и сейчас замуж зовут, не иду — старуха и в невесты. А тот, единственный, после ссоры за границу учиться уехал, не смог он понять моего глупого желания жизнь революции отдать. Ты не смотри, что я бодрая и веселая, маска все это. Вот мой совет: утри слезы, девочка, выкинь блажь и гордыню из головы и беги мириться.

* * *

Выкидывать гордыню не пришлось: Николка первым не выдержал и со сконфуженным видом возник на пороге дома. Куда только девалась вселенская скорбь у девчонки? Она снова была на коне! Однако игру в немилость решила доиграть до конца. Сначала помучить и лишь потом смилостивиться. Встретила холодно, руки не подала, цветы не приняла, приказав положить на столик в прихожей, строго кивнула и не повела в свою комнату, а проводила в гостиную. Кроме неизменной Клавдии, в комнате находились еще два важных господина. И в качестве пытки юноша вынужден был три четверти часа выслушивать нудные сентенции господ. О политике, о развратной немке-императрице и богохульнике Гришке, о наглости кайзера, о неизбежности войны в Европе. Пока, наконец, Наташа не оделась и не увела Николку из пыточной, освободив от словесной экзекуции.

Больше сдерживаться и играть девушка не могла и уже на улице бросилась юноше на шею, а затем взяла за руку и, глядя в глаза, сказала:

— Как хорошо, что ты пришел! Давай больше никогда не будем ссориться?

Сие предложение было встречено Колей с полным восторгом, ведь он так боялся, что получит на этот раз от ворот поворот. Клял себя за несдержанный язык. Пытка гостиной, устроенная лукавой подружкой, была сразу забыта:

— Наташка! Да я… Да мы… Никогда!

В этот промозглый мартовский вечер гулять совсем не хотелось. Но и в кондитерскую, где было много публики, они не зашли, а забрели в Струковский сад, что был разбит над Волгой. Их любимое место возле грота было занято другой влюбленной парочкой. По Центральной аллее, которую горожане прозвали скотопрогонной, гуляла так называемая «горчица» — развязные молодые люди из мастеровых, приказчиков и недоучившихся студентов-переростков — задирали прохожих и приставали к дамам. В конце концов, им посчастливилось найти свободную скамейку в самом конце Набережной аллеи, возле самой реки. С реки дул пронизывающий холодный ветер и прохожих было мало. Влюбленные устроились на скамейке, прижавшись друг к другу. Наталка повернулась и подставила свои губы для поцелуя, чем не замедлил воспользоваться юноша. Известно, что нет слаще поцелуев после ссоры. Поцелуй вышел долгим и особенно страстным, даже сладострастным. Девушка слышала гулкое стуканье Николкиного сердца и его прерывистое дыхание. И у самой сердечко запрыгало в тревожно-радостном ожидании. На этот раз к томлению в груди добавилась неизведанная ранее ноющая тяжесть в самом низу живота. Занятые только собой, юноша и девушка никого не видели вокруг и не обратили внимания на устремленный на них пронзительный взгляд. Взгляд недобрый, зловещий.


Глава 5. Сенька

«Не делай зла — вернется бумерангом,

Не плюй в колодец — будешь воду пить,

Не оскорбляй того, кто ниже рангом,

А вдруг придется, что-нибудь просить.

Не предавай друзей, их не заменишь,

И не теряй любимых — не вернешь,

Не лги себе — со временем проверишь,

Что этой ложью сам себя ты предаёшь.».

Омар Хайям

Взгляд принадлежал их закадычному другу Сеньке Яценюку. Незамеченный он прошел мимо них раз, другой, пока, наконец, не устроился неподалеку. Все его существо переполняла неудержимая клокочущая ненависть — мальчик уже давно стал ощущать себя лишним в их прежней неразлучной троице. Он привыксчитать Наталку чуть ли не своей собственностью, а Николку в мыслях держал за бесплатное приложение к их компании. А оно вон как вышло! Сенька не учел крепнущую духовную близость Наталки и Николки, пропустил момент, когда их общее увлечение тайнами холодного оружия переросло во взаимный интерес между ними. Уже минулым летом совместные прогулки втроем стали редки, а в городе ему пришлось выполнять унизительную роль посыльного, доставляющего записки от Николая к Наталье. Сенька это расценил как предательство. И от кого — от этого увальня Николки! Себя он, естественно, держал за образц мужской красоты, к тому же к своим семнадцати годам вкусивший плод запретной продажной любви. Сенька считал, что вступив в полосу взросления, просто обязан попробовать в жизни все. Поэтому его можно было встретить и в разнузданной компании «горчицы», и на кокаиновых вечерах городской богемы, парня не раз видели на конспиративных сходках революционной молодежи, захаживал вместе с шумной компанией мастеровых в питейные заведения, был завсегдатаем увеселительных домов и бахвалился своими успехами у местных шлюх. В общем, к семнадцати годам Сенька превратился в законченного мерзавца.

— Ничего, вы у меня еще попляшете. Вспомните друга Арсения. Ты, милая, еще прибежишь, молить будешь о помощи, в ногах валяться, — едва слышно бормотал Сенька. Не то, чтобы он имел ввиду что-то конкретное, но мысль заработала в верном направлении.

* * *

Тягаться с Колей на равных в силе ему и в голову не пришло. Памятен был эпизод полугодичной давности в цирке. В ту пору в губернском городе гастролировал известный в России цирк-шапито грека Джембаза, дородного господина представительного вида с изящными манерами, обладателя шикарных усов. Для провинциальной публики, не избалованной зрелищами, гастроли цирка стали настоящим праздником среди сырых осенних будней. На представление пошли втроем — оба друга и подруга. У Арсения по случаю оказались лишние деньги, поэтому друзья не полезли на галерку — традиционное место гимназистов, а приобрели билеты на скамейку поближе к арене. Как у них было заведено, парни усадили девушку посередине, а сами, словно верные рыцари, расселись справа и слева от своей Госпожи, как в шутку друзья называли Наталку.

Джембаз был одним из немногих циркозаводчиков, которые содержали свое дело в полном порядке. Шатер шапито был без заплат и потертостей, сиял не поблекшими красками и был оборудован отоплением. Звери выглядели на редкость упитанными и ухоженными, что по тем временам было редкостью. Еще недавно друзья побывали в заезжем зверинце, и Наталка потом горько плакала от впечатления: худющий и грязный медведь метался по крохотной клетушке, волки со впавшими животами вызывали не страх, а сострадание, от дикобраза, полное впечатление, остались одни иглы. Здесь же четвероногие артисты выглядели вполне довольными жизнью и охотно выполняли все команды укротителей. То же самое можно было сказать и о двуногих артистах: атлетов, акробатов и гимнасток. Артисты — подтянутые мужественные красавцы с сильными торсами, артистки — все как на подбор красавицы — кровь с молоком.

Впечатлило и представление. Башкирские наездники ловко скакали на лошадях, гимнасточки и гуттаперчевый мальчик вытворяли чудеса под куполом, у умельца фокусника не удалось разгадать ни одного трюка, причесанные и завитые собачки послушно катали кошек в маленькой карете, над шутками и репризами Рыжего и Белого до слез обхохатывалось все шапито. Но публика ждала самого интересного и любимого зрелища — борьбы атлетов. Шапито Джембаза, как и многие другие в России, практиковало турниры по борьбе на кушаках, или поясах — исконно русский и любимый зрителями вид единоборства. Как и все виды борьбы, возникшие как элементы боевой подготовки воинов, борьба на поясах имитировала конный поединок, когда главной задачей поединщика было выбить соперника из седла. Поэтому характер борьбы заключался в стремлении, ухватив соперника за кушак, вывести из равновесия и при помощи броска с зашагиванием и тяговым усилием, бросить его на ковер. Атлеты были кумирами молодежи, имена Поддубного, Заикина, Бородатого, Гаркавого мальчишки произносили с придыханием. Поговаривали, что на сей раз Джембазу удалось собрать очень сильный состав участников турнира во главе с непревзойденным Великим Арапом.

Действительно, когда начался ПАРАД-АЛЛЕ, среди прочих атлетов выделялся огромного роста лиловый негр с горящими, как угли, глазами на разрисованной физиономии. По цирку пронесся восхищенный шепот. Сам турнир оказался коротким — Великий Арап с легкостью бросил на арену всех своих соперников. Наконец настала кульминация, и на арену цирка вышел Джембаз:

— Достопочтимая публика! Кто желает померяться с силой с победителем турнира? Любого, кто устоит против Великого Арапа Сахары и Магриба, Властителя Четырех Стихий и Победителя Трех мировых турниров более трех минут, ждет приз 10 рублей!

Раздался шум аплодисментов: начиналось самое интересное. Городской люд давно готовился к этому событию, многих будоражила сказочная карьера волжского богатыря Капитана воздуха и Короля железа Ивана Заикина. Своих лучших борцов выдвинули бригады грузчиков и кузнецы, путейцы и каменщики. По одному выходили на ковер кочегар локомотивного депо Савелий, грузчик речного порта Макар, молотобоец Сидор и каменщик Глеб. Никто на смог выдержать! Только стала уменьшаться очередь желающих померяться силой с Великим Арапом. От волнения Сенька заерзал на сиденье: неужели со всего города никто не устоит против чемпиона? И вдруг увидел, что юноша в форме реалиста стоит у края арены и, сняв ремень и фуражку, опоясывается кушаком поверх гимнастерки. Он посмотрел слева от себя: так и есть, место за Наталкой пустовало, а сама она сидит, напряженно прикрыв рот крепко сжатыми кулачками.

Ладный и крепкий Николка тем не менее казался карликом перед нависшей над ним горой мышц, называемой Великим Арапом. При первом подходе гора мышц легко взяла парня за пояс, подняла и резко бросила через себя. Уверенный в себе атлет даже не посмотрел на результат своего броска и принялся раскланиваться перед публикой. Однако, напряженная тишина, повисшая под куполом шатра, заставила гиганта обернуться. Это казалось чудом, но юноша, сделав в воздухе издевательское сальто-мортале, приземлился на ноги и спокойно стоял, ожидая продолжения боя. Наталка при первом броске взяла Сенькину ладонь в свою и судорожно сжала. Так, рука в руке, друзья весь поединок и сидели. Между тем бой развивался по непонятному сценарию. Атлет бросал мальчика через плечо, через бедро, через голову, но его визави неизменно приземлялся на ноги. С каждым неудачным броском аплодисменты становились все громче и громче, а затем перешли в овации, зрители стали скандировать:

— Неваляшка! Неваляшка!

В бешенстве Арап поднял Николку над головой, закрутил и с силой бросил на арену, но результат оказался все тем же. Наконец опозоренный чемпион, забыв об осторожности, с налитыми кровью глазами, пошел на неуступчивого мальчишку. Николка сдвинулся в сторону, взял Арапа за кушак, потянул на себя и, сделав зашагивание, сильно толкнул соперника. Споткнувшись о подставленную ногу, Властитель Четырех Стихий, позорно полетел на ковер. Трибуны неистовствовали, галерка бесновалась. Такого конфуза публика еще не видывала, ведь это был не просто проигрыш, чемпион повелся на простую детскую подножку! На арену Николке летели цветы, предназначавшиеся Арапу. А у улыбающегося и хлопающего Сеньки на душе кошки скребли, ему достаточно было взглянуть на сияющие влюбленные глаза Наталки, устремленные на триумфатора арены.

Еще уязвленнее ощутил себя Арсений, когда Николка не загордился, не задрал нос, не вознесся после поединка. Он просто вышел от Джембаза и, ни слова не говоря, повел друзей в кондитерскую, где они начали успешное растранжиривание гонорара, поедая эклеры и марципаны и запивая это большим количеством ситро. Кондитерская дала еще один повод для зависти: в выходной день в заведении было богато люда, и многие, знакомые и незнакомцы, важные господа и простолюдины, взрослые и дети, спешили выразить свое восхищение земляком и пожать руку Неваляшке.

— Нет, бугая голыми руками не возьмешь, тут не сила нужна, а ум и хитрость. — решил Сенька, вспоминая осенний поединок. Хитрость была родовой чертой его фамилии. Сенькин отец, Фрол Демьяныч, хитростью и лестью втерся в доверие к Александру Олеговичу Воинову, настроил его против многолетнего управляющего Тимофея Кондратьева, и добился своего назначения на должность управляющего поместьем. Получив в управление господские земли, Фрол развернулся и со временем стал типичным мироедом, жестко угнетающим своих односельчан. Ему было мало скомпрометировать Кондратьева, прежнего управляющего, он довел до разорения и бедности его семью. Поэтому было ясно, что если Сенька пошел в отца, его коварным планам рано или поздно суждено сбыться. Думал Сенька долго, планы, коварнее один другого роились в его голове, но все было не то. Наконец с наступлением весны кое-что стало вырисовываться.

* * *

В апреле город стал пробуждаться от зимней спячки. Грязные сугробы сначала превратились в непролазные лужи, затем высохли и они. С теплым ветром появились и невиданные зимой птицы и деловито стали вить себе гнезда. Наконец, освободилась от льда могучая красавица Волга.

Оживился и городской люд. Снявопостылевшие за долгую зиму шубы, горожане спешили на аллеи и в парки города: глотнуть ароматного весеннего воздуха и погреться под пока ласковым, теплым, но не палящим солнцем. Самым популярным местом отдыха жителей губернского города С. был Струковский сад. По центральной аллее сада медленно фланировали держащиеся под ручку влюбленные парочки, и опиравшиеся на тросточки главы семейств со своими домочадцами. Сюда же в поисках развлечений стекалась и «горчица», изнанка городского общества. Молодые повесы «прославились» дикими, подчас непристойными выходками. Любимым их развлечением было, сидя на скамейках аллеи, внезапно вытягивать ноги перед прохожими, громко гогоча, при виде как кубарем катиться какой-нибудь споткнувшийся старикашка. А то, подкравшись, внезапно тросточкой задрать подол платья жертвы, явив миру ее атласные панталоны. Причем жертвой могла стать как молодая девица на выданье, так и почтенная мать семейства. Несмотря на пристальное внимание полиции, «горчица» умудрялась совершать свои гнусности. В такой компании любил проводить все свое свободное время Сенька. Однако дикие развлечения не отрывали мальчугана от поставленной цели: дискредитации Николки в глазах Наталки. Наблюдательный Сенькин взор обратил внимание, что ежедневно часов в пять — полшестого пополудни, через Струковский сад проходят держащиеся за руки юноша и девушка. Оба одеты в свою гимназическую форму, из чего можно было заключить, что они — учащиеся женской и мужской гимназии, возвращающиеся с занятий домой. Сразу созрел план.

Грозой прохожих была не только «горчица». По весне, вооруженные рогатками, выходили «на охоту» гимназисты и реалисты младших классов. Горе воробьям и голубям, а также зазевавшимся прохожим, при встрече с такими вот «охотниками». Удачный выстрел из рогатки ценился в мальчишеской среде и давал возможность подняться в мужской неформальной иерархии. Школьное начальство вело беспощадную борьбу с «охотниками» вплоть до исключения из учебного заведения, но это не останавливало сорванцов, стремившихся показать свою доблесть, поэтому очередной год давал новую пищу для хвастливых рассказов о своих победах.

* * *

Был у Сеньки преданный зверь — первогодка Витька Соков, которым он обзавелся в старшем классе. Дело в том, что Арсений был ревностным сторонником цука[17]. Еще в первый день пребывания в училище сразу после окончания уроков деды построили первоклассников на заднем дворе училища. Старшеклассники вальяжно прохаживались перед строем испуганной малышни, выбирая себе рабов. Сенька и Николка оробели и держались вместе. Наконец из среды старших вышел Борис Галабин по кличке Оглобля, небрежно одетый развязный юноша (небрежность формы — особый шик и привилегия старших учеников) и торжественно начал свою речь:

— Братья, сегодня вы вступаете в наше школярское товарищество. Желаете соблюдать требования нашего товарищества, разделять все права и обязанности учеников училища?

— Да! Да! Да! — нестройным хором отозвались первоклашки.

— Тогда запомните, отныне и на предыдущие два года вы — ЗВЕРИ! Запомнили? Повтори те!

— Звери! — уже без прежнего энтузиаста ответили новички.

— Мы старшеклассники тоже были зверьми, а теперь на нас лежит ответственность за все училище, поэтому мы — ДЕДЫ. Отныне обращаться к нам можно только «Господин дедушка». Если понятно, повторите!

— Понятно, господин дедушка!

Сенька замешкался с ответом и к нему сразу подошел один из четверокурсников, выполнявших роль собак у дедов.

— Что, зверь, воды в рот набрал, против коллектива пойти решил?

И, не дожидаясь ответа, сильно ударил мальчика в грудь. Сенька, сложившись пополам, стал беззвучно глотать воздух. Из глаз брызнули слезы. Николка, стоявший рядом, бросился поддерживать друга.

Между тем Борис, словно не заметив инцидента, продолжил свое выступление:

— Каждый зверь будет иметь своего покровителя среди дедов. За это на два года он становиться его рабом и будет выполнять все желания деда. За ослушание — наказание. И это справедливо, когда вы станет дедами, тоже обзаведетесь рабами. Получая покровительство деда, зверь обретает защиту. Никто не имеет право ударить, наказать или обидеть зверя кроме его личного деда. В целом звери находятся под защитой всего нашего товарищества, в стычках с другими школами и гимназиями мы все выступаем заодно.

Поскольку цук в училище был делом сугубо добровольным, то после этой речи старшеклассники поочередно спросили каждого новичка:

— Готов ли ты верой и правдой служить товариществу, соблюдать все наши традиции и слушать дедов?

Новоиспеченные первоклашки вступали в новую неведомую для них школьную жизнь, где нет пап и мам, и никто не сможет защитить кроме своих товарищей. Видимо поэтому все как один отвечали:

— Да!

Или;

— Готов!

На фоне общего, хотя и не слишком искреннего единодушия, как гром среди ясного неба, прозвучало тихое, но твердое:

— Нет!

И это был голос Николки. Сенька, только что поддакнувший, повернул свое удивленное лицо с грязными полосами от слез в сторону друга. Да и весь нестройный ряд первоклашек стал смотреть на смельчака. Некоторое замешательство произошло и среди дедов, которые стали шептаться по поводу отказника. Наконец вперед вышел Иван по прозвищу Адвокат, ибо действительно был сыном мирового посредника.

— Священные законы нашего товарищества гласят, — высокопарно начал Адвокат, выполняющий в коллективе роль третейского судьи и разбирающий в этом качестве конфликты в среде реалистов, — Существующий порядок вещей — дело сугубо добровольное. Каждый решает сам подчиняться традициям цука или нет. Решение принято, один из зверей поставил себя вне коллектива и отныне лишается нашей защиты и покровительства. Третейский суд торжественно постановляет: не принимать реалиста Заломова в ряды товарищества! Отныне он изгой, но преследовать его никто не имеет права. Высокий суд присваивает изгою кличку Козел. Отныне все обязаны именовать Колю только так и никак иначе.

После заломовского «Нет» перечить воле коллектива никто больше не посмел. Между тем деды принялись выбирать себе рабов. Сенька достался Борису, и мальчик не знал; радоваться или плакать. Церемония продолжилась зачислением новичков, заключающееся в ударе бляхой ремня по ягодицам первоклашек. Уже тогда стало ясно: кто из дедов — «форсилы» и «забывалы», а кто «силачи»[18]. Одни, ревностно относящиеся к традициям цапа или просто от природной жестокости, заранее заливали в пряжку свинец, и били что называется «от души» по мальчишеским ягодицам. Другие экзекуцию проводили довольно формально, ограничиваясь легким ударом по своему рабу. В этот день Сенька получил на ляжку здоровенный синячище, который болел едва ли не полгода и понял, что попал в рабство к форменному изуверу.

После церемонии реалисты разбрелись по двору училища, занявшись своими делами. Место Сеньки отныне было возле своего хозяина, поэтому он опустился на травку возле группы, в которой заправлял Борька Галабин. Сначала он просто сидел, думая о чем-то своем, потом его взгляд переместился на Николку, отныне Козла, стоявшего в стороне. Никто к нему не подходил, одноклассники шарахались от мальчика, как от зачумленного. Потихоньку Сенька стал прислушиваться к обрывкам фраз, доносящихся от Оглобли и группы четвероклассников:

— Изгой… Наказание… Другим неповадно… Бунт… Бывало такое… Темная…

Заинтересовавшись, Сенька незаметно стал пододвигаться к собеседникам. Он понял, что разговоры о добровольности цука — сказки для доверчивых новичков. А отказники — угроза существованию самой системы. Еще он услышал, что несколько лет назад, группа реалистов из села Екатериновка подняла бунт против цука и несколько лет в училище его не было. Зато вместо цука пышным цветом расцвело землячество, что оказалось много хуже дедовщины, поэтому негласным общим собранием учащихся прежняя система была возрождена, как более справедливая. В конце концов, он услышал, что Оглобля поручил группе четвероклассников и пятиклассников напасть на Козла на улице и хорошенько проучить.

Прикусив губу до крови, Сенька лихорадочно размышлял. С одной стороны, он всецело одобрял цуп и был согласен рассуждениями дедов, мало того, поступок Николки его неприятно удивил. С какой стати, когда все остальные будут пахать на дедов, Николка должен прохлаждаться? Несправедливо! Пусть бы и получил по шее за свой характер. Но и предавать односельчанина, друга не хотелось. Решения могло быть три: предать и оставить все как есть, предупредить или пойти с другом и вдвоем защищаться против заведомо более сильного врага. Мальчишка принял самое трусливое и половинчатое решение и, лихорадочно нацарапав записку, тайком передал ее Николке.

На следующее утро Николка появился в училище украшенный синяками и шишками.

— Смотрите, Козла разукрасили! — крикнул кто-то из зверей. — Козел отпущения.

— Козел! Козел! Козел отпущения! — радостно подхватили одноклассники Николки.

Сеньке было мучительно стыдно, но он вместе со всеми принял участие в травле и сперва тихо, а затем все громче и громче стал выкрикивать обидную кличку. После этого в душе у него поселилась какая-то смутная неприязнь к другу и односельчанину. На перемене стала известна новость, что один из задир не пришел не занятия и отлеживается после побоев дома, да и остальные участники экзекуции никак не выглядели триумфаторами, старательно пряча свои побитые физиономии. Происшествие не осталось без внимания руководства реального училища и участники действа были вызваны к директору училища Максиму Фроловичу Яблокову. К великой досаде дедов никакой изоляции Козла не получилось, наоборот, пришлось совместно с ним выдумывать легенду о нападении на реалистов уличного хулиганья и доблестных действий Коли Заломова, который благородно бросился на выручку своих старших товарищей. Мальчишки все подтвердили и из кабинета директора вышли едва ли не друзьями. К чувству Сенькиной неприязни к старому другу добавились новые краски.

Шли годы учебы и взросления. Сенька попал в рабство к настоящему профессионалу по придиркам и тумакам. А повзрослев, унаследовал у своего учителя Оглобли замашки палача и тирана. Николку, видя, что он не реагирует на травлю, постепенно перестали дразнить Козлом. Мало того, именно к нему, учитывая его беспристрастное положение вне цука, в последние годы стали все чаще обращаться как к Третейскому судье. Тем более, что крепкий и неподатливый Николка был незаменим в многочисленных уличных разборках реалистов со своими извечными недругами — гимназистами и коммерсантами, учащимися коммерческого училища. А уж после известных событий в цирке за бывшим Козлом прочно утвердилось новое прозвище — Неваляшка.

* * *

Все эти не очень приятные воспоминания в одно мгновенье пронеслись в Сенькиной голове, пока он подзывал своего личного раба Витьку Сокова. Инструктаж зверя затянулся, несмотря на всю забитость и полное подчинение своему деду, Витька долго отказывался от предназначенной ему роли. Пришлось прибегнуть к паре «горячих», раздавать которые Сенька был большой мастак. Затрещины сделали свое дело, и мальчик согласился. Всю ночь Сенька трудился над изготовлением особо хитрой бомбочки, начиненной чернилами и карбидом в двух отдельных камерах.

В назначенный час на Центральную аллею Струковского сада вступила мишень — известная пара влюбленных гимназистов. Они шли, не замечая никого вокруг, увлеченные разговором. Вдруг раздался характерный звук летящего предмета, один миг — и вся парочка оказалась заляпанной чернилами с головы до ног. Карбид не замедлил вступить в реакцию с жидкостью и воздухом и к чернильным пятнам на гимназической форме потерпевших добавились едко дымящиеся проплешины. Однако роль была еще не доиграна. Размахивая рогаткой, на аллею из кустов выскочил Витка и прокричал:

— Смерть Синей говядине[19]!

Теперь нужный эффект был создан и Сенька постарался как можно незаметнее вывести Витьку с места происшествия. Собственно, главное уже было сделано, поэтому дальнейшее присутствие не требовалось, напротив, становилось опасным.

— Ма-а-ма-а! — причитала и выла девочка, размазывая по лицу слезы и сопли. Гимназист в заляпанной гимнастерке и прожженной тужурке сидел в луже и не переставая кашлял, вдохнув удушающие пары ацетилена.

Вокруг сразу собралась толпа зевак. Мальчишки улюлюкали и свистели, прохожие показывали на потерпевших пальцами и некоторые откровенно смеялись. Гимназистов в городе не любили. Лишь две сердобольные женщины подошли и стали утешать гимназистку, одновременно пытаясь хоть как-то очистить платье и передник. Одна из дам, строго глядя на толпу поверх своего пенсне, принялась отчитывать толпу:

— Эх вы, люди добрые, у детей горе, а вы скалитесь. Нечего здесь стоять, вызовите полицию.

Слова Клавдии, а это была она, возымели действие, в толпе произошло замешательство, люди стали расходиться по своим делам, а некоторые присоединились к помощи, оказываемой детям.

— Ну, ну, милочка, в жизни, поверь и не то бывает, — приговаривала Клавдия, пытаясь оттереть своим белоснежным платочком пятна на платье. — Пойдем ко мне домой, попробуем привести платье в порядок.


Глава 6. Поединок. Май 1014-го

«Ныне, присно, вовеки веков, старина,

И цена есть цена, и вина есть вина,

И всегда хорошо, если честь спасена,

Если другом надежно прикрыта спина».

Владимир Высоцкий

На следующий день реальное гудело как улей, все обсуждали давешнее событие в городском саду, сходились во мнении, что битвы не избежать. Сенька предполагал, что не менее бурно протекают события в обеих гимназиях. Пока все шло по плану. Ссора гимназистов с реалистами воздвигала ров и между влюбленными. А неминуемое участие в драке Неваляшки делало этот ров вовсе непреодолимым. Дело в том, что он знал Наталью как принципиального сторонника мирного решения проблем настолько, насколько Коля был любитель кулачного боя. Наконец, ближе к концу занятий училище посетила чрезвычайная и полномочная торжественная делегация мужской гимназии. Представители вручили документ уполномоченным от реального училища. Сей документ был ультиматумом, в котором выдвигались заведомо невыполнимые и унизительные для реалистов условия. Помимо всего прочего в нем было изложено требование выдачи виновника оскорбления на экзекуцию в мужскую гимназию, а от остальных реалистов — изъявление прилюдного раскаяния в виде пятиминутного стояния на коленях под окнами женской гимназии. В конце документа в изысканных выражениях констатировалось, что если бы дело касалось только их, то, несомненно, гимназисты удовлетворились бы единственно наказанием непосредственного виновника инцидента, но поскольку была затронута честь дамы, то без искреннего раскаяния всего мужского состава реального училища, прощения не будет. В случае отказа от выполнения требования ультиматума, учащиеся классической мужской гимназии вызывают реалистов на поединок, оставляя за ними право на выбор места и времени сатисфакции.

В тот же вечер на берегу реки собрался Военный совет училища. Ребята расположились на перевернутых лодках и приступили к обсуждению ситуации. Председательствовал Николай в качестве третейского судьи. К удивлению Арсения, Николка-Неваляшка вовсе не рвался в бой, а был склонен свести дело к миру. Мастерство кулачного бойца было одной из причин сорвавшегося бойкота Николки на заре обучения в реальном училище. Не раз он, вставая в стенку наряду с более старшими товарищами, отстаивал честь училища. Но на сей раз Неваляшка был крайне осторожен:

— Господа реалисты, драка будет нешуточной, оскорбление действительно нанесено и нанесено прилюдно. Мнение заинтересованныхгорожан всецело на стороне гимназистов и нам будет трудно вербовать сторонников для усиления. Я в последний раз спрашиваю, если кто знает имя обидчика — назовите! На расправу мы его, конечно, не отдадим, но накажем сами, тем самым продемонстрируем добрую волю и искренность извинений.

— Никаких извинений!

— С Дона выдачи нет!

— Поджарим Синюю говядину!

Воинственные крики показали, что реалисты рвутся в бой. Напрасно Неваляшка призывал товарищей к здравомыслию, эмоции перехлестывали. Никто не слушал разумные доводы. Наглый ультиматум требовал жесткого ответа, и первопричина отошла на второй план. Сенька невольно перевел дух: по счастью Витька остался нераскрытым и на сходке об оскорблении если вспоминали, то мимоходом. Однако расслабляться ни в коем случае было нельзя, поэтому предусмотрительный Арсений заранее своего зверя запугал последствиями и мальчик должен был молчать. Тем более, что еще днем Неваляшка кулуарно попытался выявить нарушителя спокойствия, но «малыши»[20] то ли не знали, то ли молчали.

Между тем приступили к выработке условий поединка. Было решено, что реалисты принимают вызов и назначают бой на три часа пополудни ближайшей субботы. Дуэль должна пройти в форме кулачного боя стенка на стенку. Запрещались удары ногами, драка допускалась исключительно на кулачках. В качестве оружия разрешалось использование предметов школьной формы одежды, но запрещалось использование традиционного для драк оружия, а именно кастетов и стилетов, шпор и крупных камней, однако допускалось использование рогаток. В битве должны были принять участие по десять представителей каждого класса без исключения и возрастных ограничений. Это была особо важная оговорка, ибо при тогдашней системе образования в одном классе могли проходить обучение дети совершенно разных возрастов. Классическая гимназия и реальное училище — вторая ступень среднего образования, на которую поступали в 10–13 лет. Кроме того, действовало железное правило — за плохую успеваемость нещадно оставляли на второй год. Нередко в старших классах великовозрастные «дядьки» с усиками сидели за одной паратой с четырнадцатилетними подростками. На заключительном этапе поединка, если проигравший не покинет поле боя, разрешалось вступление в драку союзников. На том и порешили. На следующий день составленный по всей форме ответ был вручен представителям классической гимназии.

Оставшиеся до дуэли дни были заполнены подготовкой к кулачному бою. В бляхи ремней с буквами РУ заливался свинец. Многие обзавелись свинчаткой и полосками кожи для обматывания кистей рук. Готовились рогатки. Несмотря на запрет использования ног, форменные сапоги были тщательно подкованы, а в каблуки залит свинец. Кое кто из реалистов припрятал запрещенный кастет. Сенька свой кастет всегда имел с собой, гордился им, выполненным по индивидуальному заказу, и не собирался отказываться от его использования. Неваляшка в поисках союзников обегал весь город. Встречался с мастеровыми и докерами, деповскими рабочими и грузчиками, но на сей раз симпатии горожан были явно не на стороне реалистов, поэтому согласились подсобить лишь работники кузнечных цехов и грузчики речного порта.

— Не дрейфь, Никола, — говорил Кирилл, работающий у брата молотобойцем, — соберем наших, они парни крепкие, авось сдюжим гимназию.

По слухам, на стороне гимназистов готовились выступить рабочие железнодорожного депо, носильщики и «коммерсанты», учащиеся коммерческого училища. Наконец наступила суббота — день поединка.

Задолго до начала поединка противостоящие стороны стали сходиться к большому пустырю на окраине города возле небольшой речки, впадающей в Волгу. Ребята мерили ногами пустырь, ощупывая, обживая грядущее поле битвы, кое-кто даже откинул подальше в сторону попавшиеся камни. При этом враги молчали, бросая друг на друга косые взгляды. Наконец подошла малышня, и реалисты с гимназистами разошлись по разные стороны площадки. Вперед выступил неформальный глава гимназистов, сынок председателя губернского суда, Лев Губерман.

— Милостивые государи! — подчеркнуто церемониально, по-книжному обратился он к своим визави. — Вы нанесли смертельное оскорбление и изволите ли выполнить наш ультиматум и тем самым искупить свою вину?

— Нет! Мы приносим свои извинения за недостойный поступок нашего товарища, но не подчинимся унизительным требованиям. — в тон ему отвечал Неваляшка.

— Тогда только поединок рассудит нас!

Стороны изготовились к бою. По традиции перед началом драки стороны приступили к обстрелу позиций врага из рогаток. Реалисты с гимназистами выставили вперед своих лучших стрелков. Одновременно мальчишки посыпали друг друга бранью. То и дело раздавались обидные прозвища:

— Синяя говядина! — кричали реалисты.

— Яичница! — получали в ответ от гимназистов.

— Не сгнила еще селедка?

— Почем у вас копченки[21]?

Звучали оскорбительные частушки:

— Гимназист Иванов любит жрать как боров, гимназистка Иванова располнела как корова!

— Реалист! Реалист! Ты чумазый трубочист!

Этим реалисты и гимназисты раззадорили себя до такой степени, что уже трудно было сдерживаться. Наконец вперед выступили мальчишки младших классов, которые по обыкновению начинали бой после «артподготовки». Ребятня вооружена была ранцами, набитыми книгами. Пока старшие выстраивались в боевой порядок, малыши азартно лупили друг друга ранцами и кулаками. Появились первые жертвы: не счесть было разорванных воротников, затоптанных фуражек, выдранных волос, расквашенных носов.

Время приближалось к четырем часам, и победитель пока выявлен не был. Малыши держались стойко, несмотря на первую кровь, никто не покинул поле боя, хотя многие едва сдерживались, чтобы не разрыдаться. Раздался свист, и звери откатились в сторону: зализывать раны и наблюдать за боем дедов. Две стенки стали сходиться. Неваляшка, как его отец прежде, когда был коренным бурлацкой артели, стоял в центре построения. Сенька, как один из самых умелых кулачных бойцов, тоже стоял в стенке, за два человека от друга. Подойдя вплотную, противники вновь стали сыпать взаимными оскорблениями, пока кто-то не выдержал и не ударил обидчика. В ответ посыпались удары. Уже никто не сдерживал себя. Старинная русская забава началась. Реалисты и гимназисты яростно мутузили друг друга, впрочем, стараясь более целить в грудь противника, нежели в лицо. Сенька молотил направо и налево, не забывая краем глаза следить за Николкой. Тот, оправдывая свое прозвище, стоял неколебимо как скала. Ожесточение кулачного боя нарастало. Появились первые выбывшие, упавшие и отползающие в сторону. Но никто не уходил, и, отдышавшись, снова заступал место в стенке. Постепенно пошли в ход в запрещенные приемы. Кто-то ударил кованным сапогом соперника по ягодице, кто-то просто попытался отдавить ногу тяжелым свинцовым каблуком. А подставленным подножкам уже было несть числа. Потихоньку стали прибывать союзники, которые пока стояли в стороне и наблюдали, подбадривая своих.

Постепенно чаша весов стала клониться в сторону гимназистов. Обычно стычки между гимназистами и реалистами, этими заклятыми врагами, заканчивались в пользу последних. Однако, на сей раз, то ли осознание собственной правоты, то ли пойманный кураж, сделали свое дело, но, спустя полчаса схватки, гимназисты стали одолевать. Реалистов в стенке становилось все меньше и меньше. Побитые, они откатывались в сторону, и возвращение их в строй было под большим вопросом. Уже Сенька дрался рядом с Николкой, и махать кулаками приходилось против двух, а то и трех соперников. Парня так и подмывало достать из кармана припрятанный кастет, но он удерживался от соблазна. Пока против него не оказались Лева Губерман, знатный на весь город боксер, и здоровенный верзила-переросток лет восемнадцати. Им удалось расколоть стенку реалистов, оттеснить Сеньку и взять его в клещи. Николка увидел отчаянное положение друга и стал пробиваться в нему, несмотря на сыпавшиеся на него со всех сторон тумаки. Теперь уже Лева оказался между друзьями. Но, несмотря на подмогу, Сенька уже не мог держаться: разбитая бровь заливала кровью глаза, в голове стучала тысяча молотков, от боли он плохо соображал. Когда на мгновенье представилась небольшая пауза, Сенька достал кастет и надел на руку. «Так надежнее», — подумалось парню. Тем временем на Николку насели трое гимназистов, вынудив его отбиваться от новой угрозы.

— «Бац!» — обмотанный кожаными ремнями Левкин кулак заехал Сеньке по ребрам под самое сердце. Удар был такой силы, что у реалиста перехватило дыхание, и он стал открытым ртом хватать воздух. Держась рукой за ушибленный бок, мальчик стал сгибаться.

— «Бац!» — он пропустил второй удар от верзилы-гимназиста. Кулак заехал прямо в рассеченную ранее бровь около виска. От боли все потемнело у Сеньки в глазах, а когда он, превозмогая боль, открыл глаза, то увидел медленно летящий прямо в лицо кожаный кулак. Сенька успел отклониться от удара Левки и машинально дал отмашку. Страшный удар кастетом врезался Левке прямо в висок. Раздался хруст костей, Сенькин соперник как подкошенный рухнул на землю.

И в это самое время зазвучала пронзительная трель полицейского свистка.


Глава 7. Наталка

«Ты пеняла — я смеялся.

Ты грозила — я шутил.

И тебя я не боялся!

И тебе самой не льстил

Для меня казалось стыдно,

И досадно, и обидно

Девочке в пятнадцать лет

Как судье давать ответ.».

Иван Крылов

С той самой минуты, когда Клавдия ввела в их квартиру Софочку, ее лучшую подругу, Наташа потеряла душевный покой. Нехорошее предчувствие о неминуемости чего-то ужасного, необратимого поселилось в ее сердечке. Выглядела Софочка ужасно: и платье и передник были забрызганы грязью и чернилами. Одежда была пропалена, а на руках багровели волдыри ожогов. Кроме того, от Софьи нестерпимо воняло — оказалось, что от страха подруга обмочилась. К запаху мочи примешивался запах гари и еще чего-то химического.

Следующие два часа были потрачены на приведение Софочки и ее одеяния в божеский вид. Клавдия замочила ее белье и одежду, а Наталка нагрела воды, налила в большую оцинкованную ванну, взбила пену и посадила туда Соню — отмокать. Пока Наталка оттирала разомлевшую в горячей ванне подругу, ее тетка очистила от грязи ботики и попыталась заштопать все, что осталось более-менее целого и чистого из Софьиных туалетов. В конце концов, эта бесполезная затея была оставлена и было решено пока облачить потерпевшую в одежду от Наталки. Правда возникло препятствие в виде разницы комплекций девиц, белье худощавой и стройной Натальи никак не хотело налезать на пышные формы ее подруги. Но с божьей помощью и благодаря умелым рукам Клавдии и эту сложность удалось преодолеть. Наконец через добрых два часа, усталые и умиротворенные, все сели пить чай. Распаренная, размякшая в поданном ей одеяле, София поведала о том, что с ней произошло. При этом она не забывала громко отхлебывать чай из блюдца и заедать его свежими бубликами. Обработанные Наташей мазью из жигулевских трав ожоги были аккуратно перевязаны. По мере рассказа подруги бриллиантовые глаза девочки сначала удивленно расширились, а затем от негодования сузились. Словно не веря, она переводила взгляд с рассказчицы на Клавдию, но та легким опусканием ресниц подтверждала сказанное.

— Что-то теперь будет? — скорее размышляя, чем спрашивая, сказала Наталка.

— Гимназисты этого так не оставят. Их прилюдно оскорбили! Они теперь будут мстить! — ожесточенно сказала Софочка.

— Да, пожалуй, будет драка. — подтвердила и Софины предположения Клавдия.

— Нет, ну мы же цивилизованные люди, а не дикари какие-то. Разве нельзя решить все дело миром?

Наташа продолжала цепляться за соломинку. Уж она-то знала, что ЕЕ Николка будет в первых рядах драчунов. Угнетало, что на этот раз он будет не на правой стороне.

— Ублюдков надо наказать! Быдло распоясалось и его надо загнать в стойло. — с невиданной злостью и ожесточением продолжала твердить Софочка. — Скот должен знать свое место!

С изумлением и неприязнью, словно открыв что-то новое, мерзкое и грязное, смотрела Наталка на свою подругу. Впрочем, она обратила внимание, что и Клавдии оказались не по нраву эти слова. А Софа, словно не замечая, что в воздухе повисло осуждающее напряжение, дала волю своему раздражению:

— Не понимаю тебя, Натали, как вообще можно дружить с этими свиньями, которые вчера только из хлева вылезли?!

— Я своих друзей выбираю не по происхождению! — отчеканила Наташа, которую к тому же давно бесило офранцуживание ее имени гимназистками, девушка предпочитала, чтобы её называли по-крестьянски, Наталкой. — Они славные ребята и мои друзья детства. Уж с ними-то я точно, как за каменной стеной и знаю, что в отличие от жеманных женоподобных гимназистов, они меня в обиду не дадут.

После Наташиной отповеди в гостиной повисло напряженное молчание, впрочем, скоро прерванное приездом родителей Софьи.

Когда полные праведного гнева Софьины родители увезли девочку, Клавдия тоже дала волю словам. При чем некоторые из которых были непечатными:

— Подумаешь, цаца какая! Да мальчишки всю жизнь такими делами балуются. А ее чуть тронули, и она уже чуть ли не убивать готова. Представляешь, а что будет, коли натоящая война начнется! Вмиг все озвереют и станут убивать друг друга, благо ныне способов убийства куда как более, чем в средние века придуманы. Мальчишки! Ведь покалечатся почем зря. Давай, дочка, спасай своего кавалера.

* * *

Самое любопытное, что в душе осознавая правоту Клавдии, Наталка никак не хотела мириться с выводами. «Надо что-то делать! Надо что-то делать! Это надо как-то остановить!» — постоянно стучало в ее голове. Девушка только укрепилась в этой мысли после разговора с Николкой на следующий день после происшествия. После посещения гимназии, где все только и говорили о происшествии и ультиматуме, который мальчики из гимназии предъявили реалистам. Наталке было мучительно видеть, как рассудительных в общем-то девушек обуяла жажда мщения и желание расправы. В гимназии царила атмосфера ненависти, которую разделяли в том числе и те девицы, которые раньше не считали предосудительным в открытую встречаться с реалистами. Гимназистки возвели Софочку едва ли нее в ранг героини и предвкушали удовольствие от вида коленопреклоненных перед ними мальчишек. Под впечатлением от увиденного и услышанного в гимназии, Наталка была полна решимости уговорить Колю принять условия ультиматума. Но тут ей суждено было узнать меру мальчишеского упрямства и самолюбия и убедиться, что ее чары над мальчиком небезграничны.

Когда раздался долгожданный звонок, Наталка было попыталась напустить на себя неприступный и строгий вид, который так ей помог во время первой размолвки. И не смогла. Глаза девушки, самолично открывшей дверь Николке, горели лихорадочным тревожным огнем. В них было беспокойство и решимость, что очень тронуло юношу.

— Я все знаю! — без обиняков и обычных приветствий начала Наталка. — И считаю, что вы не правы.

— А кто спорит? Я сам мечтаю найти мерзавца и проучить как следует.

— Правда? — с надеждой спросила девушка. — Значит, вы приняли условия?

— Нет! Так не пойдет! Одно дело — наказание виновного, другое — унижение, которому хотят подвергнуть всех. К тому же, это не только мне решать. Я бы может и принял, но честь реалиста, законы нашего братства не позволяют мне этого сделать! Тем более, когда я сказал проучить, это не означало отдать его на расправу копченкам. Мы и сами можем отдуть его так, что мало не покажется. Но его нет! Мы не знаем, кто учинил такое. А если бы знали, то все равно не отдали.

— «Честь», «законы», «братство» — за этими словами стоит только глупое соперничество между гимназистами и реалистами и желание выгородить своих. И что они стоят эти слова, если из-за них могут пострадать люди? Ведь теперь будет драка? Будет ведь?

— Пожалуй. — со вздохом признал Николка. Ему самому не нравилась эта идея, не хотелось в выпускном классе портить себе репутацию. Но все его расспросы среди малышей, о том, кто виновник, ничего не дали. — Нам остается только драться.

— Покайтесь! Пять минут позора, зато все целы останутся… — начала, было, Наталка, но осеклась, наткнувшись на ставший ледяным взгляд Николки.

— Покаяние может быть только добровольным. Иначе это не покаяние, а принуждение! — сам того не замечая, Николка почти слово в слово повторил фразу, сказанную Колоссовским давеча за обедом. — Мы бы, может, и сами придумали, что-то подобное, но когда разговаривают языком ультиматумов, то это похоже на желание унизить.

— Тогда я тоже буду солидарна со своими подругами. Обещай ради меня, ради нас с тобой, что не допустишь поединка? — прибегла к последнему аргументу девушка.

— Нет! — неожиданно твердо сказал Николка. Сказал, как отрезал, хотя у самого кошки на душе скребли.

— Значит все, кончено?

— Как знаешь. — пожав плечами, ответил юноша.

Все было сказано. Дальнейший разговор стал бессмысленным, Николка развернулся и ушел. Обоим хотелось плакать, вот только глаза оставались сухими.


Все последние дни до поединка и Николка больше не появлялся, и девочка сама гнала мысли о нем прочь. Да только желание не властно над мыслями, и, размышляя, Наталка пришла к мысли, что Николка не мог поступить иначе. Но и она способна на поступок. «Надо что-то делать! Надо что-то делать! Это надо как-то остановить!» — постоянно стучало в ее голове. Ощущение, что должно произойти что-то непоправимое, не покидало ее. Наконец в день поединка пришло решение. Ни секунды не размышляя, она обулась, надела шляпку и бросилась вон из дома.


Глава 8. Яблоков

«Как время беспощадно скоротечно

И, кажется, страна идет ко дну…

Но лишь учитель зажигает свечи,

Когда клянут другие темноту.».

И. Львова

Субботним вечером директор городского реального училища Максим Фролович Яблоков по обыкновению прогуливался в городском саду с домочадцами. Он любил эту пору года. Начало мая для него означало перерождение природы. Что может быть прекраснее запахов молодой листвы и первых цветов! Буйные, незапыленные ветром и не опаленные зноем, ярко зеленые майские краски, первые, очнувшиеся от зимний спячки шмели и пчелы, спешащие на первоцвет, и радостно щебечащие птицы, затевавшие свои брачные певческие соревнования, — все это настраивало на благостный, даже благодушный лад. В такие минуты хотелось всех любить и пригонять вон из своей головы тяжелые мысли. Но тяжелые мысли одолевали и никак не хотели покидать голову. Поэтому Максим Фролович против обыкновения был хмур и не обращал внимания на весеннее буйство возрождающейся природы. Неужели двадцатилетние плоды его усилий пойдут насмарку из-за глупой шалости желающего самоутвердиться мальчишки? Уже давно в городской думе ходят проекты экономии бюджета путем сокращения расходов на образование. Как-то получилось, что именно у реального училища не нашлось высоких покровителей и именно его хотят сократить городские бюрократы. До сих пор силой своего авторитета Яблокову удавалось отстоять профессиональную техническую школу, что будет теперь, когда случай в парке возбудил такой общественный резонанс?

Но в этот момент что-то отвлекло его внимание, словно Максим Фролович почувствовал чуждое вторжение в его размышления. Он недовольно поднял голову и его взгляд уперся во взволнованный девичий затылок. Судя по тому, что тихонько ойкнула его супруга, для нее появление девчушки было тоже неожиданным.

— Ваше превосходительство[22], дозвольте слово молвить? — Девушка сделала книксен и низко опустила голову.

Максим Фролович отметил, что девица еще очень молода, одета в простое серое платье гимназистки с легкой накидкой поверх платья, волосы на непокрытой голове собраны в обычный пучок.

— Что Вам угодно, сударыня? — против своего обыкновения довольно сухо начал он.

— Сегодня… Они… Драка… — сбивчиво скороговоркой заговорила девочка.

Положительно ничего нельзя было понять.

— Кто они? Какая драка? — переспросил Максим Фролович.

Он этих вопросов девица смутилась еще больше и, всхлипывая, продолжила говорить загадками:

— Реалисты… Гимназисты… Ультиматум…

— Да ты что, Максим Фролыч, разве не видишь, что милое дитя скоро совсем расплачется? — решила спасти ситуацию супруга. — Пойдемте, милочка, присядем на скамеечку, успокоитесь и расскажете Максиму Фроловичу все по-порядку.

С этими словами обширнейшая Маргарита Павловна приобняла девушку и, ласково поглаживая, усадила на скамейку, и сама села рядом. Постепенно Наталка, а это была она, успокоилась и поведала Максиму Фроловичу о событиях последних дней.

* * *

«Старый осел», — подумал он про себя, когда все стало ясно. Он-то думал, что всяческих официальных извинений от руководства училища и обещания найти, разобраться и наказать охальника будет достаточно. Пока взрослые политесы друг перед другом выписывали, дети решили все по-своему! Непростительно педагогу с таким стажем не просчитать вариант с уличной дракой, обставленной в виде дуэли. Девушка права, ожесточенье схватки может привести к несчастью и усугубить ситуацию.

Всю свою жизнь Максим Фролович Яблоков посвятил делу народного просвещения, был сторонником всеобщего равного всесословного образования. Ради этого пожертвовал научной карьерой. Был известным ученым-славистом, а возглавил техническое учебное заведение. Презирал чины и звания и гордился тем, что он выходец из простого народа, а дослужился до гражданского генерала и потомственного дворянина. Честью не торговал и был вторым отцом для нескольких поколений реалистов, которые за глаза называли его «Батей».

Особую известность Яблоков приобрел в период волнений 1905-го года, когда смог удержать учащихся реального училища от революционного выступления. Это было время, когда забурлили не только заводы и университеты. Многие из «сочувствующих» революции старшеклассников гимназии, коммерческого и реального училищ принялись фрондировать и показывать свое отношение к власти, демонстративно нарушая установленную форму одежды — надевали русские рубашки-косоворотки, подпоясанные бечевкой, которые осенью и зимой носили под куртками, крепили красные банты к кокардам фуражек, посещали маевки. А один из учеников демонстративно явился в училище в красной рубашке. Он всячески «козырял» своей рубахой, надзиратели были бессильны, товарищи ходили за ним толпой и были в полном восторге. Батя попросил позвать «преступника» к нему. Тот явился, но не один, а с группой поддержки — товарищами, готовыми «дать отпор посягательствам на свои права».

* * *

— Что это у вас надето? Ведь вы же знаете, что в гимназию надо ходить одетым по форме? — спокойно и с маленьким оттенком брезгливости обратился Батя.

— А почему же я не могу надеть красной рубашки? — довольно развязно спросил реалист.

Свита его восторженно насторожилась: «Сейчас они поспорят». Но директор решил не давать повода для волнения и при этом не дать нарушить устав заведения. Он знал, что благодаря времени и всей сложившейся в средней школе конъюнктуре из этой рубашки может разрастись целая история, которая может взволновать училище.

— Ах, вы же, взрослый и сознательный юноша, не понимаете, почему ученику реального училища не подобает надевать красную рубашку? — сурово и несколько повысив голос, произнес Батя. — Ходите в косоворотках, демонстрируя любовь к истории своего народа, а не знаете элементарных вещей! Дело в том, что красная рубашка являлась всегда форменной одеждой палача: красная для того, чтобы на ней не были заметны капли крови казнимого. Поняли вы теперь, насколько она на вас неуместна? Отправляйтесь домой и переоденьтесь, — закончил Яблоков, уходя в свой служебный кабинет. — Я убежден, что вы поняли.

* * *

Возражений не последовало, ожидавшегося диспута не состоялось, инцидент был погашен в самом зародыше.

* * *

Вот и сейчас в этот цветущий майский день директор реального училища был поставлен перед не менее сложной ситуацией. Некоторое время он раздумывал, оценивая ситуацию. Информация, полученная от девочки-гимназистки, лишь только усугубляла проблему, над которой недавно размышлял. «А ведь, действительно, мальчишки, могут и покалечить друг друга в пылу драки!» — подумалось Яблокову. Что же предпринять? Просто подойти к постовому и все рассказать? Не годиться! Слишком долго. Пожалуй, и посещение полицейского участка не поможет! Слишком неповоротлива бюрократическая система. Вот оно! Надо срочно нанести визит обер-полицмейстеру города. Его я знаю лично. Он поймет! Максим Фролович резко поднялся:

— Едем! Тот час же.

— Куда? — глаза девочки расширились от испуга. — Никуда я не поеду! И вообще, зря я вам это рассказала. Мне не простят, если узнают.

Максим Фролович все понял, девочка и так совершила поступок равноценный подвигу, и большего требовать от нее он не имел права.

— Сударыня, милая, спасибо, что доверилась старику и рассказала. Обещаю, что информация будет употреблена во благо, и ни одна живая душа не будет знать об источнике сведений. А сейчас иди домой, все, что в твоих силах, ты уже сделала.

И к супруге:

— Душечка, будь добра, отведи нашу гостью домой. А мне еще надо навести визит.

Полицмейстер города, только подтвердил свою репутацию бульдога: несмотря на то, что его оторвали от увлекательнейшей шахматной партии, он все понял довольно быстро и зателефонировал сразу в полицейское управление. И вскоре на место происшествия выехали три полицейских пролетки.


Глава 9. Сенька

«С кровавой битвы невредимый

Лишь он один пришел домой».

Михаил Лермонтов

За первым свистком раздался такой же продолжительный второй, и сразу третий… Па дороге, ведущей к пустырю, показались пролетки набитые полицейскими. Следом за полицией пылил и отчаянно сигналил клаксоном автомобиль его высокропревосходительства господина полицмейстера. С первыми трелями свистка драчуны с обеих сторон бросились врассыпную, оставляя на поле боя ранцы, ремни и фуражки. Полицейские, на ходу спрыгивая с экипажей, устремлялись вылавливать разбегающихся драчунов. Вместе с ними устремился и вездесущий Колоссовский, непонятно как оказавшийся в автомобиле полицмейстера. Готовые ввязаться в драку, причем за разные стороны конфликта, кузнецы и железнодорожники, объединились и дружно рванули с поля боя.

Несмотря на шум в голове, боль в боках и тяжесть в ногах Сенька сумел оценить обстановку, сбросил окровавленный кастет и дал деру подальше от места драки. Сначала он, как и большинство школяров, метался как заяц, но затем заприметил брошенную кем-то неподалеку перевернутую лодку и залез под нее. И правильно сделал: метнувшихся в сторону драчунов методично, по одному, вылавливали жандармы, успевшие окружить пустырь.

Под остовом полуистлевшей лодки было относительно безопасно, пахло запахом гнили и рыбы, сверху время от времени на парня сыпалась труха. Сенька отдышался и, осматривая сквозь многочисленные дырки поле битвы, предался размышлению: «Что-то теперь будет? Что с Левкой? Зачем я взял этот злосчастный кастет? Может все и сойдет, если ранение оказалось небольшим. Хорошо, что успел скинуть кастет, возможно, его и не свяжут со мной, мало ли что произошло в суматохе». Понемногу ужас, который он испытал по поводу ранения Левы, уступил место трезвому расчету, особенно после увиденного. А взору прильнувшего к щелке реалиста предстал пустырь с безжизненно лежавшим телом гимназиста. Над телом склонился Николка, пытаясь привести Левку в чувство. Сенька видел, как к телу подошли сначала Колоссовский, затем какой-то крупный полицейский чин вместе с Батей, как ребята окрестили своего директора, немного погодя подоспели медики на карете скорой помощи. Колоссовский наклонился, взял за плечи Николку и заставил подняться. Было видно, как полицмейстер с инженером и директором о чем-то расспрашивают Колю, а подошедший врач принялся осматривать тело Левки. Последующее заставило похолодеть сердце мальчишки: после осмотра доктор накрыл Левкино лицо простыней, повернулся к полицейским и медленно покачал головой из стороны в сторону. Все сняли головные уборы, а Николка, уткнувшись в плечо Казимиру, зарыдал.

После этого сразу изменилось отношение к Николке. По знаку полицмейстера к гимназисту подошли два жандарма, взяли его под стражу и повели к полицейской карете. Санитары уже уносили труп, когда инженер, уже некоторое время рыскавший глазами по земле, вдруг наклонился и поднял что-то валявшееся в пыли. «Нашел-таки!» — догадался Сенька: «Видит бог, я этого не хотел! Я хотел только поссорить их, а теперь кастет свяжут с Николкой и искать виноватого не будут. Николка, если что и видел, то промочит из солидарности, да и кто теперь поверит ему. Ну почему, почему он не удрал как все! Ох уж эти его идеалы, теперь отдуваться за всех будет!»

Немного погодя, когда все утихло, и злосчастный пустырь опустел, Сенька покинул свое укрытие, и в задумчивости опустился на лодку, послужившую ему убежищем. Смесь чувств обуревала мальчугана. Это был и страх, и раскаяние о содеянном, и жалость к другу, которого сам же и подвел под монастырь, и облегченье оттого, что остался нераскрытым. А ведь эта ситуация дает новый шанс! Сенька внезапно осознал, что его комбинация по дискредитации дружка удалась с лихвой. Теперь Николка исчезнет из Наташиной жизни далеко и надолго и грех этим не воспользоваться. Приняв решение, Сенька, даже не потрудившись привести себя в порядок, помчался по известному адресу.

* * *

Дверь в известную квартиру открыла она сама. По ее лицу видно было, что переживала, видно было, что готовилась к встрече, напустив неприступный вид. Но явно не ожидала увидеть того, кто пришел и неприступный вид сменился растерянным.

— А, это ты… — протянула Наталка, а это была она, разочарованно. — А я думала, ты сейчас на пустыре.

Но Сеньке не было дело до анализа сложных движений Наташиной души, надо было ковать железо пока горячо:

— Я только что оттуда, нас жандармы с казаками разогнали.

Только теперь Наташа обратила внимание на порванный воротничок гимнастерки, запекшуюся на брови кровь, мятые брюки своего друга. «Значит, все уже закончилось. А он даже не пришел! Сеньку прислал», — с досадой подумала девочка. Но задуманный спектакль требовалось доиграть до конца, Наташа не сомневалась, что Сенька все передаст другу. Поэтому, напустив безразличный вид, произнесла как можно равнодушнее:

— Мужские дела меня не волнуют. Деритесь сколько хотите!

И развернулась, чтобы уйти. Семен крикнул вдогонку:

— Наташа! Колю арестовали.

Девочка замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.

— Арестовали? За что?

— Он человека убил! Леву-гимназиста. В драке.

— Убил? Как же так?

С Наташиного лица в одно мгновенье слетело неприступное выражение, и на нем отразилась растерянность и беззащитность, а прекрасные глаза, из-за которых собственно и началась эта заваруха, стали мокрыми. Девочка часто заморгала ресницами, невольно пытаясь согнать предательские слезы.

— Точно! Его прямо возле тела задержали.

С полминуты Наталка что-то обдумывала, потом от нее снова подуло холодом:

— В любом случае меня это не касается. А Николка? Нет у меня друга с таким именем!

И хотела уйти, но не смогла, словно что-то надломилось у нее внутри. Развернулась к Сеньке, спрятала лицо у него на груди и горько-горько, уже не сдерживаясь, зарыдала:

— Да как такое могло произойти? Он же мухи не обидит! Скажи?

Мальчишка был на седьмом небе от счастья и только поглаживал Наташины волосы. Наконец, дав девочки выплакаться, сказал, стараясь скрыть ликование:

— В пылу драки и на такое бывает.

Постепенно глаза у девочки высохли, а голова приобрела способность соображать.

— Ой, да ты весь в крови, и одежда все порвана. — Она сделала вид, что только сейчас обратила внимание на состояние Сеньки. — Пойдем, я тебя приведу в порядок.

Наталка взяла юношу за руку и потащила вглубь квартиры, несомненно, намереваясь поподробнее расспросить его о событиях на пустыре.

Сенька торжествовал: его затея, кажется, удалась.

Через день Сенька вновь прибежал к Наталке с ошеломляющей новостью:

— Николка сбежал из-под ареста!

— Зачем он это сделал, дурачок! — отчаянно вырвалось у Наталки, а затем уже значительно спокойнее. — Как же так?

Сенька и сам знал немного, но подробно пересказал циркулирующие слухи о том, что у Николки нашлись сообщники, которые помогли ему сбежать из полицейского участка. Весь город только и обсуждал убийство на пустыре и побег подозреваемого. Громко и в открытую смеялись над полицией, от которой смог удрать простой мальчишка. Многозначительно улыбаясь, говорили иронически:

— Воистину, моя полиция меня бережет!

И снова прекрасные глаза были на мокром месте, и снова Сенька выступил в роли утешителя. Похоже, это дело уже начало ему нравиться.

* * *

Все последующие дни Сенька почти ежедневно наносил визиты Наталке. Он приходил к ней с последними известиями о настроениях в городе и о поиске беглеца. Выслушивал слова проклятия в адрес их общего друга, сменяющиеся беспокойством о доле «бедного Николаши». А вести из города для сбежавшего юноши складывались пренеприятно. Вчерашний кумир общественного мнения превратился в парию. Боготворившие и превозносившие Неваляшку журналисты теперь не называли его иначе как «кровавый убийца» и «мясник». Местная пресса приписывала убиенному Левке всяческие, совершенно несвойственные ему добродетели, и требовала суда над убийцей. Ни одно издание нимало не сомневалось в официальной версии и на роль убийцы будущего «светоча русской демократии» единодушно был назначен многострадальный Николка, что принесло облегчение Сеньке, боявшегося серьезного следствия. «Гордыня одолела юношу» после победы над Великим Арапом, писали про Неваляшку, сообщали, сто он стал надменным и неуправляемым, почувствовал вседозволенность. Нашлись поганцы среди реалистов, поведавшие репортерам о нескольких неприглядных, большей частью выдуманных историй, представлявших обвиняемого в невыгодном свете. Нахватавшим «жареных фактов» журналистам было невдомек, что в большом ученическом коллективе, сколько человек — столько и мнений, что интервьюированные — гнусные типы, наказанные Николкой, как неформальным мировым судьей, за отвратительные поступки против своих же товарищей. Председатель губернского суда Галабин выступил в «Губернских вестях», требуя от городских властей найти и судить убийцу сына. Во всей этой вакханалии потерялось опубликованное мелким шрифтом на последней странице мнение Максима Фроловича Яблокова о невиновности Николки и необходимости беспристрастного расследования случившегося. В принципе Наталка все знала и видела, да только слышать все это из уст друга было вдвойне невыносимо.

Собранные сведения Сенька передавал бедной девочке во всех подробностях, иногда даже сгущая краски, с садистской мстительностью наблюдая душевные терзания Наталки. У него выработался целый комплекс «утешения»: рассказывая, он брал девочку за руки, добившись слез, прижимал ее к себе и гладил по спине, а слушая ее рассуждения, приобнимал за талию. Все шло хорошо, да что-то нехорошо. Два обстоятельства мешали осуществлению Сенькиного плана. Парнишка никак не мог избавиться от всепроникающего взгляда Клавдии. Казалась, старая дама все видела и все понимала. Сенька не без оснований предполагал, что она его невзлюбила с момента, когда он в первый раз переступил порог этого дома.

— Чтобы она провалилась, эта гадкая старуха! — часто в сердцах повторял про себя Сенька и добавлял: — Ведьма!

Но это за глаза, а так визитер казался верхом учтивости:

— Мое почтение, Клавдия Игоревна! Как ваше здоровье?

Если бы знал мальчуган, что для свободной женщины, ведущей независимый образ жизни, это был самый ненавистный вопрос, напоминающей о ее годах.

В общем, на старуху можно было бы и не обращать внимание, если бы не второе но, которое касалось самой Наталки. Несмотря на полное смятение в своей душе и перепады настроения от проклятий другу к едва ли не материнскому желанию его защитить, девочка упорно не желала признавать Николку убийцей. Это было не истовое желание докопаться до истины, а почти мистическая убежденность, девичья вера вопреки всем фактам, в невиновность ее Николки.

— А я не верю, не верю что Николка стал убийцей. Он не мог убить человека просто так! — повторяла она как заклинание, как молитву.

Эта вера помогала ей держаться, посещать занятия, вести себя так, будто ничего не произошло. Поэтому все ухаживания Сеньки она принимала безучастно, дозволяла, но не откликалась.

В конце концов, парню просто надоело ждать, и он допустил ошибку. Сенька решился пойти на штурм в один из дней, когда они по обыкновению сидели рядом на диване, девушка предавалась своим невеселым размышлениям, а свежий кавалер обнимал ее за талию. Тут Сенька решился и, наклонившись к девочке, впился в ее губы страстным, как ему казалось, поцелуем. Наталкины губы поначалу привычно раскрылись и ответили на поцелуй, но вдруг в одно мгновенье сжались и стали твердыми и сухими. Одновременно девочка двумя руками уперлась в его грудь и стала отталкивать. Понимая, что все пропало, Сенька усилил напор и еще сильнее прижал девушку к себе. Некоторое время продолжалась борьба, пока Наташе не удалось отпихнуть неудавшегося ухажера. Запыхавшийся Сенька с пунцовым лицом переводил дух и смотрел на такую желанную и такую неприступную Наталку, на ее плотно сжатый рот и метавшие гневные молнии лучистые глаза.

— Ты чего? — только и спросила девочка строго у красномордого Сеньки.

— Да я… — он попытался оправдаться, да понес что-то совсем нечленораздельно-невразумительное.

А Наталка брезгливо оттерла рот платком, словно очищаясь от чего-то противного, и произнесла роковую фразу:

— Я думаю, тебе более не следует сюда приходить!

Юноша машинально надел фуражку и с видом побитой собаки поплелся к выходу. У входной двери он обернулся и попытался улыбнуться:

— Это все?

— Все!

— Но я могу рассчитывать, что мы будем общаться?

— Конечно, ведь мы друзья. — сказала Наталка и презрительно скривила губы.

Это было полное фиаско.


Часть третья. Друзья


Глава 10. Колоссовский

«Если вы есть — будьте первыми,

Первыми, кем бы вы ни были.

Из песен — лучшими песнями,

Из книг — настоящими книгами».

Роберт Рождественский

Сразу после событий на пустыре Казимир Ксаверьевич Колоссовский, до этого живо интересовавшийся событиями и, мало того, принимавший активнейшее участие в полицейской акции, внезапно потерял к ним интерес. Он наскоро попрощался с полицмейстером города, раскланялся с директором реального училища, перекинулся парой слов с задержанным реалистом и его конвоирами и убыл в неизвестном направлении, явно куда-то спеша. Вся оставшаяся часть дня была наполнена, казалось бы, хаотичными и беспорядочными передвижениями и действиями инженера.

Сначала он, понятное дело, нанес визит владельцу одной из местных кузниц Алексею Георгиевичу Заломову. Нежданный визит вызвал нешуточный переполох, отчего все смешалось в доме Заломовых. Наконец после стенаний хозяйки дома гостя усадили пить чай. За чашкой чая хозяева и их гость что-то горячо обсуждали. Горничной Варваре, молоденькой любопытной девице, привыкшей быть в курсе домашних событий, удалось лишь уловить некоторые обрывки фраз:

— Вот поганец, утворил… Что теперь будет… Большая мзда понадобиться… О наших планах пока придется забыть… — это от хозяина.

— Бедный мальчик…. Надо выручать парня… Зина поможет, ручаюсь… — это перемешивая причитаниями, вроде произнесла хозяйка дома.

И, наконец, от господина инженера горничная расслышала:

— Всех денег не хватит… Разбираться не будут… Пусть отсидится… Надо сейчас, пока не поместили в управление… Удобный случай… Решайтесь…

После этой фразы господа куда-то засобирались и вышли из дома.

Горничная недолго была в недоумении, ибо ее к себе позвала Катерина Евграфовна, хозяйка дома. Она поручила передать горничной записку Мадам Зи-зи. Мадам Зи-зи, а по-простому Зинаида Архиповна, хозяйкина подруга, жила по известному адресу, а именно в срамном доме, содержательницей коего была. Госпожа довольно часто посылала горничную в бордель с мелкими поручениями для своей подруги и девушка каждый раз ходила в эту обитель разврата с примесью стыдливого отвращения и любопытства. Прочитав записку, мадам Зи-зи моментально оделась и поспешила к своей подруге, благо по непонятной иронии в губернском городе С. большинство борделей находилось на одной улице с кузницами. Сердечно расцеловавшись, обе дамы уединились в дальней комнате, не забыв плотно закрыть двери, поэтому как не тщилась любопытная Варвара узнать хоть что-то, она ничего не расслышала.

* * *

Выйдя от Заломовых, инженер направился в сторону полицейской части[23], в которую временно отвезли арестованного. За свои года деятельная натура Казимира Ксаверьевича успела объездить всю Россию, побывать на исторической Родине, стать участником едва ли не всех революционных партий и тайных обществ, коих немеряно расплодилось в России с началом века. Вернувшись в город, ставший родным, Колоссовский с одной стороны близко сошелся с сильными мира сего города, с другой стал кумиром местной молодежи, организовывав самый популярный революционный кружок. В его кружке место нашлось всем: эсдеки мирно спорили с эсерами, анархисты произносили пламенные речи о ликвидации государства, а бундовцы картавыми голосами отстаивали проект какой-то особой для них внутренней автономии в России. Причем никто не мог однозначно судить о подлинных взглядах самого инженера, представители каждого течения считали его своим, а он сам не без успеха поддерживал эту иллюзию. На самом деле Казимир с презрением относился к революционной молодежи, считая их занятие блажью и недостатком воспитания.

— Эти молодые люди с горящими глазами и чистыми сердцами, если дать им волю разрушат все вокруг, столько бед натворят, что потом десятилетия из устроенного ими дерьма выбираться придется. — примерно так рассуждал поляк. Но Россию ему было не жалко, если только немного, да и Польшу тоже — он любил свою далекую Родину отвлеченно, она была для него чужой. Инженер практик, считавший только практику критерием истины, готов был ради этого пожертвовать целой страной:

— И если Российской империи суждено быть запалом для великого эксперимента, то почему бы нет?

С местным истеблишментом было сложнее. С головкой города его роднила страсть к экзотерике и членство в популярном тайном обществе, наподобие масонского. Оно называлось Братство Звезды, адепты общества вели свою родословную от Древних, заселивших в незапамятные времена Землю и Несущих Свет Древних Знаний людям. Общество было мутным насквозь, но очень популярным, ведь каждому мало-мальски значимой персоне хотелось быть одним из избранных. На этом мелком тщеславии и сыграли организаторы и, не выпячиваясь сами, раскинули сети по всей России, вербуя своих сторонников. Губернские масоны полушепотом переговаривались, что дескать сам Государь Император изволит состоять членом сего общества. Колоссовский не видел противоречия в своих двух тайных ипостасях, ибо коренные, революционные изменения предполагала программа и революционеров, и масонов.

Зайдя в полицейскую часть, инженер сразу отметил некоторое оживление и многолюдность. Воинственный пыл и азарт, охватившие полицейские чины этого полицейского стана во время разгона кулачного боя, еще не успели остыть. Бравые усачи, с висевшими на боку шашками, неторопливо скручивали папироски. Городовые и околоточные вместо патрулирования улиц и работы в околотках курили и обсуждали недавние события. Всех задержанных во время рейда уже отпустили к мамкам и папкам и только безучастный ко всему Николка одиноко сидел в углу «кутузки». К явлению господина инженера эта публика отнеслась совершенно спокойно, тем более, что многие видели его на операции в компании с самим полицмейстером. Колоссовский заранее заготовил несколько незначительных вопросов, кои якобы требовали незамедлительного обсуждения со становым приставом или урядником[23]. Они касались работ по электрификации трамвайной линии, проходившей в аккурат по территории этого участка. Дело в том, что городские власти, едва ли не первые в России, намеревались в этом году завершить полное переоборудование трамвайного транспорта с конной на электрическую тягу. Казимир Ксаверьевич с его неуемной энергией и жаждой нового с энтузиазмом подключился к этому грандиозному проекту. Урядник не уловил подвоха, и они вместе с инженером с добрых полчаса елозили по карте города, обсуждая места и удобное время проведения работ. После чего Казимир Ксаверьевич откланялся и отправился в условленное место, по пути зайдя в губернский театр.

* * *

Спустя некоторое время в кузнице Заломовых собралось шестеро. Алексей Заломов поджидал заговорщиков вместе со своим лучшим молотобойцем Кириллом. Мадам Зи-зи привела с собой молоденькую проститутку, почти девочку в вызывающе броском наряде. Последними пришли Колоссовский с бледным молодым человеком, гримером местного театра, имевшим помятый вид заправского выпивохи.

Увидев девицу, пришедшею с Мадам, Кирилл неожиданно для всех воскликнул:

— Глаша, ты?

Подошел и обнял изрядно смутившуюся девушку.

— Кирилл, ты что, знаешь ее? — удивленно спросил Заломов.

— Она моя невеста!

— Прекрасно! — перебил всех вошедший инженер. — Им и играть почти ничего не придется. Ну, приступим к обсуждению деталей операции. Мадам, что у Вас?

Мадам достала пузырек жидкостью:

— Вот, мои девочки иногда пользуются, если клиент неугомонный попадется. Несколько капель в алкоголь и клиент будет спать до утра как младенец и, главное, без всякого вреда для его здоровья, а поутру с трудом вспомнит произошедшее с ним.

— Это то, что нам надо! А теперь, молодые люди, обговорим вашу работу. Надо торопиться, уже темнеет, а вам еще гримироваться. Не волнуйтесь, гример профессионал и надежный товарищ, так разукрасит, что не только полицейский — мама родная не узнает.

В конце собрания инженер добавил:

— Кстати, вас, Алексей Георгиевич и вас, Зинаида Архиповна, я попрошу организовать два звонка в полицейское отделение.

* * *

Пока гример тщательно приделывал новые лица участникам интермедии, Колоссовский тщательно проинструктировал Заломова и Мадам Зи-зи, обращая особое внимание на строгое соблюдение временных интервалов, после чего отпустил их. Гример еще продолжал работать, и Казимир Ксаверьевич достал папиросу и стал нервно мять ее в руке — время уже поджимало. Вовремя вспомнил, что курить в кузне строго-настрого запрещалось, ничего не оставалось, как вложить папиросу обратно. Еще раз попытался разобраться в мотивах всего поступка. То, что мальчик не повинен в убийстве — ясно как божий день, но свои мысли по этому поводу инженер предпочел держать при себе. Ясно и то, что разбираться никто не будет, Николку примерно и показательно сурово покарают, поломав парню жизнь, при этом власти покажут общественности и начальству свое рвение, дабы никто не усомнился в их способности блюсти порядок в городе. Влюбленная парочка будет разлучена на долгие годы, если не навсегда. Но ему-то что до судьбы двух влюбленных детей? Больше всего на свете Колоссовский боялся показаться слабым и сентиментальным, однако именно слабость он уже один раз проявил в отношении этих подростков. Это было после первой размолвки Наталки с Николкой, когда расстроенная девушка пришла к нему с неудобными расспросами о революционном движении и революционерах. Против своего же правила не рассказывать молодежи об истинных целях и последствиях революции, он неожиданно расчувствовался и разоткровенничался, сняв ореол романтизма с революции в глазах девушки. Наталка помирилась с парнем и охладела к революции, став значительно реже посещать революционные сходки.

— Нет, сентиментальность тут ни при чем! — нашел отговорку для себя инженер. — Побег от возмездия обвиняемого в убийстве — такая оплеуха власти, что она не будет полностью дискредитирована и не скоро отмоется.

Казимир просто не хотел признаваться себе, что испытывает щемящее нежное, почти родительское отношение к чувствам двух молодых любящих сердец и волей-неволей опекает их.

Иначе как объяснить свой сегодняшний послеобеденный визит к полицмейстеру.

— А-а, господин революционер, милости просим! — приветствовал его полицмейстер в своей любимой манере. — Заходите, давненько мы с вами партию в шахматы не разыгрывали.

— С удовольствием, царский сатрап, — принял шутливый тон Колоссовский. — Доставьте мне удовлетворение полакомиться вашим королем. Мат ему обеспечен!

— В свою очередь я рассчитываю защитить своего короля и уничтожить все ваши фигуры.

Пикируясь таким образом, старые соперники расставляли фигуры на доске. И революционер, и охранитель состояли в одной секте — Братство Звезды, вслух они об этом не говорили, а только многозначительно переглядывались. У каждого своя работа, у революционера — ниспровергать, у полицейского — ловить, но все это — тлен, суета на фоне великой цели, адептами которой являлись члены тайного общества. Конкретики в целях не было ни на грош, так — общие слова, но верили и считали, что некие Верховные Магистры, которых, правда никто и в глаза не видел, знают и в нужный час поведут куда надо. А для рядовых членов, коими являлись инженер и полицмейстер, главное было верить и ждать. И ведь верили, и ждали!

Ко времени визита, Колоссовский все дни пытавшийся придумать как разрушить роковой поединок и отчаявшийся найти решение, уже не мог больше находиться в неведении. То, что предстоящая драка будет роковой он и не сомневался, об этом ему подсказывало подсознание, которое доселе ни разу не ошибалось. А дом полицмейстера — удобное место: к нему стекаются все сведения о происшествиях в губернском городе С., в вестибюле — дежурный офицер рядом с телефоном. Тут же похрапывает посыльный, а во дворе — готовый к езде автомобиль. Пришло и решение — напроситься поучаствовать в операции, если будет сигнал.

За партией в шахматы продолжилась приятельская пикировка, где за шутливым тоном скрывались вполне серьезные вещи. После удачного хода инженера полицмейстер поддел своего визави:

— С огнем играете Казимир Ксаверьевич, рисково пешками жертвуйте, так и главную фигуру недолго потерять. Офицер ведь без солдат в поле не воин.

— Великое дело требует больших жертв, Савелий Иванович, ведь когда лес рубят — щепки летят.

— Так вот какую долю вы заготовили для нашей молодежи, а они знают, сто им роль пешек и щепок уготована?

— Скорее топора. А умелых руках дровосека и излишних щепок избежать можно.

— Однако история говорит, что доселе без щепок ни разу не получалось. Все революционеры не ювелирами, а мясниками оказывались. И это в спокойной Европе! А у нас края посуровей, народ посерьезней, чует мое сердце — малой кровью не обойдется. Масштабы, батенька, не те!

— Была бы идея, а готовые умереть за нее завсегда найдутся.

— А ведь пешки сами могут захотеть королевами стать и офицеров под нож пустить. Зачем им таскать каштаны из огня для других?

— Цель их — не нового царя назначить, как было прежде, а осчастливить все человечество, а за это и кровь можно пролить.

— Опасный Вы человек, господин инженер, доиграетесь, арестуем мы Вас.

— Отчего же не арестовывайте, Ваше превосходительство? — поинтересовался Колоссовский.

— А Вы еще и удобный для нас человек, Казимир Ксаверьевич. — впервые откровенно и без иронии ответил Савелий Иванович, и посмотрел на собеседника поверх очков. — Собираются у вас ребята, литературку недозволенную почитывают, разговорчики опасные ведут. Однако ж не бомбят, не палят из револьверов, эксы не устраивают. Все на виду, обо всех знаем. А не будет вашего кружка — разбредутся все по углам, и черт его знает, что там они затевают.

— Порой изучающие теорию опаснее бомбистов. — сообщил Колоссовский и, сделав ход конем запер чужого короля в углу доски. — Пат Вашему королю!

Сам же напряженно раздумывал над сказанными полицмейстером словами: «Все-то милейший Савелий Иванович о нас знает! Это сколько ж милых деток у него осведомителями работает? Приходят, смотрят незамутненными взглядами, горячие речи произносят, а сами после сидят и доносы строчат. И, главное, кто из них?»

— Да, действительно, однако пат не мат. Ничья! Вот только как бы нашего бедного царя не поставили вскоре в безвыходное положение. Ей-ей вынудят воевать с германцем.

— Не исключено, могут утворить. Война нынче ой как многим выгодна. — согласился Колоссовский и стал вновь расставлять фигуры. — Уж, коли в первой партии нет победителя, не угодно ли вторую?

— Извольте. — выразил готовность полицмейстер и продолжил свою мысль:

— Но коли война, то война — не партия и не поединок, заново не переиграешь. Вот поэтому тогда-то и заарестуем всех бузотеров, придется и Вас, Казимир Ксаверьевич.

— Отчего же? — поинтересовался инженер, делая первый ход.

— Ну как же? Социалисты ведь за мир? Против войны? За международную солидарность! Вот и проголосуют в Думе против войны, и сразу с заседания — в Сибирь, дабы не будоражили своими сомнениями народ!

— Не думаю… — задумчиво ответил Колоссовский, размышляя над очередным ходом, — отбросят всю эту международную солидарность эсдеки к чертовой матери ради своих целей.

— Это как же? — удивился полицмейстер, делая очередной ход.

— А вот так! Вспомните, дорогой Савелий Иванович русско-японскую и, положа руку на сердце, скажите, сможет ли Россия выиграть большую европейскую войну?

И усмехнулся, видя, что полицмейстер стал обескуражено тереть бороду:

— Война приведет к революции, именно поэтому социал-демократы проголосуют за нее. И будут ждать поражения своего правительства, чтобы власть подхватить, когда она валиться будет. Вот тогда самодержавию и будет поставлен мат, а не пат.

Разговор прервался появлением дежурного офицера. Молодцевато отдав честь, офицер приготовился рапортовать, но полицмейстер махнул рукой:

— Я сам приму. Пригласите.

В гостиную вошел директор реального училища Максим Фролович Яблоков собственной персоной.

— Началось! — понял Колоссовский.

— Милости просим, Максим Фролович, милости простим! — полицмейстер был само гостеприимство и благодушие. — А мы тут с господином инженером партеечку в шахматы разыграли, да вот о политике беседуем. Присоединяйтесь!

— Не ко времени, Савелий Иванович, не ко времени! В другой час.

Встревоженный голос и некоторый беспорядок в гардеробе директора насколько обескуражили старого служаку и заставили подобраться:

— Что так?

— Беда господин полицмейстер! Помните давеча гимназистку на бульваре краской облили? — и видя, что полицмейстер обратился во внимание, продолжил: — Мои-то болваны решили в благородство поиграть, дуэль у них сейчас с гимназистами на пустыре. А если по-простому, драка.

— Полноте, Максим Фролович, — рассмеялся полицмейстер, у которого отлегло от сердца, — Вам-то мальчишек не знать! Мальчишки всегда дерутся. Ну, набьют синяков и шишек, ну, поставят пару ссадин. Из-за подобной чепухи, право, не стоит переживать.

— Я бы не стал игнорировать предупреждения уважаемого Максима Фроловича именно потому, что он-то как раз как никто другой знает мальчишек. — неожиданно подал голос Казимир Ксаверьевич. — Насколько мне известно — там все очень серьезно. Да и история уже приобрела общественный резонанс, как же тогда в глазах публики будет выглядеть полиция, которая не смогла предотвратить мальчишескую драку.

— Благодарю Вас! — Максим Фролович поклонился инженеру и, повернувшись к полицмейстеру, произнес: — Там все действительно очень серьезно, Савелий Иванович. К тому же у драчунов есть очень богатые и влиятельные родители, которые поднимут нешуточный вой, если их чада ненароком пострадают.

Полицмейстеру хватило нескольких секунд, чтобы оценить правоту собеседников.

— Пожалуй, вы оба правы. Максим Фролович, Казимир Ксаверьевич, извините, служба. — откланялся полицмейстер и удалился.

Выйдя в вестибюль, полицмейстер направился прямиком к телефонному аппарату. Сквозь приоткрытую дверь было слышно, что он грозным голосом отдает какие-то указания.

— Ну что, Максим Викторович, сейчас подойдет машина, предлагаю съездить, воочию посмотреть, что за Ледовое побоище устроили Ваши сорванцы. — сказал через некоторое время вернувшийся полицмейстер директору реального училища, и обернувшись к инженеру: — Извините еще раз Казимир Ксаверьевич, неотложные дела вынуждают отъехать, партию в другой раз сыграем.

Инженер встал и обратился к полицмейстеру:

— Савелий Иванович, я к Вашим услугам! Располагайте мной, как Вам будет угодно. Если не возражаете, я бы прокатился с Вами, тем более, что там могут быть лично мне знакомые драчуны, на которых я смог бы повлиять.

— Ну, что ж, тогда, вперед!

Прибыв на место драки, Колоссовский резво спрыгнул с подножки машины, намереваясь быть первым на месте происшествия. Это оказалось нетрудным и инженеру в его короткополой шинели удалось обогнать неповоротливых длиннополых жандармов с шашками на боку. Он сразу увидел, что гимназист мертв и его мозг заработал, просчитывая все варианты событий, а они были неутешительными для Николки. Поборов искушение спрятать, указал полиции на катет, хотя понимал, что этим топит мальчика почти наверняка. Именно тогда сразу созрела мысль об организации побега.

* * *

Раздумья Колоссовского прервал возглас гримера:

— Я закончил!

Инженер подошел и придирчиво оглядел результаты работы. Куда исчезло молодое и свежее, еще нетронутое печатью разврата, лицо. Перед Колоссовским стояла вульгарная и потасканная шалава, чьи печальные глаза блестели вызывающим похотливым огнем. Глаша стала выглядеть не только развратней, но и значительно старше своих лет. Под стать ей оказался и кавалер — типичный подвыпивший мастеровой с гармошкой на плече и бланшем под глазом.

— Да, вид у вас еще тот, точно мама родная не узнает! — ухмыльнулся Колоссовский, но спохватившись, обернулся к гримеру, протягивая деньги. — Держи, как договаривались, и завязывай с зеленым змеем, такой талант пропадает! Сегодня в театр уже не ходи, скажешь, что пьян был, чать не в первый раз.

Выпроводив гримера, он повернулся к сладкой парочке;

— Вот что ребятки вам скажу, дело опасное, поэтому если дрейфите — лучше скажите сразу, все пойму. Но помните — на благое дело идем — товарища выручать.

— Да Вы что, Казимир Ксаверьевич, во мне сомневаетесь? Да я за Кольку и в огонь, и в воду! — ответил Кирилл. — Я и братану его многим обязан, и Колька — верный товарищ. Так что не сомневайтесь — все будет как надо.

Неожиданно голос подала Глаша:

— Мне Колюня с детства как младший братик, неужто не выручу его из беды! — и ответила, глядя на вытянувшиеся от удивления мужские физиономии. — Односельчане мы. Дома по соседству. Николкин отец мою семью от голодной смерти спас, за мной должок остался. Когда меня Мадам вызвала, я часом подумала, что к клиенту, а когда узнала зачем — сама вызвалась помочь.

Инженер удовлетворился ответами и вместе они еще раз обговорили детали.

— Ну, с богом ребятки! Я выхожу сейчас, а вы через четверть часа. — уже у входной двери произнес Колоссовский. — И помните, успех операции зависит от четкости синхронности действий по времени.

* * *

Был субботний вечер и обычно полупустой губернский театр на сей раз был заполнен. Казимир Ксаверьевич, уютно расположившись в кресле партера, не спеша оглядывал в бинокль публику, заполнявшую зрительные места. Особое его внимание привлекла ложа, которую внимательно осмотрели двое полицейских:

— Уж не его ли превосходительство господин полицмейстер почили храм Мельпомены[24] своим вниманием?

Догадка подтвердилась, когда в ложу вошел осанистый генерал. В мундире и при всех регалиях Савелий Иванович мало походил на того милого домашнего старичка, с коим Казимир Ксаверьевич давеча составили партию в шахматы, закончившуюся операцией по разгону нешуточного побоища на пустыре.

— Кстати, — пришло на ум инженеру, — Удачней трудно придумать, сам полицмейстер сможет подтвердить мое алиби.

Мысли сразу переключились на товарищей, которых он втянул в свою аферу. Сам для себя алиби состряпал, а все ли предусмотрел для их безопасности? И он в который раз стал прокручивать в голове саму операцию и оценивать степень опасности участников:

— Алексей пообещал, что сразу после звонка идет к знакомому купчику чаи гонять и в картишки баловаться. Тут все чисто. Про странное, выходящее за грань приличий, приятельство Екатерины Евграфовны с содержательницей дома терпимости, судачат все соседки Заломовых, поэтому их свидание не вызовет подозрений. Гример — известный выпивоха, не раз пропускавший спектакли, его отсутствие в театре, скорее всего и не свяжут с этим делом. Остаются Кирилл и Глаша, главные действующие лица, на которых и ляжет вся опасность. Но в случае успеха опознать их будет никак невозможно, а если провал, то, пожалуй, никто не спасется.

Тем временем в восемь часов пополудни в театре прозвучал третий звонок, раздались жидкие аплодисменты зрителей и, наконец, медленно пополз вверх занавес. За размышлениями инженер пропустил начало спектакля, да и в дальнейшем он вполглаза следил за сценой. Шла одна из тех «кассовых пьес», которыми изобиловал репертуар провинциальной сцены. Именно такие «произведения искусства» имела ввиду недавняя заметка в одной из местных газет, описывающая недельный репертуар губернского театра: «В пятницу зарезали даму, и человек сошел с ума, в воскресенье ребенку голову размозжили, во вторник человек застрелился, в среду девушку застрелили, в четверг опять застрелился человек, в пятницу снова даму зарезали и человек сошел с ума, в субботу еще одного на дуэли укокошили! Что же это, наконец, такое?» Казимир усиленно делал вид, что внимательно наблюдает за сценическим действом: аплодировал вместе со всеми зрителями, смеялся и грустил в положенных местах. Однако, в его голове включились внутренние часы и начали свой отсчет. Одновременно инженер вел наблюдение за ложей, в которой расположился полицмейстер. Когда через двадцать минут после начала представления в ложу к полицмейстеру зашел, неся телефонный аппарат, адъютант, Колоссовский удовлетворенно хмыкнул:

— Первый!

Это Зинаида Архиповна должна была позвонить в полицейский участок и, представившись хозяйкой трактира, сообщить, что на улице возле заведения началась пьяная драка. По-видимому, именно об этом дежурный полицейского стана и докладывает по телефону. Расчет инженера строился на том, что на разбор пьяной драки выедет наряд полиции. Алексей Георгиевич божился, что подберет таких исполнителей, которые гарантированно погоняют полицейских по городу часа полтора. Инженер считал, что если он что-то понимал в человеческой натуре, то получивший нагоняй урядник выгонит из участка всех городовых и околоточных, отправив их работать в свои околотки.

Прошло еще ровно двадцать минут спектакля, пока красный как рак адъютант вновь вошел в ложу полицмейстера. Колоссовский машинально посмотрел в свой брегет, отметив про себя, что все идет по плану:

— А вот и второй!

Звонок от стенающего неудачника мужа, застрелившего свою супругу в порыве ревности должен поднять на ноги всех сотрудников полиции во главе с урядником, оставив в отделении одного дежурного. Фокус в том, что плачущий голос рогоносца, роль которого по телефону исполнил Алексей Заломов, сообщил несуществующий адрес дома. И уряднику ничего не остается, как обойти и проверить все дома на этой улице.

А в это время в конце квартала появилась медленно фланирующая по направлению к участку разбитная подвыпившая парочка. Изрядно помятый кавалер в шароварах, заправленных в ярко начищенные сапоги, и в богато вышитой косоворотке наяривал на гармошке какую-то разухабистую песню. Его спутница — потасканная шлюха, была здорово навеселе, и шла нетвердой походкой, для устойчивости повиснув на руке своего клиента.

Колоссовский мысленно представил эту картину и прошептал:

— Удачи вам, ребятки!


Глава 11. Глаша

«Она полна задорных соков,

Она еще из молодых,

И у нее всегда до срока

Срывают жесткие плоды»

Владимир Солоухин

Глаша в, ставшем уже привычном за два года службы в публичном доме, но от этого еще более ненавидимом, одеянии падшей женщины, держа под руку Кирилла, медленно шла в сторону полиции, при этом громко хохоча и пытаясь подпевать кавалеру что-то непотребное. Дорого она отдала бы за возможность просто без дурацкого маскарада пройтись по улицам города под руку с любимым человеком. Но нет — почти все вечера заняты нудной постельной работой. После которой воротит от мужиков и наваливается свинцовая усталость, от которой только и можно спастись, провалившись в глубокий сон почти до обеда. А в редкие минуты свиданий с милым Кирюшей они стремились уединиться где-нибудь за городом, подальше от людских глаз. Девушка уже стала привыкать к тому, что всюду фальшь и притворство, и это страшило ее. А сейчас утешало лишь то, что весь этот мерзкий маскарад — не для удовлетворения мужской похоти, а ради спасения друга. Несмотря на риск, душа ее пела: какая может быть опасность, если идешь на дело с любимым человеком. Тем более, что он впервые прилюдно назвал ее своей невестой. После такого и умереть не страшно!

Не то, чтобы ее страшил дерзкий план, она боялась показаться на глаза Николке в таком виде. Поймет ли, не осудит ли? Ведь никто кроме папки в селе не знает, чем она занимается в городе. Даже мама думает, что она работает в услужении. Значит, близок тот час, когда о ее ремесле прознает, и давняя подруга Наталка. Отец Глафиры, Тимофей Кондратьев много лет служил управляющим у Воиновых. Девочки росли вместе, вместе играли. Глаша была старше Наталки на два года и относилась к ней как к младшей сестре. А избы Кондратьевых и Заломовых и вовсе стояли рядом. В детские годы не обращаешь внимание на то, что у Заломовых справный двухэтажный дом, а у Кондратьева — старая перекосившаяся избенка. Девочкой она приглядывала за двумя сорванцами, и не раз отговаривала их от опасных проступков. Когда Глафира подросла и закончила в селе церковно-приходскую школу, отец отдал девочку в губернский город, в гимназию, а через два года в эту же гимназию поступила и Наталка. А два года назад над семьей Кондратьевых разразилось несчастье.

Тимофей Сергеевич Кондратьев не только в родной Васильевке, но и по всей округе, слыл человеком честным и неподкупным. Именно эти качества ценил в людях местный помещик Олег Игоревич Воинов, поэтому, прогнав пройдоху немца, ни секунду не колеблясь назначил Кондратьева своим управляющим, и ни разу не пожалел об этом. Знал, что может оставить свое имение на верного человека за время своих длительных отлучек. Тимофей начал с ревизии всего имущества, затем, чтобы оно не было бесхозным, без дела, предложил стать в аренду и землю, и инвентарь крестьянам, установив твердую и разумную плату. Воинов всецело одобрил затею своего управляющего. Доходы с имения стали сбалансированными. Следующим шагом стала выдача ссуд нуждающимся крестьянам под малый процент. Васильевские крестьяне стали массово пользоваться помещичьей ссудной кассой, кто деньгой, а кто посевным материалом. Даром, что Кондратьев наладил связи с Безенчукской опытной станцией на той стороне Волги, и та стала исправно поставлять в имение надежный и урожайный местный посевной материал. Так при имении был создан посевной фонд из семян районированных сортов растений. Сам Кондратьев взял немалый кредит на долгий срок из помещичьей ссудной кассы и поставил новый уютный дом. В начале века западные фирмы стали массово поставлять в Россию сельскохозяйственные машины. Но стоили они дорого, и их приобретение было не по силам крестьянам. Тогда Кондратьев с Воиновым, купив несколько агрегатов различного назначения, создали при имении машинный парк. По задумке Кондратьева, сдавая машины в аренду крестьянам, можно добиться увеличения доходности имения и повышения эффективности сельскохозяйственных работ. Так были положены первые шаги к сельскохозяйственной кооперации[25]. Но новое дело на первых парах шло тяжело. Крестьяне медленно привыкали к использованию машин и не спешили брать их в аренду. К тому времени, когда бесследно исчез Олег Игоревич, затраты на парк окупиться не успели и в бюджете имения зияла приличная дыра. Новому хозяину, Александру Олеговичу, нужно было все и сразу, он и слышать не хотел ни о какой окупаемости, мало того, запретил сдавать в арену крестьянам свое имущество за столь мизерную, по его мнению, арендную плату.

— Негодяй! Вор! — кричал Воинов, сжимая свои маленькие пухленькие кулачки и топая ногами. — Ограбить меня захотел? По миру пустить?

Видно верна поговорка, что в болоте кулик кулика видит издалека, да только зачастил в господский дом Фрол Демьянович Яценюк. Что уж он там нашептывал Воинову, да только помещик решил отставить Кондратьева из управляющих. Напрасно Тимофей Сергеевич доказывал, что арендная плата разумна и обоснована и больше крестьяне не в состоянии платить, что для окупаемости машинного парка необходимо еще несколько лет, все его доводы натыкались на стену непонимания:

— Мне деньги нужны здесь и сейчас! Если не можешь обеспечить доход имения — милости просим вон! Фрол Демьяныч обеспечит. — и Александр Олегович указал на смиренно стоявшего в сторонке Яценюка. — А что до того, что крестьяне не смогут платить аренду — пусть возвращают землю обратно — Фрол Демьяныч обещался с немцами договориться, они возьмут землю в аренду. И нечего голь перекатную на мои деньги кормить, все равно никогда ссуженные деньги не отдадут. Кассу закрыть, анедоимщиков на отработку посадить!

— Я могу быть свободен от своих обязанностей?

— Прощайте!

Но тут подал голос, молчавший до сих пор, Яценюк:

— Хозяин, Александр Олегович, затея с машинным парком, которая и оставила вас без средств, принадлежит Кондратьеву. Ссудная касса — тоже. Я думаю, что будет справедливым, если Тимофей Сергеевич покроет дыру из своих личных средств, да и кредит стоит отдать.

— Да, да, именно это я и хотел сказать. — ухватился за идею Воинов, уж очень она ему по вкусу пришлась.

— Но у меня нет таких денег! — растерянно произнес Тимофей Сергеевич.

— Ничего, можно новую ссуду взять, можно дом продать, добрые люди взаймы дадут. — издевался Воинов над бывшим своим управляющим.

Фрол Демьяныч вновь влез:

— Пожалуй, дом я смогу выкупить, много не за него не дам, а больше меня все равно здесь его купить некому. И ссужу, не обижу, чтобы недостачу покрыть.

— Вот все и решилось. Если у тебя все, Кондратьев, то можешь быть свободен! — как отслужившую свое собаку выставил Тимофея помещик, и вдогонку добил: — И я не желаю, чтобы мою Натали видели с твоей Глашкой, нечего им встречаться.

Взрослые не подозревали, что всю эту отвратительную сцену наблюдали и слышали дети — Наталка и Глаша. Разговор происходил на заднем дворе имения, где располагался обширный двор и целый ряд хозяйственных построек, в одну их которых и залезли девочки. Их влекло туда здоровое любопытство, обычное у подростков. Глаша была молодой здоровой крестьянской девкой, и к своим шестнадцати годочкам ее тело налилось живительными женскими соками. Интересные глафирины округлости выпирали со всех сторон к зависти подруги ничего этого и в помине не имевшей. Разница в возрасте у них была всего пару лет, но если Глаша уже была на пути превращения в женщину, то Наталка по сравнению с ней выглядела хрупкой угловатой девочкой. Ссора родителей застала их за обычным для подростков делом: обе старательно изучали и обсуждали те изменения, которые стали происходить в организме Глаши. Разговор взрослых велся на повышенных тонах и привлек внимание девочек. Забыв о своем занятии, они обе прильнули к щелям в стене сарая и стали внимательно прислушиваться и присматриваться. По мере нарастания ругани Глашино лицо стало менять цвет, и к финальным словам было пунцовым и горело как тысяча солнц. Не говоря ни слова, девочка подобрала одежду и, не глядя на подругу, побрела к выходу. Наталка хотела было окликнуть, остановить Глашу, но слова комом застряли в горле, а глаза были полны слез. Да и что она могла сказать Глаше? Что ослушается отца и будет дружить? Так было бы еще унизительней.

Пришлось перебираться Кондратьевым из нового добротного дома в старенькую избенку. Попали в долговую кабалу в мироеду Яценюку. Совсем пришлось затянуть пояса, нечего стало не то, что оплачивать Глашину учебу, есть нечего стало. Так закончилось Глашенькино детство.

* * *

Грехопадение Глафиры началось с попыток найти денег на учебу. Девочка дала себе зарок: не обременять семью своими трудностями. В конце концов, существуют в губернии благотворительные организации и фонды, оплачивающие обучение неимущих детей, да только как их найти она не знала.

— Кому подать прошение? — с таким вопросом Глаша пришла к классной даме.

— Ты, правда, этого хочешь? — грустно посмотрела на девочку воспитательница. — Смотри, себя потеряешь.

— Я уже на все готова! Мне доучиться надо.

— Ну, смотри, ты уже взрослая девочка! На, держи, — и классная дама протянула Глаше листок с адресом и фамилией одного очень известного в городе человека, — Он сможет решить твой вопрос. Только будь осторожна, сама точно не знаю, но очень много плохого говорят об этом человеке. Жизнь поломать в два счета может.

Распорядитель благотворительного фонда на поверку оказался старым козлобородым, похотливым сатиром. С ним шестнадцатилетней Глаше пришлось расстаться с девственностью и девичьей честью. Расставание далось тяжело. Несколько раз девушка оказывалась то поблизости от железнодорожных путей, то на крутом волжском берегу. Но живой характер и жажда жизни пересилила.

— Ни Анны Карениной, ни Катерины из меня не получилось, остается пойти в Сонечки Мармеладовы и Катюши Масловы, — невесело усмехнувшись, решила она для себя, и скорбная складочка пролегла между Глашиных глаз.

Иного выхода она для себя не видела. Хоть и стала налаживаться жизнь Кондратьевых после того как их сосед, Егор Заломов, прознав про бедственное положение своего соседа и друга, не устроил того к себе на каменоломню счетоводом, однако денег для дальнейшего обучения после окончания гимназии все равно не было.

Поэтому после окончания гимназии Глаша вновь оказалась в кабинете Козлобородого. Тот аж руки стал потирать от удовольствия, узнав, какую долю выбрала себе Гимназисточка, как он ее окрестил. Если нет моральных препятствий, то и с юридическими проблем не возникло. Еще в 1844 году в России министром внутренних дел был утвержден Табель о проституции, в которых оговаривалось, что «в число женщин в бордели не принимать моложе 16 лет». Так девушка оказалась в салоне мадам Зи-зи, одном их лучших в городе. Хоть может показаться странным, но привыкание к новому образу прошло довольно безболезненно, тем более, что в борделе Гимназистка столкнулась с такими же сельскими дурехами, удравшими из деревни в город за поисками красивой жизни. В итоге красивая жизнь обернулась заурядным домом терпимости. Однако, девицам, за свои года видевшим только босоногое детство, постоянное недоедание и изнуряющюю монотонную крестьянскую работу, и не знавшим ничего иного, бордель казался обычным и естественным атрибутом городской жизни. Не их вина, что город вывернулся перед ними и показал свою изнанку. Стада похотливых самцов вызывали у них тупое равнодушие и не затрагивали их душу. Для них это была неизбежная плата за прелести городской жизни: ванну и ватер-клозетт, обувь на ногах и платья в шкафу. Именно поэтому воспитанные зачастую в строгих правилах патриархальных крестьянских устоев, девушки легко с ними расставались. Но поначалу лишь приемлемое со временем становилось обыденным, и незаметно бывшие сельские простушки приобретали ту степень вульгарности и цинизма, что всегда отличала представительниц этой профессии.

Новые Глашины товарки вне работы оставались милыми, добрыми и сердечными барышнями, но они были духовно ограниченными особами. После года пребывания в развеселом доме Глаша с ужасом стала понимать, что и сама становиться под стать своим подругам. В какое-то время жизнь вообще перестала иметь смысл, но два обстоятельства помогли ей преодолеть депрессию и вернуть если не радость жизни, то надежду на перемены.

Первым обстоятельством стала дружба с хозяйкой заведения, насколько вообще может быть дружба между Мадам и рядовой проституткой. Но в том то и дело, что Глаша стала не рядовой, а элитной шлюхой. Кличка Гимназистка таки утвердилось за ней, что в придачу с хорошим воспитанием и манерами делало ее популярной среди клиентов. Это давало ей право не всегда выходить в залу развлекать посетителей. Классическое гимназическое образование придавало в глазах самцов особую пикантность и, следовательно, привлекательность. Некоторые из них, обладавшие хорошим воображением, предпочитали, чтобы Глаша их принимала в гимназической форме. Гонорары Гимназистки росли, что приносило немалую прибыль заведению, и, может быть, поэтому Мадам благоволила своей новой сотруднице. Неунывающий и веселый нрав мадам Зи-зи не раз благотворно действовал на Глашу, а ее нехитрая житейская философия позволяла смириться со своим положением.

— Да, в глазах общества мы отверженные, и приличные женщины брезгуют нами. Но скажи себе честно, многие из них вышли замуж по любви? Тебе бы самой родители выбрали подходящую пару и выдали бы замуж. Или не так?

Глаша вынуждена была признать правоту Мадам.

— Значит, милочка, они тоже продажные женщины, ведь их продали родители нелюбимому человеку!

Тут Глаша попыталась возразить:

— Одно дело брак освященный церковью, другое — блуд за деньги.

— Продажа всегда сделка, как ее не называй. И какая разница освятил эту сделку поп, записал ли нотариус, либо просто ударили по рукам. Все равно — женщины вынуждены продавать свою честь, свое тело за блага: кров, еду, деньги, одежду. Только приличные женщины продаются один раз и на всю жизнь, а потом мучаются, страдают и убиваются.

— Зинаида Архиповна! — никак не поворачивался язык у девушки называть ее Мадам, называла по имени и по отчеству. — Вы меня сейчас совсем запутаете, но ведь не все страдают, встречаются и счастливые семьи?

— Встречаются, но редко. Не всем, ой, не всем счастье бабье выпадает, большинство в семье что ждет? Пьянство, нужда, побои от мужа. За что такое терпеть? Мои девочки в месяц от сорока до восьмидесяти целковых зарабатывают, а ты, Гимназистка, и того поболе, а вот ткачихи на фабрике, даром что от зари до зари спины не разгибают, хорошо если двадцать рублей имеют, да и того нет.

— Не все деньгами меряется, Зинаида Архиповна. Хоть что говорите! А счастье? А свобода? А человеческое достоинство? Неужели женщине не дано быть счастливой?

— Тихая счастливая семейная жизнь большая редкость. Я всего один лишь случай знаю.

И рассказала Зинаида Архиповна о своей дружбе с Алесеевой женой, Катериной Евграфовной. Из одного села были девки, а судьбинушка на разные тропиночки их развернула.

— Надо же, как тесен мир, — подумала Глаша, прознав, что Катерина — законная жена Николкиного братца. Протянулся мосток между нею и прежней жизнью.

Умудренная опытом Мадам Зи-зи понимала, что ее Чайкам, как она называла своих девочек, необходим не только физический отдых от трудов постельных, но и духовная разрядка. Поэтому хозяйка заведения уважительно относилась к религиозному рвению своих воспитанниц, и даже поощряла его.

— Кающаяся грешница — это про нас, девочки. — любила она говорить своим Чайкам.

Да и девочки подсознательно стремились к церкви, словно желая, если не искупления грехов, то очищения от духовной грязи, которая сопутствует этой древней работе. Но Глаша, став проституткой закрыла себя от всех, порвала все свои связи и привязанности, словно похоронила себя заживо. Это же касалось и отношений с церковью, она долго не могла заставить себя обратиться к религии, считая, что своим грехопадением она закрыла себе путь к Богу. Зинаида Архиповна всеми силами стремилась возвратить Глашу в лоно церкви. Мудрость и терпение позволили этой, во многом циничной, женщине преодолеть Глашин предрассудок, и в один из воскресных дней девочка переступила порог храма.

— Дочь моя! — читал батюшка нравоучение Глаше. — Грех-то, когда грехом становиться? В момент осознания человеком своего греха перед Всевышним! Осознание свей греховности — есть духовое прозрение и первая ступенька очищения и нравственного совершенствования. А церковь приемлет всех и всем укажет путь к Богу.

Тем не менее, глазки Мадам Зи-зи во время службы выражали отнюдь не смирение, а весело и лукаво поблескивали из-под платка:

— Смотри, — наклоняясь, еле слышно говорила она Глаше, — Посмотри на этих «честных» и «благонравных». Да каждая с радостью изменили бы своим мужьям, но боятся и с завистью смотрят на нас «грешных». Так кто более грешен, они, изменяющие в своих грезах, или мы, продающие свою любовь за деньги? У нас, во всяком случае, все честно!

Видя, что девушка стала интенсивно в знак несогласия мотать головой, продолжила:

— И ведь не только мечтают, но и изменяют! Посмотри, вон у левой колонны грузная купчиха бухнулась на колени и истово молиться. Это супруга миллионера мукомола Б-ва, да-да, того самого, что регулярно к нам захаживает. А его жена тем временем целый гарем молодых мальчиков дома содержит: лакеями, кучерами, секретарями и приказчиками работают. Супруг часто в отъезде, так эта особа со своими рабами наподобие римских оргий устраивает. Зато в городе эта семейка — первые меценаты и благотворители, церкви строят, нищим и убогим помогают. Кстати, она же входит в попечительский совет твоей, милочка, гимназии. Вот где грех, вот где лицемерие!

Глаша вспомнила эту даму, казавшуюся суровой и неприступной как скала. Ее смертельно боялись все воспитанницы гимназии. Именно благодаря ее твердокаменной и неприступной позиции не одна гимназистка была отчислена или попадала в карцер — холодный и сырой подвал полный крыс.

— А вон видишь, возле самого алтаря две подружки стоят, красиво одетые молодые женщины. — продолжала лить елей Зинаида Архиповна. — Ишь, разоделись в храм Божий как на бал. Какое бесстыдство, ничего святого нет! Они жены наших городских чиновников. Один судейский, не из последних. Второй думский, говорят, большие надежды подает. Знали бы они, что их дражайшие супруги любят по вечерам нарядиться в публичных девок и гулять по окраинам города, приключения искать. Самое пикантное, что чем плоше и вонючей мужичонка попадется, тем для них краше любовь и слаще грех. А то повадились, чертовки возле нашего заведения гулять, клиентов себе цеплять. Я уж наказывала Нилычу, швейцару нашему, гнать их подальше от наших дверей поганой метлой, чтобы клиентов не уводили. А еще считаются «приличными» женщинами с безукоризненной репутацией! Тьфу!

И мадам смачно плюнула, но спохватившись, перекрестилась.

— Да если у меня муж, да семья… Да я бы ни в жизнь в сторону даже и не посмотрела бы! — вслух подумала Глаша.

Услышав Глашу, мадам подхватила:

— Это оттого, что ты лиха хлебнула. Ничего, выдадим и тебя замуж, еще два годочка поработаешь — подберем тебе мужа. Как раз и деньжат подсобираешь, не отдавать же тебя бесприданницей!

Зинаида Архиповна не врала, в своем заведении она брала всего три четверти дохода проститутки, в которые входили стол и полный пансион и, конечно, налоги. Так что на руках у «чайки» оставалась довольно изрядная сумма денег, которую, впрочем, Мадам тоже забирала, выдавая девушкам строго оговоренные суммы и пристально следя за их расходами, дабы не допустить их траты на различного рода «глупости».

— Будешь своего благоверного холить и лелеять. Что я, не понимаю, чать не изверг какой!

И резко замолчала, потому как на них уже стали обращать внимание. Так и простояли молча до конца службы. И уже на выходе из церкви мадам обернулась и с усмешкой сказала:

— А ещёговорят, что из раскаявшихся грешниц самые верные и заботливые жены выходят!

— А билет! — вырвалось у Глаши. — Желтый билет!

— Эх, дуреха! Кто же на такие мелочи нынче внимание обращает? Живут же люди всю жизнь без паспорта — и ничего! Ну, ладно, если уж ты так хочешь, выправим тебе новый документ в свое время.

И опять не соврала! Если о близких отношениях Мадам с самим городским головой слухи похаживали, но как-то втихомолку, полушепотом, то о ее нежной дружбе полицмейстером судачили не таясь.

Вообще-то Мадам Зи-зи была необычной содержательницей дома терпимости. «Модная мастерская Мадам Зи-зи» пользовалась в городе хорошей репутацией и выгодно отличалась от заведений подобного рода. Глаша много наслышалась о других бандершах от своих более опытных подруг, успевших работавших в других борделях. Постоянные побои, голод, холодный подвал с крысами — далеко не все «прелести», с которыми сталкивались девочки. В большинстве домов терпимости Мамки нещадно обирали своих проституток, а те боялись подать голос в свою защиту. Мадам Зи-зи если и отбирала заработанные деньги, то не из корыстных побуждений, а руководствуясь интересами своих Чаек и заботой о репутации своего заведения. Она не без основания считала, что имея на руках немалую сумму шальных денег, девицы подвергают себя немалому искушению и стремилась не допустить в их среде пьянства и набиравшего моду употребления кокаина. Сидя за кройкой нового модного наряда, они же все-таки «Модные мастерские», Глаша выслушивала длинные наставления Мадам.

— Поверь, девонька, — говорила она Глаше, — Наш век и так короток, не стоит его укорачивать пьянством. Думаешь глубже пасть нельзя? Это ты зря! Здесь тепло, кров и стол, словом все условия для нашего ремесла. А пьяницы и воровки быстро оказываются на панели, теряют клиентов, спиваются. Если бы ты знала, сколько блестящих девочек, настоящих примадонн полусвета заканчивали свою жизнь на улице.

Глаша согласно кивнула.

— Да ничего ты не знаешь! Лучшая моя подруга спилась! Трое нас было с Екатериновки. Одна замуж удачно вышла. Я вот с вами вожусь. А третья так и пропала из-за любви к самогону. Обезображенный труп ее нашли у Волги на пляже. Поэтому о зиме летом думать надо, а не жить одним днем. Ты, душенька, у нас уже скоро два года, тебе уже девятнадцатый пошел. Сколько еще сможешь Гимназисткой проработать? Год, от силы два! А там или маскарад менять, или плату снижать, пускай даже внешность сохраниться, но свежести не будет, юности не будет, глаза клиентов не обманешь.

Жутко стало Глаше от этих слов. Словно изуродованное тело Зинаидиной подруги увидала перед собой.

— Я об этом и не думала. А что же делать?

— Что-нибудь новое сотворить. «Звезда Востока» не для тебя — уж очень физиономия нашенская, русская; «Графиней» или «Княгиней» быть — тривиально, их в каждом борделе пруд пруди; для «Гейши» — раскосости в тебе нет; разве что «Ведунью» или «Предсказательницу» какую-нибудь придумать, но для этого загадка в глазах должна быть, а у тебя все нараспашку — душа как на ладони. А то, пойдешь ко мне в помощницы? Мне товарка нужна, которой как себе самой доверять можно было бы, а то важко все дела одной на себе нести.

При все лестности данного предложения Глафира не дала ответ, а попросила время подумать. Все-таки ее коробила жизнерадостно-спокойная уверенность Зинаиды Архиповны в обыденности, нормальности их ремесла. Нравственный стрежень в Глашиной душе хоть и превратился в тонкую струнку, но напоминал о том, что грех есть грех, а добродетель есть добродетель, и путать их не стоит. Помогала в этом если не убежденность, то какое-то внутренне ощущение, что это занятие не навсегда и в жизни Глаши еще будут светлые страницы.

Наблюдая за Мадам и за жизнью публичного дома изнутри, Глаша с некоторой иронией отметила, что организация жизни в доме терпимости очень напоминает их гимназию, а поведение, повадки и интонации в разговоре Мадам Зи-зи точь-в-точь как у какой-нибудь классной гимназической дамы. У нее даже имелась некоторая склонность к дидактике. Она так же не переносила, чтобы ее девочки сидели без дела и стремилась загрузить их работой. Все свободное время проститутки сидели за шитьем и уборкой помещения. Та же склонность к длинным нравоучениям. Обычно, усадив всех за работу в гостиной зале, Мадам под стрекот машин Зингера приступала к воспитательной беседе.

— Чем, Чайки мои, наш бордель схож с церковью?

Не дождавшись вразумительного ответа, Мадам продолжила назидательным тоном гимназической учительницы:

— И в храм и к нам мужчины ходят за тем, чего не достает им в обыденной жизни. Они как в другой мир убегают от серых будней и сварливых жен. Только в церкви они находят праздник для души, а с нами — праздник для тела. Недаром многие шлюхи умудряются стать монашками. Родство профессии и образа жизни, так сказать. Более того и в церкви и борделе мужчины исповедуются.

Это заявление вызвало шум и смешки у проституток.

— Что ржете, дуры! Получив с нами удовольствие, мужчина в глубине души осознает, что совершил грех и поэтому стремится оправдаться, если не перед богом, то пред самим собой и нами. Или ни разу не слушали мужских россказней в постели? Это самая настоящая исповедь! Один начинает ныть о своей жизни, жаловаться на жену и домочадцев, на судьбу, на работу, на весь белый свет. Другой, напротив, взахлеб рассказывает о своей семье, о том, как любит жену и детей и вообще он здесь случайно и в первый и последний раз. Третий хвастается, какой он герой и молодец. И только не вздумайте не слушать их! Вы должны терпеливо выслушивать любой бред от своих клиентов, изображать внимание и сочувствие, приласкать, прижать к груди и погладить его. Любой мужчина — это маленький капризный ребенок. Будьте ему одновременно любовницей в постеле, матерью родной и батюшкой на исповеди!

— А ведь она права! — подумала Глаша и улыбнулась, вспомнив, сколько историй ей пришлось выслушать от своих клиентов. Знала бы она, что скоро найдется мужчина, клиент, которому она сама выложит историю своей жизни, как на духу расскажет обо всем, душу вывернет наизнанку.


Глава 12. Кирилл

«Ой, по городу детинушка похаживает,

По Саратову молоденький погуливает,

Да синий бархатный кафтанчик в растопашечку таскает.

Новы козловы сапожечки на резвыхна ногах

Да бело-лайковы перчаточки на белых на руках

Черна шляпа пухова на буйной на голове…»

Русская народная песня «Сынок Степана Разина»

Жил на свете паренек. Лет эдак двадцати пяти. Жил не тужил. На гармошке играл, с девками гулял. И силой бог не обидел — лучшим молотобойцем в городе слыл, и внешностью — девчата так и льнули к красавчику. А ведь влюбился! Даром, что влюбился бы в приличную — вон сколько ходит, любая побежит — только помани пальцем. Да и перепортил он их немало. Так ведь нет! Случилась у него любовь к публичной девке. И подменили парня!

Кирюха, как звали его приятели, или Кирюша, как величали девки, был парнем простым и недалеким. «Первый парень на деревне», только в городе: модная нынче косоворотка, да начищенные до блеска яловые сапожки, залихватски заломленный набекрень картуз с торчащим из-под лакированного козырька чубом, да неизменный цветочек в лацкане пинджака. Все это великолепие подавалось вместе с обязательной тальяночкой — на выходе являлся обычный городской повеса, завзятый провинциальный сердцеед. И хоть от девок отбоя не было, Кирюша не брезговал пользоваться услугами продажной любви, дабы не напрягаться всякими ухаживаниями, благо — деньга в кармане завсегда водилась — Хозяин молотобойца ценил и не забижал — платил изрядно.

* * *

Занесла как-то нелегкая Кирилла в заведение Мадам Зи-зи, где по слухам объявилась какая-то Гимназисточка. Желающих отведать молодого тельца отбоя не было. А Кирюха что, лысый? Задумано — сделано! Девка была и впрямь хороша! Видно, что это все ей не по нраву. А Кирюха тоже не лыком шит — и то заставит сделать, и это, да еще словом поддеть, подшутить, выраженьице поострее да попохабнее ввернуть. Злость ей к лицу и для любви только слаще. Сладилось, в конце концов, и, уставший от трудов постельных, Кирилл сладко потянулся и разнежился. Время еще хватало — он предусмотрительно оплатил визит на всю ночь, хоть и втридорога было. Рядом примостилась труженица постельного дела, вроде уснула.

— Пролетарий любви! — глядя на Гимназистку, усмехнулся про себя Кирилл. — Хоть и Гимназистка, но уже Мастерица в своем блядском ремесле. Ей уже не в ученицах ходить, а самой училкой становиться. Чтобы мужиком стать — самое то, а то покупают пожухлых мегер, а потом ноют, что со сверстницами не выходит.

Тут-то и напомнила ему нелегкая о хозяйском племяше. Подрос парень, раздался в плечах, молотом машет похлеще иных, а краснеет как девица, слушая разговоры, что иной раз у них в кузне ведутся.

— Пора парню взрослеть! — решил Кирилл, вспомнив, как давеча Николка краснел и старательно отводил глаза, стараясь не смотреть на голые ноги Варвары, когда та, наклонившись в бесстыдно подоткнутом за пояс подоле, полоскала в реке белье. — Да и Ляксей Егорыч, меркую, не против будет, ему только все правильно объяснить надо. Хозяин у меня мужик башковитый, поймет, что пора парню мужиком становиться.

Не откладывая это дело в долгий ящик, Кирюха, откинув одеяло, звонко шлепнул девицу по ляжке:

— Вставай Гимназистка, дело есть.

Та встрепенулась тигрицей и так зыркнула на него своими глазищами, что Кирилл невольно залюбовался: «Хороша чертовка! Ба, да она думает, что продолжать будем».

— Не боись, девка! Будя любви на сегодня, разговор есть.

Расслабилась, небось приготовилась выслушивать разные там нюни, на которые тянет иных мужиков.

«Никак и этого потянуло на разговор за жисть». — подумала Глаша, и, вспомнив наставления Мадам, приготовилась выслушивать мужскую кобелиную исповедь: «А ведь не похож на жалобщиков, скорее любовными подвигами хвастаться будет».

— Разговор так разговор, не томи, давай излагай. — деланно лениво потянулась она. Сама же рада была, что уже не будет этой бешеной скачки, устала. Хоть и вытворял с ней этот гость всякие «художества», однако не сказать, чтобы это не понравилось, что-то затронул он в ее женском естестве.

Как начать-то? Кирилл было замялся, оказалось не совсем просто предлагать другому тело, которым сам только что обладал.

— Дружок у меня есть, молодой ищщо, зеленый совсем, однако ж прыткий. Сможешь его любви обучить, мужиком сделать?

Поникла, глаза, что искры метали, потухли. «Такова уж видно судьба — удовлетворять похотливых юнцов и их папаш». — с горечью подумала Глаша, а вслух сказала поникшим голосом:

— Отчего не смогу? Смочь все можно.

— Вот и ладненько, сговорились. — нарочисто бодрым голосом продолжил Кирилл. — Как порешаем с его братцем, извещу. Да еще и парня уговорить надо будет, а то заартачится, стыдливый он.

— А отчего с братом, у него что, родителя нет?

— Отчего, есть! Только он далече, на той стороне живет, а парнишка здесь, в городе, у братца старшого обитает. Братец его — хозяин мой — Алексей Георгиевич Заломов, значит.

По мере того как Кирилл говорил, у Глаши уже все опускалось внутри от кошмара: она с первых слов догадалась что речь идет о друге ее детства, Николке, но боялась поверить. Волна ужаса накрыла ее.

А Кирилл ничего не замечая, продолжал разглагольствовать, пока не повернув головы, не обнаружил пустую постель. Она стояла на полу на коленях, глядя на него снизу вверх умоляющими глазами:

— Только не он! Только не Николка! — отчаянно шептала девушка. — Христом богом прошу! Молю тебя! Это ж дружок мой с детства, он ничего не знает. Ничего не говори ему, не веди его сюда, умоляю. С кем угодно, только не с ним. Рабой твоей буду, все прихоти исполнять буду! Лишь бы Николка ничего не узнал.

Взгляд ее глаз, полных слез отчаяния, поразил Кирилла в самое сердце. Он утонул в бездонных глазах, с мольбой смотрящих не него. Что-то зашевелилось, до сих пор дремавшее в его душе. Однако ж подлая натура и здесь взяла верх. «Ну, попляшешь ты у меня теперь»! — с торжеством думал он, лестно было получить девку в свое полное владение: «Теперь ужжо покувыркаемся. А гаденыш — каков пострел. Тихоней прикрывается, а уже зазнобой из гулящих обзавелся». Бешеная злоба к Николке так обуяла его, что он готов был растерзать это покорное женское тельце, распластавшееся у его ног. Однако ж успокоился.

— Не боись, девка! — как можно убедительней произнес Кирилл. — Ничего-то твой хахалек не прознает. Только поласковей со мной будь, лады?

Глаша кивнула, только сочла нужным уточнить:

— Не мой он, и не хахаль, а просто друг, росли вместе, избы в селе по соседству стояли.

Да только пропустил мимо ушей Кирилл ее объяснения, гораздо важнее ему был ее утвердительный кивок.

— Значит так, через недельку я тебе зайду. И помни о том, что обещала!

* * *

Всю неделю Кирилл ходил сам не свой. Все перебирал, что новое придумать, чтобы побольнее унизить девку. Сначала кореша его спрашивали о впечатлениях от посещения Гимназистки, ибо Кирюха накануне сам растрезвонил им. Но мрачный и задумчивый, Кирилл отмалчивался, что те, в конце концов, отстали от него, решив, что ничего особенного в этой шлюхе нет. Ненависть к Николке усилилась до такой степени, что он с трудом сдерживался, чтобы не наброситься с кулаками, при одном виде паренька. А тот, как ни в чем ни бывало, после занятий заскакивал в кузню и, ничего не подозревая, старательно махал молотом. Кирилла же теперь повсюду преследовали молящие глаза Глаши. Так ничего не надумав, через неделю он вновь оказался у Гимназистки.

Помня об уговоре, та покорно разделась и легла. Преодолев непонятно откуда взявшуюся робость, Кирилл снял портки и тоже полез на кровать. Глаша ожидала всего, что угодно: издевательств, извращений, даже пыток. Однако в ту ночь ее клиент был необычно нежен. Кирилл и сам не ожидал от себя такого, он и слова то такого — нежность — не знал. Наконец, уставшие, они оба растянулись на постели. Кирилл достал папироску и закурил, требовалось обдумать то, что сейчас произошло, однако думать-то он как-то привык. Наконец, докурив, он приказал:

— Рассказывай!

Много мужских историй довелось слушать Глаше, однако никому до этого не раскрывала она свою душу, даже Зинаиде Архиповне, отрезала от себя прошлую жизнь, к которой не нет уже возврата. А тут ее понесло, выложила все как на духу. Рассказала и, доверчиво прижавшись к сильному мужскому плечу, робко взглянула в глаза Кирилла. Но не увидела в них ни лед презрения, ни пламень обжигающей ненависти, а только задумчивое сострадание. Уходя, он подарил надежду:

— Я тебя вытащу отсюда. Мы найдем способ.

* * *

С тех пор прошло уже несколько месяцев. Кирилл престал навещать девушку в этом мерзком заведении, они, хоть и редко, находили места за городом, или в дешевых гостиницах. Никаких слов любви между ними сказано не было, но оба строили планы, что уедут из города в Симбирск, или Нижний, где подальше от знакомых глаз смогут построить новую жизнь. Глаша стала еще бережливее относиться к заработанным деньгам и стремилась всерьез обучиться швейному делу.

Еле заметная складка пролегла у Кирилла между бровей. Все свободное время он остервенело махал молотом в кузне, пытаясь заработать хоть какую-то лишнюю копейку. Куда делся прежний балагур и гуляка! Он стал строже к себе и чутче к другим. Вот и сейчас идет вместе с Глашей выручать Николку, своего товарища.


Глава 13. Николка

«Потеряно все, кроме чести»

Франциск

«Я убежал. О, я как брат

Обняться с бурей был бы рад!»

Михаил Лермонтов

Несчастный Николка сидел в «кутузке» — углу полицейской части, оборудованного железными прутьями и большим амбарным замком. В голове — полное опустошение, в душе — вялая апатия. Парень еще не осознал, что сегодняшний день принес крутой разворот в его жизненном пути и возврата к прошлой жизни уже не будет, но ощущение, что произошло нечто непоправимое, лишило его жизненных сил. Когда раздались первые полицейские свистки, он, как и все школяры, бросился было наутек, движимый естественным безотчетным чувством самосохранения, но замер, наткнувшись взглядом на неподвижно распластавшуюся в пыли фигуру гимназиста. Подумав, что даже в такую минуту надо помочь товарищу, наклонился и перевернул тело. На Николку смотрели широко открытые безжизненные глаза гимназиста Левки.

— Эко его угораздило, как это он! — подумал Николка и принялся тормошить Левкино тело, пытаясь привести его в чувство. До сей поры юноше не доводилось видеть смерть так близко, и он не сразу осознал, что Левка мертв. Дальше все было как во сне: беззвучные рыданья на груди у инженера, санитары в белых халатах и грубоватые полицейские, отвозившие его в участок. Николка впал в полную прострацию и не заметил даже, как очутился в полицейском участке.

Постепенно к нему вернулась способность трезвого осмысления, и он обратил внимание, что задержанных драчунов мало помалу после составления протокола сдают на руки приехавшим родственникам и отпускают. Однако, за ним до сих пор никто не пришел, хотя брат Алешка уже наверняка знает о происшествии. Наконец, оставшись один, он, набравшись духу, решился попытать у урядника, сидевшего на месте дежурного и что-то писавшего в большой амбарной книге:

— Ваше высокоблагородие, дозвольте спросить, а когда меня отпустят?

Урядник строго взглянул на арестованного и досадливо поморщился: он не любил, когда его отвлекали ненужными вопросами.

— А когда у нас убийц домой отпускали к мамкам-папкам? Сейчас подготовим документы и утречком — пожалте в городскую тюрьму.

— Кто убийца, какой убийца? — растерянно забормотал Николка, которому показалась, что пол буквально уходит из под ног. Наконец, осознав о каком убийце идет речь, отчаянно закричал:

— Это не я! Я не убивал! Он лежал уже.

Увидев панику на лице мальчонки, урядник несколько смягчился: шутка ли в семнадцать из-за глупой драки угодить на каторгу. Да и невольная лесть мальчонки достигла цели: «высокоблагородием» назвали.

— Эх, паря! Раньше головой надо думать было. А теперь мой тебе совет: не отпирайся на суде, покайся как на духу, народ у нас жалостливый, может присяжные и сделают снисхождение. А теперь не отвлекай меня, мне еще кучу бумаг написать надо.

Сказав, он снова уткнулся в свою амбарную книгу. Видать был из тех, что выслужились из самых нижних чинов: грамотой слабо владеет, вон как старательно каждую буковку выводит.

От этих сочувственных слов парень совсем сник — такой безысходностью от них повеяло.

— Но ведь еще не все потеряно. — успокаивал он себя. — Будет еще следствие, потом суд. Надо попробовать оправдаться.

Но вскорости открылась дверь, и на пороге возник инженер собственной персоной. Воспрянувший Николка бросился к прутьям решетки, не то чтобы какая-то надежда вспыхнула в душе юноши, просто он безотчетно потянулся к знакомому лицу. Но, скользнув равнодушным взглядом по кутузке, Колоссовский прошел мимо и скрылся вместе с урядником в лабиринте комнат в глубине отделения. Это добило Николку окончательно:

— Списали! Подчистую списали.

Где-то в подсознании застряла мысль, что все уже предрешено. А еще, каков оказался гад Колоссовский. Давеча сидел, рассуждал о чести, а как до дела дошло — первый открестился.

* * *

Разговор вышел несколько дней назад. Николка, только что вернувшийся с занятий, рассчитывал улизнуть с обеда и перед сходкой реалистов успеть заскочить к Наташе. Однако не получилось — брат на обед явился с инженером, и Катерина Евграфовна, не слушая никаких возражений, усадила юношу за стол. Сама же не села — не любила есть за одним столом — а по-бабьи сложив руки на животе стояла подле и смотрела на обедающих мужчин. Любила она это дело — кормить мужскую породу, вид с аппетитом жующих мужчин умилял ее. Вот и сейчас — три здоровых мужских особи, энергично двигая челюстями, уминали ее стряпню. Один — здоровый увалень похожий на медведя — ее муж Алеша, другой — наливающийся силой как молодильное яблоко отрок — мужнин брат Николка, третий — стройный и поджарый, но сильный — инженер, друг и партнер мужа.

Во время обеда взрослые продолжали прерванный деловой разговор. У кузни ожидался большой заказ для строящихся трамвайных путей, кроме того что-то должно было перепасть и отцу — требовалось много камня для укрепления мостовой на улицах по которым планировалась прокладка путей. А еще Колоссовский уговаривал брата освоить новую технологию вытяжки проволки. Все это Николка слушал вполуха, беспокойно ерзая на стуле, хотя при иных обстоятельствах принял бы деятельное участие в разговоре, его кузнечный опыт позволял почти на равных обсуждать самые сложные производственные вопросы.

— А что пан Никола у нас сегодня молчаливый? — оторвал от своих мыслей юношу возглас Колоссовского.

— У них сходка вечером, обсуждать ультиматум гимназистов будут. — подала голос Катерина Евграфовна, она была в курсе — Николка вкратце посвятил ее, пытаясь обосновать необходимость удрать с обеда.

— И молчит! На кон честь поставлена, а он ни гу-гу. Рассказывай! — потребовал инженер.

Поняв, что не теперь не отвертеться, и мысленно укоряя невестку за ее болтливый бабий язык, Николка вздохнул и нехотя, а потом увлекаясь, рассказал о всех перипетиях этой истории.

— Ну и что ты думаешь об этой истории? — спросил Казимир.

— Не знаю, — честно ответил тот, — По-хорошему извинения попросить надо, но когда такие ультиматумы выставляют — всякое желание пропадает.

— В покаянии — божья правда! Каяться нам Господь завещал! — наставительно произнес Алексей.

— И то верно! — вторила мужу Катерина, — Покайтесь, Николаша, и дело с концом.

— А честь! Простая человеческая честь! — вскинулся Казимир. — Ты, Алексей, не путай покаяние перед Богом и перед такими же сопляками и соплячками. Такое покаяние, какое требуют — это не покаяние, а унижение. А унижение — первый шаг к подчинению. Так и себя потерять недолго. Стоит только раз проявить слабину — вовек заставят каяться.

— Но ведь они действительно виноваты! — возразил брат.

— А вы извинились? — счел нужным уточнить Колоссовский.

— Конечно! — сказал Николка, ошарашенный такой реакцией инженера, — И официально — от училища, и в приватном порядке — от Совета учащихся.

— Вот это более чем достаточно! Кстати, что за форма коллективной вины и коллективной ответственности? Один мерзавец нахулиганил, а каяться всем придется! Кстати, нашли негодяя? — получив отрицательный ответ, инженер заявил. — Найти и отлупить!

— Выпороть — это всенепременно! — вставил Алексей. — Да ведь и гимназисты не паиньки. Житья от них не стало честному люду — то подножку поставят, то юбки задерут, то яйца хозяйкам поколят или молоко разольют.

— Значит, драться?! — полувопросительно-полуутвердительно заявил Николка, втайне довольный таким оборотом дела.

— Всенепременно! — безапелляционно заявил Колоссовский, но потом спохватился и значительно мягче. — Но решать, конечно, вам и только вам.

Николка не догадывался, что уже через пару дней Колоссовсий если не изменил свою позицию, то изрядно ее подкорректировал. Вращаясь среди широких слоев городского общества, разговаривая с рабочими, он понял, что недооценил масштаба ожесточения. Именно этим был вызван его визит к полицмейстеру — желанием если не помешать драке, то предотвратить возможную беду. И вовсе не его вина, что не успел.

* * *

Отчаявшийся Николка углубился в свои мысли и не заметил ухода инженера, а тот, боясь, что неопытный юнец поломает всю игру, не решился окликнуть его. Между тем в полицейской части события шли своим чередом. Череда телефонных звонков и вся возникшая суета прошла мимо внимания арестанта. Николка только вздрогнул от истошного вопля урядника:

— Что расселись, сукины дети! Я ну, марш на свои посты и чтобы через пять минут духу вашего здесь не было!

Участок немедленно пришел в движение. Городовые и околоточные не спеша потянулись к выходу. Затем на полицейской пролетке выехала группа. Но через некоторое время все вновь пришло в движение, а на заднем дворе раздался свист полицейской нагайки отчаянная ругань урядника:

— Опять нажрался, сволочь! Я тебе покажу сволочь, кони у него, видишь ли, не подкованы! Давай запрягай и только попробуй хоть одну лошадь испоганить.

Судя по доносившимся охам и стонам, урядник от души охаживал задремавшего на копне сены кучера.

— Да что за день сегодня такой, черт его забери! — продолжал чертыхаться урядник с красным от злобы лицом.

Наконец, позвонив приставу, урядник с дежурной сменой выехал в город. Сразу в части установилась сонная тишина. Дежурный — пожилой и седой полицейский — мирно клевал носом за конторкой у входа, единственный задержанный, безусый отрок, молча сидел в самом углу кутузки, подальше от входа.

Однако и эта сонная благодать продлилась недолго: на улице раздались залихватские переливы гармоники под которую пьяные голоса, мужской и женский, затянули озорную песню неприличного содержания. Полицейский нехотя пошевелился, погоняя сладкую дремоту. А проснувшись, нервно заерзал на стуле: дежурному отлучаться из части строго-настрого запрещалось, но и нарушение общественного порядка было налицо. Не пресечь было нельзя — квартал считался тихим, населенным благонамеренными гражданами. А то, как с утра жаловаться прибегут — начальство по головке не погладит, и не посмотрит на обстоятельства. Пьяные голоса раздавались уже совсем рядом. И полицейский принял единственно верный выход: когда сладкая парочка поравнялась с входной дверью, он выскочил и буквально втащил гуляк в полицейскую часть.

— Да что вы себе позволяете! Честным людям уже и погулять негде. — возмущенно бормотал подвыпивший мужичок. Не то мастеровой, не то приказчик.

Нет ничего отвратнее пожилого молодящегося жуира, вырядившегося франтом. Поэтому полицейский без всякой жалости строго внушал гулякам:

— Не положено! — отрезал блюститель закона и порядка. — Весь честной люд уже давно в постельках, а вы ходите, шумите, отдыхать мешаете. Вот запру вас до утра в каталажке — мигом успокоитесь.

— Ну, господин полицейский, миленький. Отпусти нас. Мы же ничего противозаконного не делаем. Просто мой День Ангела отметили. — вступила в разговор крикливо и вызывающе одетая публичная девка.

Когда-то видимо она была красива и следы былой красоты еще проступали на ее потасканном одутловатом лице алкоголички.

— Вот и шли бы к себе в бордель отмечать. — Уже более примирительным тоном сказал дежурный, девка явно не врала, о чем свидетельствовала плетеная корзина к ее руке, источавшая дивные запахи.

Благодаря сегодняшней суматохе у полицейского с утра маковой росинки во рту не было, поэтому его пышные усы против воли зашевелились в сторону вкусно пахнувшей корзины.

— Это вы, мужчины к нам в дом за праздником и удовольствиями ходите, а мы там работаем. — смиренно и в то же время с известной долей игривости вздохнула девка и, заметив, что полицейский уже давно принюхивается к корзине, предложила. — У нас тут лукошко с припасами, с миленком на пикник ходили. Давайте мы вам его оставим. Вы, бедненький, пожалуй с утра еще не ели ничего. Все-то в делах, все-то в заботах. Перекусите, чем бог послал, не стесняйтесь, все от чистого сердца. А мы тем временем уйдем потихоньку, и, честное слово, не будем больше шуметь.

Поначалу равнодушный ко всему Николка с некоторых пор стал проявлять интерес к разыгрывающейся сцене. Что-то и в движениях и в интонациях сладкой парочки ему напоминало, хотя он мог побожиться, что их испитые физиономии видел впервые в жизни. Однако интерес к событиям нарастал, и арестант постепенно из угла кутузки пододвинулся к самому краю, так что лоб уперся в металлические прутья.

— И то верно, не побрезгуй, Ваша …родь угощеньицем, милости просим — подключился к уговорам своей подруги несвежий кавалер.

А тем временем его подвыпившая подруга сноровисто раскладывала на столе дивно пахнущие котлеты, аппетитный хлеб, миску с картошечкой и румяную домашнюю колбаску. От запахов у полицейского аж закружилась голова, но он все-таки нашел в себе силы сделать рукой жест, отвергающий приношение.

— Да что ты свои бабские штучки раскладываешь! Налей-ка благородию для аппетита нашей. Пускай отведает наливочки за здоровье именинницы.

— Действительно, что это я о наливке-то забыла, — спохватилась девица и извлекла из корзинки литровку и большой граненый стакан.

— Так ведь не положено нам. — попробовал отказаться полицейский.

Но вышло это у него как-то неубедительно, и предательская рука непроизвольно сделала движение в сторону стакана.

— А мы по маленькой и исключительно заради аменин моей Анфиски. — жег глаголом иуда-искуситель в образе мужичонки.

— А давай! — решился человек в погонах, и девка моментально протянула ему до самых краев наполненный стакан.

— Ну, Анфиса, за твое здоровье! — полицейский взял его, пошевелил усами, как он всегда делал перед тем как опрокинуть рюмку, и одним махом выплеснул содержимое в глотку.

Пахучая жидкость обожгла горло, поднялась вверх и ударила в голову. Но услужливая женская ручка мгновенно поднесла ко рту ароматный соленый огурчик, коим полисмен с удовольствием захрустел. После чего накинулся на разложенные на столе яства.

В сей момент для Николки произошло нечто неожиданное: мужичок с гармошкой обернул свое лицо в сторону кутузки и отчетливо подмигнул. Вот тут Николка узнал и невольно ахнул. Перед ним был Кирилл собственной персоной, только какой-то помятый и постаревший лет на двадцать. У юноши хватило ума подавить уже готовый вырваться возглас, но унять прыгающее от волнения сердце ему оказалось не под силу: оно гулко застучало у него в груди. Только и оставалось внимательно смотреть и ждать развития событий, которые ему были пока совсем не понятны.

Меж тем события продолжали развиваться своим чередом.

— А второй-то, батюшка, второй! — суетилась вокруг дежурного девица, перейдя на фамильярный тон.

— У нас говорят: между первой и второй — промежуток небольшой. — поддержал свою подругу Кирилл в образе пьяного мужичка.

— Подведете вы меня под монастырь, ребятки. — попробовал отказаться повеселевший полисмен.

Да где ж отказаться-то, когда вот он стоит, манит наполненный стакан. Рука сама тянется к нему:

— Ну да ладно, бог не выдаст, свинья не съест.

И содержимое следующего стакана полетело вслед за первым. Вторая порция хмельного змия пошла легче и веселее, и полисмен расслабился: отстегнул шашку и расстегнул ворот гимнастерки. После быстрой, второпях, еды внезапно наступила сытость для желудка, но душа-то, душа еще не насытилась, она требовала продолжения банкета.

— Именинница! А ну-ка спляши для меня, нешто вас в вашей блядской профессии этому не учат. Гулять, так гулять!

— Отчего не сплясать-то, можно и сплясать. А милок пусть подыграет на гармошке. — ответствовала деваха.

— А што? Нам все непошто! Могем и сбацать что-нибудь этакое ваша …родь. Токмо давай еще по рюмашке для настроеньица.

— Давай! Только уж и вы не отставайте от старика.

А девка, поименованная Кириллом Анфиской, уже доставала из необъятной корзинки еще пару стаканов, которые по неведомой причине гости величали рюмками. Налили, чокнулись, все чин по чину. Да только обратил внимание Николка, что если дежурный содержимое своего стакана вылакал до дна, разве что не облизал, то посетители, даром что пьяненькие, но питие из стаканов незаметно выплеснули прямо на пол.

В предвкушении представления изрядно хмельной полицейский сел на стул и… зевнул так, что едва не вывернул челюсть. Замаскированный Кирилл развернул меха и стал наяривать залихватскую удалую плясовую. Девка плясала какую-то чудовищную смесь цыганочки и камаринской, плясала, шатаясь и качаясь, как пляшет в трактирах в усмерть набравшаяся пьянь. Плясала, пока, наконец, отчаянно зевавший полисмен не склонил голову и пустил длинную струю слюны прямо на стол.

— Все! Готов! — заявил гармонист и прекратил играть.

Анфиска остановилась, подошла к Кириллу и уткнула свою голову в молодецкое плечо кавалера.

— Все, все, кончено, успокойся. — говорил он, гладя по волосам доверчиво склоненную головку.

— Я уж думала, что он никогда не уснет.

— Да-а, здоровый битюг попался.

— Кирюха? Ты! — уже не сдерживаясь, закричал Николка.

Но Кирилл приложил палец ко рту:

— Тише, паря, тише. Еще только полдела сделано.

Николка молча и зачарованно наблюдал за дальнейшими действиями странной пары. Кирилл подошел полисмену, проверил надежность его сна, ущипнув за нос, и стал рыться в его карманах в поисках ключей. Ощутив свободу, полицейская голова стала плавно клониться к поверхности стола, пока не встретилась с миской салата, куда и разместила свою физиономию. С девицей вообще произошло прямо таки удивительнейшее превращение. С лица куда-то исчезло глуповато-пьяное выражение, и оно стало деловым и сосредоточенным. А действия девушки стали четкими и осмысленными. Она подошла к столу и достала из своей чудо-корзины две полные бутылки самогона. Содержимое одной было тщательно разлито по всему столу. Половиной пойла другой она старательно окропила брюки спящего и поставила на стол початую бутыль. Бутылку, из которой они наливали и пили, была, напротив, изъята со стола и содержимое ее вылито на пол, после чего она была разбита о край стола. Кирилл же достав ключи, подбежал к решетке кутузки и, после нескольких попыток найдя подходящий, открыл. Николе показалось, что при этом возник ветер, ветер свободы, который ударил его в лицо. На самом деле в помещении стояла тяжелая перегарная атмосфера, просто юноша уже поневоле стал испытывать чувства и ощущения свойственные арестанту.

— Все, малец, свобода! — несколько хвастливо заявил спаситель и крикнул в сторону, где мирно похрапывал в салате дежурный по полицейской части, и колдовала над столом Анфиска. — Давай быстрее! Хватит возиться! Время дорого, не ровен час зайдет кто нибудь. И так уже затянули.

— Спасибо Килилл, вовек не забуду! — прерывающимся голосом сказал мальчик.

— Потом скажешь, когда до схрона доберемся. — ответил Кирилл и продолжил командовать:

— Выходим по одному. Глаша идет первой. За ней в нескольких саженях позади Коля. Я замыкаю и прикрываю вас сзади. В случае опасности — бегите, я их задержу. Главное, Коля, держись за Глашей, она тебя приведет в место, где можно укрыться.

Юноша был взволнован и не обратил внимание, что как только они перестали разыгрывать спектакль, Кирилл свою напарницу вдруг стал называть Глашей, а не Анфисой. Однако, когда они пошли в боевом порядке, предписанным Кириллом, Николка, идя вслед за девушкой, не мог отделаться от мысли, что ее походка знакома. Вообще — повадки, постановка головы, жесты — все в идущей впереди девице было родным и близким. Его уже не смущал ни ее наряд, ни вид, ни испитая физиономия, по внешности Кирилла он понял, что это маскарад и грим, причем грим очень умелый, если не сказать профессиональный.

* * *

Итак, в сумерках теплого майского вечера по улицам губернского города С. двигалась странная процессия. Впереди уверенно вышагивала девка определенного вида занятий. За ней крадучись, словно тать иль маньяк тянулся молодой человек. Со стороны могла показаться, что высмотрев очередную жертву, ее преследует российский эпигон Джека-потрошителя. Последним, озираясь по сторонам, точно стоявший на шухере сообщник, шел мужик с мордой завзятого алкоголика.

Довольная собой и жизнью Глаша не шла — летела как на крыльях. В душе у ней чувствовалось необычайное удовлетворение. И дело даже не в удачно проведенной операции. Здорово, что удалось вырвать Николку из лап этих вурдалаков в погонах, но не это главное. Главное, что едва ли не в первый раз за последние два года она совершила ПОСТУПОК, который не шел в разрез с ее совестью и нравственными убеждениями. Она была в ладах с самой собой, со своей совестью. И это чувство нравственного умиротворения нравилось, очень нравилось ей. Неважно, что будет потом, она старалась об этом не думать. Пусть даже они будут раскрыты, за свой поступок она готова была понести наказание. Важно, что она для себя этим поступком искупила все грехи.

Кирилл, замыкавший шествие, отчетливее своих спутников осознавал, что далеко не все кончено. Парня надо будет разместить и укрывать. Но он всецело полагался на комбинаторский талант Колоссовского. Пожалуй, он даже восхищался инженером — всего за полдня придумать, найти исполнителей и осуществить операцию по организации побега из под стражи арестанта — для этого требовался недюжинный ум, помноженный на характер. А еще он был рад, что Глаша с ним, что они вместе участвовали в организации побега, что прилюдно назвав ее невестой, он прекратил двусмысленность в их отношениях.

Николка шел и наслаждался свободой. Какое сладкое это слово — свобода — понял он только сейчас. И город ему казался прекрасным, вечер — дивным, а свежесть, ощущаемая со стороны Волги, дарила прохладу и заряжала бодростью. Но как заноза сидела в мозгу неразгаданная задача — о его спасительнице, резво вышагивающей впереди. Кто-то очень знакомый из его детства так же резво бегал по Жигулевским кручам. Глаша! Точно, ведь и Кирилл назвал ее Глашей, только он не обратил на это внимание. Из небытия появилась подруга детских игр, чтобы вызволить его из плена. А сколько времени прошло с тех пор? Поди, пару лет. Ему уже семнадцать, значит Глаше сколько? Пожалуй, уже восемнадцать, а то и девятнадцать. А откуда она знакома с Кириллом? Похоже, что их отношения более, чем дружеские. Чем же она занималась эти два года? Неужели ее личина и есть ее подлинное лицо? Когда он спрашивал о Глаше у Тимофея, ее хмурого отца, то он немногословно отвечал, что она в услужении у городских господ и у нее все хорошо? Значит врал?

— Глаша?

Та не ответила. А только повела плечами. Так, как только она делала. Значит Глаша!

Между тем ходьба по темным улицам приближалась к цели их путешествия. Вот из-за угла появился веселый дом с вывеской «Модная мастерская мадам Зи-зи», дом, который презирал и обходил стороной Николка. Ах молодость, молодость! Юношеский максимализм так прет из Николки. Юноша не без основания считал это заведение местом порока и разврата и осуждал и посетителей, а более всего обитательниц сего заведения. Осуждал и невестку свою, Катерину за дружбу с хозяйкой заведения. Неужели и Глаша стала такой? Не хотелось верить. Осталось ли что-то из их детства в теперешней Глаше? Или она стала холодной, меркантильной и циничной, ибо только в таких красках рисовал себе Николка профессию проститутки. И как же себя теперь с ней вести?

Пока Николка терзался своими размышлениями и сомнениями, они прошли мимо крыльца и зашли через ворота во внутренний двор дома. Дверь черного хода открыла сама хозяйка и всплеснула руками:

— Ну, наконец-то! Услышал Господь мои молитвы! — и, обратив внимание на Николку, сказала: — Да, доставил ты хлопот, парень.

А потом, расчувствовавшись, по-матерински прижала Николку к своей груди:

— Бедолажный!

Юноша не ожидал такого проявления эмоций и его глаза против воли стали влажными. Хоть и уютно было на обширной груди Зинаиды Архиповны, но, дабы не расплакаться, он отнял голову из ее объятий. Да она и сама покончила с сантиментами, перейдя на деловой тон.

— Гимназистка, веди компанию к себе, и сидите тихо. Сегодня от работы свободна! Указания получите позже.

А Николка только диву дался, как быстро в ней удалось перевоплощение из сердобольной русской женщины в холодную и деловую Мамку. Ему же она уже вдогонку, когда они стали подниматься по лестнице не преминула напомнить:

— Схоронишься пока здесь. Круг твоих обязанностей очертим позже. И запомни, переступив порог этого дома, Глаша кончилась, она для тебя Гимназистка! У нас не принято называть друг друга подлинными именами.

Если весь первый этаж дома занимала огромная зала с прихожей и кухня с чуланом, то на втором этаже вдоль всего дома тянулся длинный коридор с дверьми, ведущими в комнатки-коморки. Перегородки между нумерами, как гордо величали комнатки их обитательницы, были тонки и весь коридор был наполнен звуками, напоминавшими о настоящем предназначении этого заведения. Нумер, занимаемый Гимназисткой, находился почти в самом конце коридора. Поэтому пока они добрались до него, лицо Николки полыхало огнем из-за охов, вздохов и скрипов, доносившихся из дверей, мимо которых они проходили.

Зайдя в комнату Николка замер: на фоне окна спиной к двери неподвижно стоял мужской силуэт в форменной шинели. «Неужели попался?» — с отчаяньем подумал он, ощущуая, что все его тело цепенеет, а к сердцу подбирается паника. Однако Глаша со своим кавалером, на удивление, нисколько не испугались. Девушка по-хозяйски подошла к кровати и устало села на нее, развязала и сняла свою нелепо-крикливую шляпку, облегченно вздохнула. Кирилл же встал рядом с кроватью, словно не решаясь сесть рядом с возлюбленной в присутствии незнакомца. Услышав скрип дверных петель, силуэт не обернулся, а выждал паузу. Наконец он произнес знакомым голосом: Дошли?

После чего обернулся и превратился в господина инженера, одетого в форменную тужурку, так смутившую поначалу Николку.

— Дошли! — ответствовал за всех Кирилл.

— Все сделали как надо?

— Да!

— Вот и добре. — сказал Колоссовский.

Затем подошел к Николке и сказал:

— С возвращением тебя, вьюнош! Скажи ребятам спасибо — гнить бы тебе в Сибири до скончания века.

Но вместо благодарности услышал заносчивый ответ Николки:

— А я и не просил никого меня освобождать!

— Так-так, малыш зубки показывает? — молвил уязвленный Кирилл и уселся с старое скрипучее кресло.

Но Николка, памятуя о мнимом предательстве Казимира в полицейской части и о давешном позорном испуге в нумере, уже закусил удила.

— Я никого не убивал! Слышите? Не убивал! У меня был шанс оправдаться, доказать свою невиновность. У нас — правосудие, суд присяжных, в конце концов. А перед этим было бы следствие. Меня должны были выслушать! Теперь, после побега, я обесчещен. Мне уже никто и никогда не поверит! Теперь я — отверженный, беглец, пария, дичь, на которую с часу на час будет объявлена охота. И каждый почтет за честь поймать меня и сдать в руки полиции. Боже мой, что вы наделали!

Кирилл легонько пихнул в бок стоящую рядом с ним Глафиру:

— Слышь, а пария это кто? Парень что ли?

Та сперва отмахнулась, внимательно вглядываясь в лицо Николки, но потом смилостивилась и объяснила шепотом на ушко Кириллу:

— Дурак! Пария это из Индии, кажется, низшая каста, изгои.

К чести Колоссовского он не обиделся, понял, что это запоздалая нервная реакция гордого мальчишки. Поэтому инженер просто подошел к возбужденно говорящему Николке и отвесил ему звонкую пощечину. Это возымело свое действие — истерический поток слов закончился и Николка оторопело уставился на Колоссовского.

— А теперь слушай, что я тебе скажу. Пойми дурень, наконец, что сути ты уже приговорен: настоящего убийцы никто искать не будет, если найден козел отпущения. Завтра почитаешь газеты — поймешь. Властями и так все недовольны, поэтому в их интересах максимально оперативно расследовать, наказать виновного и закрыть дело. И виновный уже найден и назначен — ТЫ! Никакого правосудия не будет, никаких денег твоей семьи не хватит, чтобы обелить тебя. В лучшем случае деньги просто помогут облегчить твою участь. Так, что ты разнюнился, раскис? Ты — нормальный крестьянский парень, в тебе здоровая мужицкая кровь, а ведешь себя как прыщавый интеллигент, даже хуже — как кисейная барышня! И с каких пор побег из тюрьмы стал считаться бесчестьем? Общественность наоборот, воспримет это как доблесть, и все будут надсмехаться над полицией и городскими властями. Главное, чтобы не фармазоны тебе поверили, главное, чтобы поверили твои родные и друзья, а они поверили, иначе ты бы здесь не стоял.

Николка перевел дух, и вправду, что это на него нашло? Ведь, еще сидя в кутузке, он подсознательно понял то, что сейчас услышал из уст инженера, только не хотел посмотреть правде в глаза. Колоссовский лишь укрепил его в этом мнении.

— Простите, ребята! Не знаю, что на меня нашло. То, что вы для меня сегодня сделали, вовек не забудешь.

Он подошел к Кириллу с Глашей и обнял обоих, а потом обернулся и протянул свою руку инженеру. Колоссовский пожал ее, а затем тоже подошел и обнял всех троих.

Наконец Глаша, давно переживавшая за состояние Николки, ахнула:

— Да что вы все накинулись на парня? Он такое пережил, а вы ему нотации читать. Посмотрите на его лицо — он ведь весь в крови, ему помощь нужна. Пойдем, Коля, я тебе покажу, где умыться можно.

В одной из стен комнаты была отгороженная ширмой ниша, в которую девушка завела Николку. В нише располагался нехитрый туалетный арсенал: рукомойник с зеркалом, ванна и стульчак. Пока беглец предпринимал попытки привести себя в порядок, Колоссовский расспрашивал исполнителей своего замысла. Добившись обстоятельного отчета, он удовлетворенно кивнул: ребята сделали все как надо. В полицейской части следы запутаны так, что вряд ли смогут восстановить картину событий: дежурный проснется, дай бог, только утром, да и вспомнит не сразу, а вспомнит — укажет те приметы, по которым сроду никто ничего не найдет. А до утра все будет выглядеть таким образом, что дежурный сел поужинать, решил выпить для аппетита, но не рассчитал силы. Теперь осталось смыть мерзкие личины, и инженер послал Кирилла за водой. Когда отмывшийся от крови Коля покинул туалет, настал черед Кирилла. Последней, предварительно обработав раны Николки, за ширму зашла смывать ненавистный грим Глаша. Посвежевшие все трое, наконец, расслабились и, посмотрев на свои подлинные лица, звонко рассмеялись: так разителен был контраст.

После нескольких часов невероятного нервного перенапряжения на ребят напала эйфория. Стало казаться, что все беды позади, а все проблемы по плечу. Смех и хмельное бесшабашное веселье стали естественной реакцией, а тут еще инженер на правах хозяина достал из-под кровати припасенные фужеры и бутылку шампанского.

— За нашего русского Монте-Кристо[26]! — разлив волшебно шипящий напиток, провозгласил инженер.

— Тогда уж лучше за нашего Кропоткина[27]! — не согласилась Глаша.

— За беглеца! — как-то не сговариваясь, воскликнули все трое: организатор и исполнители.

— За друзей! — ответствовал беглец, чокнулся со всеми и осушил бокал.

Стало еще веселее.

— Я ведь тебя узнал, только когда ты подмигнул мне. — рассказывал Николка. — а до этого все смотрелось с таким омерзением.

— Значит, не опознает меня полисмен? — рассмеялся Кирилл.

— Да что ты!

— Я сама себе омерзительна была. — улыбнулась Глаша. — Как будто чужое лицо надела!

— А я ведь тебя так и не узнал! Только по походке догадался.

Колоссовский был тертым калачом и не раз попадал в различные переделки за свою авантюрную жизнь, поэтому он скоро понял, что пора ребят опускать с неба на грешную землю. Его опыт подсказывал, что расслабленность после дела может привести к роковым последствиям.

— Ладно, будет лясы точить! — вмешался Казимир. — Потом наговоритесь. Еще, в общем-то, ничего не кончилось. Глафира и Николай остаются здесь. Николя, учти: от твоего поведения здесь, от твоей осторожности зависит и успех побега и безопасность всех, кто помог в этом деле. А нам с Кириллом уходить пора. Выходим по одному. Сначала я, а то мне еще к Заломовым зайти надо, Алексей с Катериной наверняка не спят — вестей дожидаются. Ты, Кирилл, выйдешь немного погодя и сразу домой, нигде не показывайся. Помните, ребята, что у вас взаимное алиби: Кирилл провел всю ночь у тебя, ты, Глаша, подтвердишь.

— А каков теперь план? — поинтересовался Николка в спину уходящему Колоссовскому, — Мне-то что делать?

— Каков план? — удивленно переспросил инженер.

Парень оказался прав: дальнейшего плана как раз-то и не было.

— Посидишь здесь пока, в укрытии. Надо время, чтобы все успокоилось, и тогда, только тогда, и не раньше, мы сможем предъявить свои аргументы. Тогда есть шанс, что они будут хотя бы их рассматривать!

Было уже глубоко за полночь, когда Николка с Глашей остались одни. Мадам Зи-зи из двух русских пословиц «Никогда не откладывай на завтра, то, что можешь сделать сегодня» и «Утро вечера мудренее» предпочла выбрать последнюю и так и не зашла, как обещала. Пожалуй, оно было и к лучшему: друзьям следовало поговорить. Впервые они посмотрели друг другу в глаза. Николка с немым вопросом, Глаша — с вызовом.

— Так значит, ты и есть та самая знаменитая Гимназистка?

— Осуждаешь?

— Еще вчера бы осудил, а сегодня — словно мир перевернулся. Да и кто я такой, чтобы осуждать? Беглец! Изгой!

— Есть причины, которые не оставляют иного выхода.

— Вот это теперь я хорошо понимаю, рассказывай!

Рассказ Глаши затянулся до первых петухов, а когда закончился, то девушка испытала невероятное облегчение, словно гора с плеч свалилась. Видимо ей давно требовалось высказаться, излить душу, да собеседника не находилось.

— А что у тебя с Кириллом? Вы смотритесь как пара, понимаете друг друга с полуслова. — спросил Николка в конце.

— Он для меня лучик света в темном царстве. Моя надежда на лучшую жизнь.

— Вот уж не думал, что он способен на такое! Я раньше не замечал, а сейчас припоминаю, что в последнее время он действительно изменился, да и Алешка в последнее время его хвалит, говорит, что стал более ответственным. Я перед вами в неоплатном долгу — вы мне жизнь спасли. Я уже стал было подумывать, что на каторгу не пойду, лучше голову разбить об решетку. И еще, запомни, я найду этого Козлобородого, и тогда ему мало не покажется! Отомщу за тебя!

— Ладно, наговоримся еще. Ты, наверное, устал, а я мучаю тебя разговорами. Пора спать, а то скоро вставать. Ложись, отдохни на постели, а я прикорну здесь, на кресле.

Но как не уговаривала Глаша Николку, тот наотрез отказался идти на кровать, а устроился на старом, потрепанном кресле с видавшей виды засаленной обивкой. Девушке ничего другого не оставалось, и она не раздеваясь, легла почивать на кровать.

* * *

И началась для Николки жизнь в борделе. На следующий день Мадам Зи-зи официально представила перед чайками Гимназистку своей помощницей и перевела ее в другой нумер, более соответствующий ее новому статусу. Надо сказать, что из целого ряда нумеров второго этажа дома терпимости, два особо выделялись из общего ряда. В двухкомнатных апартаментах со спальней, будуаром и туалетной комнатой проживала сама хозяйка, другой нумер — несколько поскромнее — однокомнатный, но с отдельной туалетной комнатной и большим платяным шкапом в спальне был предназначен ее помощнице. А самое главное, что этот нумер находился в конце коридора и примыкал к лестнице, ведущей к черному входу, и покинуть его можно было, минуя гостиную первого этажа.

Вставал Николка все так же ни свет, ни заря, но шел не в кузню, а в большую гостинную, занимавшую, почитай, весь первый этаж, где тщательно убирал все то, что насвинячили ночные гости: разлитые шампанское и лимонад, окурки и плевки, подсохшую за ночь блевотину, словом все побочные атрибуты веселой и разгульной жизни. Днем, когда чайки были заняты рукоделием, замаскированный под мастерскую бордель все-таки принимал кое-какие заказы, юноша занимался на заднем дворе: носил воду, колол дрова, ухаживал за лошадьми (в борделе был свой экипаж для выезда). А ближе к вечеру, когда начинали сходиться гости, он окончательно удалялся в укрытие, следуя указаниям хозяйки, которя строго-настрого запретила покидать схрон в то время, когда хоть один чужой находился в доме. В эти часы он был предоставлен сам себе и склоняясь над огарком свечи жадно читал городскую и губернскую прессу, а также старался по мере сил готовиться к экзаменам, не теряя надежды, что все разъясниться. Пару раз в бордель с обыском наведывалась полиция, который Николка пересидел в укрытии. В первый раз приводили с собой проштрафившегося полицейского, которому показали всех обитательниц дома, но он, по словам Глаши, никого не опознал.

Газеты поначалу жгли глаголом Николку. Начитавшись городской и губернской прессы, он начинал ощущать себя врагом рода человеческого и мировым извергом. От безысходности парень снова едва не впал в депрессию. На сей раз выручили и Глаша, и Колоссовский.

— Ты не знаешь, что может выдержать человек! — твердила Глаша. — Я вон, жить не хотела, под поезд едва не бросилась. Все перемелется.

— Напрасно ты так переживаешь из-за этих желтых листков. — вторил инженер. — Для журналиста главное что? Главное сенсация! Новость уйдет — и через некоторое время все забудут о твоем существовании. Тем более, что авторитет власти пал так низко, что тебя еще героем сделают.

Вот ведь черт, а ведь Колоссовский оказался прав! Если поначалу ненависть к убийце прямо-таки лилась из газет, то постепенно она сменилась завуалированными, а то и плохо прикрытыми насмешками над полицией, которую обвел вокруг пальца простой подросток. Газеты смаковали все детали побега, описывая простофильство властей сочно и со вкусом, а в отношении Николки отделывались сухими дежурными фразами осуждения, а между строк сквозило восхищение его молодецкой удалью.

— Журналюги — ушлые ребята, нос по ветру держат. — объяснял сие явление господин инженер. — А в городе над полицией едва ли не в открытую смеются и издеваются.

С девушками, которым парень был представлен как племянник хозяйки из глухой деревни, у Николки установились доверительные и вполне приятельские отношения. Проститутки видели в нем своего младшего братика, или меньшого друга, и многие были бы не прочь приголубить парня доступным им способом, но он только краснел и старательно делал вид, что не понимает их прозрачные намеки. Вообще, шкала ценностей Николки изменилась, произошел целый переворот в сознании. Проститутки в его глазах стали выглядеть жертвами существующего порядка вещей и вызывать скорее не осуждение и презрение, а сострадание. До сего времени Николка жил в мире, окрашенном в розовые тона. Теперь ему открылась изнанка действительности, где все эти чопорные и важные днем господа, предстают вечером перед ним совсем в ином свете. Доводилось видеть как купчики заставляли девиц танцевать обнаженными по битому стеклу, кидая под ноги купюры, один раз, против установленных правил, он вынужден был вмешаться и повышвыривал из борделя загулявшую пьяную матросню, вздумавшую тушить папиросы о девичьи тала. Приходилось выслушивать жалобы барышень на побои от клиентов, при чем, рассказывая, они, ничуть не смущаясь, оголяли своё тело, показывая побои. Особое бешенство вызывало у Николки, когда он знал, что Глаша, одевшись в гимназическую форму, принимала клиента. Для парня это воспринималось сродни кощунству. Он не мог не представлять на месте Глаши Наташку, его Наталку. Становилось больно. Требовалось поговорить, но, несмотря на ту степень откровенности, которая установилась между друзьями, Николка все никак не мог решиться на разговор.

* * *

Был один из теплых субботних майских дней. Несмотря на открытые окна, в доме было нестерпимо душно, поэтому Глаша и пришедший к ней Кирилл залезли в Николкино укрытие за поленницей. Вся троица расселась на ярко-зеленой молодой травке, ковром покрывший весь двор. Откупорили захваченную с собой бутылочку вина, перекусили. Глаша, определив под себя сухое полено, ловко орудуя иглой с ниткой, что-то сосредоточенно мастерила, напевая при этом. Мужчины, разлегшись прямо на траве, лениво играли в карты, пока не надоело и это. Выпили еще. Глаша не пила — ей предстояла «ночная работа». Кирилл лег навзничь и, надвинув на глаза свой картуз, задремал. Николка, лежа на животе, взял сухой прошлогодний стебель и преградил им дорогу муравью, куда-то быстро бегущему по каким-то муравьиным делам. Муравей на своих шести ножках, отчаянно пытался вырваться из западни, менял направления, но каждый раз сухой стебелек преграждал ему дорогу и бесцеремонно отбрасывал назад. В конце концов, Николке надоело гонять муравья, и когда в очередной раз мурашка, исхитрившись, преодолел препятствие, он не стал возвращать свою жертву назад. Он взглянул на Глашу, спокойно орудующую иглой, и вспомнил, что сегодня ей предстоит прогулка на острова с компанией молодых оболтусов.

— Как ты так? — спросил он, посмотрев на Кирилла. — Как такое терпишь?

Тот, словно и не спал вовсе, приподнял голову и пристально посмотрел на юношу.

— Как-то так! — отвечал неопределенно. — А что остается?

— Ну-у-у, не знаю, но я бы не смог смириться, если бы моя невеста проституткой стала!

— Постой, паря, не перегибай. Это не я определил Глашу в проститутки, а познакомился с ней, когда она уже занималась этим делом.

— Действительно, я об этом не подумал.

— Да и что ты вообще о жизни знаешь! Не в обиду будь молвлено, но пока в житейском плане ты сосунок. Странная штука эта любовь, я об этом не подозревал раньше, если любишь — и не такое вытерпишь. И что я должен был ей сказать? Пошли мол, Глаша отседова, неча заниматься этим делом? Куда? В мою каморку с кроватью и одним стулом, со старухой хозяйкой, похожей на Бабу-Ягу? Что я могу ей предложить? То-то же!

— Постой, милый! — вмешалась в разговор Глаша. — Ты мне и не предлагал ничего такого. Да я в землянке готова жить с любимым человеком, лишь бы уйти от этого кошмара.

— Знаем, знаем — «с милым и в шалаше рай»! Это ты сейчас так говоришь, живя в достатке, ну если и не в достатке, то хотя бы в сытости. А что запоешь в крохотной комнатушке с клопами и тараканами, когда жрать нечего будет. Да и что говорить, если мы даже на отступные для Мадам не собрали?

— Я и не подозревал, что еще Зинаиде Архиповне платить надо. — удивился Николка.

— Она хорошая женщина, но просто так отпустить не может, — объяснила Глаша. — Иначе она разориться. Пока на мое место найдется кто-нибудь. Заведение должно приносить доход.

— Вот видишь! Все не так просто. — вставил свое и Кирилл. — Только и остается, что терпеть, копить деньги, чтобы изменить жизнь.

— А если менять не свою жизнь, а жизнь общества? — вскинулся Николка.

— Как это так?

— Дурно устроена наша жизнь, если девицы вынуждены зарабатывать своим телом, если до сих пор есть быдло и господа, если одни живут в сытости и довольстве, а другие голодают. Может это не свою жизнь надо менять, а жизнь всего общества?

Глаша серьезно посмотрела на юношу:

— Я думаю над этим.

— О! Да вы я смотрю, революционеры, социалисты. — ехидно сказал Кирилл. — С такими-то мыслями — прямиком к Колоссовскому. А если без дураков, то ты, Николка, конечно же, прав.

— А я то, дурак, даже как-то поссорился с Наталкой из-за этого. Она тоже все о революции твердила, а я все высмеял.

— Думаешь о ней? — спросила Глаша сочувственно.

Николка понуро кивнул.

* * *

Мысли о Наталке все не отпускали. Расстались плохо. Поверила ли она наветам? Наконец, стало невмоготу.

— Сходи к Наталке, весточку отнеси. — попросил он как-то Глашу.

Согласие ей далось с трудом. На листке бумаги Николка нацарапал:

«Если веришь — приди! Николка».


Часть четвертая. Изгой


Глава 12. Наталка

«Мир жаждет откровений,

таких, на грани взрыва,

когда принять -

что в новую религию податься,

когда принять

есть просто полюбить:

так полно, безоглядно,

по-детски в обожаньи замирая

от ощущения движенья бытия.».

Ева Райт

Выпроводив Сеньку, Наталка улыбнулась и вздохнула полной грудью. Настроение было преотличнейшее. Минул кошмар последних дней, когда буквально кожей ощущала атмосферу травли, разлившуюся по городу. Ей даже в гимназии особо ретивые «подруги» во главе с Софочкой пытались устроить бойкот за дружбу с «убийцей», который, впрочем, быстро сошел на нет. За веселый нрав, сердечное и ровное отношение ко всем гимназистки любили Натали настолько, насколько недолюбливали Софу за ее высокомерие и неуживчивость. Однажды, возвращаясь домой с занятий, Наталка столкнулась с Егором Никитичем, отцом Николки, который оббивал пороги городского начальства, пытаясь добиться снисхождения для беглеца. Девушку поразил его вид, горе превратило крепкого шестидесятилетнего пожилого мужчину в белого как лунь дряхлого старика.

— Георгий Никитович, здравствуйте! — как можно громче и звонче попыталась поприветствовать отца Николки девушка.

Он поднял глаза и некоторое время смотрел не узнавая, наконец, рот старика расплылся в скорбной улыбке.

— Здравствуй, дочка, здравствуй! — стал рассказывать Егор Никитич о своих бедах. — Вот хожу, в ножки кланяюсь, да не хотят принимать, словно мальчонку уже приговорили. Вишь, как-получилось-то!

Жалость к старику переполняло Наташино сердечко, да чем поможешь.

Теперь же девочка словно очнулась от забытья и поняла главное:

— Николка — не убийца, что бы там мне ни внушали всякие Семены. Я его люблю! И он нуждается во мне. Надо его найти, но как это сделать?

За вечерним чаепитием Клавдия поинтересовалось:

— Чтой-то кавалер твой сегодня был сам не свой, пулей выскочил из дому, поссорились что ли?

Наталка только кивнула в ответ.

— Надолго, позволь спросить?

— Прогнала! Совсем!

— И то верно! Давно бы так.

Почему-то Наталка вовсе не удивилась неприязни, которая сквозила в словах тетки:

— А ведь ты его, бабушка и раньше недолюбливала.

— Не нравился он мне! — отвечала тетка о Сеньке. — Видела, что он ситуацию использует, сочувствует для вида, а у самого глаза маслянистые. Подбирается он к тебе. Ты у меня такая красавица выросла, пора тебе отбросить излишнюю доверчивость и научиться читать в мужских глазах, речах, жестах. А то беды не оберешься.

— Бабушка! — Наталка укоризненно посмотрела на Клавдию. — Тебе ведь не лицу нотации читать. Сама же говорила, что человек способен самостоятельно разбираться в своих проблемах. Я ж уже не дитя, и все прекрасно видела, все понимала: и его липкий взгляд и его не в меру приставучие ручки. Особенно мне неприятны его пальцы, они у него длинные и тонкие, мне всегда в них виделось что-то паучье.

— Верно, верно! — как-то быстро согласилась Клавдия. — Нам ли, одиноким старухам, вмешиваться в дела молодежи.

И снова подловила ее Наталка на лукавстве.

— Ну, бабушка! — взмолилась она, — Ну какая же ты старуха? То велишь по имени величать, то старость изображаешь, зачем лукавишь? Просто уже невмоготу стало его слушать, и, главное, он не верил в невиновность Николки.

— А сама-то ты веришь?

— Убеждена!

— Главное, слушать то, что сердце подсказывает, Наташенька моя! Лишь одно оно зорко.

За окном сгущались сумерки. У старой атеистки в доме не горели никакие лампадки по углам, поэтому свет керосиновой лампы на большом столе в гостиной придавал вечерним посиделкам особый уют. За столом сидели двое — внучатая племянница и ее любимая бабушка и вели неторопливый откровенный разговор. Наталка же внезапно, казалась совсем не к месту, вспомнила иной вечерний разговор в другом месте и по иному поводу.

* * *

Тогда еще стояла февральская стужа, и ветер завывал за окнами. Окоченевшую запоздалую гостью отпаивал кофеем пан Колоссовский, в миру — инженер, а во второй жизни — кумир городской революционной молодежи, а в третьей… Сколько их у него, кажется не знал и он сам..

Увидав на пороге своей небольшой, но уютной квартирки позднюю гостью, поляк не выказал никакого удивления, раз пришел человек — значит надо. Принял девушку со всевозможным вниманием и истинно польской галантностью. Первым делом решил отогреть кофеем (чаев он не признавал принципиально), плеснув незаметно в крохотную чашечку чайную ложечку коньяка.

Наталка отогрелась и сразу заявила безапелляционно:

— Я к Вам за правдой пришла, Казимир Ксаверьевич!

— О, матка боска! — театрально возвел очи к небу Колосовский. — К чему сей грозный тон, позволь спросить пани Натали? Тем более, что мы — товарищи, и у нас не принято по-отечеству величать, а сугубо по именам или революционным псевдонимам.

— Ладно, — легко согласилась Наталка. — Значит, договорились насчет клички, а насчет правды?

«Ну-ну», — подумал инженер: «Девочка влюбилась, а революция крайней оказалась. Работаешь, собираешь для молоха революции неокрепшие человеческие души, а тут любовь — и все труды насмарку». Совсем, казалось, некстати подумал он о неестественной ситуации: дворянская дочь всей душой за революцию, а крестьянский парнишка — за царя-батюшку и величие России. Какой-то странный в этом исторический парадокс, когда привилегированные слои желают сломать существующий строй, воюют с государством, в то время как угнетенные селяне — главные охранители державных устоев. «И у нас, в Польше так же было!» — пришло на ум Колоссовскому. Вместе с пониманием пришла и злость: пока народ мирно выращивал хлеб, все эти магнаты и шляхта устраивали бесконечные ракоши против короля, собирали всевозможные сеймы, конфедерации и инсуррекции, рвали на куски свою Родину, пока более сильные соседи попросту не поделили Польшу между собой. Что за странная тяга к саморазрушению у тех, кто все имеет?

И, отбросив в сторону переполнявшую его злость, «ловец человеческих душ» улыбнулся, отбросил свое пшеканье и поднял вверх на уровень плеча свою правую руку ладонью к собеседнице.

— Клянусь говорить правду, только правду, и ничего кроме правды!

— Фу, вам не к лицу ерничать, Казимир.

— А ты, милая моя, не ставь себя в положение судьи, мы не на суде, Пришла — спрашивай!

Наташа, почувствовала себя посрамленной: действительно, что ворвавшись в чужой дом, в ответ на гостеприимство принялась форменный допрос учинять! Но с другой стороны с таким опытным полемистом ухо держать надо востро, вон как ловко обвел ее вокруг пальца одной фразой. И с чего начать? Вопросов много, какой их них главный?

— Казимир! Мы на кружке часто говорим, что «Россия — тюрьма народов».

— Верно!

— А кто тогда украинцы? Тоже угнетенный народ? И кто это вообще: нация, народ или что-то иное? Николка, к примеру, говорит, что это никакая не нация, а просто жители русского юга.

Колоссовский присвистнул: умеет девочка ставить вопросы, с этими пресловутыми украинцами вся теория прахом летит. Ну да ладно, правду, так правду.

— Ха, узнаю руку своих соотечественников! — хмыкнул он.

— В каком смысле?

— А в том, что механизм формирования наций до сих пор до конца не ясен и любой большой этнос таит в своем развитии потенциал распада на несколько малых народов. Факт наличия региональных различий и диалектов — вот основа для новой общности. Жители польской Мазовии, или французского Прованса, баварцы и ломбардцы Германии и Италии — почти готовые новые нации при известном усилии и наличии заинтересованных сил. Так вот, в случае с южноруссами, сиречь украинцами, главным выгодоприобретателем и зачинщиком явилась Польша.

— Казимир, а помните, что мы недавно на кружке читали статью из журнала «Просвещение» о национальном вопросе? Там автор дал вполне четкое определение нации. И главное, что подчеркивается, — это исторически сложившаяся общность. А у вас их искусственно выращивают, словно растения на грядке.

— Значит, ты читала, да не прочитала, то бишь, не поняла. Перечисли основные признаки нации и с удивлением обнаружишь, что ни одно их них к украинцам не относится. Попытки создать отдельный украинский язык оканчивались конфузом и вызывают лишь смех. Никакой отдельной территории и собственной, обособленной от остальной страны, хозяйственной жизни у Малорроссии нет, напротив, она теснейшим образом связана с остальной Россией. А особенности быта, культурных традиций, одежды и обрядов — они не выходят за рамки областных различий. Такие особенности есть и у рязанцев и у поморов и у уральцев. Их тоже отдельными нациями прикажете величать? Главное у всех их общее — это устная традиция, православная культура, и основанные на ней праздники и обряды, и, конечно же, совместное историческое прошлое, их общая колыбель — Киевская Русь.

— Как же так? — беспомощно помямлила ошеломленная девушка. До этого ей даже не приходило в голову соотнести изложенные в статье признаки с практикой. Они, помнится, тогда просто заучили их как попугаи. — А поляки тут причем?

— Зависть, обычная зависть к более удачливому брату и соседу.

— Вы говорите о народе, как об одном человеке.

— А это и есть так! Каждый народ — отдельная коллективная личность со своим сознанием и своими неповторимыми чертами. Но вернемся к нам, полякам. Что мы имели? У нас была первоклассная держава «от можа до можа», от моря до моря то есть. На свадьбе с Литвой в качестве приданного нам была на блюдечке преподнесена вся Малая Русь, вся Западная Русь и почти вся Северщина, кроме Брянска. Мы за Смоленск с московитами два века рубились, а во время Смутного времени наши полки сидели в Московском Кремле. Но прошло два века, в течение которых Великороссия мало-помалу откусывала от нас земли, которые Речь Посполита привыкла считать своими, и вот уже Польша перестала существовать как государство, разделенная хищными соседями. Не обидно? Согласен, что польский правящий класс едва ли не сам руку приложил к этому, но коллективную память народа о крупнейшей в Европе стране куда денешь? И, самое интересное, что в главные виновники национальной катастрофы народное мнение возвело не хищных пруссаков, и не алчных австрияков, и не заносчивых венгров, а единоплеменных великороссов. Ведь нет позора большего, чем проигрывать своему более успешному историческому конкуренту за общеславянское наследство. Именно поэтому в нашей среде и зародилась идея об отдельном от русских народе — украинцах, настоящих наследниках Киевской Руси. Это как когда Каранышев застрелил Ларису с криком «Так не достанься де ты никому»! Об этом стали твердить ученые мужи с университетских кафедр и со страниц опусов, зазвучал голос школьного учителя, подключились униатские попы и наши католические ксендзы…

— Казимир, а вы кто по вероисповеданию? — вдруг перебила инженера девушка.

Колоссовский недовольно поморщился: его сбили с мысли.

— Я социалист и ты, уже достаточно политически грамотная, чтобы знать, что религия противоречит коммунистическому учению. — терпеливо ответствовал инженер.

— И все-таки, в какой церкви вас крестили? — она продолжала настаивать.

И уже, не скрывая раздражения настырной девчонкой, Казимир Ксаверьевич произнес:

— Допустим, крещен я был в костеле, и что из этого следует? Поп — он и есть поп, независимо от того выбрит ли он до синевы, или носит бородищу лопатой, или завывает по утрам в минарете, но самые презренные из них те, кто ради возможности продолжать властвовать над умами и душами людей сменили хозяина, униаты[28]. Главное — все они дурят народ и стоят на пути к прогрессу и знаниям, а, значит революции с религией не по пути. И не перебивай, пожалуйста, иначе разговора не выйдет. Кстати, один ксендз, имени, к сожалению, не помню и обосновал эту позицию по украинцам. Дескать. Польша не успела сделать из малороссов поляков, да и католичество проигрывает на этих землях, но выход есть — он в создании отдельного народа. Если он не поляк, то надо сделать так, чтобы он перестал быть русским: «Если Грыць не может быть моим, то да не будет он ни моим, ни твоим»[29]! И понеслось! Буквально все полезли в историки. Публицист Фаддей Чацкий пишет работу «О названии «Украина» и зарождении казачества» в которой утверждает, что так называемые украинцы произошли от орды укров. Писатель Ян Потоцкий утверждает, что украинцы как и поляки произошли от сарматов, а москали, то есть великороссы — от смеси татар и финских племен Поволжья. И сейчас в Лемберге, который русские называют Львовом, сидит некто Грушевский, тоже именующий себя историком. Он написал многотомный опус под названием «История Руси-Украины», Так он считает украинцев единственными наследниками Киевской Руси и называет ее Русь-Украина. Пробовал я читать сей труд, галиматья несусветная!

Возникла пауза. Колоссовский торжествующе глядел на поникшую Наталку. Та ошарашено молчала. Наконец выдавила из себя:

— Нам по истории такого не рассказывают.

— А ты до сих пор веришь гимназическому курсу? Он создан для обоснования права немногих грабить миллионные массы трудящихся. «Разделяй и властвуй» — главный принцип царизма в борьбе против революции!

Но девушка уже собралась с мыслями и смотрела на инженера требовательно и даже сурово:

— Ну, хорошо, интерес поляков понятен, как и понятен интерес австрийцев пригревших в своей Галиции таких вот «историков». Но в чем здесь интерес революционеров, ведь мы — за солидарность трудящихся всех наций, за интернационализм в общей борьбе против капитала, за единое братство народов в будущем, после победы социалистической революции?

И снова подивился Колоссовский: перед ним сидела не беспомощная девочка, а политический боец. Считал, что он обескуражил девчушку своими пространными разглагольствованиями, а она одним вопросом поставила своего визави впросак.

— А вот, из того же «Просвещения» статьи Ленина, которые, кстати мы сейчас изучаем. Он пишет, что в любой национальной культуре есть культура демократическая и культура черносотенная. В России носителями черносотенной культуры являются вовсе не дворяне, а крестьянство. Они, со своими царистскими иллюзиями, со своей отсталой общинностью, со своим глупым патриотизмом — настоящая опора самодержавия. Это делает несокрушимым этого монстра — Российскую Империю. Поэтому, чтобы добиться своих целей, социалисты должны лишить царизм его опоры. Только разрушив русский народ — носителя имперской идеи, разделив саму основу государственности — господствующую нацию — русских, можно сокрушить Российскую Империю. Пусть селяне Малороссии отрекутся от своей русскости, считают себя украинцами и ненавидят русскую культуру, как культуру угнетателей. Пусть великороссы испытывают чувство вины за многовековое угнетение других наций. Подняв казаков, украинцев, татар мы выдернем опору из-под царизма, а национальное движение в окраинах поможет нам совершить переворот. Не националисты наши главные враги, ибо прогрессивный национализм колониальных народов — наш союзник, наш основной враг — царская Россия!

— Но это же цинично, Казимир! — не выдержав, вскричала девушка. — Я всегда считала революционеров образцом нравственности и чистоты, а мы в борьбе с самодержавием уподобляемся им.

— Нравственно только то, что служит делу коммунизма! — подняв палец вверх, нравоучительно изрек поляк.

— Как хотите, а я не согласна терять Отечество ради идей. Мой дед кровь за Россию на Шипке проливал, дрался за единство славян, и я не собираюсь предавать его память. Отказаться от Суворова, от Минина и Пожарского, от Петра и быть с теми, кто желает гибели моей стране? Нет уж, дудки!

— Смотри, Наталья! По очень скользкому пути собралась пойти. Вот послушай: — Колоссовский встал и, достав откуда-то из-за шкафа номер «Просвещения», раскрыл его и начал читать: — «Может великорусский марксист принять лозунг национальной, великорусской, культуры? Нет. Такого человека надо поместить среди националистов, а не марксистов. Наше дело — бороться с господствующей, черносотенной и буржуазной национальной культурой великороссов, развивая исключительно в интернациональном духе и в теснейшем союзе с рабочими иных стран те зачатки, которые имеются и в нашей истории демократического и рабочего движения», или вот еще «…Лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить».[30]. Так-то!

Закончив читать, Колоссовский вопросительно посмотрел на Наташу, словно предлагая ей сделать следующий ход.

— Какая я дура! — воскликнула девушка, порывисто встала и стала застегивать пуговицы на пальто. — Поссорилась с Николкой из-за этакой чепухи. Заставить русских чувствовать себя виноватыми и бесконечно каяться только за то, что у них получилось сложить великое государство, а у других нет. А вам, господин инженер, — Наталка с умыслом выделила официальное «господин инженер» в желании побольнее кольнуть, — Должно быть стыдно! Сами-то за ручку с презренной буржуазией здороваетесь, работаете вместе, большие деньги получаете, а при этом камень за спиной держите. Прощайте!

С этими словами Наташа схватила с вешалки шляпку с шалью и выскочила вон.

К сожалению, девушка не видела реакции инженера, который вовсе не выглядел обиженным, а скорее напортив, довольным.

— И тебе, до свиданья! — крикнул он вслед беглянке, а потом не выдержал и сказал вслух сам себе. — Огонь, а не девка!

А что ему было выглядеть расстроенным? Он лишний раз убедился в своем таланте манипулятора. Это надо суметь! За час пламенного революционера превратить в твердокаменного черносотенца. «Погоди, я еще из Николки отъявленного социалиста сделаю», — думал он, не спеша заваривая себе очередную порцию кофе.

Если для Казимира было вполне понятна причина, по которой с тех пор Наталка перестала посещать собрания революционного кружка, то Клавдия, не представляя, что произошло с ее любимой племянницей, недоумевала. В своем фрондировании царскому режиму экстравагантная старая дева доходила до того, что охотно предоставляла свою квартиру для революционной деятельности, и очень была рада, когда под вечер в ее гостиной собиралось, как она говорила, «будущее поколение России». Тем более странным для нее было, что в такие дни дверь в Наташину комнату оставалась закрытой и не открывалась, не смотря ни на какие увещевания.

* * *

Отгремели весенние грозы, вошла Волга в берега, в свои права вступил июнь. Заканчивались учеба, наступала пора экзаменов. Как-то незаметно и серо прошло событие, которое Наталка ранее сочла бы эпохальным: шутка ли, шестнадцатилетие — не просто пропуск во взрослый мир, но черта, после которой уже многое можно. А о Николке по прежнему было ни слуху, ни духу, словом никаких новостей. Даже пресса, живо обсуждавшая поначалу злодейский побег из полицейского застенка, незаметно переключилась на другие темы.

Хоть после столь памятной полемики на квартирке инженера девица прекратила посещать собрания революционного кружка, но и к религии не вернулась и не воспылала любовью к Всевышнему: сие было бы уж через чур — она все-таки слыла современной девушкой. Вместо богоискательства она бы охотнее занялась поисками Николки, да где найти беглеца, за которым охотится вся полиция губернского города. Наталка боялась признаться себе, что ей очень не хватает этого парня: его сильных и с каждым разом все более смелых рук, его горячего щекочущего дыхания возле своего виска, его сладких поцелуев в уста, от которых кружиться голова и становиться томно в груди. В последнее время возникло и кое-что новенькое: при таких мыслях происходило не только в груди томление, но и сладкая боль и зуд внизу живота. Иногда в такие минуты, лежа в кровати, она запускала руку себе в промежность и ощущала влажность между ног. На большее Наташа не решалась, хотя знающие подруги рассказывали, что ТАК тоже можно, но и воспитание и самоуважение противились этому.

Однажды, когда уже заканчивал свою работу очередной день, в прихожей раздался мелодичный звон дверного колокольчика.

— Кому это понадобилось на ночь глядя? — ворчливо, подумала Клавдия и крикнула Наталке: — Иди, открой! Это, наверное, к тебе.

Старой деве недомогалось. В аккурат на майские заморозки, в пору цветения яблонь, стала болеть нога. Да так, что ходить стало невмочь: каждое движение давалось с трудом и отдавалось в ноге нестерпимой болью. Одно спасение — разогревающие компрессы перед сном. Вот и сейчас Клавдия лежала в постели с обмотанной ногой. Она слышала легкие девичьи шаги и звук открываемых замков. Учуяла Наталкино «Ах!», возню и тихий перешопот в прихожей. А затем — хлопок закрываемой двери, и… все стихло.

— Наташенька, а кто приходил-то? — крикнула Клавдия в тишину.

В ответ услышала лишь мерное тиканье настенных часов. Ничего не поделаешь, пришлось кряхтя слезть с кровати, накинуть пеньюар и самой пройти в прихожую. Было пусто, только ветер качал приоткрытую дверь, а на вешалке отсутствовала Наталкина любимая соломенная шляпка.

— Куда стрекоза полетела, темно ведь уже совсем! — вслух подумала Клавдия.

И вдруг догадалась. Не иначе беглец отыскался! Точно! Вот и полетела девонька к своему Николке на крыльях любви. А то извелась вся в последнее время: и не узнать. Только, не случилось бы чего! С такими мыслями она закрыла засов и поковыляла назад в спальню.

А Наталка тем временем быстро шла, почти бежала вслед за Глашей. Хотя она летела как на крыльях, ей хотелось бы разобраться в своих чувствах. Переполнявшая ее радость была с известной долей бешеной ревности к подруге. Почему к ней пришел Николка после побега? Отчего сразу не поставил в известность ее? Чем объясняется столь экстравагантный наряд подруги, с головой выдающий ее род занятий? Глаша молчала и лишь загадочно улыбалась:

— Потом все поймешь…

Когда Наталка бежала открывать дверь, она ожидала что угодно, только не это. У входа стояла девица легкого поведения. Наверное, ошиблась. Они с Клавдией, конечно, дамы без комплексов, но где их круг общения и где проституция: это же две непересекающиеся реальности!

— Что Вам угодно? — постаралась как можно суше поинтересоваться Наталка.

— Ну вот, и ты меня не узнаешь. — несколько деланно улыбнулась девица.

Получилось горько.

— Не имею чести… — начала было Наталка, но запнулась и слово, уже собирающееся слететь с языка замерло. Перед ней стоял зримый привет из детства, только похорошевший и повзрослевший, но в чудовищном одеянии.

— Глаша?!

А та уже входила в распахнутую дверь:

— Примешь старую подругу?

Наталка смешалась, а Глаша взяла ее за плечи, развернула к свету и пристально посмотрела:

— Прехорошенькая! Кто бы мог подумать, что из сорванца такая красавица вырастет? Понимаю Николку, есть от кого голову потерять!

Услышав это имя, Наталка позабыла все на свете, даже на комплименты не обратила внимание, хотя в иной обстановке была бы польщена. Она порывисто схватила подругу за руки и, глядя в глаза, буквально забросала вопросами:

— Николка! Ты его видела? Что ты о нем знаешь? Где он?

Глаша мягко высвободила свои руки, достала из-под корсета записку и молча протянула ее. Едва прочитав записку, Наталка скомкала ее и потянулась к вешалке за шляпкой, но на полдороге замерла, обернулсь:

— Отведешь меня к нему?

— Конечно, ведь я за этим пришла.

И вот по сумеречным улицам бредут две темные женские тени.

* * *

Вечером того же дня в маленькой комнатке Гимназистки как зверь в клетке метался юноша. То он мерил шагами нумер, то забегал в тулетную комнату, чтобы осмотреть себя в зеркало придирчивым взглядом и в очередной раз смочить и попытаться пригладить свои непокорные вихры. Вид его не вызывал в нем ни малейшего удовлетворения: вышиванка навыпуск, поддетая простым ремешком и узрчатый цветной жилет с чудовищно аляповатыми цветочками. Вылитый приказной в лавке или половой в кабаке, с неудовольствием глядя на себя, думал он. С тоской он оглядывал дамский столик, весь уставленный духами, помадами и прочими женскими штучками: «Хоть бы мужское что-нибудь!.

Припасенный заранее букетик ландышей он тоже без конца пристраивал с места на место, пока не поставил в вазу на дамском столике. С каким видом встретить, в какой позе, о чем вести разговор? Эти вопросы без конца мучили парня. С ними была вообще беда. По мнению Николки, он должен иметь вид независимый, строгий, уверенный в себе и полный собственного достоинства. Как Колоссовский. И он принялся репетировать: старательно копировал и вид, и позу Казимира в день первого прихода после побега: лицом к окну, спиной ко входу и обязательно скрестив руки на груди. Отрепетировав стойку возле окна, он опять помчался в ванную, решив поставить букетик на подоконник. В сей момент он учуял скрип открываемой двери. Пришли! И Николка, схватив со стола вазу с букетиком, опрометью бросился навстречу.

* * *

По мере приближения к цели путешествия лихорадочный мандраж охватил и Наталку. А когда она стала догадываться, к какому дому они приближаются, девушку охватила немалая паника. В здании размещалось известное всему городу заведение, о котором в приличном обществе не принято было говорить. Тем не менее, о функциональном предназначении этого дома Наталка была достаточно наслышана. И ей переступить порог этого дома?! Позор на весь белый свет! А увидит кто? Что скажет Клавдия? А если дойдет до ее через чур набожной маменьки? Скандала не оберешься. Ну и пусть! Семь бед — один ответ! Тем более, что уже наверняка кто-то видел, как она расхаживает по вечернему городу вместе с кокоткой. И, приняв решение, Наталка решительно зашагала за подругой. Стучаться в двери на глазах у всех не пришлось — барышни свернули в подворотню. В своих терзаниях Наталка и не подумала, что у особняка мог быть черный вход, ведший во двор. Паника улетучилась, уступив место озлоблению на Николку: «Я за него переживаю, выплакала все слезы, а он, паршивец, в таком цветнике развлекается!» С такими мыслями девушка поднималась по лестнице вслед за Глашей.

Глаша по-хозяйски распахнула первую же дверь и сделала рукой приглашающий войти жест. Наталка зачем-то зажмурилась и вошла. Сначала был сильный толчок, от которого девушка едва не упала. В следующий миг в глаза и лицо полетело что-то белое и приятно пахнущее. И лишь затем она ощутила, что ее блузка стала насквозь мокрой. Девушка открыла глаза и прямо перед собой увидела остолбеневшего Николку, в руке которого была пустая ваза. Это получилось как-то само собой, но они оба одновременно склонились, чтобы поднять рассыпавшиеся из вазы злополучные ландыши. Результат не заставил себя ждать.

— БАМ!

Юноша и девушка, столкнувшись лбами, оказались сидящими на полу посреди лужи и плавающих в ней цветов.

— Я вот… цветы тебе… собрал. — растерянно пробормотал Николка. Он так спешил встретить любимую, что, выйдя из туалетной комнаты, с ходу налетел на вошедшую Наташу. Теперь, после такого конфуза он положительно не знал как себя вести.

— Да уж, встретил! — укоризненно начала было Наталка, но оборвала себя, посмотрев в глаза милому другу: такую увидела в них сквозь смущенность и растерянность искреннюю радость и… страсть(!?) Все ее обиды показались в этот миг никчемными, а слова укоризны, которые она заранее заготовила, неуместными.

— Да я… Наталка…

Но девушка, привстав на колени, закрыла рот Николки ладошкой и прижалась к нему. Так и стояли на коленках в луже и обнимали друг друга. Постепенно губы Николки нашли девичьи уста, и объятия плавно перетекли в затяжной поцелуй, пока над ними не раздался голос, молча наблюдавшей всю сцену Глаши:

— Ну вот, и стукнулись, и столковались!

Девушка, подбоченясь, стояла в дверях и весело взирала на друзей. После Глашиных слов влюбленные оторвались друг от друга и посмотрели на поле битвы. Наступило время смеха. Коротким баском похохатывал Николай. Заливисто и звонко смеялась Наталья. С оттенком какой-то укоризны, словно старшая сестра, улыбалась Глаша. Они встретились, не поссорились, и это хорошо, думала девушка. Потом, все разговоры будут, потом. А сейчас надо дать им время насладиться друг дружкой.

— Ой, да ты вся мокрая, подруга! Ну, ничего, сейчас что-нибудь отыщем. — Она подошла к платяному шкафу, открыла его и критически осмотрела свое нехитрое добро. Требовалось что-то подобрать для Наталки, что-нибудь не очень вызывающее, а это, учитывая ее род занятий, оказалось для Глаши непростой задачей. Наконец выбрала простое, хоть и чрезмерно открытое и прозрачное, но не вызывающе-вульгарное, платье, и кинула его на кровать:

— Вроде вот это поскромнее, подойдет. Иди, переоденься. Вещи свои повесь сушиться на веревку, там увидишь.

Наталка послушно последовала совету подруги. После того, как она скрылась в туалетной комнате, Глаша подошла к туалетному столику и стала быстро наводить марафет на свое лицо.

— Коля, я ухожу до утра, остаетесь вдвоем — спокойно поговорите.

— Ты куда? — он оторвался от швабры, которой пытался скрыть следы давешней встречи. Замер и посмотрел на Глашу.

— Мне работать надо. Ты будто не знаешь о моей работе! — Глаша укоризненно посмотрела на парня. — Забыл, что у меня сегодня выезд?

— Я думал, что вместе все поговорим, ведь столько надо рассказать друг другу. — Николка никак не ожидал, что останется с Наташей вдвоем, да еще в борделе. Ничего себе, антураж!

— После, все после. Надеюсь, что еще будет время. Думаешь, я не хочу пошептаться с подругой? Но будь проклята эта работа! Тем более, что если бы не она, я все равно бы ушла, не став вам мешать.

Их разговор был прерван появлением Наталки. Девушка выходила из туалетной комнаты как-то робко, стесняясь показаться в слишком для нее смелом одеянии. Каштановые волосы ее были распушены и плавно ниспадали на плечи.

— Вот и наша русалка появилась. — несколько покровительственно сказала Глаша.

— Нимфа, наяда! — пробормотал юноша, чем вверг Наталку в еще большее смущение. Еще стоя напротив зеркала в уборной, она не решалась выйти, казалась себе распутной женщиной. Но, переборов в себе робость, все-таки вышла. Села на самый краешек кресла, прямо как спица, коленки аж до боли сведены вместе, руки пред собой на коленях, вся в напряжении.

— Ну, я пошла, ребята. — Глаша уже опаздывала и поэтому торопилась. — Будьте умницами и ведите себя хорошо.

— Ты куда? — испуганно спросила Наталка, не зная, что точно такие же слова, ранее произнес Николка.

— Он знает! — Глаша пальцем показала на юношу, и прежде чем друзья успели что-нибудь произнести, выпорхнула из номера.

После Глашиного бегства в коморке повисла неловкая пауза. Словно мальчик с девочкой как дуэлянты изучали противника перед словесным поединком, а может просто не знали с чего начать. Первой, как и положено представителю сильного пола, решилась прервать затянувшее молчание Наталка.

— Так значит, вот где ты скрывался все время? — она с укоризненным видом оглядывала помещение, прежние бесы ревности и подозрений вновь заиграли в ее голове. — Я место себе не нахожу! Все слезы выплакала! — назидательно вещала девушка, сжав своими руками подлокотники кресла. — А он преспокойно с легкомысленными девицами в этом гнезде разврата живет и поживает.

Николка, едва не задохнувшись от этакой несправедливости, хотел было ответить колкостью на колкость, но у него хватило здравого смысла понять, что ее тон вызван неестественностью положения, в котором они оказались. Тем более, что если Наталка переоделась, то он в мокрых штанах ощущал себя весьма неуютно. Поэтому вместо ответа сказал:

— Наталка, радость моя, ты посиди пока тут, а я схожу к себе в укрытие, переоденусь.

И оставил девушку в растерянности, и одну, и в этой непривычной для нее обстановке.

В старом сарае за поленницей, где было оборудовано укрытие для беглеца, стоял большой амбарный сундук, куда Николка и перетащил постепенно кое-какие вещи, литературу и одежду. Первым делом на землю полетела ненавистная жилетка, так делавшая его похожего на лавочника. Следом там же оказалась аляповато расшитая вышиванка. Затем он снял сапоги и насквозь мокрые штаны. Вместо этого мальчик нацепил простые брюки и форменные ботинки, а сверху надел простую рубаху без узоров и рисунков. Все это Николка проделал очень быстро, словно новобранец в армии, боясь, как бы дорогая посетительница не улизнула в его отсутствие. Поэтому, закончив свой гардероб, он бегом бросился обратно. А когда увидел ее сидящей на том же месте, лицо его засветилось от радости.

Пауза, которую благородно предоставил вовремя ретировавшийся Николка, пошла девушке на пользу. Она успокоилась и немного привела свои мысли в некое подобие порядка. «Что это я с попреками, он столько пережил. Где нашел место, там и спрятался». — здраво рассудила Наталка. А главное, о чем она догадывалась, но что только что уяснила точно — он не живет в одной комнате с Глашей. И девочка требовательно попросила демонов из своей головы выйти вон. Поэтому к моменту появления парнишки она была вновь настроена благожелательно. И, конечно, не могла не отметить, что его внешний вид изменился, и изменился в лучшую сторону. Перед ней был снова ее родной Николка, Никлока-реалист, Неваляшка. А с ним было легко и свободно. И Наталка ответила на улыбку вошедшего в комнату друга.

Николка, ощутив положительные изменения в настроении возлюбленной, бросился к ней, по-прежнему сидящей в кресле, и, встав на колени, обнял колени девушки руками и утопил в них свое лицо:

— Наталка, милая моя, Наталка! Если бы ты знала, как плохо мне было без тебя!

Он еще что-то бормотал. Рассказывал, как боялся, что она не придет, думал, что не захочет иметь дела с отверженным, не знал как ее убедить, что он не повинен в той нелепой смерти. А Наташа слушала, улыбалась и гладила мальчика по головке.

— Дурачок! Наплел себе невесть что! Плохо же ты меня знаешь, если навоображал, что я брошу тебя. Мы теперь вместе будем драться за тебя.

— Правда? — Николка отнял голову от Наташиных ног и посмотрел в ее глаза.

Девушка улыбнулась и молча кивнула.

— Ура! — негромко сказал он, поднял девушку на руки и закружил с ней по комнате.

Юноша чувствовал такой прилив сил, что с легкой как пушинка девушкой был готов обойти хоть весь земной шар. Однако плохо ли, иль хорошо, но на его очередном вираже встретилось препятствие в виде кровати. На которую они и приземлились, а точнее грохнулись. Оказавшись на кровати, Наталка посмотрела в глаза лежащего сверху Николки, Николка посмотрел в глаза Наталки, и они почти без паузы перешли к поцелуям. На сей раз поцелуй получился длинным и страстным.

Наконец им стало не хватать воздуха и они оторвались друг от друга. Наташа села, медленно расстегнула на платье две верхних пуговицы и, не сводя взгляда с Николки, оголила свое левое плечо. Николка оторопело воззрился на этот сверкающий белизной незащищенный кусочек девичей плоти, а через некоторое мгновенье буквально впился в него губами. Одновременно требовательные мальчишеские руки добрались и стали ласкать две сокровенных округлости у нее на груди. Но, вдруг оторвавшись, юноша взглянул на Наталку, спросил:

— Ты правда этого хочешь?

Не в силах сказать «ДА!» девушка только кивнула в ответ. Тогда юноша дрожащими пальцами стал расстегивать остальные пуговицы, помогая Наталке освободиться от одежды, покрывая поцелуями все самое заветное и тайное, что доверила ему девушка…

Все случилось легко и просто. У них все получилось с первого раза. И боль была, но не такая страшная, как пугали в гимназии более старшие и опытные подруги, а даже сладкая. Позже, когда они лежали, отдыхая, Наташа подумала, что все она сделала правильно, не было никаких терзаний и угрызений совести, все произошло естественно и закономерно. Вот и сейчас, они лежат совершенно нагие, и Николка откровенно ей любуется, а ей совсем, ну нисколечко не стыдно, словно они созданы друг для друга. А значит, так и должно было быть!

Счастливым чувствовал себя и Николка. Его просто переполняло счастье и нежность к любимой. Хотелось её защищать и спасать, лишь бы было бы от кого. Он повернул голову и осотрожно и нежно, едва дыша, поцеловал Наталку в висок, оторвался и слегка подул на её лёгкую прядь волос. Она почуяла едва слышимое дуновение ветерка, от которого приятно шевелились волосы возле уха. Повернула голову и посмотрела прямо в глаза юноше. Больше всего она боялась учидеть в них торжество от победы над девушкой и самодовольную уверенность. К своему облегчению ничего подобного она не разглядела во взгляде любимого. Его взор светился любовью, нежностью и… благодарностью? Успокоенная Наташа в ответ поцеловала Николая прямо в губы и снова мир замер вокруг них.

Поцелуи были не невинны, а страстны, и было в них некое взаимное подтвержение права собственности на любимую и любимого. Первой оторвалась Наташа, стрго посмотрела на парнишку и требовательно, но с долей шутки попросила:

— Ну, рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

Повествование Николки затянулась, но она запаслась терпением и почти не перебивала. Лишь когда прознала про роль Колоссовского, не удержала возмущения:

— Как, и он отметился?

— Да, собственно говоря, он-то все и придумал, и организовал.

— Надо же! Каков паршивец этот поляк. Почитай каждый божий день вместе со своими учениками у нас с Клавдией ошивался и хоть бы словом обмолвился.

— Конспиратор!

Живо и в красках Николка описал свой побег из полицейской части. Девушка смеялась, представляя картину спаивания полисмена.

— А Кирилл, кто такой?

— Ты его не знаешь, он из рабочих. Во-от такой парень! — Николка поднял вверх кулак с оттопыренным пальцем. — Я вас потом обязательно познакомлю. Он, между прочим, Глашин жених.

— А разве такое бывает: жених у… куртизанки? — Наталка запнулась, подыскивая наиболее щадящее для профессии подруги слово.

— Бывает! И не такое бывает. Я за то время, что в беглецах числюсь, всего повидал. Словно всю жизнь до этого в золотой клетке прожил. Не видели мы с тобой, Наташка, за детскими играми настоящей жизни, где и скотство, и подлость, и грязь, и лицемерие, и равнодушие. Я теперь на жизнь совсем другими глазами смотреть стал. Да ты с Глашей поговори, а то мне как-то не с руки о ней рассказывать, а вы все-таки подруги. Несчастная она.

Наталка задумалась: действительно, после беды с Николкой жизнь и к ней повернулась неизведанной стороной. И она решила непременно при удобном случае порасспросить Глашу.

Хоть и коротки летние ночи, но до рассвета они успели и наговориться, и признаться друг другу в любви, и поклясться в вечной верности. Под конец измученные Наталка с Николкой заснули крепким сном. Наталка проснулась от солнечного света, проникавшего в щель между застиранными занавесками. Рядом громко посапывал Николка. Девушка села на постели и, вскинув руки, сладко потянулась и обернулась к своему возлюбленному. Юноша лежал на спине, откинув одеяло, и показался ей прекрасным как Аполлон. Девушка подумала, что, наверное, жители древней Эллады были такими, и принялась тормошить парня. Он ни в какую не желал просыпаться, отворачивался, закрывал голову одеялом, пока, наконец, не сел на кровати и зажмурился от яркого света. Мгновением позже, отойдя ото сна, он огляделся, посмотрел на наполненное светом окно:

— Сколько время?

Наталка подобрала с пола то, что было ее одеждой прошлым вечером, и отыскала свои наручные дамские часики — подарок Клавдии к шестнадцатилетию, предмет ее гордости и зависти подруг.

— Ой! — вскрикнула девушка и зажала рот ладошкой.

Часы показывали без четверти девять. Они проспали все на свете!

— Мне надо бежать! — скороговоркой сообщила Наталка и опрометью кинулась в туалетную комнату. Через некоторое время она, уже одетая и причесанная, вышла из уборной. Вид Николки, деловито снимающего с кровати постель со следами, доказывающими, что этой ночью она стала женщиной, заставил Наталку покраснеть. Мальчик обернулся:

— Уже уходишь?

Его голос задрожал.

— Мне пора!

— Когда я снова увижу тебя? Вечером придешь?

— Не знаю… Вряд ли. У меня экзамены. Но теперь мы часто будем видится.

Наталка подошла и чмокнула погрустневшего парня в щеку. Но Николка не был согласен с таким расставанием, привлек девушку к себе и страстно поцеловал ее в губы.

В этот момент раздался стук, и дверь в комнату голосом Глаши спросила:

— Ребятки, как вы там? Войти-то можно?

— Входи! — раздался совместный дуэт юноши и барышни. Они не сговаривались, просто так получилось, что ответили оба одновременно.

С усталым видом в нумер зашла Глаша, но увиденная картина заставила ее оживиться. Растрепанный вид молодежи, постель в беспорядке, наспех стянутое с кровати белье заставили ее ухмыльнуться. По всему видно было, что этой ночью у ее друзей все сладилось.

— Глашенька, милая, я так тороплюсь! Мне уже убегать надо, а я боюсь заблудиться в этой анфиладе комнат и зайти куда-то не туда. — взмолилась Наталка.

— Ничего, я тебя сейчас через черный ход выведу. Никто и не увидит.

Однако уйти незамеченными у них не получилось. Спустившись с лестницы, они наткнулись на стоящую с грозным видом, уперев руки в бока, чрезвычайно строгую, но ослепительно красивую даму средних лет. Это была хозяйка здешних чертогов, всесильная мамка Зинаида Архиповна собственной персоной.

— Гимназистка! И куда это ты собралась? — тоном, не обещающим ничего хорошего, произнесла Мадам. — А это кто с тобой? — она сделала вид, что только сейчас заметила ночную гостью.

— Подруга в гости приходила. Мадам, позвольте проводить ее до выхода? — смиренно отвечала Глаша.

Вместо ответа Зинаида Архиповна разразилась нравоучительной тирадой:

— Сколько раз я говорила, чтобы не смели водить в дом посторонних, устраивать свидания. У нас, в конце концов, респектабельное заведение, а не дом свиданий! И я дорожу его репутацией.

Несмотря на серьезность заявления, Наталка не могла удержаться от улыбки: хозяйка борделя говорила о своем предприятии, словно это было не гнездо разврата, а богоугодное заведение. И хотя девушка стояла, опустив голову, от Зинаиды Архиповны не укрылась смешинка, проскользнувшая в ее глазах. И она поманила Наталку пальцем:

— Ну-ка, подойди ко мне, дитя мое!

Барышня явно оробела и, уткнувшись взглядом в пол, с опаской приблизилась в всесильной даме. Зинаида Архиповна взяла Наталку за подбородок, подняла голову и пристально посмотрела в глаза девушки. Видимо она увидела в них что-то такое, что позволило ей сменить гнев на милость:

— Хорошенькая! Николку можно поздравить? — сказала она полуутверждающе-полувопросительно, обращаясь к Глаше. Та кивнула.

— Ладно, проведи девицу. Но только до ворот. — разрешила она Глаше. А Наталку предупредила. — Смотри мне! Если узнаю, что обидишь Николку, будешь иметь дело со мной.

Только у самых ворот девушка перевела дух.

— Крута ваша хозяйка, ох крута! У меня душа в пятки ушла. Я уж испугалась, что она меня так и оставит у вас в борделе. — призналась она подруге. — И любит же она у вас о морали разглагольствовать, как будто мы в институте благородных девиц, а не в известном всему городу увеселительном заведении!

— И не говори, — поддержала Глаша свою подругу. — Хлебом не корми, дай нотации почитать. Только ты зря боялась, на такую профессию неволят редко, в основном нужда заставляет.

— Значит и ты добровольно тоже?

— Давай сейчас не будем об этом! — Глаша поморщилась. — Прямо таки добровольцев здесь нет. У каждой девочки свои причины.

Действительно, подворотня — не место для разговоров подобного рода. Наташа и сама не знала как его прекратить, поэтому не нашла ничего лучшего, как сделать вид, что спохватилась:

— Ой, да мне же бежать пора!

На том и расстались.

* * *

Клавдия Игоревна Воинова всю ночь не сомкнула глаз. Беспокойство за внучку своего родного брата, девочку, которую сама привыкла считать своей родной внучкой, не давало уснуть. Несмотря на обострение артрита, она то и дело вставала и, подходила к окнам и вглядывалась в темноту ночи за стеклом. Несколько раз старая дева накидывала шаль, брала фонарь и, волоча ногу с больным суставом, выходила за дверь. Крошечное пятно керосиновой лампы безуспешно отвоевывало у тьмы лишь небольшой кусочек улицы и, вздохнув, Клавдия шла домой. Умом она понимала, на встречу с кем сорвалась девчушка и умчалась сломя голову, но в душе гнездилось беспокойство. Что с ней? Где она? Мысль заявить об исчезновении в полицию возникло было, но сразу исчезло: не навредить бы. Оставалось одно — ждать! Но это как раз и оказалась самым тяжелым, и сон никак не шел, как Клавдия не старалась.

Утро принесло новые переживания, которые возрастали по мере того, как поднималось солнце, и зачинался новый день. Скрип открываемой двери застал хозяйку дома в гостиной. Как не стремилась девушка понезаметней прошмыгнуть в комнату, миновать бабашку не удалось. Вид Наталки был весьма красноречив и сказал Клавдии если не все, то главное. Эти небрежно приведенные в порядок волосы, эти томные глаза с паволокой и темными кругами вокруг, эти бесстыдно-красные распухшие от поцелуев губы. А одежда то, одежда! Словно стадо коров ее жевало всю ночь! Значит, произошло?! И хоть бы нотка раскаяния в глазах. Заметив вопрошающе-укоризненый взгляд Клавдии, чертовка не смутилась и в ответ на него бросила:

— Только ни о чем не говори и не спрашивай меня, ладно?

И удалилась в свою комнату.

Лишь вечером произошло объяснение. Клавдия была мудрой женщиной, не настаивала, знала, что девочке требуется время. И оказалась права. Если Наталке требовалось самой осмыслить свершившееся и она поначалу не желала никаких откровений, то к исходу дна красноречивое молчание бабушки стало невыносимым, требовалось высказаться. Поэтому девушка подсела лисичкой к Клавдии на диван, обняла ее и, заскивающе заглядывая в глаза, попросила:

— Ну, Клавдия, любимая, ну, не обижайся. Я больше не буду. Хочешь, я больше никуда без твоего разрешения ходить не буду?

— Хочу! — поймала Клавдия ее за слово. Обижаться на лису и в самом деле мочи не было.

Наталка прикусила было язык, но поняв, что не отвертеться, вынуждена была поклясться. При этом, о, святая наивность, предусмотрительно сплела крестик из двух пальцев у себя за спиной. После этого обеим стал легче, и Клавдия решила, что раз такое дело, не выведать ли аккуратно кое-что еще.

— У него была?

Девушка кивнула, а лицо аж засветилось от радости.

— Ну расскажи уж, ведь мы с тобой подруги, не так ли? Только, — Клавдия поморщилась, — без всяких физиологических подробностей. Да, и не говори, где твой милый друг обитает, а то мало ли что.

Удивительное дело, прошла целая ночь, а рассказ девушки о ней уместился едва ли в десять минут. После его окончания Наталка с некоторым страхом воззрилась на судию в образе Клавдии: каков будет вердикт? Та не спешила, а только гладила приникшую к ней девичью головку и о чем-то думала.

— Со всеми это рано или поздно случается. Вот и ты выросла, стала взрослой, а я уже совсем, значит, старухой стала.

— Бабушка!

Но та уже овладела собой и прогнала прочь какие-то свои воспоминания:

— Все-таки как время летит: при моем отце, твоего Николку распластали бы заднем дворе усадьбы и всыпали бы розг по первое число, дабы впредь неповадно было.

Наталка внимательно посмотрела на Клавдию: шутит, или всерьез? Увидала в ее глазах веселые огоньки и не без ехидства спросила:

— Ты же сама мне рассказывала, что в нашем роду никогда не пороли крестьян.

— А следовало бы! Чтобы знал, мужик-лапотник, как господскую дочку портить! — и без паузы Клавдия перешла на серьезный тон. — Запретить я тебе видится с ним не могу. Знаю, что ты как коза будешь бегать теперь к нему. Однако требую: не в ущерб экзаменам…

— Обещаю! Все только на самый высший балл! — торопливо произнесла девушка, перебив Клавдию.

Та поморщилась: стрекоза сейчас пообещает все что угодно. Продолжила:

— А лучше всего, пусть приходит сюда. Почаевничаем с ним, хоть разузнаю о его дальнейших планах, не век же ему в беглецах ходить.

— Спасибо, бабушка, ты лучшая! — Наталка в порыве чувств поцеловала Клавдию к вящему ее удовольствию.

* * *

Однако, требовалось разобраться с предателем Колоссовским. Ну никак Наталка простить ему не могла, что столь долго была в неведении. Случай представился на следующий день, когда жаждущая приближения революции молодежь собралась в гостиной у Клавдии. Колоссовский, как водится, постучался в Наталкину комнату, приглашая на собрания кружка, впрочем не особо надеясь на успех: в последние несколько месяцев девушка категорически отказывалась от участия в подобного рода мероприятиях. Каково же было его удивление, когда на сей раз дверь приоткрылась, и он обнаружил Наталку, стоящую в дверном проеме. Девица стояла, облокотившись об косяк и скрестив руки у себя на груди, вид при этом она имела довольно грозный и немного комичный. Глаза пылали праведным гневом:

— А Вас, господин революционер, после того что Вы сделали, я знать не хочу! — выпалив сию тираду, Наталка попыталась закрыть дверь.

Однако Казимир Ксаверьевич был тоже не лыком шит, тем более, что не мог позволить уронить свое достоинство на глазах двух десятков устремленных на него глаз членов революционной паствы. Он просто не дал закрыться двери перед своим носом, поставив ногу, а затем просто нажал на дверь, и как Наталка не старалась устоять против такого натиска не могла.

— Не понял? Что за тон, что за намеки? — сделал удивленное лицо Колоссовский, оставшись в комнате вдвоем с девушкой. Хотя, по правде говоря, он начал догадываться о причине внезапной неприязни. Нашла беглеца, чертовка. Увиделись! Поток слов, выплеснутый на него рассерженной Наталкой, только подтвердил его догадку. Спокойно дождавшись до конца этого излияния, пан инженер перешел в контратаку:

— Что за бабские причитания вы здесь устроили, мадемуазель? Если действительно дорожишь своим милым другом, то должна помнить о конспирации. За Николаем охотится вся охранка города, за его голову объявлена награда! Думаешь, мало найдется охотников получить барыш за твоего дружка? Ради эгоизма кисейной барышни под угрозой свобода, а может и жизнь дорогого человека!

По тому, как девушка опустила голову и избегала смотреть ему в глаза, он понял: проняло.

— Вы как всегда правы, а я дура!

Колссовский решил не перегибать палку: лучше иметь эту бестию в союзниках, чем во врагах. Поэтому сменил тон с осуждающего на доверительный:

— Я рад, что ты поняла! И раз уж ты в курсе местонахождения Николая, то готов доверить тебе его безопасность, пока я буду в отъезде.

— Вы уезжаете? Куда?

— В командировку. Меня не устраивает качество металла, из которого изготовлены трамвайные рельсы. Проедусь по металлургическим предприятиям, поищу нового поставщика. А ты следи за Николкой, за его окружением: каждое новое лицо — потенциальная угроза! Смотри, чтобы он сидел смирно в своем доме терпимости, нигде не шлялся, а то я смотрю, он осмелел совсем, страх потерял. Договорились, значит?

Преисполненная важностью миссии, девушка кивнула. Мало того, согласилась посидеть на собрании кружка, послушать. Вышла из комнаты и терпеливо просидела все собрание, игнорируя любопытные взгляды кружковцев, которые они на нее порой бросали: «Что же у них за закрытой дверью произошло?»

* * *

Странное дело, но такой правильный и честный Николка довольно легко принял и понял то положение, котором оказалась их подруга Глаша и ее малопочтительную, прямо скажем, профессию. Может этому способствовала ситуация с ним самим, или же тот факт, что его знакомый, да что знакомый — друг, принял и полюбил Глашу таковой, какая она есть. Всего этого не было у Наталки, а была в прошлом подруга, почти старшая сестра, которая вновь появилась в ее жизни, но в позорном качестве. Озорница и маленький бесенок в детстве Наталка восприняла новое положение подруги как предательство, измену их детской дружбе. Без необходимого жизненного опыта в душе девушки правила бал юношеская безапелляционность. Внешне это никак не сказывалось, но прежней близости между ними так и не наступило. Девушка была с Глашей вежлива и доброжелательна, но не более, о прежней приязни говорить и не проходилось.

Излюбленным видом отдыха жителей губернского города С. было катание на лодках по Волге. В воскресенье прохожие на набережной имели честь наблюдать на лодочной станции две пары очаровательных молодых людей, арендующих лодку для приятной во всех отношениях речной прогулки. Барышни были очень милы и их лица дышали свежестью юности. Под стать им были и кавалеры — настоящее олицетворение молодецкой силы. Это были Наталка с Николкой и Глаша с Кириллом, решившие использовать выдавшийся выходной для прогулки по Волге. Кирилл было приглядел четырехвесельную шлюпку, но по праву знатока Николка остановился на не слишком громоздкой, но вместительной и удобной двухвесельной лодке: один — на руле, другой на веслах, дамы вполне разместятся на носу и, а грести с Кириллом можно будет по очереди.

Барышни раскрыли зонтики и ступили на раскачивающийся на волнах челнок. Первым на весла сел Николка. Сидящая на носу Наталка любовалась не столько видами волжских просторов, сколько откровенно смотрела, как гребет любимый: на его мощную спину, на бугорки мышц, играющие на плечах и руках парня при каждом взмахе весла. Отчего-то вспомнилось прошлое лето, когда Николай так же греб, а она стояла на берегу и, глядя из-под руки, провожала парня. Казалось — и прошло то всего ничего, меньше года, а столько воды уже утекло с тех пор! Оба они уже другие и прежними им не стать никогда. И оба связаны накрепко той единственной ночью. Как ни велико было желание на следующий вечер снова убежать к любимому, она была достаточно благоразумна, чтобы остановиться. От мыслей о проведенной вместе ночи стало томно внизу живота, и девушка даже невольно подосадовала на прогулку: она бы предпочла вновь остаться с Николкой наедине. В это время лодка сделала крутой вираж и едва не задела бортом встречную лодку: Кирилл правил смело, даже бесшабашно.

— Ухарь! — с досадой подумала девушка. Глашин кавалер ей сразу не приглянулся, еще во время знакомства сегодня утром. Наталка считала, что хорошо знает этот тип людей: наглые самоуверенные франты с пустой головой, считающие, что они пуп земли. Только такой и мог увлечься публичной девкой, каковой стала ее подруга. Она вообще подозревала, что Кирилл может вполне оказаться альфонсом и будет тянуть деньги из бедной Глаши. Впрочем, на той лодке сидела публика соответствующая: пестро и безвкусно одетые мещанки в больших кашемировых платках и их кавалеры Кириллу под стать, такие же франтоватые тоненькие усики, та же гармошка. Причем один из них, явно навеселе, нарывался на драку, пытаясь достать веслом до лодки обидчиков. А рот второго исторгал такие ругательства, что девичьи ушки готовы были свернуться в трубочку. К счастью Николка предпочел не связываться, а приналег на весла. Отъехав на безопасное расстояние, он зло бросил к сидевшему на корме Кириллу:

— Приключений поискать решил? Не тронь его, оно и вонять не будет!

— Я что, знал? — оправдывался тот. — Я вообще их поздно заметил, а они прут прямо на наш борт, едва отвернуть успел.

— Порулил и хватит! Теперь дуй на весла, вечным двигателем поработай.

И мужчины принялись перелазить — меняться местами.

Небольшое происшествие вывело Наталку из раздумий. Пользуясь случаем, она поведала Николке о давнишнем разговоре с инженером, который так ее потряс. Однако, оказалось, что Николка вовсе не разделял ее опасений о судьбе России после революции. И их спутники, похоже, были согласны с ним. Даже Глаша вставила:

— Главное, скинуть царя, а что потом получиться — там видно будет!

— Но, ведь они хотят полностью уничтожить Россию, разрушить государство.

— Это еще бабушка надвое сказала. — вступил в спор Николка. — Я полагаю, что ничего у них не получиться. Даже наоборот, укрепят государство.

— Как это так? — не поняла девушка.

— А вот так! Они ведь мировую революцию организовать хотят, а для этого необходима армия. Ее надо вооружать, кормить и одевать. Для этого нужно, чтобы село работало, город производил, были обмен и торговля. Еще нужно ловить врагов, учить и лечить трудящихся. Чтобы все это сделать, необходимы организация и власть, а это и называется государством.

Тон Николки, как ей показалось, был немного снисходительным. Поэтому, хоть Наталка и не могла не признать в его словах определенный резон, она решила надуться и прообижаться всю дорогу. Девушка, склонившись над бортом, опустила в воду руку и молча смотрела на маленькие волночки, разбегающиеся в сторону от волнореза в виде дамской ладошки. Наконец Николка сказал:

— Пожалуй, вот неплохое место.

И решительно переложил руль к берегу. Не доезжая до суши буквально пары метров суденышко мягко стукнулось о речной песок. Николка спрыгнул прямо в воду босыми ногами, и, прежде чем Наталка успела опомниться, подхватил на руки и понес к берегу. Девушка склонила свою головку к его плечу, посмотрела назад и увидела, что следом за ними со своей дамой шествует Кирилл. Поймал ее взгляд, мерзавец, подмигнул:

— Своя ноша не тянет, а, Наталья Ляксандровна!

Наталка ничего не ответила хаму, отвернулась.

Осторожно опустив девушек на раскаленный песок, мужчины вернулись к лодке — за вещами. Барышни огляделись. Они стояли на песчаной отмели, а в десяти шагах от кромки воды начинался обрыв, на вершине которого росли липы и осины. Каждый год вода отвоевывала у берега несколько метров, обрыв осыпался и отступал вглубь. Деревья не сдавались, деревья боролись и отчаянно цеплялись за край земли своими корнями. Некоторые осинки на краю обрыва держались из последних сил, склонившись своими ветвями над самой водой.

— Ну что, наверх? — поинтересовался вставший рядом Кирилл.

— А, давай! — согласился подошедший сзади Николка, и, уцепившись за ближайшую ветку, стал карабкаться на кручу. Следом полез полез было Кирилл, но его остановили дамские голоса:

— А мы?

Тем временем Николка взобрался наверх обрыва и крикнул, глядя вниз:

— Давай вещи!

Вместо ответа Кирилл метнул в сторону товарища оба рюкзака, один из которых Коля поймал, а второй сбил его с ног, словно кеглю.

— Теперь барышень! — подал голос сверху оправившийся Николка.

— Я вас подниму, а вы руки держите вверх, чтобы Колян подхватил.

Первой отправилась таким образом Глаша. Следом за ней Кирилл обнял за ноги Наталку и поднял как можно выше. Помня наставления, девушка послушно подняла вверх руки, и ее ладони встретились пальцами Николки. Он крепко взял девичьи ладони в свои и, словно пушинку, вытянул ее наверх. Последним с помощью ветки взобрался Кирилл.

Прямо перед ними расстилался обширный луг. Пора покоса еще не наступила, поэтому на лугу царило зеленое буйство. Вдалеке виднелся лес, откуда раздавался голос кукушки, а прямо перед ними, за лугом угадывалась низина с заливным озером, а то и ериком. Низина вся поросла могучими ивами, из-за которых слышалось пение иволги. Зеленый луг весь пестрел желтыми и белыми точками, которые радовали глаз и оживляли пейзаж. Это была пора цветения земляники и одуванчиков.

Наталка упала в траву ничком, закрыла глаза и вдохнула в себя ароматы луга. На душе стало покойно и хорошо. Глаша с Кириллом стали, смеясь, гоняться друг за другом, когда Наталка решилась приоткрыть один глаз и увидела Николку, сидящего рядом на корячках. Юноша задумчиво жевал травинку и внимательно смотрел на нее.

— Как тебе пришелся Кирилл?

Девушка пожала плечами как можно равнодушнее.

— Это же твой друг.

— Не нравится он тебе. — истолковал Николка.

Наташа решила все выложить начистоту:

— Пустой фат и бабник, к тому же недалекий. — пусть не будет у них недомолвок и он знал, как она относится к его нынешнему кругу. — А, собственно, почему он должен мне нравиться?

— Да хотя бы потому, что он оказался верным товарищем и без разговора вместе с Глашей кинулся меня спасать. — с жаром воскликнул Николка. — Если это для тебя что-то значит! Ведь мы теперь вместе, я правильно понял? — и он с надеждой посмотрел на девушку.

Наталка смутилась, как всегда ее милый друг оказался правым:

— Да, ты прав. И твои друзья — мои друзья.

— Понимаешь, — Николка с трудом подбирал слова, стремясь как можно доходчивее выразить свою мысль, — Ты тоже права, Кирилл и был таким до встречи с Глашей. Что на самом деле твориться внутри человека не знает никто. Однако после встречи с Глашей он изменился. Прежний Кирилл никогда бы не пошел меня выручать. Кстати, ты знаешь, что он почти не ест, работает как угорелый — копит деньги, собирается выкупить Глашу, жениться и увезти в другой город?

Ответить девушка не успела — приближались, держась за руки, разгоряченные бегом Кирилл и Глаша — но она определенно была поражена: заурядная, в ее глазах, интрижка завзятого ловеласа оказалась чем-то большим.

— Коль, что стоишь как пень, давай из наших барышень русалок делать? — еще на подходе сказал Кирилл.

— Как это? — не понял Николка.

— Ты поглянь, сколько цветов вокруг, — Кирилл обвел рукой луг, весь усыпанный одуванчиками, — Нарвем для них цветов на венки.

Девушкам идея так пришлась по душе, что они захлопали в ладоши:

— Хотим цветы! Хотим венки!

Николка не возражал, поэтому мужчины, расстелив предварительно одеяла, разошлись по разные стороны луга, каждый стремился нарвать побольше цветов для своей любимой.

Пока кавалеры отправились за цветами, девушки, устроившись на покрывалах, принялись сооружать стол для завтрака: достали посуду, термические фляги и бутылку вина. Затем приступили к нарезке овощей, отваренного мяса и сооружению здоровущих бутербродов из всего этого. Между делом завели и неспешный, но важный для обеих разговор. Недавно посвященная в тайны интимной близости Наталка, окольными путями пыталась выведать у подруги, как было в первый раз у нее. Глаша сразу раскусила интерес своей наперсницы, поэтому, ожесточенно намазывая кусок булки горчицей, отрезала:

— Не помню! А если и помню, то хочу забыть. Мерзко было и больно.

Оторвавшись от своего занятия, посмотрела на подругу и увидала, что уголки ее глаз как-то странно блестят, оттаяла.

— Это было настолько гадко, что всю себя пришлось ломать. Жить не хотелось! Мне кажется, что этот козлобородый упырь мне всю жизнь во снах являться будет. А еще тела, тела… Мужские тела: потные, грязные, жирные и худые, дряблые и волосатые. Противно все это…

— Расскажи, выговорись. — предложила Наталка. — Я же подруга! Кому как не мне?

И то правда! Глаша вспомнила, как ей не хватало их, Николку с Наталкой, как сотню раз в голове она представляла себе это объяснение. Как нужно ей, в конце концов, если не оправдание, то понимание в глазах той девочки, которая сидит напротив, той, что для нее была младшей сестрой. И она стала рассказывать, рассказывать ничего не скрывая с той памятной минуты, когда они, сидя в старом сарае, невольно подслушали разговор родителей. Пришли кавалеры и бросили к ногам своих дам целые охапки цветов. Но занятые разговором барышни лишь отмахнулись от них и, сунув им в руки по бутерброду, отправили за валежником для костра. Глаша рассказывала внешне спокойным ровным голосом, склонив низко голову и не глядя на подругу, хотя внутри все разрывалось от душевных терзаний. А когда осмелилась поднять голову и взглянуть в глаза Наташи, то не увидела в них ни осуждения, ни, самое страшное, равнодушия и безразличия.

— Счастливая ты, Натка! — вздохнув, произнесла Глаша. — У тебя все в первый раз произошло по любви. Быть товаром, который покупают, смотрят на тебя, словно на лошадь на базаре, что может быть унизительнее? Никогда! Никогда! — почти выкрикнула она. — Не ложись в постель без любви! Не продавайся за деньги!

В ответ Наталка обняла подругу:

— Святая! Ты — святая! Мария Магдолина ведь тоже раскаялась.

Эх, любит пустить слезу и по всяким пустякам слабый пол, а это не пустяк, а настоящая исповедь для одной и откровение для другой. Как тут не поплакать?


Глава 13. Гектор

«Но долг другой.

И выше, и святей,

Меня зовет.».

Николай Некрасов

В тот момент, когда девушки обнимались, предаваясь слезами всепрощения, что-то пребольно стукнуло Наталку в спину. Оглянувшись, она посмотрела вниз и обнаружила валявшуюся на земле короткую сучковатую палку. Мельком подумала, что палка упала с дерева, под которым они организовали свой пикник, и машинально отбросила ее в сторону. А когда повернулась назад к Глаше, то поразилась выражению лица подруги.

— Наташа! — отчаянно крикнула та, и с ужасом на лице показала трясущимся пальцем за спину Наталки.

Девушка обернулась. В их сторону бежало огромное чудовище. Это была собака потрясающе ужасных размеров, которая бежала молча и сосредоточенно. Не бежала, а неслась прямо на них! Ни лая, ни повизгивания с ее стороны, только где-то вдалеке трусил, размахивая руками и что-то крича, какой-то толстый господин.


У него украли Добычу и оба глаза пса налились кровью: Обидчик должен наказан! Такое произошло в первый раз, доселе Гектор всегда приносил Добычу, которую Хозяин кидал со странным криком «Апорт», обратно. И вот какое-то существо первым захватило ее и похитило, отняв у Гектора победу. Зло должно быть наказано! Уязвленное самолюбие элитного пса, привыкшего одерживать победы, полностью отключило все чувства и инстинкты, и он не слышал никаких команд и криков хозяина. Безукоризненно вышколенная собака превратилась в машину смерти, мчащуюся на насмерть перепуганных девушек.


Девушки истошно завизжали, что еще больше распаляло собаку. Глаша, опомнившись первой, вскочила на ноги и, схватив Наталку за руку, пустилась наутек. Ох, зря они это сделали.


Гектор, обнаружив, что Добыча ускользает, прибавил ходу. Нет, он не даст им уйти, он докажет преданность Хозяину.


Неожиданно случилось непоправимое. Глаша зацепила ногой корень и со всего размаху упала на землю, проехала по ней и разодрала лицо о траву. Напрасно Наталка со всех сил тянула подругу за руку: они явно не успевали.


Пес настигал Добычу! В прыжке он достал начавшее подниматься существо и запрыгнул ему на спину. Существо вновь упало, и пес лапами зафиксировал упавшее на землю тело. Полдела сделано!


Когда пес запрыгнул на спину Глаше и увлек ее на землю, руки подруг невольно расцепились. Он неожиданности Наталка села прямо на землю и с ужасом смотрела, как стокилограммовая туша пригвоздила лапами подругу к земле. Сил не было ни вмешаться, ни бежать. Стоящий на Глашиной спине зверь обратил свой взгляд в ее сторону, и в его глазах Наталка прочитала свой смертный приговор.


Другая Добыча была рядом, на расстоянии одного прыжка. Хозяин будет доволен! И Гектор прыгнул.


Цепенея от ужаса, Наталка видела, как обезумевший чудовищных размеров пес, бросив Глашу, медленно двинулся в ее сторону. Девушка уже видела его налитые кровью безумные глаза, раскрытую пасть с клаками-кинжалами и вытекающую из пасти слюну, ощущала дыхание зверя возле своего лица. И в этот последний, как она думала, в ее жизни момент кто-то метнулся из травы наперерез чудовищу. Он в прыжке сбил зверя на землю и по траве покатился клубок переплетенных тел: человека и собаки.


Гектор не достал Добычу, когда она была так близка. Помешал Обидчик! Пес в ярости от ускользнувшей добычи стал рвать когтями и клыками Обидчика.


Услышав вопли девиц, Кирилл бросил набранные сучья и бросился спасать девушек. В самый последний момент он успел сбить пса уже почти доставшего Наталку и вступил в единоборство с незнающим пощады хищником. Силы были не равны, и постепенно Кирилл оказался под Гектором, который нацелился своей пастью прямо в горло. Изо всех сил Кирилл, схватив пса за голову, пытался отвести угрозу от своего горла. Это ему удалось, но частично: вместо горла пес захватил нижнюю челюсть Кирилла.


Захватив Обидчика, Гектор продолжал сжимать челюсти. Еще мгновенье и охота будет удачна! Хозяин будет рад такому большому Трофею! Но что-то больно ударило пса по голове. Потом удар повторился. Пес с неудовольствием оторвался от своей Добычи и обнаружил, что появился еще один Враг. У Гектора была душа закаленного в схватках бойца, и он не привык считать своих Врагов! Этот Враг тоже станет Добычей для Гектора и Трофеем для Хозяина.


Последним к месту схватки подбежал Николка, который в поисках сухого валежника зашел дальше друга. Однако парень догадался не выбрасывать всех веток, а, выбрав самую мощную и увесистую, вооружился ею. Быстро оценив угрозу, нависшую над Кириллом, он принялся дубасить пса, метя в его голову. Наконец пес бросил истерзанного Кирилла и атаковал Николку. Пред Николкой изготовилась для прыжка не просто собака, а разъяренная машина смерти. Время для раздумий не было, и Николка, закрывшись дубиной, сунул ее прямо в раскрытую пасть пса. Затем, взгромоздясь на спину зверя, взял палку за оба конца и, одновременно держа пса ногами, стал глубже загонять ее в раскрытую пасть.


Что-то пошло не так и Гектор вместо плоти Добычи ощутил в своей пасти дерево. Он попытался закрыть пасть, но дерево не позволяло это сделать. Дерево проникало все глубже, разрывая его ткани, и не было сил остановить его. Гектор ощутил вкус и запах собственной крови. Перед глазами поплыли кровавые круги. Славная была Охота, славный Конец!


Глава 14. Белавин

«Повернувшись спиной к обманувшей надежде

И беспомощно свесив усталый язык,

Не раздевшись, он спит в европейской одежде

И храпит, как больной паровик.».

Саша Черный

Все было кончено! Бездыханная собака лежала в траве. Кирилл был без сознания, и голова его покоилась на Глашиных коленях. Наталка хлопотала вокруг них обоих. Где-то в стороне Николка самозабвенно лупасил толстого господина — хозяина собаки.

Наконец Кирилл пришел в себя застонал и… улыбнулся рыдающей Глаше. Вид его был хорош! Все тело в укусах и царапинах, а на нижней челюсти, совсем недалеко от того места, где пролегает сонная артерия, зияла глубокая рана.

— Ну что, жив, курилка? — поинтересовался подошедший Николка. Все живы, слава богу, он отвел душу на хозяине пса, поэтому настроение его заметно улучшилось.

— Если Глаша поцелует, то совсем хорошо будет. — Девушка моментально исполнила пожелание. — Что с хозяином собаки, нашел?

— И нашел, и поучил маленько. Это местный помещик Зеленкин, вообразивший себя собачьим заводчиком. Известный садист, он своих псов специально на людей натаскивает. Зверьё у него, а не собаки. Житья от его собак у местных крестьяне нет. Да не только у крестьян, не далее как в прошлом году его свора на странниц, шествующих на богомолье, напала. Одну загрызли. А вторую покалечили, едва отбилась бедолага. Городская пресса об этом много писала.

— И как терпят такое чудовище? — Наталка кивнула в сторону кромки луга, где без движения лежал в траве незадачливый собаозаводчик, «отдыхал» после Николкиной науки.

— Жаловались на него уже, и не раз. Да управы на упыря нигде не найдёшь. Богатый, сволочь, от всего откупается. Связи у сволдочи немалые, вот и пришлось самому поучить малёхо.

— Он хоть жив остался после твоего учения? А то еще одного покойника на шею повесишь. — Кирилл пытался бодриться, но из-за страшной раны на лице каждое сказанное слово причиняло ему муку.

После слов Кирилла всполошилась и Наталка:

— Ты бы поостерегся, Коленька. Тебе скандалы ни к чему.

— Да говорю я: жить будет, но науку запомнит надолго.

— Если он такой богатый, может разденем его — деньги на лечение Кирилла потребуем. — предложила Глаша.

— Не надо мне от него никаких денег! — морщась от боли, едва смог вымовить Кирилл. — Я бы лучше у другого их экспроприировал.

— Я тоже «за»! — проговрил Николай, словно они с другом уже обговаривали это. — У меня, как представлю, что он с Глашей сотворил, не терпиться кулаки почесать о козлиную морду.

— Кирилла в больницу надо. — обеспокоенно подала голос Глаша. — Я кровь никак остановить не могу.

Платок, который девушка прижимала к укусу, уже был весь в крови. В ход пошел платок Наталки, а затем, когда пропитался кровью и он, подол Глашиного платья, вернее то, что он него осталось.

— Тогда попробуем спустить его с обрыва и будем отплывать, — стал командовать Николка. — Достаточно пикников на сегодня.

Кирилл смог подняться самостоятельно, но дальше идти не смог. Оказалось что когда они с псом падали на землю, он умудрился подвернуть ногу.

Находчивый Николка, с величайшей осторожностью спустив к реке Кирилла, распорядился посадкой на судно. На носу лодки разместилась Глаша, на коленях которой покоилась голова Кирилла. Сам Кирилл лежал на разостланных на дне одеялах. Николка сел на весла, а руль на корме доверил Наталке.

Никогда еще Николка не греб с такой силой, пытаясь побыстрее доставить в больницу друга. Юноша чувствовал себя в неоплатном долгу перед Кириллом. Всего лишь месяц прошел, как тот вырвал его из лап охранки, а сегодня спас жизнь любимой.

Глаша, настоящая спартанка, не причитала по-бабьи, не выла, а заботливо держала голову любимого, время от времени вытирая кровь и только молчаливые слезы падали на его чело.

Кирилл, испытывая страшные муки, тем не менее пытался улыбаться. Редко когда он был столь доволен собой как в эти минуты. Только одна мысль не давала покоя: будет ли теперь его любить Глаша, его с обезображенным укусами лицом.

— Представляю, какой видок у меня! — он еще умудрился шутить. — Поганый пес сожрал всю мою физиономию.

— Господи! Он кровью истекает, а думает о том, что смазливую мордашку свою попортил. — Глаша сквозь слезы силилась улыбнуться Кириллу. — Могу тебя успокоить: то, что так любят в тебе бабы, почти не пострадало, только скула немного. А я тебя любого любить буду, дурачок!

Сидящая на корме Наталка смотрела на измазанных кровью влюбленных и казнила себя: «Дура! Фанфаронка! Дворянка! Белая кость! Голубая кровь!» Она фыркала от общества Кирилла. Придумывала про него невесть что. С презрением относилась к его шуткам и прибауткам. А он, знакомый с ней всего несколько часов, без раздумий рискуя жизнью, бросился ее спасать. И Николка прав насчет него оказался, рассмотрел в нем то, что ей гордыня помешала увидеть. И никакой он не альфонс, и любовь с Глашей у них настоящая. Вздумала осуждать подругу, а у самой тогда, когда с Глашей по вине Наташиного дражайшего родителя несчастье приключилось, и в мыслях не возникло поинтересоваться, проявить участие. Дворянка! Да насколько чище и честнее люди из простонародья, чем благородные. Наташа и раньше это знала, но отвлеченно, теоретически, так сказать. А теперь эта истина предстала перед ней в виде сидящей на носу окровавленной паре влюбленных. Решение пришло спонтанно, когда борт лодки пришвартовался к поплавку причала, и тоном, не терпящим возражений, произнесла:

— Кирилла везем ко мне!

— А как же тетушка? — удивился Николай.

— Разберемся.

Как наименее пострадавшие и чистые, Наталка с Николкой наняли извозчика. Тот, стимулированный щедрым вознаграждением, мчал свой тарантас с пассажирами быстро, но бережно. Когда они ехали мимо Струковского сада, Наталка вдруг догадалась о причине подспудной неприязни к Кириллу — весь его вид и поведение очень напоминали ей пресловутую «горчицу», промышлявшую хулиганством на аллеях сада. Девушка облегченно вздохнула: зная источник — легче преодолевать его последствия, а социальные рамки оказались вовсе не причем.

Как ни нежно и трепетно вез их извозчик, Кириллу к концу поездки стало зримо хуже. Если в лодке он еще как-то держался на остатках возбуждения от драки, даже пытался по-привычке балагурить, то когда подъехали к дому, он впал в забытье.

Глаша, по-прежнему нежно обнимая голову Кирилла, тревожно пощупала его лоб:

— Ребята, по-моему, у него жар. Надо что-то делать!

Николка принялся отчаянно трепать извозчика:

— Давай, родимый, гони! Будет миндальничать. Быстрее! Еще быстрее!

Извозчик что есть сил нахлестывал лошадь, но друзьям казалось, что кляча едва тащиться.

Не выдержала и Наталка:

— Чуть-чуть осталось! Наподдай, милый еще!

— Да не могу я больше! Ей богу не могу. — взмолился извозчик. — Загоним лошадь в конец.

— Втрое больше плачу!

Лошадь мчалась, выжимая последние силы. Наталка, сидя на облучке рядом с извозчиком лихорадочно понукала обоих: лошадь и ее водителя. Глаша уже навзрыд плакала. Наконец пролетка выехала на Алексеевскую площадь в центре которой высился памятник Царю Освободителю. Оставалось еще совсем немного, но Кирилл чувствовал себя все хуже. Когда объезжали памятник, Николка заприметил, что у чугунного столба, рядом с входом в сквер, жмется маленький газетчик. Юноша положил руку на плечо извозчику:

— Видишь, парнишку, что торгует газетами? Попридержи возле него.

Девчонки удивленно воззрились на него. Однако пролетка все-таки замедлила ход. Рискуя разбиться, из нее на ходу выпрыгнул Николка и подбежал к мальчугану:

— Малец, дуй к доктору Белавину, вызови его, скажешь, срочное дело. — одновременно он вложил в руку мальчика монету. И уже запрыгивая обратно, выкрикнул адрес.

Экипаж подъехал с таким шумом, что перепуганная Клавдия выбежала на крыльцо и увидала, как из него выгружается странная компания. Первой выгрузилась Наталка в помятом грязном платье. Клавдия не успела даже удивиться, как та выпалила:

— Кирилла сильно искусала собака, когда он защищал меня. Ему очень плохо. Он пока полежит у нас. Можно, бабушка, ну пожалуйста! — и Наташа как раньше в детстве смешно наморщила носик и чмокнула Клавдию в щеку. С умыслом это было, или случайно, но девочка применила тот прием, против которого Клавдия была бессильна.

— Раненого несите в дом! — решительно распорядилась она.

В юноше, который осторожно снял раненого и понес на руках в дом, она узнала Николку. Взглянув на человека, которого он переносил, Клавдия не смогла удержаться от восклицания:

— О, боже!

Парень был весь в окровавленной изодранной одежде, казалось, на нем нет живого места. А на нижней части лица у раненого зияла ужасная рваная рана. Рядом шла и заботливо поддерживала голову Кирилла незнакомая девушка с оцарапанным лицом и в странном одеянии, похожим на наряд то ли Бабы-Яги, то ли Кикиморы болотной. То, что раньше было ее платьем, представляло собой рваные окровавленные лохмотья серо-зеленого, от травы, цвета.

Весь этот табор прошествовал в гостиную.

— Где мы его разместим? Может в гостиной, на диване? — спросила Наталка.

На что, уже оправившаяся от неожиданного прихода незваных гостей, Клавдия ответила:

— Ну уж нет, голубушка! Несите больного в твою комнату. Ему же покой нужен. А ты пока поживешь вместе со мной.

Раненого Кирилла занесли в спальню Наталки, и когда укладывали на белоснежную постель, он открыл глаза и застонал к величайшему облегчению друзей.

— Бабушка, позволь представить тебе Кирилла, благороднейшего рыцаря без страха и упрека, благодаря которому я стою перед тобой жива и невредима! — несколько церемонно представила Наталка больного Клавдии, не без умысла подчеркнув его роль в спасении от собаки.

Клавдия подошла к изголовью и, проведя ладонью по волосам Кирилла, поцеловала его в лоб:

— Спасибо тебе, родной, за внучку! Она — единственное, что у меня в жизни осталось. — при этом она несколько укоризненно покосилась в сторону стоявшего рядом Николки, словно говоря: — А ты-то где был в это время, кавалер?

Наталка сразу поняла свою оплошность, все думала: как бы представить перед Клавдией своего Николку в выгодном свете, а получилось совсем наоборот. Поэтому решила, раз такое дело, представить ей своих друзей:

— Это, бабушка, Глафира. Моя лучшая и единственная подруга.

Та из уважения к старой даме сделала книксен и добавила, покраснев:

— Зовите меня просто Глаша.

— Тебя, милочка, тоже надо показать врачу, все лицо в ссадинах. Тоже собака?

— Не совсем, это я по траве лицом проехала, когда от пса убегала и поскользнулась.

— Сути дела это не меняет, царапины требуется обработать, пока не воспалились. — с безапелляционностью, свойственной старым девам заявила Клавдия и, спохватившись, повернулась к Наталке. — Надо срочно послать за врачом!

— Вызвали уже. — подал голос молчавший до сих пор Николай.

Наталка, увидев, что внимание бабушки-тети Клавдии переключилось на Николку, поспешила воспользоваться ситуацией.

— А это, бабушка, МОЙ Николка! Да ты его знаешь. — девушка специально выделила слово «МОЙ». — Он Кирилла вытащил из пасти волкодава и буквально разорвал пса на части голыми руками.

— Ну, здравствуй. Николай! — смилостивилась Клавдия, хотя и кольнуло сердце Наталкино «МОЙ». — Вы, я смотрю, все друг дружку по очереди спасали. И тебе, кстати, помощь требуется. — она указала Николке на руки в ссадинах, которые он до этого и не замечал. Спохватилась. — А доктора-то какого вызвали?

— Белавина Дмитрия Сергеевича. — за всех ответствовал Николка.

— Недолюбливаю я его… — поморщилась Клавдия. — Да ничего не поделаешь, примем.

— А почему не любишь, бабушка? — поинтересовалась встревожено Наталка. — Что? Плохой врач?

— Врач-то он как раз хороший. Один из лучших в городе! ЧЕЛОВЕК плохой! — Глядя в недоумевающее-тревожные глаза друзей, сочла необходимым пояснить — Он из старых либералов. А это такая лицемерная публика, что на словах они за свободу, за права людей. Однако, когда все не по их теориям случается, от их прекраснодушных идей останется клокочашая и брызжущая слюной ненависть. Впрочем, скоро сами увидите, может, поймете что.

Вопреки мнению Клавдии, Дмитрий Сергеевич не показался Наталке ни желчным человеконенавистником, ни лицемером. Напротив, перед ее глазами предстал профессионал высочайшего уровня, который очень внимательно обработал раны Кирилла, наложил швы на челюстное ранение, ловко перевязал и вколол ему вакцины от столбняка и сказа, не забыв и про успокоительное. Затем занялся лицом Глаши и Николкиными руками. Еще Наталка отметила, что встретились доктор с Клавдией, как старинные знакомые, а вели себя так, словно в прошлом в их отношениях была какая-то история. И девочка записала себе в уме этот пунктик, решив, что надо будет как-нибудь пораспрашивать об этом поподробнее. Клавдия, гостеприимная хозяйка, предложила доктору чаю и тот с, видом человека сделавшего свою работу, согласился.

Компания расселась в гостиной за большим круглым столом под лампой. Только Глаша осталась возле больного и расположилась у изголовья, явно намереваясь провести там сиделкой всю ночь. Она села на стул и склонила маленькую круглую головку, всю обмотанную бинтами, над спящим возлюбленным.

— Барышня, милая, — счел своим долгом подать голос Белавин, обнаружив такой поворот событий, — Уверяю вас, что ваше сидение у кровати больного есть вещь бесполезная и даже вредная. Уж поверьте мне, специалисту: ваш кавалер получил все необходимое и до утра будет отдыхать. Когда он спит — он на пути выздоровления, и вы своей заботой будете только мешать сему процессу.

Только после такого вмешательства она поддалась на переговоры и присоединилась к чаепитию под абажуром.

Едва получив в свои руки стакан чаю, доктор немедля потребовал пепельницу, испросив для проформы разрешения курить в комнате. Мог бы и не спрашивать, весь город знал: у Воиновых — вольно. Курили все: и городские мужи на посиделках «У Клавдии», и прыщавая молодежь, воображавшая себя революционерами.

Ох уж эти революционеры недоделанные! Участвуя работе революционного кружка, Наталка изрядно повидала этой публики и немало вынесла ценных наблюдений о подобного рода людях. Ведь что их резко отличало от обыкновенных людей? Правильно, неряшливость! По внешнему виду сразу можно судить о степени фронды данного индивида существующему режиму. Неоперившийся юнец, студентик иль гимназист, почувствовав себя матерым революционером, сразу стремился СООТВЕТСТВОВАТЬ: одевался простонародно, переставал мыть и брить волосы, ходил мятый, весь в перхоти и непричесанный, желательно в очках и с неизменной папиросой в нечищеных зубах. В общем, какая-то дикая смесь Рахметова и Раскольникова. Не отставали и барышни. Здесь флер несколько иной. Гимназистка иль курсистка, примерившая на себя романтический образ революционера, прежде всего стремилась лишить себя природного естества, дабы не выглядывала предательская женская сущность. Девицы лишали себя прически, ограничившись простым пробором по середине головы и простым хвостиком или гулькой сзади, и обязательно цепляли на нос очки — несомненный признак ума. Добавление к этому образу простой блузки и обыкновенной суконной юбки до пола окончательно способствовали превращению молодой и прелестной девушки в серую мышь. Богатая на сильные женские типы российская история давала немало образцов для подражания: от почивших в бозе Веры Фигнер и Софьи Перовской, до здравствующих ныне Спиридоновой и Засулич. Да, еще благодаря зачитанному до дыр роману Чернышевского «Что делать», эти серые мышки усвоили, что главное в революционере — быть выше общества, выше морали и… долой условности. И серые мышки, новообращенные революционерки пускались во все тяжкие с такими же как они неоперившимися юнцами. Долой стыд — буржуазный предрассудок! Долой мораль — пережиток старого отжившего общества! Да здравствует светлое будущее, свободное от ханжества и условностей! Конечно же дополняла образ неизменная цигарка в зубах — символ равенства полов. К чести Наталки, до такого фанатизма она не доходила, поэтому изначально выглядела белой вороной среди этого скопища форменных образин. Однако, собираясь в салоне Клавдии, они курили так, что гостиная изрядно провоняла запахом табака, и это было не последней причиной, по которой раненого разместили в спальне, а не на широком диване гостиной.

Но Белавина перекурить было сложно! Едва заполучив в свои руки вожделенные чашку чаю и пепельницу он, сделав глоток, закурил и более не выпускал папиросу изо рта. Едва докурив предыдущую, доктор доставал из портсигара новую, прикуривал ее об окурок и начинал все опять. Николке, не выносившего табачного дыма, даром, что в его семействе дымили все, доктор Белавин был неприятен. Он сидел тучный, неряшливый, с сползшей на бок манишкой и выгладывающей из-под приоткрытой рубашки волосатой грудью. Портсигар его казался бездонным, кашель — раздражающим, багровое от горячего чая и папирос лицо — противным. Он и пригласил-то Белавина оттого, что тот был действительно прекрасным доктором, а кроме того, помимо своей основной практики он в знак дружбы с Мадам занимался профилактическими осмотрами и лечением Чаек. Именно поэтому его приглашение носило оттенок кулуарности и гарантировало, что история не выйдет за пределы этого дома. Глашу он, конечно, узнал, точнее, знал как Гимназистку, однако виду не подал, ни словом не обмолвился и относился к ней ровно так как и к другим.

После первой чашки чая и сигареты Дмитрия Сергеевича потянуло на рассуждения, и доктор оседлал любимый конек. Закурив следующую папироску, доктор Белавин задумчиво и несколько картинно выпустил в потолок аккуратные кольца дыма и требовательно взглянул на сидящих напротив Наталку с Николкой:

— Ну-с, молодые люди-с, в чем острота настоящего момента мировой политики? — при этом он, надо и не надо, при каждом удобном случае употреблял уже почти вышедшую из оборота приставку «с», что придавало его речи оттенок архаичности.

Николка с Наталкаой молча переглянулись и пожали плечами, а Глаша вообще никак не среагировала, продолжая пить чай, погруженная в свои мысли. Впрочем, ответ на вопрос и не требовался, ведь он был риторическим, и задан задал его доктор исключительно для затравки перед монологом. Доктор упивался собственной исключительностью.

— А острота настоящего момента, — он многозначительно поднял вверх палец, — Состоит в славянском вопросе. Сегодня он — гвоздь мировой политики.

— Почему? — не выдержал Николай, хотя Наталка незаметно толкала локтем его в бок.

Лучше бы он не задавал этого вопроса! Оказалось, что Дмитрий Сергеевич только и ждал этого ждал и, получив пас обратно, пустился в длинные и скучные рассуждения.

— Вот! Кто самый многочисленный этнос в Европе? Славяне! У кого менее всего жизненного пространства в Европе? У славян! Какие народы менее всего склонны к государственному управлению? Славяне!

— А как же Россия?

— Нет-с правил без исключений. Да-с, славянам удалось создать могучее государство — Российскую империю. Но и тут изрядная заслуга немцев. Со времен Рюрика они наши учителя и наставники. А без иностранных учителей у славян получаются Балканы — пороховая бочка Европы — куча карликовых независимых и не очень государств с непомерными амбициями. Им бы хоть толику заняться государственным строительством и обустройством жизни. Так нет, потянуло у соседа кусочек отхватить. Такую бойню между собой устроили[31]! В аккурат почти уж год назад. И, кстати, блаженная Серафима, наша городская «Кассандра», еще прошлым летом предсказывала, что миру в Европе осталось жить ровно год, и очередная заварушка начнется, где бы вы думали? Правильно, на Балканах! И хоть я человек практического склада, сугубо реалист, однако ж, ждать не долго осталось, поглядим-с. Упаси боже, если наше правительство вместо того, чтобы своими делами заниматься, кинется очередной раз защищать братушек, которые снова нацелились друг дружку в глотки.

— Вообще-то мой дед кровь за славян проливал. — дрожащим от гнева голосом сказала Наталка.

Николка глянул мельком — залюбовался: «Дева Валькирия[32], истинно Валькирия!» Его взгляд был столь красноречив, что не укрылся от Клавдии, и та обеспокоенно шевельнулась на своем стуле. Даже Глаша вынырнула из глубин своего подсознания и переводила взгляд на спорщиков: с одной стороны на другую. Лишь доктор Белавин не мутился ни капельки.

— Полноте, Наталья Александровна! — он два раза слабо махнул в сторону Наталки. — Знавал я вашего героического деда. Ничего не скажешь, герой, но фантазер и прожектер. Но ни разу не панславист, даром, что женат на турчанке был. Уж он-то знал им истинную цену. Кровь за братушек наш брат, русский, проливал, а в цари они себе немца взяли. Мы им в городе знамя для болгарских ополченцев вышили, а у них едва на дивизию наскребли ополченцев этих-то — все сидели по своим хатам — ждали пока русский солдат кровью умоется, смотрели, чья возьмет. Вот и сейчас ввяжемся — кровушкой умоемся. Накостыляет нам немец по первое число.

— Однако ж допреж мы им костыляли, и в Париже и в Берлине бывали. — возразил Николка.

От возмущения у доктора аж борода поднялась кверху. Ну не привык он возражениям подобного рода, любил, чтобы благодарная аудитории в рот смотрела, покуда он упражняется в красноречии. А эти сосоунки!..

— Нет уж, позвольте-с, молодые люди! Нынче война уж не та, что прежде. На «Ура» со штыком наперевес не выйдет. Машины-с, пулеметы-с, артиллерия-с, аэропланы-с. А германец — самая механическая европейская нация. У них Сименс, у них — Грузон, у них — Крупп[33], а у нас что?

Но не на того напал бедный Дмитрий Сергеевич, взгромоздился невзначай на любимый Николкин конек, где переспорить его было трудно. Юноша просто, не стал возражать, а стал просто загибать пальцы:

— Капитан Глобято изобрел миномет — раз, трехлинейка Мосина — самое дальнобойное и мощное оружие в своем классе — два, эсминец «Новик» — самый быстроходный корабль — три, инженер Сикорский из Киева строит четырехмоторные аэропланы «Илья Муромец» — четыре, а в Риге собирают «Руссо Балт» — наши автомобили — пять. Еще продолжать? — и Николка поднял над столом сжатый кулак. — Нам будет, чем ответить!

— А тыл, а разгильдяйство чиновников, а неразбериха в правительственных учреждениях, а слабая дорожная сеть, — не сдавался доктор, — А чьи двигатели установлены на твоих аэропланах и автомобилях? Уж не немецкие ли? — и торжествующе. — Определенно нам накостыляют, да это и хорошо, падет старая власть, управление Россией перейдет к нам — ответственному правительству, которое пойдет в ученики к европейцам.

— Какое такое ответственное правительство?

— К нам — русским интеллигентам — западникам, мыслящим людям, либералам.

Николка аж скривился:

— А с чего вы взяли, что мужик, сделав революцию, кинется вас на свою шею сажать. Заполыхают усадьбы и города, а вас перережут, кто сбежать не смог. Я — сам мужик, я знаю. Царя скидывать никто не собирается! Вас — да! Государя — нет!

— Рабская психология, батенька, рабская… Все — от многовекового рабства русского крестьянина и от особого склада славянской психологии. Наш брат славянин как был рабом, так и останется. Недаром в латинских языках эти слова — синонимы. Мы и воевать-то хорошо можем только за господ своих. Сербы вон как в Ангорской битве доблестно за турок сражались, что самого Тамерлана, едва не разбили.

Услышав знакомое имя, Николка и Наталка переглянулись, встрепенулись.

— Как? — воскликнула Наталка.

— Откуда известно? — спросил Николка.

— Невежливо-с, молодые люди, перебивать-с! Ну да ладно, скажу. Приятель мой — любитель древностей, это вам к нему, он тоже, как и вы, славянофил и панславист, Яблоков. Он в реальном служит директором. — при этом Дмитрий Сергеевич многозначительно посмотрел на Николку, словно говоря: «Я, брат, все про тебя знаю: кто ты есть и где обитаешь. Но не скажу, ибо с властями дело иметь — недостойное занятие для интеллигентного человека».

— Славяне — стихия, германцы — порядок! Славянин — порыв, германец — расчет! Славянский дух — чувство, германский — разум! — продолжал свои филослфствования доктор, не замечая, что его болтовню никто, кроме Клавдии, больше не слышит.

Наталка и Николка в тот момент были похожи на взявших след борзых. Появилась ниточка, которая может приблизить к тайне Меча Тамерлана, ведь верить в логику Колоссовского ой как не хотелось. Упускать шанс еще что-нибудь узнать о событиях Ангорской битвы было нельзя, но выпроводить старого болтуна было непросто. Наконец затемно он наговорился и, повторив напоследок наставления по лечению больных, удалился.

— Пора и нам честь знать. — начал раскланиваться Николка, втихомолку условившись с Наталкой о визите к Максиму Фроловичу.

— Клавдия Игоревна, можно завтра будет прийти проведать больного? — осторожно поинтересовалась Глаша.

— Конечно приходи, доченька. — забинтованная головка, вдруг ставшая совсем маленькой, создавала ощущение хрупкости и беззащитности девушки. И старая дева начала испытывать к ней прямо таки материнскую нежность. — Мы с Наташенькой всегда рады тебе. — И тут же спохватилась. — А куда ты собралась, на ночь-то глядя? Переночуешь у нас, места хватит.

Глаше, окунувшейся в уют домашнего очага, была нестерпима сама мысль о возвращении в бордель. Поэтому надо бежать, бежать поскорее от этих милых людей и их семейного гнездышка, иначе расслабишься, раскиснешь.

— Не могу я. Надо идти.

— А где ты живешь?

Николка понял, что еще немного — и Глаша разрыдается, поэтому надо прийти на помощь.

— Я, тетушка, знаю. Я проведу ее.

— Вот и хорошо. — Клавдия сразу угомонилась и тепло распрощалась с девушкой и почти по-дружески — с Николкой.

Ребята были уже на пороге, когда раздался окрик Натальи:

— Глаша? — та недоуменно вскинула взгляд на подругу. — А платье?

Только сейчас все обратили внимание на потрепанный Глашин вид: действительно, в таком наряде идти было нельзя. Наталка порылась в своем гардеробе и, хоть небогат он был, подобрала кое-что приличное для подруги. А пока та переодевалась, все пыталась поймать ее взгляд:

— Что-то не так?

— Тебе хорошо — ты дома. А мне еще с Зинаидой Архиповной объясняться.

— Да, дела…

— Вид у меня теперь нетоварный, работать пока не смогу, а это убытки.

— Ничего, не съест же она тебя, тем более что доктор сказал, что это ненадолго — всего дня на три. Хоть отдохнешь немного от этих кобелей.

— Разве что так! — Глаша, наконец, улыбнулась.

* * *

Разговор с Мамкой вышел действительно тяжелым. Зинаида Архиповна, глядя на перебинтованные руки Николки и бинты на Глашиной головке, дала волю раздражению и грозила всякими карами. Глаше пообещала взыскать неустойку, а Николке — пожаловаться Колоссовскому и брату. Лишь выговорившись, сменила гнев на милость и даже расщедрилась и предоставила девушке отпуск на три дня, для приведения себя в порядок. А вот брату и снохе пожаловалась, и Николка получил от них нагоняй. На его счастье Колоссовский был в командировке, а то пожаловалась бы и ему. А пока Глаша получила свободное время, которым она воспользовалась — работала сиделкой у раненого Кирилла. Медицинский патронаж у нее получался так, что девушка удостоилась лестного отзыва даже от такого брюзги, как доктор Белавин. Правда похвала в его устах была своеобразной:

— Ловко, весьма ловко. Вот так бы и работали, сударыня, сестрой милосердия. Это вам не Гимназисткой с мужиками скакать. Всё лучше.

Как он и обещал, ровно через три дня были сняты повязки и на месте царапин остались лишь нежно-розовые полоски молодой кожи. Незапланированный отдых закончился и события помчались галопом.


Глава 13. Яблоков

«Материя, существуй, ибо что же другое бессмертно!

Вы ждали, безгласные лики, вы ждёте, всегда прекрасны,

И мы принимаем вас, не колеблясь, мы жаждли вас, неизменно,

А вы не отринете нас, не затаитесь,

Вы — наша помощь во всем, мы вас не отвергенм — мы вас утверждаем в себе,

Мы вас не исследуем, нет!

Мы просто вас любим — ибо вы совершенны.

Вы отдаете лепту вечности,

И — велики ли вы или малы — вы отдаёте лепту душе.».

Уолт Уитмен

Когда в прихожей раздался звон колокольчика, Маргарита Павловна поневоле чертыхнулась: Мария, прислуга, еще не вернулась с рынка, а самой идти открывать ой как не хотелось. В свои сорок с гаком она ясно осознавала, что в ней мало что осталось от двадцатилетней восторженной курсистки, по уши влюбившейся в будущее светило, как она тогда думала, отечественной науки. И лицо не то, и фигура — еле в дверь влазит. Да и «светило», хоть и остался таким же стройным кузнечиком как был, однако эпоху в лингвистике не совершил, а прозябает в периферийном городишке в должности директора училища. До генерала, правда, дослужился. Детей нет, известности — тоже, зато осталось нечто иное, несравненно более ценное: из отношения не подверглись ржавчиной времени, а остались такими же нежными и уважительными друг к другу, как и двадцать лет назад.

Колокольчик снова подал звук, на сей раз более требовательно, и, вздохнув, хозяйка дома двинулась в сторону входной двери.

— Душенька, мне показалось, что кто-то пришел. — подал голос Максим Фролович из своего кабинета. Он с раннего утра засел за статью, и отрывать его от работы не полагалось.

— Слышу, Максимушка! Уже иду. — успокоила его супруга, думая что пришла молочница, вот бестолковая баба, никак не может запомнить дни, по которым они берут молоко.

Однако на пороге стояли, переминаясь с ноги на ногу, юноша и девушка. Оба были на загляденье хороши! Стройный крепыш, кровь с молоком, молодецкая удаль так и прет, держал под руку мадемуазель с открытым личиком и бриллиантовыми глазами, прекрасную как сама юность.

— Вам кого? — несколько оторопело пытала хозяйка, убежденная, что молодежь ошиблась адресом.

— Мы… вот по какому делу… — начал было тянуть кота за хвост молодой человек.

Но девица, обладавшая от природы более живым нравом, перебила:

— Нам крайне важно повидать Максима Фроловича. Не сочтите за труд доложить о нас?

И тут Маргарита Павловна ее узнала: да это та самая гимназистка, что плакалась где-то с месяц назад в Струковском саду, пытаясь предотвратить стычку между реалистами и гимназистами. Хотя узнать в цветущей девушке заплаканную девчушку было, право скажем, нелегко.

— Да уж не знаю, стоит ли? Не предвестник ли вы несчастья, дитя мое? — с ноткой укоризны улыбнулась Маргарита Павловна. — Хотя, ладно, проходите, а то я страсть как люблю секреты, которых мне так не хватает в этой жизни.

Николка при этих словах удивленно взглянул на Наталку: он оказывается был в неведении о ее похождениях. Наталка в ответ на взгляд легонько подтолкнула Николку локтем и вполголоса сказала:

— Я тебе потом все расскажу.

И, улыбнувшись хозяйке, взяла парня под руку, и они вошли в дверь.

Проведя детей в гостиную, хозяйка постучала, как требовала их семейная церемония, в кабинет и, не дожидаясь приглашения, вошла.

— К тебе посетители, душа моя.

Максим Фролович недовольно отвлекся от работы.

— А позволь, душенька спросить, кто в столь ранний час к нам с визитом изволил?

— Юноша и девушка, Фролушка. — в зависимости от настроения супруга величала мужа то Максимушка, то Фролушка. — Причем — судя по счастливо светящемуся лицу барышни и глуповатому виду молодого человека — влюбленная парочка.

— А не прогнать ли нам в зашей эту влюбленную парочку? — задумчиво пробормотал Максим Фролович, несколько раздраженный таким оборотом дела.

— Боюсь, что увидев визитеров, ты сам не захочешь их отпустить.

— Раз уж так, то — проси!

— Никого не надо просить, я их уже пригласила, молодые люди ожидают в гостиной.

— В таком случае неси мой пиджак, и галстук, галстук не забудь, — распорядился Яблоков, скидывая халат и оставаясь в сорочке с жилетом, — Да, и поставь на огонь чайник.

Выйдя из кабинета, он остановился, по привычке заложил большие пальцы рук в карманы жилета, склонил голову и стал внимательно рассматривать непрошенных гостей сквозь свойственный только ему одному прищур глаз. Под пристальным взглядом директора училища, Николка с Наталкой почувствовали себя неуютно. Наконец Максим Фролович решил, что пауза затянулась:

— Ну, что мне с вами теперь прикажешь делать, юноша? В полицию сдать? — в отличие от многих своих коллег директор училища по прозвищу Батя никогда не позволял себе тыкать в отношении своих учеников.

— Но, господин директор, я же… — начал было что-то лепетать Николка.

Но был прерван Яблоковым:

— Вы о чем думали, дурья башка? Я же по должности обязан это сделать! Но готов выслушать ваши объяснения по этому поводу. — и обернувшись к девушке, он сменил гнев на милость и совершенно другим тоном обратился к ней. — А вас, барышня, я тоже просил бы об осторожности, если у вашего спутника своих мозгов нет. Я же помню, как вы самоотверженно пытались предотвратить побоище. Да, жаль не успели мы с вами.

Хоть не за тем они сюда пришли, пришлось Николке излагать события месячной давности.

— Так-так. — произнес Яблоков задумчиво, а затем быстро приказал: — Ну-ка, вытяните-ка руки перед собой!

Удивленныеребята машинально выбросили перед собой обе руки.

— Ваши ладошки, барышня, мне вовсе не нужны, а вот молодого человека… — он внимательно посмотрел на Николку, державшего перед собой крепко сжатые кулаки. — Ладони, ладони раскройте, а то можно подумать, что бить меня собираетесь.

Юноша разжал кулаки, а Максим Фролович наклонился и через пенсне стал внимательно их рассматривать. Затем удовлетворенно хмыкнул.

— Ваше счастье, Николай, что изложенная версия совпадает с моими наблюдениями. Как я и думал — вы не убийца!

— Значит, полицию вызывать не будете? — подала голос Наталка, не на шутку испугавшаяся за Николку.

— Пусть полиция пока подождет, — снисходительно усмехнулся Яблоков, — К тому же я имею доказательства невиновности вашего кавалера.

— Как? — вскричали они оба.

— Вот и ладно! — подала голос молчавшая до сих пор Маргарита Павловна, страсть как она любила секреты и загадки.

— Сударыня! — Максим Фролович укоризненно посмотрел на супругу. — Разве я не говорил вам вскипятить чайник? Пора уже по чашечке в качестве мировой.

Как не хотелось ей не пропустить ни слова, однако пришлось идти на кухню готовить чай. К радости хозяйки у плиты уже копошилась кухарка, поэтому, распорядившись насчет чая, она поспешила обратно, дабы утолить свое любопытство. Она застала мужа упивающимся своей проницательностью:

— Я вас, Николай, хорошо изучил за эти годы, хоть вы и не догадывались об этом. Всегда уважал вашу позицию по отношению к этому так называемому цупу, позорящему наше училище. Зная несгибаемый характер, я ни минуты не сомневался, что кастет, послуживший орудием убийства, не ваш. Не тот у вас характер-с! А теперь скажите, кастеты изготавливаются индивидуально, конкретно под определенную руку?

— Не совсем так. — стал объяснять Николка. — Зачастую они универсальны: свинец заливается в форму под общий шаблон. В принципе, ведь руки не сильно отличаются. Но иногда профессионалы иди «деловые» делают себе индивидуальное оружие. Это или если рука нестандартная, или просто для форса. Но это сложнее: требуется слепок сделать, изготовить новую форму. Зато тогда кастет как влитой сидит, и пальцы целее будут, ведь при сильном ударепри больших отверсиях для пальцев, их легко сломать.

— Я не случайно просил вас руки показать. У вас, Николай, руки рабочего человека — большие, натруженные, сильные. А кастет, который нашли на месте драки, изготовлен под маленькую руку, вы его просто не сможете надеть. Значит, вы — невиновны!

И Наталка, и Николка слушали рассуждения Яблокова затаив дыхание. Вот он — шанс! Шанс обрести настоящую свободу и восстановить честное имя.

— А как это вы установили! — осторожно спросил Николка.

— Судя по расстоянию между отверстиями ладошка у носителя этого с позволения сказать оружия очень узкая, впору предположить что она принадлежит женщине, но дам среди нашей братии не водится. Но есть и второй параметр — диаметр отверстий для пальцев. Он маленький настолько, что не каждый обычный человек является обладателем столь тонких пальцев. Этот кастет индивидуального изготовления именно потому, что его обладатель не сможет обращаться обычным, стандартным, если можно так выразится, изделием. Ищите среди своего окружения юношу с чрезвычайно узкой ладонью и тонкими и, скорее всего длинными пальцами.

— Я, кажется, знаю такого! — медленно и задумчиво произнес Николка.

— И у меня есть предположение на сей счет. — кивнул Яблоков.

— Да это же!.. Это… У меня прямо перед глазами стоят эти паучьи пальцы. — возбужденно вскочила Наталка, положив руки на стол. — И что мы здесь сидим? Надо бежать в полицию, к следователю — рассказать об этом!

Максим Фролович спокойно сидел и даже несколько укоризненно смотрел на через чур импульсивную девицу. Взглянув на своего директора, более спокойный и рассудительный Николка, хотя у него тоже душа рвалась наружу, положил свою ладонь на ладонь Наталки и легонько, но внушительно пару раз похлопал по ней. Это возымело действие — барышня как-то сразу успокоилась и села на свое место.

— Я думаю, что не стоит пороть горячку: сесть обратно я всегда успею, а вот как скоро выпустят и выпустят ли вообще? Это надо еще посмотреть. — внушительно и серьезным тоном произнес юноша. — Максим Фролович, посоветуйте, как лучше поступить?

— Вот я слышу речь не мальчика, но мужа! — высказал свое одобрение Яблоков, поглаживая свою академическую бороду. — Я вам вот что скажу: доказательств у нас нет!

— Как? — изумились молодые люди. — А кастет?

— Все мои предположения носят умозрительный характер. Кастет я видел недолго и издалека. Нужна экспертиза, опыт. Я захотят ли прислушаться к нашей аргументации — это вопрос. Во всяком случае, следователю я об этом говорил, но мои слова остались баз внимания.

— Почему? — не выдержала и спросила Наталка с кислым выражением лица.

— Представь: у них все так хорошо и логично складывалось, а тут мы явимся со своими догадками. Полиция расценит это просто как попытку вставить палку в колеса. Дело в том, что наша правоохранительная система очень инертна и неохотно признает свои ошибки. Получив Николая обратно, они обрадуются и ни за что не отпустят. Тем более, что в городе уже создан соответствующий настрой в общественном мнении. А состряпать безукоризненное для суда дело в нашем городе не составит никаких трудностей. Вы знаете, сколько на городских базарах стоят услуги «очевидцев»?

— Мне говорили, что копеек двадцать — пятьдесят, в зависимости от сложности дела. — уныло сказал юноша.

— Вот! — Яблоков назидательно поднял вверх указательный палец. — Пусть даже рубль, но заинтересованные следователи предъявят суду целый ворох свидетелей.

— Что же нам делать?

— То же, что и делали! — продолжил свою мысль Максим Фролович, попутно отметив местоимение «МЫ» в словах юной особы, которая была ему смутно знакома. — Надо быть просто хитрее их. Розыскной раж у них рано или поздно пройдет, рутина и новые дела отвлекут внимание, тогда они станут значительно более восприимчивы к нашей аргументации. Надо просто подождать этот годик. Главное — пересидеть и не попасться, а лучше уехать на это время. Но не болтаться по всему городу.

Яблоков говорил, а сам напрягал память, где же он встречал эту девушку? В парке? Нет! Вернее, в парке была, конечно, она, но тогда ему было не до разглядываний. Нет, он знал ее ранее, совсем девочкой и эти воспоминания связаны только не с городом и не с парком. Где же? Неожиданно он прервал свои рассуждения и спросил:

— Молодые люди, мы уже час разговариваем, а не представлены друг другу. Николая то я знаю — он мой ученик, а Вы, юная леди, кем будете?

Сие замечание заставило покраснеть Наталку, действительно как-то невежливо получилось: ворвались в дом, напросились на разговор, а представиться забыли.

Она открыла было рот, дабы устранить возникшее недоразумение. Но была спасена вплывающей в гостиную полной женской фигурой, несущей поднос чайным прибором. Слышавшая конец разговора, Маргарита Павловна проявила женскую солидарность и с порога перешла в наступление:

— Я ты, старый черт, разве дал эту возможность? Не успели бедные детки войти, так ты сразу полицией стал грозить, руки рассматривать.

Неожиданно грозный директор реального училища, Батя, проявил необъяснимую покладистость в отношении своей дражайшей супруги:

— А я что? Я — ничего! Порядок, однако ж, должен быть, этикет, так сказать.

— Вот сядем за стол чай пить — тогда и перезнакомимся.

Вслед за вплывшей в комнату хозяйкой, внесла самовар горничная и принялась ловко сервировать стол. Незаметно на столе появилась плетенка с вкусно пахнущими свежими булочками, розетки с медом и вазочки с вареньем, бублики и целая голова мраморно-белого волжского масла.

Ах, русское чаепитие! Куда до него китайским чайным церемониям и восточным посиделкам в чайхане! Особое русское хлебосольство придало ему не просто ритуал отхлебывания жидкости, а род трапезы, не менее важной, чем обед и ужин. А что за чудеса кухни возникли, обязанные сему ритуалу! Знаменитые русские пироги и расстегаи, блины и кулебяки, печенье и бублики. За чаепитием заключались пари и союзы, ударяли по рукам партнеры, мирились соперники, велись важные беседы о мировых проблемах и местных сплетнях.

У Яблоковых все было подчеркнуто устроено на русский лад. Никаких пирожных с французскими названиями и прочих диковинок заморской кухни. Никаких чашек, а только простые стаканы в подстаканниках. В качестве исключения за столом находилось место только для ароматных хрустящих французских булок. Что поделать, любил Максим Фролович хруст французских булок, водилась за ним такая слабость. А Маргарита Павловна предпочитала лаваш, доставляемый из кавказского погребка «Эльбрус» с изображением армянина над входом и красноречивой надписью на двери: «Заходы, дюша мой!»

По первому стакану чая провели в молчании, словно пробуя крепко заваренный сакральный для русского человека напиток на вкус и аромат. Наконец Наталка, привстав, попыталась изобразить книксен:

— Извините за допущенную оплошность и позвольте представиться: Наталья Александровна Воинова, ученица выпускного класса С…кой женской гимназии.

— Ну, конечно! — Яблоков хлопнул себя ладонью по лбу. — А я-то вспоминал, где я мог вас видеть! Этот лоб! Эти воиновские глаза! Вам говорили, мадемуазель, что вы чрезвычайно похожи на своего знаменитого деда? А черные брови и роскошные волосы, несомненно, от вашей бабушки-турчанки. Боже мой, как я раньше не догадался!

— Вы знали моего дедушку? — дрожащим от волнения голосом спросила девушка.

— Не только знал, но и гостил у него неоднократно. И тебя не раз к себе на руки брал. Однако, ты уже тогда была постреленком и непоседой, ну никак не могла усидеть на одном месте, все норовила в лес удрать, похоже с этим сорванцом — и Максим Фролович указал на чрезмерно удивленного Николку.

— А что вы делали в наших краях? — совсем уж невежливо поинтересовалась Наталка, но Максим Фролович не обратил на это внимания.

— Дружил я с твоим дедом, несмотря на разницу в возрасте, почитай в десять годков. Любили мы с ним встретиться, поговорить, поспорить. Эх, золотое было время. Я тогда все Жигулевские горы исходил, записывал наши волжские сказки, предания песни. Была у меня мечта — найти среди волжских сказаний следы древнерусских былин. Кстати, — Батя, как за глаза называли реалисты своего директора, обернулся к Николке, — Я и вашего батюшку хорошо знаю, бывал у него в гостях. Вы знаете, что Ваша бабушка, Пелагея Никодимовна, — знаменитая сказительница, настоящий кладезь народной мудрости.

— Ну, кладезь, не кладезь, — отвечал Николка, польщенный, что и про его семейство вспомнили, — Но песен и сказок она изрядно знает. На все зимние вечера ее историй бывало хватало, а без ее песен я и уснуть то не мог. И вы знали бабушку Пелагею?

— Знал!? — полувопросительно ответил Батя. — Не просто знал, а записал с ее слов немало сказок и песен, благодаря вашей бабушке попытался ввести в научный оборот два варианта былин об Илье Муромце. Но не вышло… да, ладно, не будем о грустном. — он огорченно махнул рукой.

— Почему же не будем? — мальчик на удивление оказался настырным. — Чем ученым мужам не пришлись ко двору сказки бабуши Пелагеи?

— Не оценил степени косности нашей науки, закостенелости в ненависти к России и русским в просвещенных кругах. — было видно, что воспоминания даются Максиму Фроловичу с трудом. — Оказалась никому не нужной правда о старинах, то бишь, былинах. Молод, горяч был, не слушал предостережений от более старших коллег.

Он остановился передохнуть, достал носовой платок и долго сморкался, так что его плешь покраснела и покрылась испариной. Возникшей паузой немедля воспользовалась Маргарита Павловна и наполнила стаканы ароматной темной жидкостью:

— Вы ешьте, ребята, не стесняйтесь, раз уж Максим Фролович оседлал своего любимого конька — это надолго.

Наконец Яблоков закончил свои гигиенические процедуры и уставился на собеседников:

— На чем я остановился?

— На том, что русские ученые есть ненавистники своего народа. — предельно конкретно подсказала Наталка, которой не нравилось отношение Яблокова к коллегам. Еще один неудачник от науки сваливает свои провалы на козни коллег.

Между тем Максим Фролович продолжил:

— К сожалению, это правда, милая барышня. А как можно расценивать доминирующие в нашей научной среде взгляды на русских как на нацию рабов, а на Россию как на вековую тюрьму? Что преподают нашим студентам профессора? Лекции о татарских основах Русского государства! О влиянии крепостничества на характер русского народа! О неправовом и насильственном генезисе образования России! Вся отечественная наука дает обоснование насильственному уничтожению Русского государства.

— А, может, не все ладно в стране нашей, если такие мысли витают и в научной среде? — приготовился было спорить Николка.

— Не будем о текущем моменте, договорились? — прервал его Яблоков. — Так мы увязнем в спорах и до былин не дойдем. Вы, батенька, нынче обижены на весь белый свет, а для размышлений и суждений требуется холодная голова.

Таким тоном с Николкой мало кто разговаривал, учитывая его физические возможности и репутацию, но это был БАТЯ — непререкаемый авторитет среди учеников. Поэтому он предпочел смолчать и слушать, ведь слушать — совсем не значит соглашаться. Батя, между тем, продолжил:

— Ведь что такое былина, точнее старина? Не что иное, как героический эпос нашей страны, аналогичный «Песне о нибелунгах» и «Песне о Роланде». Все это — боевые песни дружинников в период складывания государства, и носители их — профессиональные военные, феодалы. А найдены былины были у поморов Русского Севера, в крестьянской среде. Начало положено экспедицией в Олонецкую губернию Александра Федоровича Гильфердинга. Авторитет его оказался так высок, что отныне былины ищут исключительно в Архангельской, Вологодской и Олонецкой губерниях. Считается, что они сохранились только в среде не знавших крепостного права поморов, а Русский Север — нечто вроде холодильника, где былины остались нетленными едва ли с часов Киевской Руси. Попытки найти былины в центральной, коренной России воспринимаются научным сообществом как отъявленная ересь. Мой доклад на заседании Русского географического общества о найденных следах автохтонных былин в Симбирской и Казанской губерниях просто подвергли остраскизму. Оппоненты кричали, что русские в условиях татарского ига и крепостного права не могли сохранить свой героический эпос, что крепостное право выработало у русских рабскую психологию и что рабам не по силам создать такие поэтические образы богатырей!

Максим Фролович прервался, отдышался, отхлебнул чаю и продолжил значительно более спокойным тоном.

— Все мои труды — результаты многолетних экспедиций не были приняты во внимание. А ведь я нашел и записал более десятка былин, которые могли прийти сюда только из Московской губернии. Кстати, сказания бабушки Пелагеи к ним не относятся.

— Почему?

— Мало записать былину, надо провести сравнительный анализ с подобными сюжетами, оценить стиль, приглядеться к носителям этого варианта, выяснить путь, по которому былина пришла в эту местность.

— Так сложно? — протянула девушка.

— А вы как думали, дитя мое? Былина о многом может рассказать. Когда началась крестьянская колонизация поволжской степи, сюда пришли мирные земледельцы, носители окрестьяненного варианта былинных сюжетов. В них подчеркивается крестьянский характер Ильи Муромца, присутствуют приметы народного сельскохозяйственного быта, делается упор на охрану и защиту русской земли от басурман и супостатов. А в старинах бабушки Пелагеи, напротив, любовно и со знанием дела описывается боевое оружие, доспех и сбруя, подробно рассказывается о поединках с находниками. А что из этого следует?

— Ну-у-у! — что-то невразумительное попытался сформулировать Николка.

Но Максим Фролович прервал потуги своего ученика:

— А свидетельствует это о том, что предки Николая сравнительно недавно стали крестьянствовать, не более двух веков. Заломовы, скорее всего, — из военно-служилого сословия, коих посадили на землю только после ликвидации волжского казачества и однодворцев, а пришли они в Жигули из Северо-Западной Руси, скорее всего Новгородской земли.

— Мне бабушка Пелагея говорила, что основатель нашего рода — ушкуйник Васька Кистень, осевший в Жигулях. — вставил свое слово Николка, которому не терпелось поделиться этим фактом. — Но мы это воспринимали как красивую сказку, легенду.

— И напрасно, это как раз все объясняет. Ушкуйники были разбойниками, а значит, воинами и вышли они как раз из Новгорода или Вятки. Так что с исторической памятью у великороссов все в порядке, что не скажешь о малороссах.

— Как это? — заинтересовалась Наталка, которой все не давал покоя отголосок давнего спора со своим милым другом.

— А так, что в современной Малороссии, или Украине, если хотите, осталось очень мало от Киевской Руси. Забыто все: от героического эпоса до архитектуры. Даже династия растворилась, даже вере православной изменили. Язык и обычаи почти растеряли. Как будто новый народ пришел на место русинов.

— Так ведь монголо-татарское разорение, потом иго. — попыталась найти оправдание Наталка.

— У нас что, всего этого не было? Было! Меня не оставляет в покое гипотеза, что современные малороссы — вовсе не предки восточных славян, руссов. Великий исход славянского населения Приднепровья в Волго-Окское междуречье еще не изучен и ждет своего часа и своего исследователя. А на обжитые земли вокруг Днепра пришли, выживаемые со стороны Степи, кочевники — черные клобуки. Они и стали основным этническим элементов современных малороссов, обрусевших во время повторной колонизации Поднепровья выходцами с Волыни.

— Не может быть, чтобы такое явление прошло незамеченным летописцами. — вставил свое слово Николка.

— Оно и не прошло, свидетельства об этом разбросаны по летописям, их просто нужно сложить вместе и получиться ясная картина. Русские — один из самых государственных народов Европы! Что только не происходило в нашей истории: и Смуты, и разорения. Всякий раз у русских получалось из ничего вновь возродить государство. Ничего подобного нет в жителях в Малороссии. Даже тех Рюриковичей, что были — и тех растеряли, кроме умудрившихся вовремя сбежать в Московию или Польшу. Одни банды с атаманами во главе бродили по той территории.

— Максим Фролович, а можно утверждение, что русские — государственнический народ истолковать по-иному? Каждый раз после годов свободы они сами добровольно надевают себе на шею ярмо в виде царей и помещиков. Может, не так неправы те, кто считает, что рабская психология свойственна славянам? Вот доктор Белавин, например…

— Что ты! Что ты! — замахал руками на своего мученика Батя, — Этот субъект спит и видит, чтобы нас в немецкое ярмо отдать. Для этого и придумываются подобные теории. А какое государство должны воссоздавать они были должны? Или прежнее крепостническое самодержавное государство или полный хаос и раздел страны между соседями. Иного и быть не могло!

— Вот мы с Наталкой увлекаемся Тимуром и его противостоянием с Баязетом. — Николка решил подвести не в меру разговорчивого старика к интересующей теме. — Правда ли на стороне османского султана в этой битве героически сражались сербы? Как такое могло быть? Чуть больше десяти лет прошло после битвы на Косовом поле[34], а сербы уже сражаются за своего угнетателя! Славяне что, рабы, целующие руку своего господина?

— М-да-а! — Максим Фролович провел раскрытой пятерней по своей голове от лба к затылку. — Какая каша у вас в голове, ребята! Я попытаюсь ответить вам, в вы не перебивайте, договорились?

Наталка и Николка согласно кивнули, и Батя, попросив Маргариту Павловну наполнить его стакан, продолжил:

— Мы ведь не считаем стойкость и героизм трех смоленских хоругвей в сражении при Грюнвальде[35] свидетельством рабской покорности славян? А ведь Смоленское княжествонезадолго до этого было завоевано мечом и кровью. Просто пред лицом нашествия крестоносцев объединились все: и литвины, и поляки, и русские. Почему у сербов не могли быть схожие мотивы? Турки — противник знакомый, давний, почти что свой. А о жестокостях Тамерлана ходили легенды. Это для изменивших Баязеду наемников-татар Тамерлан с его воинами были «своими», а для сербов тщетно было рассчитывать на жалость завоевателя, у них не было иного исхода, кроме героической смерти. К тому же верность данному слову у славян в чести, а сербы были связаны с османами вассальной клятвой. Поэтому сербы отчаянно сражались в окружении, а потом с боем пробились к основным силам армии Баязеда, в то время как восемнадцать тысяч татар перешли на сторону Тамерлана. Вот она — славянская воинская доблесть! Тамерлан одержал победу благодаря своему таланту воителя, воинской хитрости, чрезмерной гордыни Баязеда, предательству «союзничков», а не… — тут он хитро посмотрел на Наталку, — Вовсе не благодаря какому-то мифическому мечу.


Четвертое явление меча

«Суров мой краткий приговор:

Всему на свете есть цена!

Огнём горит стальной узор –

Священной вязи письмена.».

Мария Семенова

«Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.».

Гаврила Державин

Юноша и девушка сидели, словно пораженные громом. Откуда? Максим Фролович расхохотался:

— О цели вашего визита я догадался сразу, лишь вас увидел, молодые люди! Только бесшабашные кладоискатели и любители загадок имеют столь глупый вид заговорщиков.

Вот так конфуз! Молодые люди посрамлено переглянулись:

— Да мы, собственно, и не таимся, нас просто интересует история Меча Тамерлана. — оправдательно заговорил Николка.

Но Батя перебил его:

— Меня еще полгода назад некий поляк предупреждал, что по городу шляется пара очумелых подростков, интересующихся холодным оружием, так что ваш визит был вопросом времени.

— Колоссовский! — с досадой воскликнул юноша.

Между тем Яблоков встал из-за стола и обратился к супруге:

— Спасибо за чай, душа моя! — затем повернулся к гостям и приглашающим жестом указал на дверь, ведущую в соседнюю комнату, — Что ж, молодые люди, я думаю, что наш разговор следует продолжить в моем кабинете.

И направился в сторону кабинета.

— Спасибо! Спасибо! — прокричали повеселевшие ребята Маргарите Павловне и едва ли не бегом рванули за Батей.

«Дети! Сущие дети! А ведь поди туда же — в любовь и тайны играют». — снисходительно подумала дама. Она не пошла за ними — пора уже и хозяйством заняться, да и к коллекции мужа она была совершенно равнодушна. Впрочем, все, что она хотела узнать, она услышала.

Войдя за заветную дверь, молодежь замерла в восхищении перед открывшейся их взору картины. В нарушение всех традиций под домашний кабинет директора реального училища и большого ученого была отведена самая большая в доме комната. И если стену с оконной нишей занимал письменный стол, то одна стена была занята стеллажами с книгами, а на двух других размещалась великолепная коллекция старинного холодного и огнестрельного оружия. Дух замер у юноши с девушкой при виде сияния стали клинков, бронзы и позолоты отделки ножен и гард, блеска камней, коими были инкрустированы кинжалы и пистолеты, сабли и мушкеты. Впрочем, некоторые экземпляры хранили на себе печать времени и коррозии, и до них явно еще не дошла заботливая рука реставратора.

— Ну, как вам? — спросил, усмехаясь в бороду, довольный собой Батя.

Николка не в силах и слова вымолвить, лишь молча кивнул.

— А ведь это исключительно местный материал!

— Как это? — не поверила Наталка.

— Да, да! Вся коллекция составлена из образцов, найденных на раскопках курганов и могильников Поволжья, привезенных из археологических экспедиций по нашему краю или выкупленных у старожилов здешних мест, — значительно произнес Яблоков и, обращаясь к Наталке, добавил, — В этом и есть коренное расхождение между моей коллекцией и коллекцией вашего деда.

— Вы видали его коллекцию?

— Не только видел, но и помогал разбирать, изучать. Много мы с ним спорили об оружии, о роли славянства. Твой дедушка был замечательный человек, патриот, отстаивающий идею особого пути России, пути отличного от Западной Европы.

Николка, видя, что собеседники увлеклись разговором и престали обращать на него внимание, подошел к стене и стал поглаживать висевшую на ней богато инкрустированную саблю, как вдруг вздрогнул от окрика Максима Фроловича:

— Нравится?

Он моментально отдернул руку и обернулся:

— Нравится!

Максим Фролович подошел, снял саблю и протянул ее Николке:

— Попробуй!

Юноша, не веря такой удаче, взял левой рукой за ножны, а правой за эфес. Рука привычно легла на предназначенное для нее место, и Николка почувствовал, что словно всю жизнь только и занимался, что фехтовал, впрочем, уроки Наталкиного деда не забылись. Он подержал саблю несколько мгновений на вытянутых руках перед собой, а затем потянул за эфес, вытащил клинок и взметнул его вверх. Потом, пробуя оружие на вес, два раза рубанул воздух слева и справа от себя.

— Молодец! — как сквозь сон услышал он голос Бати. — Сабля,XIV век. Неизвестный арабский мастер. Твой Васька Кистень вполне мог такой саблей рубить супостатов. Ты обращаешься с оружием, словно родился в обнимку с ним. — Батя незаметно перешел на «ты», что свидетельствовало о высшей степени доверия.

— Спасибо Олегу Игоревичу, его наука.

— Дай-ка я попробую. — сказала ревнивая к чужому вниманию Наталка и подойдя к Николке забрала у него саблю.

Девушка привычными, хорошо отработанными движениями провела несколько фехтовальных приемов, а в заключение описала клинком круг над головой и с силой, несвойственной хрупкой девушке, нанесла разящий удар — опустила его прямо перед собой. Глядя на свою подругу, Николку охватил азарт, и пока Наталка упражнялась в фехтовании, он, уже не спрашивая у владельца коллекции, подскочил к стене, схватил еще одну саблю и оголил ее. В тот момент, когда Наталка со свистом рубанула воздух перед собой, юноша подскочил и в последний момент подставил свой клинок. Сабли скрестились, и раздался характерный для схватки звон стали. Поединщики отскочили и встали в боевую стойку друг против друга. Оба раскраснелись и тяжело дышали. Глаза Наталки метали молнии. Взгляд юноши был непреклонен. Ни с того, ни с чего намечалась нешуточная схватка.

— Но-но! — осадил, готовых порубить друг друга любовничков, Яблоков, вставая между ними. — Этак вы не только друг друга в капусту покрошите, но и комнату мою разгромите.

По мере того, как ребята остывали и разглаживались черты их лица, он продолжал свои нотации:

— Запомните, друзья мои, для поединка нужна веская причина и холодная голова, а без этого — сплошное баловство и хулиганство. Однако, мой респект Вашему деду, сударыня, обучил он вас изрядно.

— Он нас в детстве обучал бою и на мечах, и на саблях, и на ножах. Учил стрелять из огнестрельного оружия. Вот — вспомнилось… — несколько смущенно, но с оттенком гордости сообщила девушка.

— А его, Меч Тамерлана, вы видели? — неожиданно спросил Максим Фролович.

— Не только видела, но и в руках держала! — похвалилась девица.

— И я, и я тоже видел! — поспешил вставить слово Николка.

— Вот и я видел. — с каким-то странным оттенком в голосе сказал Батя. — И ничего странного не заметили?

— Он словно искрится и светится. Предстваляете, светящийся клинок? — мечтательно, прикрыв глаза, сказала Наташа.

— Видывал я такие клинки. — отвечал Батя. — Такими свойствами обладают клинки из звёздного, то есть метеоритного металла. Если смотреть на такое лезаие под углом в сорок пять градусов, то можно заметить как по голубовато-золотистому отливу пробегают огоньки, словно искры или звёздочки — это и есть остаточные метеоритные компоненты. Смотрится, конечно, бесподобно. Но я не об этом спрашивал, а самой форме меча, его строении.

Настал черед проявить свои знания знатока оружия юноше:

— По форме это не совсем традиционный меч, а нечто среднее между мечом и саблей. Об этом свидетельствует легкий, едва уловимый изгиб, полуторалезвийный клинок и развитая гарда, полностью прикрывающая руку со стороны клинка.

— Ваш диагноз? — спросил Батя, изумленный осведомленностью отрока.

— Если бы не знал, что он изготовлен в Передней Азии, то сказал бы, что это западнооевропейский палаш.

— Браво, юноша! — похвалил Батя и продолжил. — А знаете ли вы, что палаши, сочетающие свойства меча и сабли, появились впервые в Индии и Передней Азии и лишь позже были заимствованы европейцами. И особо любимы были палаши как раз у тюрок, то есть в том числе и татар. Длинный рубяще-колющий клинок, массивней, чем у сабли, и более легкий, чем у меча, делал палаш страшным оружием, превосходившим по своим боевым качествам и европейский меч и восточную саблю. Признаюсь честно, поначалу было желание выставить вашего деда лжецом и хвастуном, ибо официальная история Меча Тамерлана хорошо известна, но увидав его воочию, моя уверенность поколебалась. Если и был на самом деле Меч Тамерлана, если это не красивая легенда, то он должен быть именно таким. Но сие недоказуемо, ибо о дальнейшем пути этого меча все давно известно.

— Как это? Как такое может быть? — вскричали Наталка и Николка, до глубины души пораженные таким оборотом дела.

— А так, что Меч Тамерлана принадлежит Российскому императорскому дому и хранится в арсенале Гатчинского дворца под Санкт-Питербургом!

Молчали девушка с юношей, как громом пораженные этим известием, пытаясь осмыслить сей факт.

— Может в Гатчине не Меч Тамерлана, может там что-то другое? — попыталась робко возразить девушка.

Максим Фролович с сочувствием смотрел на поникших детей — искателей, лишенных цели, но что он мог сделать?

— Давайте я вам расскажу подлинную версию этого меча, а вы сами решите — расставаться с иллюзиями, или нет.

Наталка и Николка согласно кивнули.

— Это ведь Восток, загадочный Восток, который всегда был полон мифов, мистики и экзотерики. Чем, собственно говоря, и привлекателен для сплошь рационального Запада. А миф о Мече Тамерлана — одна из самых основательных сказок Востока. Он был чем-то вроде нашей «палочки-выручалочки» или «меча-кладенца». Его владельцу покровительствовали небеса и сопутствовала удача, он был непобедим в бою. Есть Меч Тамерлана — не нужно войска, не требуется его организация, вооружение и снабжение. Вышел в поле — и один посек всех врагов: размахнулся — улица, отмахнулся — переулочек. Обладание мечом означало победу и власть если не над всем миром, то над Азией. Хотя, отправляясь в Самарканд, Тамерлан как будто забыл о мече. Во всяком случае в походе на завоевание Китая волшебный меч не фигурирует. Быть может, чудесные свойства Меча Тамерлана были преувеличены. Но миф, единожды рожденный, начинает жить собственной жизнью и развиваться по законам мифотворчества. Железного Хромца не стало спустя три года во время похода в Китай. При внуках распалась созданная им империя. А миф о необыкновенном мече продолжал жить и обрастал новыми легендами и подробностями.

За обладание артефактом, имеющим мистическую силу, в Передней Азии развернулась нешуточная борьба. Каждый средневековый князек желал обладать предметом дающим власть над остальными. Перипетии сией склоки не представляют абсолютно никакого интереса. Важен лишь факт, что, в конце концов, Меч Тамерлана оказался в сокровищнице персидских шахов из династии Сефевидов. Именно Персия претендовала на господство над всей Азией. И аргумент Меча Тамерлана для персидских шахов был отнюдь не лишним, особенно в разрезе их многовекового противостояния с Блистательной Портой, тоже претендующей на роль властителя Азии. Во время бесконечных войн клинок не раз проносили перед войсками накануне битвы, вручали прославленным полководцам, но непохоже, что это как-то по особому сказывалось на итогах битв: иной раз побеждали персы, иногда — соперники, но никогда — про причине наличия Меча Тамерлана у персов.

Когда в 1826 году началась война с Россией, персы решились вновь воспользоваться реликвией. С великой помпой Меч Тамерлана был вручен отправлявшемуся на войну Гассан-хану, сардару Эриванскому. В Персии Гассан-хан, или Хусейн-хан Каджара[36], слыл полководцем удачливым и отважным, недаром он с гордастью носил титул Серарслан, что означало «Глава льва». Серарслан успешно воевал против Турции, а в противостоянии с русскими ему удалось в 1808 году отстоять крепость Эривань. Вот и в новой войне с Россией военачальник уповал не только на свою удачу и воинское мастерство, но и чудесный дар Меча Тамерлана. И, действительно, первые действия персов будто бы оправдали сей расчет. Двигаясь в авангарде персидских войск, шестнадцатитысячная группировка сардара Эриванского вступила в русские пределы и стала продвигаться вглубь Грузии, сметая малочисленные русские посты. Русские части с боем отступали. — рассказывал Батя сидя за большим письменным столом, повернувшись к визитерам и лишь иногда, для освежения памяти, заглядывал в большую книгу. — Однако, мне думается, что в первоначальных успехах пресловутый меч как раз не при чем. Причины здесь более прозаического свойства и как раз чисто русские. Прав, тысячу раз был прав Иван Андреевич, писавший что «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет». Успеху в ведении боевых действий мешала склока между командующим Отдельным Кавказским корпусом генералом Ермоловым Алексеем Петровичеми подчиненным ему командующим войсками Кавказского округа Иваном Федоровичем Паскевичем[37]. Тем более у Алексея Петровича был «пунктик» по поводу кавказских горцев, которые, по его мнению, могут нанести удар в спину. Поэтому, если Паскевич предлагал решительное наступление, то Ермолов предпочитал постепенно и методично вычищать от персов и местных мятежников Кавказ. Государь, известное дело, предпочел точку зрения своего любимца — генерала Ивана Федоровича Паскевича и, отстранив Ермолова, поставил его наместником на Кавказе и командующим Отдельным Кавказским корпусом.

— Не тот ли это Паскевич, который в 1830 году усмирял восставших поляков, а в 1848 году утопил в крови революцию в Венгрии? — не выдержала и перебила Яблокова Наталка.

— Он самый, — неодобрительно покосился на нахальную девицу рассказчик, недовольный тем, что его прервали. — Однако я бы предостерег от поспешных выводов. Там было все не так однозначно, как представляется «прогрессивной общественности» — любителям готовых и простых рецептов. Но не будем прерываться на эти факты биографии знаменитого генерала. Это тема отдельного разговора. Я, с Вашего позволения, продолжу.

— В течение весны 1827 года Паскевич разбил вторгшиеся на территорию Российской империи персидские войска, даже волшебный меч-кладенец не помог, и летом приступил к покорению Эриванского ханства. Тут не стоит обольщаться насчет слова «покорение», а то господареволюционеры любят порассуждать об извечной агрессивности русских и о России как тюрьме народов. Эриванское ханство представляло собой типичное государство-паразит, где проживало мирное и трудолюбивое армянское население. Христиане, землепашцы и торговцы, они подвергались жестокому угнетению со стороны мусульманской военно-феодальной знати. Мало того, что все эти ханы и беи жестоко угнетали армян, жируя за их счет, они нередко устраивали массовую резню христиан. К слову сказать, местным мусульманам жилось там не намного легче. Поэтому действия России, помимо защиты своей территории от разбойничьего нападения, имели высоко гуманистический характер освобождения единоверных армян от чужеземного ига и разорения разбойничьего гнезда. Если бы не стремительное наступление русских войск армян бы просто перерезали! А вы говорите, Паскевич! — усмехнулся, глядя на Наталку, Максим Фролович. — Персидские войска были рассеяны, их главнокомандующий Аббас-Мирза бежал в соседние Бакинское и Нахичеванское ханства, пытаясь обезопасить от русских Азербайджан. А носитель Меча Тамерлана Хуссейн-хан во главе сильного гарнизона укрылся в Эривани. 25 сентября к городу подступили передовые русские части под командованием генерал Афанасия Ивановича Красовского[38] и приступили к осаде и артиллерийскому обстрелу крепости. По рассказам одно из русских ядер даже попало в дворец сардара, ударилось об стену в его кабинете и сбило портрет наместника. Стремясь избежать бессмысленного кровопролития, генерал Паскевич выдвинул ультиматум, в котором требовал сдаться на милость победителя и предлагал почетные условия капитуляции. Но Хуссейн-хан не удостоил русских ответом, уповая на чудесную силу Меча Тамерлана, что довольно странно, ведь клинок до сего дня никак себя не проявил. Тем не менее, на рассвете 30 сентября гарнизон предпринял вылазку, пытаясь пробиться через русские войска на соединение к своим. Впереди на лихом коне с легендарным мечом над головой несся сардар Эриванский. К сожалению для персов, русские солдаты ничего не ведали о всесокрушающей силе Меча Тамерлана. Егеря залегли и открыли беглый прицельный огонь по наступавшим персам, а кавалерийский отряд улан в синих мундирах и черных мокрых шапках стал обходить наступавших с фланга. Пытаясь избежать окружения и плена, Хуссейн бежал обратно в крепость.

К вечеру положение осажденных ухудшилось. Город горел. Жители города, прежде рабско повиновавшиеся своему повелителю, стали роптать. В сардара летели проклятья из их уст и комья грязи из их рук, поэтому наместник предпочел спрятаться во дворце. Могло дойти до расправы, и Хуссейн-хан решился на бегство. Под покровом ночи он попытался спуститься на канате, спущенном с крепостной стены. Однако его ждала неудача: хан едва не свалился в овраг, расположенный рядом, только бесценная реликвия персидских шахов, Меч Тамерлана, выскользнув из ножен, укатилась в пропасть. Приготовленные лошади куда-то пропали, а недалеко располагался лагерь продавшегося гяурам Джафар-хана, который громко похвалялся принести русским голову сарадара Эриванского. Пришлось Гассану возвернуться восвояси. Уж и не знаю, сказочные свойства Меча Тамерлана неведомы, а вот его владельцам он приносил одни несчастья, словно какое-то проклятье наложено на него, ибо сам персонаж этот, Хуссейн-хан, выглядит в этой истории чрезвычайно нелепо. Он еще, вернувшись обратно, умудрился с досады ножны от меча об стену разбить, а цены они были немереной.

На следующий день русские пошли на решительный штурм крепости. Ничего не оставалось сарадару Эриванскому, как сдаться на милость победителей. Пленил его генерал-лейтенант Красовский Афанасий Иванович. Принял он ценного пленного с полагающейся его сану почестью, заверил, что обращаться с ним будут со всевозможной учтивостью и осведомился о том, не нуждается ли в чем пленник. Первая просьба Хуссейн-хана Каджары, сардара Эриванского была весьма неожиданна: пленник попросил разыскать оружие, поведав о значении сего меча. Тут заканчивается история собственно военная и начинается история детективная и загадочная.

Конечно, Красовский пообещал немедленно приступить к поиску, хотя сразу решил Меч не возвращать. У генерала на него были свои виды. Именно поэтому никто из русских не был осведомлен о мече и в поиске участия не принимал. Назначенный начальником Эриванской области, Красовский решил привлечь к поиску известного ренегата Джафара, хана Айрюкского, по-видимому, пообещав взять его в долю. Джафар-хан Айрюкский свистнул своих джигитов и те прочесали овраг возле крепостной стены, где несколькими днями ранее пытался удрать злополучный Гуссейн. Меч вскоре отыскался на дне оврага, но вот беда, при падении куда-то запропастился необычайной чистоты и прозрачности алмаз, украшавший навершие эфеса меча. Это был удар! Без драгоценного камня меч не представлял и половины ценности, что до его магических качеств, то и Николай I, и его генералы были людьми сугубо рационального образа мыслей, в отличие от предыдущего Российского Государя.

Однако нет преград, которых не одолели бы русские! Недолго погоревав, Красовский приказал вызвать к себе ювелира и распорядился изготовить золотое украшение и вместо алмаза увенчать им Меч Тамерлана. С Джафар-ханом и его джигитами Красовский, кстати, расплатился, причем золотом, видимо запустив руку в ханскую казну. Паскевич и Красовский, два хитрых потомка малорусских казаков, сразу невзлюбили друг друга. Но если Паскевич во главе угла ставил прежде всего дело, то Афанасий Иванович принялся деятельно интриговать против своего начальства. Красовский замыслил через голову своего командира послать Меч Тамерлана в подарок императору. Что он и сделал, сопроводив Меч письмом, в котором было записано:

«В благословенных руках Вашего Величества, да повторит он светлый удар Тамерлана, сокрушив врагов веры и человечества».

Но расчет генерала был неверен. Положение Паскевича было не в пример прочнее, чем у его предшественника, Ермолова, коего Государь не любил за независимый нрав и его шашни с декабристами. Поэтому к дару Николай Iостался совершенно равнодушен, и распорядился поместить его не Оружейную палату Кремля, где ему самое место, а в Гатчинский арсенал, где он и поныне хранится. Вот, собственно, и вся история Меча Тамерлана. — Максим Фролович взглянул на слушателей, ожидая вопросов.

На некоторое время в кабинете воцарилась пауза — дети осмысливали рассказ Яблокова. Наконец Николка спросил:

— А что вы об этом думаете?

— Трудно сказать! — Батя пожал плечами. — Слишком многое в этой истории попахивает жульничеством. Алмаз могли элементарно припрятать и джигиты, и Джафар, и Красовский. Знатные мошенники, видать, были. Меч, кстати, тоже могли заменить. Нельзя сбрасывать со счетов и знатного пленника — Гассан попросту мог выдать за Меч Тамарлана иной клинок. Все персонажи пытались объегорить друг друга! Не исключено, что это вообще не Меч Тамерлана, а подлинное орудие затерялось в глубине веков. А, может, их вообще было несколько. Вопросы, вопросы…

— Но Вы же сами говорили, что видели меч в имении Воиновых?

— Видел! И он поколебал мое убеждение в верности официальной версии. Главный аргумент — алмаз — присутствует, Наталья, в Вашем мече, а в гатчинском экземпляре — кусок золота. — резюмировал Яблоков, и, полуобернувшись к Наташе, поинтересовался. — Кстати, а где он сейчас?

— Н-н-не знаю! Пропал! — отозвалась девушка, морща при этом лоб — Исчез! Когда дедушка отправлялся в свои путешествия — всегда брал с собой. Но скоро уже минет как три года, когда дед пропал, оставив после себя прощальную записку. Я хоть тогда и маленькая была, — да ты и сейчас не шибко большая, подумал Яблоков, пока Наталка продолжала, — Но все помню! Он писал, что покидает нас навсегда, оставил отца распорядителем имущества за исключением коллекции оружия, его записей и особенно Меча Тамерлана, именно так было указано. Скорее всего, меч или припрятан где-нибудь в имении, либо храниться в особняке в Москве.

— Искали?

— Папа все перерыл, но тщетно. Да и мы с Николкой немало излазили по поместью и тоже ничего не нашли. Дедушка особо указал, что по истечении трех лет, если он до этого не появится, огласить завещание, которое находится у какого-то московского нотариуса.

— Значит, меч где-то здесь. Эх, взглянуть бы на него еще раз! А еще лучше — отдать специалистам, провести экспертизу. Даже если он не легендарный Меч Тамерлана, то все равно уникальный, достойный изучения объект. — в Яблокове заговорил пытливый исследователь.

— Я точно знаю — это тот Меч! — с горячностью заявила Наталка. — Мой дед был честным человеком и не стал бы наводить тень на плетень, если бы у него были сомнения.

Николка был более уравновешен, чем его подруга, поэтому попытался рассуждать:

— Итак, что мы имеем в пассиве? Наличие одноименного меча в Гатчине и документально подтвержденную историю его там появления. В активе же — рассказанная Вами авантюрно-детективная история, допускающая множество версий и трактовок по поводу подлинности гатчинского клинка. И, главное, наличие меча у Воиновых, в точности совпадающее с легендарным описанием Меча Тамерлана. Только непонятно его исчезновение на Кавказе и появление на Балканах, где он попал в руки Олега Игоревича…

— Не наличие, а отсутствие. — поспешил вставить Батя. — Все рассуждения будут иметь смысл, только при наличии артефакта.

— Значит, надо найти! — убежденно сказал юноша. — И мы с Наташей отыщем его!

— Допустим, меч вы нашли. И что вы дальше собираетесь с ним делать?

— Максим Фролович! — девушка подняла на Батю свои большущие ясные глаза, которым отказать не было никакой возможности. — Если мы с Николкой отыщем меч, не соблаговолите ли принять его на хранение в Вашу коллекцию?

— Что так? — казалось, что Батя совсем не был удивлен. — Извольте объяснить!

— Я уже давно выросла из того возраста, когда слепо обожают своих родителей, а в моем случае этого обожания не было и вовсе. Я стараюсь трезво смотреть на ситуацию и, как мне ни больно об этом говорить, коллекция в руках отца — ее гибель. Такие понятия как историческая ценность, духовное наследие — для него пустые звуки, он ценности измеряет звоном монет и шелестом купюр. Меч он пропьет или проиграет так же быстро и успешно, как это произошло с имением, домом, имуществом.

— Что, так все серьезно? — Батя перевел взгляд на Николку.

Тот все подтвердил кивком головы.

— Хоть это и против моих правил, но, считайте, что мое согласие Вы, милая девушка, уже получили. — сказал Яблоков и усмехнулся в бороду. — В конце концов, Вы ведь тоже наследница! Да и как можно отказать этим честным, горящим юным огнем, глазам! И из уважения к Вашему дедушке мой долг — помочь его внучке сохранить ценную реликвию.

Беседа явно подходила к концу, и Николка, решив что уже собрал всю информацию, подумывал как бы ловчее улизнуть от не в меру словоохотливого собеседника. Однако Яблоков сумел еще раз огорошить ребят, пригласив их в свою экспедицию.

— Я в начале месяца отправляюсь в археологическую экспедицию на реку Кондурчу[39], не угодно ли Вам, молодые люди, принять в ней участие. Гарантирую Вам изнурительную работу под июльским солнцем, массу интересных впечатлений, возможно, любопытных находок и, конечно, новые знания по истории родного края. А Вам, Николай, сие будет вдвойне полезно, заодно отсидитесь подальше от назойливых полицейских ищеек, от их как говорится «всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей».

Предложение Николке показалось весьма дельным, в словах Бати определенно был резон, поэтому он обратился к подруге:

— Поедем? А то мне страсть как душно в четырех стенах сидеть!

Как ни хотелось девчушке ответить согласием, она отрицательно покачала головой:

— Мне же в Москву надо! Ты что, забыл? Едь один.

— Ах, да! — разочарованно вздохнул парень и решил поинтересоваться у Бати. — А что там, на этой речке? Могильник какой? Или город древний?

— Вот — молодежь! — с досадой резюмировал Яблоков. — Ничего-то вы из отечественной истории не знаете, зато зарубежной интересуетесь! Про Ангорскую битву все знаете, а то, что на территории нашей губернии происходила не менее кровопролитное сражение, одна их крупнейших битв Средневековья, ни сном, ни духом.

— Какое сражение? — Наталке стало любопытно.

— Да ваш Железный Хромец на берегах Кондурчи, небольшой речушке, что на севере губернии течет, устроил грандиозную сечу со своим приятелем, а потом врагом, Тохтамышем. Хан Золотой Орды был разбит и бежал к Витовту, Великому князю Литовскому. Для России эта битва — еще одна веха в трудном пути освобождения от татарского ига.

— Не пойму, какое к нам это имеет отношение? — пренебрежительно бросил Николка, которого так и подмывало поскорее удрать, уже голова пухла от высокоумных размышлений Бати. — Ну, передрались два степных хана, а Русь-то причем?

— А притом, вьюнош, что после войн Тимура и Тохтамыша коренным образом меняются взаимоотношения Орды и Московии. Оставаясь формально вассальными, они перешли на новый уровень. Уже не Москва клянчит ярлык на великокняжеский стол, а Витовт Литовский и Василий Московский, тесть и зять, кстати, соперничают чьего кандидата сделать золотоордынским ханом.

— Как это?

— После окончательного разгрома Тохтамыша два его сына нашли убежище в Вильно, а двоих царевичей приютила Москва. Естественно каждый хотел видеть на столе в Золотой Орде своего царевича. Поначалу Витовту удалось провести своего ставленника, но затем промосковский кандидат сверг и убил своего братца, завладев престолом. Его, впрочем, тоже скоро свергли. В конце концов, при поддержке Витовта в Орде воцарился еще один тохтамышев сын, но к тому времени Василий и Витовт пришли к родственному согласию.

— Ка-ак инте-ересно-о-о! — протянула Наталка.

— Вот! — Максим Фролович снова учительским жестом поднял вверх указательный палец. — А я что говорю? На месте сражения мы будем искать не только оружие и украшения, главное — найти следы участия в битве русских войск. Официально русские княжества не принимали участие в этой чисто тюрскойразборке, но наши охотники там были, лихие люди в основном: наемники, казаки, те же ушкуйники. Не исключаю, — он обратился к Николке, — Что и ваш предок мог помахать там своим кистенем. Эх, жаль время упущено. Если этим летом война не начнется, обязательно побываем на Кондурче.

— Какая война?

— Которая может начаться в любой момент. Понимаете, друзья мои, мир в Европе уже давно висит на волоске. Все, что можно захватить и разграбить, уже давно позахвачено и разграблено. Новых земель нет ни в Азии, ни в Африке, поэтому великие державы могут только урвать что-то друг у друга. А вмешается в разборку одна страна — тут же подтянуться и другие.

— В целом, я согласен с вами, Максим Фролович, — встрял Николка, — Но для войны нужна очень веская причина, никто по любому поводу не будет ломать хрупкое равновесие.

— Отнюдь, никакой причины не требуется, достаточно только искры, чтобы старушка-Европа полыхнула. Вот, например, чем вам не искра? — Батя взял со стола лежащую на подносе утреннюю газету. — Пишут, что в Боснии сербы очередного эрцгерцога подстрелили.

— Да разве это повод? — не согласился Николка и, заглянув в газеты, продолжил. — Каждый день в Европе палят и взрывают, да и у нас в России достаточно и великих князей, и министров, а уж генералов и не счесть, на тот свет отправили. Разве это повод, чтобы страны в глотки вцепились? К тому же, этот Фердинанд у Иосифа разве единственный? У него этих эрцгерцогов поди пруд пруди.

— Не скажи! — возразил Батя, — Наши бомбисты — сугубо местного разлива. А тут международным скандалом попахивает. Может этот случай рванет, а может, какой иной, но Европа обречена на бойню, только сербов жалко — крайними сделают, и Россия в стороне остаться не сможет. Если в течение июля ничего не начнется — значит европейская куча-мала переносится на будущий год: осень и зима — неподходящее время для марширующих пехотных колонн.

Неизвестно, сколько бы Яблоков еще продержал ребят, но вошедшая Маргарита Павловна решительно заявила, что Максиму Фроловичу пора на прогулку — врачи рекомендуют. Получив поддержку с неожиданной стороны, молодые люди с облегчением раскланялись и удалились восвояси.


Глава 14. Николка

«Не шути, мати, зеленая дубравушка,

Не мешай мне, добру молодцу, думу думати.».

Народная разбойничья песня

В глуби Жигулевских гор, среди бескрайних лесов на небольшом пригорке затерялась поляна. В центре поляны растет могучий красавец-дуб. Широко раскинул свои руки-ветви вековой богатырь. Среди затейливой кроны, прямо на ветвях владимирская ребятня устроила шалаш. Настелили дощатый пол, соорудили крышу из веток и прошлогодней соломы, натащили ящики для стола и стульев, соорудили лежак из свежего сена. Именно здесь, в этом надежном убежище-укрытии обосновался Николка после своего бегства из города.

Полуденная жара. Горячее июльское солнце выжигает своими палящими лучами все живое. Кажется, что пожухла вся зелень. Даже листья деревьев повяли в ожидании вечерней сумрачной прохлады, а то и проливной скоротечной июльской грозы. Зной таков, что дается с трудом каждое движение. В шалаше на бледно-зеленой охапке свежескошенного сена ржавым пятном выделяется красно-рыжая копна непослушных мальчишеских волос. Паренек лежит, закинув руки под голову, на лице играет слабая блаженно-расслабленная улыбка. С такой глуповатой улыбкой можно думать только о женщине, женщине желанной и любимой. И, действительно, Николка думал о Наталке, о том, что приближается час, когда суженная, а только так считал парень о своей любимой женщине, вырвавшись из своего треклятого душного дома, прибежит к нему на свиданье. От таких сладких мыслей наступала истома, и ярче разгоралось желание. Вот уже десять дней сидит в своем шалаше Николка, вот уже десять дней прибегает к нему Наталка. Вот уже десять блаженных дней они страстно обретают друг друга, познают тайны любимого тела, осваивают язык любви. Мир словно замер вокруг них, словно июльская жара остановила бег времени. А ведь еще совсем недавно предшествующие бурные события едва не поставили крест не только на райской неге последних дней, но вообще на свободе. Думы паренька плавно переключились с приятного объекта на недавние и не столь радужные события, кои произошли в последние дни пребывания в городе С.

* * *

Возбужденно-радостные они с Наталкой возвращались от Яблокова, словно глоток свежего воздуха хлебнули от общения с Батей. Им казалось, что все самое трудное уже позади, и ребята строили радужные планы, но, подходя к нумеру Гимназистки, услыхали шум возни. Бордель вообще не тихое место, и много чего происходит в нумерах с проститутками, но это была ИХ Глаша, и парень решил вмешаться: посмотреть, что происходит. Велев Наталке подождать за дверью, он решительно шагнул в нумер. К великому изумлению Николка обнаружил своего друга-недруга Сеньку, заламывающего Гимназистке руки и приговаривающего при этом:

— Не отдашься — ославлю перед всем миром. Вся Васильевка знать будет, чем ты в городе занимаешься!

Девушка отбивалась, как могла, от назойливого клиента:

— Пошел прочь, постылый! Нет на свете таких денег, чтобы в кровать с тобой лечь!

В два шага Николка преодолел расстояние от двери до кровати и отвесил Сеньке такую оплеуху, что тот кубарем покатился в угол.

— Ну что ты, что? Все хорошо! успокойся. — парень прижал к груди рыдающую Глашу. — Он больше не придет, я позабочусь.

— А-а-а! Вот и наш беглец обнаружился! Так ты теперь вместе с этой грязной шлюхой на пару работаешь? — раздался злорадный голос из угла.

То говорил, потирая ушибленное место, Сенька:

— Быстро ты, братец, сутенером заделался, значит, клиентов вместе дурачите? А твоя дражайшая Наталка знает, чем ты занимаешься, пока как Дездемона честь свою хранит, вот дура!

Надо же было такому случиться, что как раз в этот момент в дверном проеме показалась любопытствующая Наталкина головка, что вызвало новый поток Сенькиного красноречия.

— Ба-а, я смотрю у вас тут целая бригада собралась: две потаскухи и жиголо впридачу! Что, Наташка, жалко было другу отдаться? Я еще чуть не молился на нее! А она в девки гулящие пошла! — несмотря на побои, Сенька чувствовал себя более, чем уверенно, ведь именно он являлся хозяином положения, поэтому, по-прежнему лежа на полу, продолжал куражиться.

Ну, что с ним, таким наглым, делать? Пришлось стукнуть покрепче. Затем обмякшее тело связали, завернули в одеяло и с величайшими предосторожностями снесли вниз, за поленницу. Ещё раньше, когда Николка только обживался на новом месте, он обнаружил в сарае, что за поленницей, старый заброшенный погреб, который именно сейчас кстати пришелся. Сбросив бывшего дружка в погреб, следом за ним спустили и ведро, что они, сволочи что ли? Убедившись, что мерзавец пришёл в чувство и зашевелился, закрыли погреб, привалив для надёжности валун, и пошли в апартаменты Гимназистки — совещаться. За крики на волновались — из подземелья кричи, не кричи — не докричишься.

Требовалось срочно обсудить, что делать с пленным. Не убивать же его, в конце концов! А отправить восвояси, надавав на дорогу хорошую порцию пинков и тумаков — тоже не дело! После этого их поимка оставалась вопросом времени, счет шел даже не на дни — на часы и минуты. И одним Колей в данном случае аресты уже не ограничатся, как сообщников заметут всех. В каморке появился срочно извещенный Кирилл, у которого едва ли не через всю левую скулу проходил еще розовый и неогрубевший рубец, придававший парню вид видавшего виды морского волка. Зашла взволнованная последними событиями хозяйка, Зинаида Архиповна, чье предприятие было под угрозой краха, одетая по такому случаю в простое платье, она меньше всего походила на блистательную Мадам Зи-зи, а стала той, кем была на самом деле — простой русской бабой. К сожалению, не было среди них Колоссовского, их мозга и двигателя, который все колесил по необъятным просторам Империи в поисках подходящего металла для своих трамвайных рельсов. Решили оставить в неведении Алексея, Николкиного брата, дабы не подвергать ненужной опасности его семью. Думать надо было быстро. Вывод был прост: если нельзя заставить замолчать Сеньку, то нужно исчезнуть из города самим. Обнаружилось немало препятствий к немедленному бегству. Нужны были паспорта, для объявленного в розыск Николки, и для Глаши, имеющей желтый билет, а желательно вообще для всех. И, конечно, требовались деньги, немало денег.

— Акция! — первым сказал Николка.

По размышлении все признали, что это был единственный выход. Поначалу все ужаснулись самому факту вступления на преступный путь, но незаметно от обсуждения возможности акции и моральности сего действа перешли к практическому выбору конкретного объекта.

— Эх, кабы знать как дело обернётся — собачника потрясли бы, — молвил Николай, — Пожалели мы его чуток. Легко отделался.

— Хорошая мысля приходит опосля. — насмешливо перебил мечтания друга Кирилл, потирая свежий красный рубец..

А Наташа добавила:

— Всех наших проблемм это всё равно не решает. Нам бы для Глаши документ справить.

— У этого развратника Козлобородого, говорят, денег куры не клюют. — бросила фразу Глаша, пылающая жаждой мести за свою поруганную юность.

Теперь настал черед ужаснуться Зинаиде Архиповне, ведь занимая скромную должность секретаря губернского суда, сей паук опутал паутиной притонов и публичных домов весь город. Развратник, поставляющий молодых девочек сильным людям и в городские бордели. Грязный делец, наладивший сбыт кокаина и организовавший подпольные игорные заведения, доходные дома и ночлежки. Он держал на коротком поводке многих влиятельных в городе лиц и немалую долю отстегивали ему продажные чины полиции и суда.

— Этот упырь способен уничтожить любого, кто встанет на его пути! — подвела итог сказанному Зинаидва Архиповна.

Но, ужаснувшись, крепко задумалась.

— Но есть у него в доме подвальчик заветный. — медленно, размышляя, стала она вести разговор. — А в подвальчике — сейф. Много чего храниться в том сейфе, многих секреты хранит он.

— Это вы к чему, Зинаида Архиповна, — поинтересовалась Наташа невинным тоном, а у самой глазки-то загорелись.

И Николай хорошо знал цену горящим Наташиным глазам.

— А к тому это я, дети мои, что не только для себя расстараемся — для всего города хорошее дело сделаем.

— Как это?

— А кроме чистых бланков и денег лежит в этом сейфе самое заветное — источник могущества этого паука — закладные, расписки, сведения о нехороших делишках некоторых людей.

— Точно! — теперь загорелись глаза и у Николая. — Выврвем жало у гадюки — изымем эти бумаги у него. Без них — он никто и ничто.

— А ключ от сейфа у него завсегда на цепочке, что на груди висит, прямо рядышком с образком. Сама видела.

— Виоистину так, и я тот ключик видела! — добавила Глаша и отчего-то засмущалась.

Но этого никто и не заметил — ребят охватил охотничий азарт.

— Все-таки можно! Только если взяться с умом. — рассудил Кирилл, усиленно почесывая зудящий шрам. — И еще… нужен живец на которого клюнет наш потаскун.

— Он есть! — несколько пафосно воскликнула Наталка. — Пусть Глаша научит и даст мне свои наряды.

— Не выйдет! — воскликнул Николка, совсем недовольный таким оборотом дела. — У тебя глаза не шибко блудливые для такого дела.

Глаша возразила:

— Никаких нарядов и блудливых глазздесь не нужно, умения тут ни к чему! К этому козлу должна явиться робкая гимназистка, попавшая в безвыходную ситуацию. А еще он в игры поиграть любит, гад, пока за дело возьмется. Вот тут бы его и прищучить!

И был разработан ПЛАН! Ребята осознавали, что их ПЛАН не был безукоризнен и имел немало слабых мест, но при отсутствии времени приходилось полагаться на импровизацию.

— Что с Сенькой делать будем? — вдруг задала вопрос Наталка.

— А ты его уже жалеешь? — ехидно спросил ревнивый Николка.

— Я тебя сейчас ударю! — шутливо разгневалась Наталка, и уже серьезно: — В самом деле, его же куда-то надо деть.

— Ничего, посидит в погребе пару дней, главное не забывать кормить, а до ветру ходить — ведро есть. А там запугаем и отпустим, все равно нам или пан или пропал. — здраво рассудил Николай.

Стали планировать операцию. Хотели, прихватив фотографа, ворваться в скромное жилище прохиндея, и застать его в момент приставаний к скромной гиназистке — Наташе. Далее планировалось разыграть суд, где две богини — Эриния и Фемида[40], дожны были зачитать приговор, напирая на изменения в Правилах содержания борделей 1901 года, в которых разрешенный возраст привлечения к занятию проституции поднимался с шестнадцати лет до двадцати одного года. По замыслу ребят, Козлобородый сам должен был отдать им и ключ, и бумаги, и деньги. Да только затормозил все эти фантазиии Николай.

— Стоп! Вы как хотите, ребята, но я Наталку на это дело не пущу! — решительно заявил он. И, предупреждаяя готовый сорваться с губ милой протест, добавил. — Как мы уловим момент, когда ваходить надо? А вдруг уже будет поздно?

— Правильно говоришь! — поддержала Николая Глаша. — Не нужна мне свобода такой ценой.

— А чё мы кобылу за хвост тянем? — добавил Кирилл. — Или у нас с тобой Колян кулаки маленькие? Что мы, без всяких этих премудростей ключик отобрать не смогём?

Всё вышло как и предсказывал Кирилл. Акция прошла на кураже. Никто не ожидал, что Козёл окажеться таким ничтожеством и раскиснет от несколькоих тумаков. Двое верзил, азартно мутузивших свою жертву, казались ему чудовищами. Особенно хорош был один, со свежим шрамом через все лицо, истинный головорез. Они грубо встряхнули чинушу, поставили на ноги и пребольно скрутили руки Козлобородого. Затем усадили его на стул, попутно отвесив несколько чувствительных пощечин. Большего не потребовалось: ужасный злодей, паучина, опутавший своими сетями весь город, изрядно струхнул и сразу же расклеился. Не лучше громл были и их сообщницы. Одна их них, сущая фурия, наклонившись к нему прошипела:

— Забыл, паскуда? Много, значит, после меня таких юных и беззащитных поперебывало в твоих потных ручонках. А я все помню! Все помню: как ты терзал мое невинное тело, как юность мою сгубил, как в шестнадцать лет в притон спровадил, продал.

Добил, и без того трясущуюся душу, другой головорез, помоложе и покоренастей, который, словно невзначай поигрывая ножичком, предложил:

— Так давайте лучше отрежем ему хозяйство, и дело с концом.

Этого вынести Козлобородый уже не мог: обмочился и заскулил, прощаясь с жизнью. А тот верзила, что помоложе, срезал цепочку на шее, и, взяв ключ, сказал:

— Ладно, живи пока, хоть ты этого и не заслуживаешь. А вот жало у тебя мы вырвем.

В сейфе были разложены золотые червонцы в мешках, ассигниции стопками, несколько кип компроментирующих документов и чистые бланки паспортов, доверенностей и других важных докуметов, оформленнывх чин по чину, с печатями и подписями. Нашла документы на свой дом и Зинаида Архиповна, которая хоть и считалась полновластной хозяйкой борделя, одако купчая на её имя хранилась в заветном сейфе. Было решено червонцы взять себе, ассигнации — в топку, закладные, доверенности и долговые расписки разнести по адресам их обладателей, чтобы знали, что отныне им ничего не угрожает.

Так и сделали, заперев предварительно Козлобородого в подвале. Никлай остался в доме — охранять Козла, да и не след ему было лишний разсветиться в городе. Долговые расписки самого полицмейстера взялась доставить его превосходительству лично в руки Зинаида Архиповна. А остальные остаток дня побегали, разнося ветер свободы по улицам губернского города С. Не одна душа уснула спокойно в тот вечер, не одинбрак им удалось сохранить в этот день, не одна семья избежала разорения и нищеты благодаря ребятам, не один человек не стал подносить револьвер к виску, спасаясь от позора. Взохнул спокойно в тот вечер губернский город. А уже ночью весёлые девицы несерьёзного дома порассказывали своим клиентам, как обмишурился Козлобородый, обставленный заезжими гастролёрами. И уже на следующий день губернский город С. был поставлен в известность о позорном падении занменитого мошенника.

* * *

Уходить было решено той же ночью. Сначала долго рядились кому доверить заполнение паспортов. Кирил был малограмотен. Николке не доверили — мальчишка ещё, а всем известно как небрежны мальчишки. Неплох был почерк у Наталки, но — азартна и торопыга. Остановились на Глаше, и девушка спокойным калиграфическим почеркеом заполнила все документы.

— Всё! Свободна! — выдохнула девушка, поставив последнюю точку.

А Кирилл подошел, обнял Глашуи прижал к своей груди её голову:

— Никому теперь тебя не отдам!

Расставание с Кириллом и Глашей вышло тяжелым: друзья, друзья настощие, уходили в неизвестность и будущее их было туманным, впрочем как и их с Наталкой судьба. Наташа плакала навзрыд, обнявшись с Глашей, а Кирилл, с чемоданом в руке, стоял рядом и, насупившись, быстно-быстро моргал глазами. И Николай, хоть и крепился, нет-нет, да и смахивал со щеки непрошенную слезу.

Однако прежде чем уходить, требовалось покончить с последним делом. Когда ушла собираться Наталка, Коля спустился в сарай, где сидел заранее извлечённый из погреба и привязанный к опоре Сенька. Он присел рядом и развязал пленнику рот, несмотря на ненависть пылающую у того в глазах.

— Арсений, я тебя сейчас отпущу, а ты меня выслушай, объясниться наконец надо. — начал было Николка, но был перебит злобным шипеньем бывшего друга.

— Вы что думаете, вам эти художества с рук сойдут? Да я сейчас!..

— Ничего ты сейчас не сделаешь, а если и доложишь в полицию — никого уже не найдешь. Мы ушли! — спокойно возразил Николка. — Может, и не увидимся вовсе, поэтому скажи, зачем ты меня подставил? Это ведь ты убил того гимназиста!

По тому, как вздрогнул Сенька, он понял, что догадка Бати верна.

— Я не хотел… видит Бог, не хотел! Само собой как-то получилось. Я только устроил это побоище, чтобы помешать вашей с Наташкой дружбе. Это по моему приказу Витька Соков, мой зверь, закидал гимназистов пакетами с карбидом. Я думал, что выйдет обычная склока.

— Ну, зачем? Для чего? — спросил Николка, но осекся.

С такой пылающей из Сенькиного взгляда ненавистью он еще не сталкивался. Это было не холодное равнодушие, и не брезгливое презрение, и даже не открытая неприязнь. Это была именно ненависть, ненависть чистая, без примесей.

— Да потому что я тебя НЕ-НА-ВИ-ЖУ! — сказал Сенька сначала тихо, вполголоса, но затем голос его становился все громче и последние фразы он едва не выкрикнул в лицо Николке. — Я тебя ненавижу с тех пор, когда ты один из нашего потока осмелился сказать НЕТ цуку. Ненавидел, когда тебя били, и когда ты независимо и свободно ходил по училищу в то время, пока мы вынуждены были пахать на своих дедов. Ненавижу за то, что ты был всегда первым и в драке и в учебе. Боже, более всего я желал, чтобы этот черномазый отделал тебя на арене как следует, и чем крепче Наталка сжимала мою руку в волнении за тебя, тем более я желал твоего позора. А более всего ненавижу, что ты увел, захватил мою Наталку. Она моя! Она моя по праву! Это моя добыча! И если ты меня отпустишь, то знай: где бы ты ни был, я отмщу! Я уничтожу тебя! Я отберу у тебя мою Наталку! Я все сказал!

Бросив все это в лицо Николке, Сенька замолк. Внешне Николкино лицо оставалось спокойным, но внутри бушевал ураган. «Никогда не выдавай противнику своих эмоций!» — наставлял Натлку и Николку Дед, Олег Игоревич Воинов, во время их занятий по фехтованию. Помнится, что что-то подобное говорил и Батя, Максим Фролович Яблоков.

— Я понял, учту! — только и ответил Николка, достал припасенный для такого случая нож и… стал разрезать путы на запястьях и щиколотках Арсения.

* * *

С воспоминаний о темах не очень далеких, но, тем не менее, не столь радостных, мысли юноши плавно перетекли на более приятный предмет. И Милая, и Наталочка, и Натусик, и Любимая, как только не называл Николка предмет своего обожания. Постепенно день стал клониться к зениту, поэтому возлюбленная должна была появиться уже скоро. Как ни скрашивали эти ежедневные часы любви, вынужденное сиденье в их детском шалаше Николка переносил с трудом: деятельную натуру мальчишки съедало нетерпенье. Как было промеж ними сговорено, Наталка должна была ехать вместе с родителями в Москву на оглашение дедова завещания. Следом в Первопрестольной должен появиться и Николай. Дальше их мечты скрывались в дымке неопределенности.

Общим местом их было желание Наталки сбежать от родительской опеки и пожениться. Денег на первое время хватит. А там… Ничего толкового они пока придумать не додумались. Начать новую жизнь, чистую и светлую? Как Петя Трофимов с Аней? Пожалуй! Но, чем заняться и на что жить? Молодые люди были людьми грамотными и передовыми, поэтому с сочинениями господина Чехова, коими увлекалась передовая часть общества, были знакомы не понаслышке. И, в отличие от прогрессивной публики, относились к героям романа более чем скептически. Наталке, имевшей природную живость характера и склонность к решительным действиям, претили пустые разговоры о светлой счастливой жизни. Тем более, посещая революционный кружок и вращаясь в кругу десятков двух таких вот прыщавых «вечных студентов», она давно поняла, что за красивыми фразами о свободе, те довольно неуклюже пытаются замаскировать страстное желание залезть под юбку к объекту своих проповедей. И надо было быть полной дурой, чтобы повестись на такие примитивные приставания, а к дурам девушка себя явно не относила. Николке вообще были чужды прекраснодушные герои пьесы. Он вырос в совершенно иной среде и среди совершенно иных людей: деятельных, хозяйственных и предприимчивых. Его мужицкой натуре претили пустая болтовня и воздушные мечты. Николка готов был признать за образец Лопатина, как раз к коему читающая прогрессивное общество предлагало относиться с если не презрением, то с пренебрежением. Поэтому в обществе Николай предпочитал помалкивать.

Посвятить себя поискам Меча Тамерлана? Заманчиво! Но, с чего начать? Первые дни по прибытии в Васильевку они вновь излазили все вокруг, посетили все укромные места, заглянули во все их детские схроны и секреты. Натусик втихаря обшарила весь дом. Как-то, пользуясь временным отсутствием Наталкиных родителей, они тщательно обследовали подвал. Результатов — ноль! Дело осложнялось необходимостью прятаться Николке, и быть максимально осторожным.

Размышляя таким образом, Николка задремал и проснулся лишь ощутив на своих губах вкус сладких уст любимой.

— А вот и я, мой Неваляшка!

— Любимая!

— Любимый!

— Я принесла тебе поесть.

— Потом! Потом!

Со страстью, свойственной молодым юношам с бурлящей кровью, он принялся целовать Наталку в уста. Девица не могла устоять против такого натиска, тем более что сама была не против такого развития событий. От Николки вкусно пахло лугом и свежевыкошенным сеном, а осознание того, что акт любви свершается на охапке сена, придавало охватившему их любовному экстазу новые краски.

Любовь в послеполуденный июльский зной, надо сказать, задача не из простых, требующая немалых сил и трудов. Поэтому после пылких любовных упражнений влюбленные, тяжело дыша, опустились на соломенную лежанку. На Николку напал какой-то необыкновенный жор. Парень протянул руку к принесенной девушкой корзине со снедью, пошарил там и извлек здоровенный кусок мяса и впился в него голодными зубами. Нагая Наталка лежала возле юноши, раскинув руки и прикрыв глаза, и украдкой любовалась процессом поглощения пищи, глядя на Николку из-под полуприкрытых ресниц. Наконец Николке пришло первое насыщение, и он обратил свой взор на обнаженную нимфу, лежащую возле него.

— Наталочка, скоро уже? А то я истомился уже сидячи в шалаше, аки зверь дикий.

Поначалу девушка и глаз не раскрыла, и звука не произнесла, только мелко подрагивающие длиннющие ресницы выдали ее: все-то она видела и слышала. Затем, как-бы неохотно, открыла глаза, подняла голову и положила ее на ладонь согнутой в локте руки.

— Споро сказка сказывается, да не скоро дело делается! — наконец нараспев произнесла Наталка, разомкнув свои уста и очи. А затем, подражая сельскому выговору, продолжила: — Да, чтой-то милому моему невтерпеж стало? Почитай всего десять днёв сиднем сидячи. Ужо злякался, что прознают про твое лежбище? — и сама не вынесла и засмеялась над кривой попыткой подражанья. — На следующей неделе батюшка мой собрался в Сызрань за билетами ехать, и добавила. — Это если протрезвеет.

— Вот хорошо! — обрадовался юноша. — А там и я билет куплю. Может на одном поезде и поедем.

— Меч здесь не найден, — задумчиво сказала девушка, — Это не значит, что его здесь нет, но вероятнее всего он в московской усадьбе. Приедем в Москву — перероем и там все…

Внезапно Наталка оборвала себя на полуслове, и взгляд ее стал задумчивым, словно она к чему-то прислушивалась внутри себя. Николка поначалу ничего не заметил и продолжил рассуждения, наконец он замолчал и ошалело уставился на Наталку.

— Ты слышишь, ты тоже слышишь его? — оглушительным шепотом, словно боясь спугнуть, спросила Наташа.

— Его, это кого? — спросил в ответ Николай, хотя прекрасно знал, что имеет ввиду девушка.

— Голос! Как будто кто-то словно пытается заговорить со мной. — заговорщическим тоном произнесла Наталка. — Только не говори, что ты этого не слышишь, а то я подумаю, что уже лишаюсь рассудка.

— Не волнуйся — ко мне тоже является в последнее время этот Глас. — успокоил подругу Николка. — Причем слышится каждый раз, когда начинаю думать о Мече Тамерлана.

— Вот хорошо! Вдвоем с ума не сходят.

— Не-е знаю, — задумчиво протянул юноша, — Вдвоем, конечно, разум не теряют, хотя случаи массового помешательства известны. Но если это действительно Меч до нас достучаться хочет, то он бы только тебе сигналы посылал.

— С чего бы это?

— Ты — хозяйка, наследница! Я к нему каким боком? Голь перекатная! Если бы это был действительно Глас Меча, то ты бы его одна слышала.

— Что-то мне стало жутко. — призналась девица. — Голоса… Вот и сейчас, пока мы разговариваем, у меня в голове что-то слышится.

— У меня тоже. — сообщил Николка.

— Ужель это и взаправду Меч? Я-то всегда считала себя реалисткой и не верю во всякие чудеса.

Николка не ответил, прислушиваясь к внутреннему Голосу:

— «Я — Меч!» — вдруг заявил парень, и Наталка удивленно воззрилась на него, а Николка с радостным возбуждением продолжил. — Я слышу! Глас сказал «Я — Меч!»

— И я, я теперь тоже это слышу! — девушка вслушивалась. — «Я — здесь!»

— «Приди ко мне!»

— «Возьми меня!»

— «Владей мной!»

После расшифровки первых неотчетливых слов, ребята, как ни прислушивались к себе, больше ничего не услышали. Ведь это были, скорее, не слова, а сигналы, символы, мысленные образы, которые уже попадая в голову трансформировались в слова. Видя, что его подругу бьет мелкая дрожь, Николка лег рядом с ней и нежно обнял девушку. После напряженной работы мозга оба ощутили охватившую их усталость. Постепенно их мысли приобрели более плавное течение, наступила расслабленность и влюбленные уснули сладким сном.

Уже вечерело, когда Николка проснулся от чьего-то пристального взгляда. Машинально откинув валявшуюся в беспорядке одежду в сторону мирно посапывающей обнаженной Наталки, он приподнялся на локте, осторожно сняв девичью головку со своего плеча, и огляделся. Почувствовав в стороне лаза какое-то шевеленье, юноша пристально посмотрел и увидал знакомую белобрысую голову.


Глава 14. Фролка

«Если вам предлагают солгать

И друзей своих опорочить,

То придется в душе выбирать

И страдать: тайно память ворочать.».

Петр Вяземский

Фролка Аниськин уже давно не мог отвести взгляд от представившейся ему картины. Совершенно голые Николка и Наталка спали на охапке сена. Николка лежал, закинув руки за голову, а на его плече доверчиво примостилась голова девушки. Фролка, замерев в неудобной позе на веревочной лестнице с просунутой в шалаш головой, смотрел и корил себя нещадно. Что он, пацан-малолетка, чтобы зырить украдкой? Иль голых мужиков и баб не видал? Этого добра за свои тринадцать лет насмотрелся он изрядно! И в бане, и на реке, когда вместе с пацанами за купающимися голыми бабами и девками подглядывал.

Но то были проказы, а сегодня он впервые смотрел на свою госпожу уже взрослеющим подростковым взглядом. Каштановые волосы девушки струились почитай до самого пояса, а небольшие упругие груди мерно вздымались в такт дыханию. Манил, притягивал взгляд и затейливый бугорок курчавых волос между девичьих ног. Все-то было ладно в барышне, токмо, на взгляд мальчишки, худа больно, не чета деревенским девкам да бабам. Ну ничаво, думал Фрол, худоба — вещь временная, а мясо — дело наживное, нарастет исчо. Рядом с барышней спокойно спал этакий могучий богатырь с крепкими руками и широкой грудью, которая спокойно и могуче поднималась и опускалась. Грешно украдкой любоваться, но Фролка, застыв как изваяние, ничего с собой сделать не мог и продолжал смотреть, отвести взгляд было выше его сил.

Мальчик и не заметил, что дыхание Николки изменилось, он открыл глаза и уставился прямо во Фролкину сторону. Опомнился, лишь когда услышал окрик:

— А, ну, брысь отсель!

И вслед за голосом в сторону Фролкиной головы полетел башмак. Краем глаза мальчик успел заметить, что очнувшаяся ото сна Наталка пытается укрыться какими-то остатками одежды, и мешком слетел с лестницы вниз, больно ударившись о землю. Поднялся, потирая бок.

— Что надо? — вопрошал тот же совсем не дружелюбный голос.

Фрол задрал вверх свою красную от стыда физиономию и увидал свесившуюся из лаза голову Коли.


— Это я, Фролка. — хнычущим голосом сообщил паренек.

— Вижу. — уже значительно спокойнее и гораздо более мягко ответил Николка. — А тебя не учили, что подглядывать нехорошо?

— Я нечаянно, так получилось, я вас искал. — запинаясь бормотал Фролка.

Николкина говорящая голова ненадолго скрылась. Анискин готов был провалиться от стыда под землю. Ему, наверное, было бы легче, если бы он видел, что влюбленные, переглядываясь, буквально угорали от смеха. Наталка, прикрыв рот ладошкой, лукаво улыбалась, поглядывая на Николку. А Николай сам едва сдерживался от давящих к смеху позывов.

— Ладно, так и быть, прощаем тебя на первый раз, — раздался Наталкин голос, — Давай, полезай к нам, сказывай, что за дело у тебя.

Фролка снова стал взбираться по лестнице и опять просунул голову в лаз. Картина была уже иная. Ребята, насколько было возможно за такое короткое время, уже привели себя в порядок. Наталка была в сорочке и юбке, лишь волосы прибрать не успела, и они по-прежнему струились у нее до пояса. Николка же ограничил себя тем, что удосужился нацепить подштанники, и вправду, ему-то нечего бояться обмишуриться. Убедившись, что все нормально и друзья не погонят его, как давеча было, Фролка залез в шалаш.

— Вам дяденька записку прислал. — сообщил мальчик, доставая из-за пазухи и протягивая сложенный вчетверо листок.

— Кому из нас прислал, и что за дяденька? — настороженно спросил Николка, осторожно взяв листок и держа его на весу.

У него были причины для опасения, ибо считалось, что об этом схроне не знает никто, окромя Николкиных родичей, а те вряд бы стали присылать сообщение с Фролкой, Тихоныча, которому Наталка безгранично доверяла, и самого Фролки, доставлявшего Николке еду, одежду и газеты.

— Вантажный такой дядька, с усиками и в сюртуке анженера. — сообщил Николка голосом тайного лазутчика. — Ко мне его Тихоныч подвел.

— Колоссовский! — в один голос вскричали ребята. — А он-то как здесь оказался?

Фрол обрадовался возможности посплетничать и стал быстро, захлебываясь и опережая мысли, рассказывать о последних событиях.

— Как только ты с обеда убежала в шалаш, — объяснял он, обращаясь к Наталке, — на полицейском катере из города понаехало много народа. Какие-то полицейские чины, арестантская команда, два важных господина в цивильном и господин анженер. И сразу в помещичий дом пожаловали. Ваш батюшка заволновался, закрылся в кабинете с полицейскими начальниками и господами. Уж о чем там они совещались, не знаю, да только меня послали к нашему уряднику, а Александр Олегович приказали мамке накрывать на стол. Я, когда от урядника возвернулся, то меня в прихожей Тихоныч перехватил и подвел к господину анженеру. Тот велел передать весточку и на словах сказал, что пущай поторопятся, времени мало. Пока, дескать, господа полицейские отобедать изволят, часа два есть, но не более.

Анискин закончил и вопросительно посмотрел на друзей. А те, развернув, наконец, листок склонили над ним сврои головы и одновременно принялись читать.

* * *

В селе Фрол Анискин слыл славным малым и хорошим товарищем. Но вот беда, сверстники его в свой круг не принимали, обзывая подкидышем и байстрюком. Да! Да! Отца своего паренек никогда не знал, и говорили соседи, что его мать, Анисья «принесла дитё в подоле». Анискин ведь не фамилия, а так, кличка. «Малыш, ты чей?» — спросят его бывало, а тот, пока не подрос и стал кое-чего понимать ответствовал: «Анискин». Так и повелось. Семья была у них безлошадная, самая бедная. И голодать бы мальцу. Да пожалел их старый барин. Взял в господский дом и пристроил Анисью в помощницы к старой кухарке. Уже больше десятка лет минуло с тех пор. Сгинул прежний барин, отошла к Богу старуха-кухарка, а непутевая девка Анисья прижилась, такие чудеса сподобилась готовить из скудных барских запасов, что пальчики оближешь.

Пацанчик, слава Господу, рос справным и здоровым. За неимением друзей-приятелей тянулся к старшей ребятне, хвостиком увивался за Наталкой, Николкой и Сенькой. Те только усмехались такой собачьей привязанности хлопца, поначалу гнали от себя, но потом привыкли, использовали на посылках и даже стали ощущать свою ответственность за мальца.

Наталка и Николка читали письмо со все возрастающей тревогой:

«Ну и номер вы отмочили, друзья мои! Весь город, почитай, на уши подняли. Да что весь город, из Москвы за Николаем приехали. Если вам, Николай, дорога свобода, то уходи немедленно. Сейчас должна начаться облава. Наталье ничего пока не угрожает, пусть возвращается домой. И сообщите мне, где мы можем встретится, чтобы поговорить более детально.

Да, Меч Тамерлана существует!

Ваш К.К.».

Первой опомнилась девушка и, едва дочитав последние строки, тут же метнулась к ящику для сиденья, внутри которого хранились Николкины документы, деньги и личные вещи.

— Быстрей! Быстрей! Что ты стоишь как столб? Каждая минута дорога! — торопила она Николку.

Наконец и он вышел из оцепенения и стал лихорадочно одеваться. Не разбирая, сгреб все свои вещи в котомку. Когда все уже было готово, и вся троица спустилась вниз, Фролка вдруг вспомнил:

— Я же с кухни вам чеснок захватил, надо подошвы натереть, чтобы собака след не взяла.

— Молодец! — похвалил Николка и доверительно положил ему руку на плечо и пристально взглянул парню в глаза. — А теперь запомни и передай инженеру, что я его буду ждать в отцовском карьере в полночь. Наталка знает, где это.

— Да и я знаю. — пробормотал Фролка, у которого все млело внутри: в первый раз в жизни с ним так тепло и доверительно говорили. И мальчик решил перенести любую муку, но не предать своих друзей.

— Вот и ладно! — продолжил Николка, которому некогда было наблюдать за движениями Фролкиной души. — Наталка домой идет одна, а ты уничтожь все следы моего пребывания здесь. Шалаш теперь твой и сделай так, чтобы нашли в нем именно тебя.

— Хорошо. — сказал Фролка и отвернулся, чтобы не видеть прощальные поцелуи влюбленных.

После прощания Николай быстро натер чесноком подошвы сапог и направился в сторону лесной чащи.

— Мы встретимся! — крикнула ему вдогонку Наталка.

— Встретимся! Обязательно встретимся! — прозвучало в ответ.


Глава 15. Сенька

«Единожды предав — предаст не раз,

Единожды солгав — солжет и дважды,

Хоть ложь не выставляют на показ,

Но избежать ее не сможет каждый.».

Елена Аткина

Почти сутки проспал Сенька после плена. Хоть и не было над ним никаких особых издевательств и избиений, однако сказалось четырехдневное сидение на привязи. Проспавшись, потребовалось утолить сильнейший голод. Сенька посетил располагавшуюся неподалеку ресторацию, заказал себе обильный обед и стал размышлять о мести.

Вернуться в Васильевку и пустить слух о непотребном поведении своих бывших друзей? Мелко! И ненадежно. Слух-то — вещь обоюдоострая, и еще неизвестно как все может обернуться. Вдруг односельчане его самого на смех поднимут? Тем более он подозревал, что его приятелям глубоко начихать на мнение сельчан, после всего, что они проделали, путь домой им пока все равно заказан.

В полицию однозначно заявлять глупо. Если они не смогли отыскать Николку у себя под носом, то с чего бы проявят рвение, когда он далеко. А в том, что его обидчиков уже и след простыл, он был уверен. Да и где теперь их найти? Необъятна Россия, много по ее просторам разного люда шатается: коммерсанты да нищие, революционеры да аферисты всех мастей. Попробуй сыскать нужного человека! Они могли двинуться по железке, могли уплыть по воде, да и пешком далеко уйти можно. Нет! В полицию обращаться дело безнадежное! Тем более, что у самого рыльце в пушку, вдруг проявят служебную расторопность и начнут копать в мутной истории с дракой.

Остается одно — искать лихих людей. Те, что сами не в ладах с законом. Тех, что если им потребно, иголку в стогу сена найдут, а уж человека в России отыскать им раз плюнуть.

Дожевывая десерт, Арсений, наконец, допетрил — вот оно, решение — найдено!

Но тут же обнаружились два, если не препятствия, то обстоятельства, осложняющих дело. Где их искать, нужных людей? Тать[41] объявление с перечнем услуг в газете не размещает, и на базаре с плакатом не стоит. Все, кого Сенька знал — так, хулиганье, мелюзга, горчичники, как и он. Конечно, в их среде иные особи кичились реальными связями с представителями городского дна, дельцами преступного мира. Однако он сильно подозревал, что это все — пустое бахвальство, не более, чем стремление повысить свой авторитет. Хотя, конечно, следовало проверить и не отметать этот способ выйти на нужных людей. А еще, Яценюк сильно подозревал, что бандитский мир — не благотворительная организация, и задаром пальцем не пошевелят, не то, что гоняться за беглецами по всей России. Значит, их нужно заинтересовать, и лучше всего — денежными знаками и звонкой монетой. А вот как это сделать при отсутствии вышеназванного, Сенька решительно никак не мог придумать.

Поэтому в отвратительнейшем настроении юноша допил остывший кофей, бросил деньги на стол и уже собрался уходить, как вдруг его осенило. Ладно, Глаша и ее звероподобный дроля, да и Колян — отрезанные ломти, их ничего не держит, иное дело — Наталка. Она не порывала с семьей, в этом ей нет резона. Поэтому после всех выкрутасов в губернском городе С., она как невинная овечка, вполне могла спокойно отправиться под отчую крышу. За размышлениями парень не заметил, как вышел из ресторации и пошел по бульвару. Ноги машинально направили его в сторону Стурковского сада. Значит, продолжал он мерковать, прикинулась, сучка, паинькой и живет себе в Васильевке, в барской усадьбе. Как пить дать, ее кавалер где-нибудь поблизости ошивается. Значит, Наталку и Николку можно будет достать. Сам он, конечно, связываться с бывшим дружком побаивался, слишком памятны были тумаки его огромных лап. Но вот не боящимся ни черта, ни бога ребяткам из городских притонов сие по силам. Плохого настроения, как ни бывало, в мыслях Сенька уже видел Николку в кандалах, а его подружку — в своих объятиях. От предвкушения столь сладкой мести он аж руки потирал от удовольствия.

По мере того, как ноги его сами вели с парку, в голове стал складываться план. Прежде всего, надо найти контакты нужных людей. А уж они-то и выполнят всю грязную работу. Коляна, его злейшего врага, убивать не стоило, достаточно изувечить и выведать местонахождение этой шлюхи, Глаши. В том, что пыточных дел мастера среди воровского люда найдутся, Сенька не сомневался. Потом, гада можно будет сдать полиции. То-то они рады будут! Наташку он возьмет себе — это желание обладать недоступным сжигало всю его душу — но возьмет ненадолго. Надо дать и исполнителям полакомиться — отведать свежего молодого мяса. Нет большего унижения для молоденькой девицы, чем надругательство над ее телом, значит, нет и лучшего удовольствия для Сеньки, упивающегося жаждой мести. А там, дай бог, и Глашу достать можно. Само собой решался вопрос и оплатой, много в усадьбе Воиновых не возьмешь, но коллекция оружия цены, говорят, необыкновенной. О том, какая судьба ждет Наталкиных родителей и остальных домочадцев усадьбы, Сенька старался не думать, как карта ляжет.

По мере приближения к Струковскому саду, намерения Сеньки изменились. Было еще рановато и всегдашняя компания горчишников еще не собралась, поэтому негодяй подумал, что нелишне нанести визит Клавдии Игоревне Воиновой, дабы проверить свои догадки. Не доходя до своей первоначальной цели путешествия, он решительно свернул и направился в иную сторону. К дому Воиновой он подходил не без опаски, а вдруг Натали рассказала все старой мымре? Да, нет! Не может она поведать о столь интимных вещах, даже несмотря на близость внучки к бабушке.

К великой досаде Сеньки, Клавдия собиралась уходить и запирала дом.

— Здравствуйте, Клавдия Игоревна! — с величайшей любезностью издали окликнул он пожилую даму. — А я к Вам! Не уделите мне одну минутку?

Клавдия обернулась и близоруко посмотрела на подходящего к ней юношу. При этом Арсений сделал попытку припасть к руке дамы, но старая нигилистка с негодованием отдернула руку. «Старая Карга!» — с досадой подумал он.

— Давненько ты у нас не бывал. Что так? — из вежливости спросила Клавдия.

— Дела, дела: учеба, экзамены. — Сенька был сама любезность. — Ксения Игоревна, а не подскажете, где сейчас Наталка, давно ее не видел, соскучился.

— Как где? — удивилась дама. — В родительском доме, конечно, экзамены-то уже кончились. Вот и разъехались все по домам, один ты, шаромыжник, без дела по городу шлешься.

— Зачем сразу шаромыжник? — изобразил он попытку обидеться. Главного он уже достиг, и его догадка блестяще подтвердилась. — Занят был, а на днях тоже домой поеду, там с Наталкой и увидимся. Прощевайте, госпожа Воинова!

Махнув на прощанье шляпой, он едва ли не бегом направился в сторону сада. Где его поджидало страшное разочарование.

Он опять оказался прав! Все эти «опытные» старые товарищи, водящие, по их словам, дружбу с воротилами преступного мира, на поверку оказались простыми пустобрехами. Вот уже два часа Сенька осторожно заводил разговор то с одним, то с другим, и все больше и больше чувствовал: пустышку тянет. Лишь один прищурился и смерил парня оценивающим взглядом.

— А тебе оно надо? — с подозрением в голосе спросил он.

— Надо! Обязательно надо! — с замирающим от предвкушения сердцем ответствовал Сенька. — Дело есть.

Но ответ окончательно похоронил Сенькины мечты:

— Понимаешь, раздрай у них идёт нонче. Был у них нужный человечек в суде, помогалза долю немалую, да фуфло их корешок оказался: развели как лоха два гастролёра заезжих. Обчистили. Вот братва и вызверилась на него, бабки, те что у него были, отобрали — поделить не могут. Пока не поделят по понятиям — пальцем не пошевелят.

— А что за гастролеры эти? — с надеждой в голосе поинтересовался Арсений. — Может они?

— Да нет их уже в городе, куш сорвали — и в бега. Весь город перерыли, а их уже и след простыл.

Понял Сенька, что надо искать другие пути знакомства с представителями городского дна. В подобной тягомотине прошел еще один день, пока Сенька не осознал всю тщетность своих усилий по поиску воровских контактов среди своих приятелей по хулиганским развлечениям в саду. К решению поставленной задачи требовалось подойти с другой стороны.

* * *

Однажды в знойный летний день молодой человек, томясь бездельем, прогуливался по главной аллее Струковского сада. Светлый парусиновый костюм, модная соломенная шляпа-канотье[42] и легкая безответственная тросточка выдавали в нем современного прожигателя жизни, представителя «золотой молодежи», прогуливающего папашины деньги. От нечего делать Арсений Яценюк купил у мальчишки свежую газету, приказал другому, сунув ему в руку медяк, принести стакан холодного ситра и сел на скамейку под сенью старой липы. Лениво прихлебывая теплый противный лимонад, надул негодник, Сенька не спеша просматривал рекламные объявления в газете. Замер, уставившись взглядом в одно из них, все в затейливых виньетках:

Скоро! Скоро!

Открытие салона модного плат’я

Мадам Бахларевой

Пошивъ модного дамъского i мужскаго плат’я, ремонтъ старого. Принимаемъ заказы на составленiе приданого, iмеются материи i отделки к нимъ для бальных, венчальных и визитных плат’ев. Кружева дюшес, брюссель и шантили, а также цветы французские и варшавские. Принимаются заказы на верхние вещи и детские костюмы.

* * *

Ниже был напечатан знакомый адрес. Ба-а, никак мадам Зи-зи окрас сменить решила! Что в мире делается-то! Так ведь скоро ни одного приличного заведения с веселыми девицами в городе не останется. Стоп! Сенькины мысли заработали в ином направлении, когда вспомнил, что именно в этом доме он провел несколько не самых приятных в жизни дней. В голове застряла мысль: а не связан ли крутой поворот в жизни публичного дома с теми событиями, которые произошли с ним? А не навестить ли домик, авось что-нибудь выгорит. С этими мыслями Сенька, не теряя даром времени, направился в сторону бывшего публичного дома.

Отчего-то он не решил сразу зайти в салон, а остановился на другой стороне улицы. Смущали крики, раздававшиеся внутри дома.

— Воровка! Аферистка! — пронзительно, по-бабьи завывал мужской фальцет. — Мало того, что дом отхватила, так еще и девиц спрятала. Где девочки! Девочки где, я тебя спрашиваю?

— На! Выкукси! — по всему видно, что мадам Бахларева покрутила перед носом фальцета кукишем. — Дом мой, что хочу, то с ним и сделаю. Девочек он захотел, кот драный! Чаек своих в обиду не дам! Распустила я их, понял, распустила. Улетели, упорхнули чайки мои. Достаточно ты над ними поизмывался. Нет больше тут твоей власти! Пошел вон, пес шелудивый! — и далее, чуть потише. — Выкиньте-ка эго отсель, ребята.

Двери распахнулись, и с крыльца кубарем скатился кот и пес в одном лице, на поверку оказавшимся тщедушным мужичонкой непрезентабельной наружности.

Размышлять было некогда. Ясно, как божий день, что бандерша в сговоре с той компанией, поквитаться с которой было для Сеньки пределом мечтаний. Не мог же он без ведома хозяйки несколько дней проваляться у нее в сарае. А этот мужичок с козлиной бородкой и внешностью мелкого чиновника вполне мог тоже оказаться одной из жертв.

— Что, дядя? Выставили? — тон Арсения был доброжелательным, однако с оттенком снисходительности.

Мужичек зло обернулся на насмешника, но обнаружив перед собой сосунка, успокоился. Сенька продолжил уже значительно более сочувственным голосом:

— Оне и не такое могут, добро хоть не обчистили.

Взгляд пострадавшего стал заинтересованным.

— Ну-ка, подойди ко мне, юноша! — приказным тоном сказал он своим высоким скрипучим голосом.

Сам не зная почему, но Сенька повиновался.

— Ты что-то знаешь, знаешь ведь? — спросил собеседник.

— Ну-у, кое что знаю, в зависимости оттого, что вы хотите узнать. — отчего-то стал тянуть кота за хвост парень.

Далее произошло неожиданное: с силой, необычной в этом тщедушном старикане, тот положил ему руку на плечо и с такой силой надавил на него, что Сенька скривился от боли и присел он неожиданности. Тот продолжал давить, пока Яценюк не взмолился:

— Дяденька отпусти, я все скажу.

— То-то же! — промолвил Козлобородый и перестал давить.

Однако руки не разжал, а только крепче уцепился за Сенькино плечо, словно боясь, что юноша сбежит. Одновременно что-то холодное и твердое уперлась парню в бок, и он догадался, что это револьвер.

— А теперь, щенок, проедемся до моего дома и поговорим. И я подумаю над твоими сведениями, стоят они чего-то, али нет.

Арсений и не собирался сопротивляться, поскольку понял: он нашел то, что нужно.

Уже дома, в скромной квартире Козлобородого, новый знакомый, наконец, отпустил саднящее плечо молодого человека, повернул к себе и не терпящим возражения тоном приказал:

— Рассказывай!


Глава 16. Козятин

«Расстилается, как кошка,

Выгибается, как змей…

Отчего ж таких людей

Мы чуждаемся немножко?»

Пьер-Жан Беранже. Перевод В. Курочкина

Секретарь С…кого городского суда Семен Семенович Козятин рассматривал в зеркале свое отражение. Занятие сие весьма презабавное, и многие люди не упускают случай посмотреть на себя со стороны. Одним это нужно для подтверждения своей убежденности в собственной исключительности и неотразимости, другие ищут возможность заглянуть поглубже в свое «Я» и разобраться в тайниках своей души. Семен Семенович глядел в зеркало ради ненависти. Ненавистью он питался, и она была смыслом его существования. Что поделать, если одним Господь дал и мужественное лицо, и статную фигуру, и развитый торс. Секретарю суда Козятину Господь дал оттопыренные уши и тщедушное телосложение, худобу и сутулость, мертвецки бледное лицо и жидкие русые волосы, зачесанные за уши. Подбородок венчала жиденька бороденка а-ля Наполеон III, отчего за глаза и не очень его кликали то Козлом, то Козлобородым. Однако ж без эспаньолки[43] тоже было никак нельзя, ибо низкий покатый лоб и почти полное отсутствие подбородка делали Семен Семеныча весьма похожим на одного из древних предков человека.

Обладая столь непрезентабельной внешностью, нечего было и думать ни о служебной карьере, ни о карьере покорителя женских сердец. С женщинами у него не складывалось с детства — противоположный пол его просто избегал. Вот и недавно полным фиаско закончилась попытка соблазнить молоденькую дочку земского доктора Белавина, Дашу. У него до сих пор перед глазами стояло ее серьезное, без тени улыбки лицо, и строгий, с оттенком брезгливости, взгляд ее серых глаз. Лицо, глядевшего на Козятина отражения, исказила гримаса негодования.

Не сложилось и с карьерой, господин Козятин прочно застрял в скромной должности секретаря суда. Однако, при помощи именно этой должности он, обладая природным умом и необыкновенной настойчивостью и силой воли, сумел сделать источником не только немалых доходов, но и стать одним из могущественных людей города. Куда там записным красавцам — прифрантившимся хлыщам с физиономией героев, у которых, кроме смазливого лица, ничего не было! Его реальная власть в городе была во сто крат больше власти губернатора или полицмейстера. Вот именно что была… До недавних событий. Фигура в зеркале снова досадливо поморщилась, словно бы спросила: «Ну, что ж ты, брат? Столько лет работы и все коту под хвост? Из-за нескольких шалопаев и пары шлюх уже в штаны наложил? Неужели отступишься и смиришься?»

Место секретаря суда хоть и было скромным и малозначительным, но это только на первый взгляд. Ступив на него двадцать лет назад, Козятин поначалу скромно вздыхал и печалился, однако освоившись, понял, какие перспективы пред ним открылись, какие горизонты замаячили. Должность сия хранила доступ ко многим личным секретам. Начал он с шантажа, мелкого, затем перешел на рыбу покрупнее. Городское чиновничество, полиция, купечество, их жены и дети, слуги и лакеи — постепенно все стали у него под колпаком. Делились взятками и барышами, оказывали мелкие услуги. Изучив привычки и привязанности этих людей, он перешел к оказанию платных и полезных услуг: кому-то дело требовалась разрешить в свою пользу, кто-то нуждался в получении крупного заказа, третий очень любил молоденьких девочек, четвертый, напротив, увлекался исключительно мальчиками. Чьей-то жене понадобился молодой жеребец — парень для любовного приключения, иной, напротив, позарез нужна была молчаливая повитуха. Многим сыночкам срочно требовались деньжата для игр, вина и девочек. Обзавелся Козлобородый и притонами для игр и домами терпимости. Потихоньку доказал полезность свою и преступному миру: закрывал дела, правил документы. Не забывал и себя, любимого: все самые юные девочки проходили через него, круглел счет в банке. Но жил скромно, на свое жалованье, излишеств старался избегать. Решил для себя: еще пару лет — и на покой — в Европы, на моря, к благам цивилизации.

Однако ж вот как оно сложилось: постарел, оплошал, утратил цепкость. Полбеды было, что ограбили, беда была в том, что унизили. Моментально слух о том, что пал могущественный Козел облетела ночные притоны и полицейские части, подпольные казино и чиновничьи кабинеты, бордели и купеческие особняки. Кто-то зубоскалил втихомолку, иной смеялся в лицо. Полицмейстер, вертевшийся ранее у него ужом на сковородке, вовсе не принял. В воровском притоне нож наставили и сказали, чтобы дорогу туда забыл. Падение с Олимпа, который он выстроил в своем воображении, оказалось стремительным, сказалась особенность провинциального города, где новости, минуя прессу, распространяются в мгновение ока. Отражение в зеркале аж перекосило от ненависти. Ничего, они теперь за все поплатятся, и месть будет страшной. Благодаря Сеньке о своих обидчиках Семен Семеныч знал теперь если не все, то очень многое. Двое сосунков: юная соблазнительница и ее дружок-амбал. И пара постарше: Гимназистка со своим зверопоподобым уродцем в шрамах. Спокойно к Гимназистке он относиться не мог, зря она сказала, что он не помнит ее. Помнит! Еще как помнит! Это было одним из самых ярких воспоминаний за довольно мрачную жизнь Козятина. Знала бы она, скольких трудов стоило ему соблюсти им же установленный принцип: никогда не спать два раза с одной и той же феминой, никогда не встречаться вновь с соблазненными им девочками. Главная в шайке — конечно же, эта алчная сука, его верная помощница, предавшая своего хозяина, мадам Зи-зи, что б ей пусто было!

Двойник в зеркале исторгал волны ненависти, коими, аки вампир кровью, подпитывался Козлобородый. Процедура зарядки ненависти помогла. Он был снова готов действовать. И он знал, что надо делать!

Наскоро одевшись, он отправился на угол улиц Двроянской и Панской, где высилось пятиэтажное здание С…кой городской почты. Время клонилось к вечеру, поэтому надо было успеть до ее закрытия. Зайдя в здание, Семен Семеныч сразу же направился к окошечку, за которым торчала сонная физиономия телеграфиста.

— Срочно телеграфируйте в Москву!

— Пожалте, господин, заполните бланк. — досадливо побурчал телеграфист.

Торопясь, Козятин едва не обломал перо.

— Вам как, обычной или молнировать? — зевая, обратился телеграфист, явно не разделявший спешки клиента.

— Молнией, и побыстрее. Дело не терпит отлагательств! — с нажимом сказал Семен Семеныч и многозначительно показал глазами на свою зажатую в кулак ладонь.

Телеграфист намек понял правильно: его оперативность будет поощрена. Сонливость исчезла, а в действиях появилась сноровистость и подобострастность к щедрому клиенту:

— Отправим Вашу телеграмму сей момент.

Глянув текст, на мгновенье удивился его содержанию: чего только не выдумают. Но, в конце концов, не все ли равно, и он, усевшись за аппарат, застучал пальцами по клавишам, отправив телеграмму следующего содержания:

МОСКВАТЧК ДВОРЯНСКИЙ ЗЕМЕЛЬНЫЙ БАНК[44] ТЧК БАРОНУФОН ШТОЦУ ТЧК 666 ЗПТ 911 КОЗЯТИН.

Три шестерки были одним из символов Братства Звезды, в коем неприметный судейский чиновник занимал место Магистра Поволжья и подчинялся лишь Верховному Магистру Российской Империи, коему и была отправлена телеграмма. Его не смущало, что Верховный Магистр мало того, что немец, как раз этим-то и не удивишь, а и представитель другой державы. В конце концов — Братство Звезды — структура наднациональная и проповедует универсальные человеческие ценности. 911 — было сигналом бедствия в Братстве и пользоваться им можно было в исключительных случаях. Что-то Семен Семенычу подсказывало, наступил именно такой случай.

Ответ пришлось ждать недолго. Он едва успел допить свой кофе в кофейне напротив, как увидел, что в его сторону скорым шагом идет телеграфист. Главное — не выдавать своего волнения, поэтому Семен Семеныч щедро одарил телеграфиста, немало удивленного такой оперативностью, спокойно допил свой кофей и лишь потом с замиранием сердца развернул телеграфную ленту:

С… ТЧК ГОСПОДИНУ КОЗЯТИНУ ТЧК ВСТРЕЧАЙ МОСКОВСКИМ ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ТЧК БАРОН ФОН ШТОЦ.

Козлобородый торжествовал: получилось! Законы Братства нерушимы.

* * *

Когда Московский экспресс остановился у перрона и, к удивлению Козятина, из вагона вышли два человека. Первым на перрон спустился господин в котелке с густыми пшеничного цвета усами. Опираясь на тросточку, он важно подошел к встречавшим его Семену Семеновичу и Сеньке, ставшим за последние дни тенью Козлобородого. Его русский был весьма неплох:

— Ви, я польагаю, и есть тот замый Кофядин?

— Я он и есть, добро пожаловать на волжскую землю, господин барон. — Козятин и Сенька подобострастно поклонились гостю.

— Позвольте предздавить — наш кураторх из Европы князь Кронберг. — представил он второго визитера, выходящего из вагона. — И да, позаботьтесь о наших вещах.

— Князь Кронберг, к Вашим услугам! — абсолютно без акцента представился подошедший барон. — Осталась самая малость — подтвердить наши полномочия.

— Конечно, конечно, — поспешил Козятин и вытянул вперед руку с перстнем-печаткой на пальце. На перстне был выгравирован оттиск Знака: два квадрата, повёрнутые по отношению друг к другу под углом в 450 символизировали восьмиконечную звезду. Печатка со Знаком означала принадлежность к Братству Звезды.

— Ну вотх, карашо, взе формальности зоблюдены, можно и в готель. Какой предложите? — обратился Фон Штоц.

— На Панской «Националь».

Три члена Братства уселись в пролетку, Сеньке досталась роль носильщика.

После обустройства, состоялось совещание, на котором Козлобородый изложил свою просьбу, присовокупив пересказ Сенькиных приключений (Сенька, как несосотоящий в Братстве, допущен не был и выставлен за дверь).

— Что ж… — задумчиво проговорил князь, почесывая аккуратно подстриженную русую бородку. — Делу помочь, конечно, можно, и это наша обязанность — выручать членов братства. Есть одно условие — Натали Вы не получите и вообще — забудьте о ней, этой девочке уготована другая участь. Николая и Кирилла нужно будет успокоить и успокоить надолго. Николку — не убивать! Судьба второго нас не интересует. Глафиру можете взять себе, а вот публичный дом назад Вы не получите. Эксплуатация женщин — против устоев общества, смиритесь. В остальном — Ваш авторитет будет восстановлен в полном объеме. Соберите назавтра общий сбор всех членов Братства.

Козлобородый мог быть доволен: большая часть его просьб будет выполнена. Пусть не вся, но и этого довольно. Знал бы он, содержание беседы после ухода, не был бы так спокоен за свое будущее. А заодно бы лучше узнал о подлинных принципах и методах работы Братства Звезды.


Братские дела

«Лишь взял клинок — и полны очи слез.

Мечам таким непросто появиться:

Его ковали там, где гор откос,

И прятали среди стволов корицы.».

Юань Чжэнь

Проводив Козятина презрительными взглядами в спину, Магистр России и один из Магистров Европы перешли в своем общении на родной немецкий язык.

— Простофиля! — выразил свое мнение об ушедшем Штоц.

— Червяк! — согласился князь. — Между прочим — это Ваша кандидатура. Поневоле задумаешься, что представляют из себя другие Магистры, если этот таков. Мы стоим на пороге великих дел, изменится вся конфигурация земного мира, а на местах делами Братства управляют такие недотепы.

— Заменим, — виновато проговорил фон Штоц, стоя навытяжку перед куратором, — Устраним.

— Физически! — категорически потребовал Кронберг.

— Будет сделано! — отрапортовал Штоц.

Но барон уже не слушал Штоца, он задумчиво, скрестив руки у себя на груди, мерил шагами гостиничный номер. Магистру Империи только и оставалось — провожать взглядом своего проверяющего и ждать. Наконец, Кронберг остановился.

— Не нравится мне все это! Вроде, вот он, Меч, рядом, а не возьмешь! Почти полвека было потрачено в поисках, с тех самых времен, когда он вместе с той дурой-турчанкой оказался в этой варварской стране. Теперь мы у цели, и опять из-за глупой любви девчонки может пойти прахом.

— А в чем же дело? — поинтересовался фон Штоц.

— А в том, что Меч перестал отвечать на зов Великих Магистров, вот что! — в сердцах отвечал барон.

Он встал посередине комнаты, закрыл глаза и сосредоточился, вытянув перед собой руки ладонями вниз. В таком положении князь Кронберг, один из тринадцати Верховных Магистров Европы, один из шести Великих Магистров простоял несколько минут. Только струйка пота, стекавшая по виску, выдавала его напряжение. Наконец он прервал сеанс связи и в изнеможении опустился на стул.

— Ну, что? — осмелился задать вопрос Штоц, не спускавший взгляда с лица шефа.

Тот медленно покачал головой:

— Меч чувствуется очень слабо, он не хочет отвечать. Похоже, Меч нашел нового хозяина и настраивается на его волны.

— И это не Наследница?

— Нет, Наталья тут не причем. Существует другой, кто тоже может стать Носителем Меча Тамерлана.

— Но это же невозможно! Может быть только один Носитель, тот, кто его получил из рук Девы Дарующей Меч.

— И это должен быть я! — взорвался Великий Магистр. — Я должен получить Меч из рук этой соплячки! Ты ведь знаешь это пророчество — только собрав все артефакты — Братство обретет былую силу, только в этом путь к знаниям Несущих Свет.

— Господин! — обратился Штоц. — А как мог появиться еще один Носитель?

— Не знаю… Не знаю! — резко оборвал князь Кронберг. — Но этот дар был получен не от девчонки. Возможно, в прошлом была еще одна, не отслеженная нами линия наследования. И, похоже, она ведет к этому мальчишке, Николаю!


Глава 17. Колоссовский

«Кто ничего не знает — тот ничего не любит.

Кто ничего не умеет — тот ничего не понимает.

Кто ничего не понимает — тот ничего не стоит

Тот же, кто понимает, тот и любит, и наблюдает, и видит»

Парацельс

Между тем, ни о чем не подозревающий Колоссовский спустился на перрон вокзала с того же поезда, что и вояжеры Братства. Позади остались почти три недели изнурительной поездки по металлургическим районам России. Задача, которою он поставил перед собой, была выполнена, и инженер с хорошим настроением поехал к себе домой.

Неуемная энергия Казимира Колоссовского, а может горячая кровь польского шляхтича, требовала выхода, поэтому вместо того, чтобы спокойно отдохнуть с дороги, как сделало бы большинство русских людей, он, едва смыв дорожную пыль и переменив платье, нанял извозчика и приказал ехать к заведению Мадам Зи-зи. Извозчик, понятливо хмыкнув, тронул лошадей, но не удержался и обернулся к пассажиру:

— Оно барин понятно, дело молодое! Однако же, изволю заметить, зря туда едем.

— Что так? — раздраженно полюбопытствовал инженер, раздосадованный тем фактом, что извозчик вмешивается не в свое дело.

— А нет там ничего. Ни мамзелей, ни шампанского, ни веселья.

— Как это? — уже заинтересованно проявил интерес инженер.

— Так закрылось заведение, почитай уже с неделю как. Мадам девочек распустила, заведение закрыла, ремонт затеяла. Могу порекомендовать адрес, там все есть! И развеселые мамзели, и вино, и музыка.

— Нет! Нет! Правь, куда я сказал.

Новость была ошеломительной, и ее требовалось разъяснить. Значит, что-то произошло за это время? Пожалуй! Колоссовский досадовал на себя, что в такое время бросил ребят. Что за дрянная черта у него: быть уверенным, что все можешь контролировать, ведя несколько дел одновременно? Обязательно что-нибудь да упустишь! А из-за излишней самоуверенности под угрозой, быть может, жизнь и свобода ребят.

Бывший бордель встретил инженера звуками и запахами ремонта. Раздавался шум молотка и воющий звук пилы, пахло свежей краской и клейстером. Тучный и важный швейцар попытался не пропустить Колоссовского вовнутрь, доказывая, что мадам Балахарева отсутствует:

— Мадам в отъезде, через два дня будут, наказали никого не впускать. — говорил швейцар, в то время, как своим пузом оттеснял непрошенного визитера к выходу.

Но не на того напал: стройный и изящный поляк нашел таки щель между толстяком и стеной прихожей и ловко протиснулся меду ними. Представившаяся его взору картина являла собой зрелище полной перестройки. Куда-то исчезли мягкие диваны — олицетворение бесстыдной неги, на их месте ровными рядами столы для раскроя и шитья и швейные машиныс ножным приводом. Вместо тяжелых драпирующих портьер, сияли, ожидая новые шторы, окна. Рабочие заканчивали оклейку новых светлых шпалер. Повеселела и посветлела обивка. Через черный вход Колоссовский прошел на задний двор, где команда столяров заканчивала сооружение какой-то плотницкой деревянной штуковины. Ни в сарае, ни за поленницей дров Николки не было.

Ничего не дал и визит к Алексею Заломову. Тот сам недоумевал. К тому же непонятным было поведение Кирилла, который без видимой причины вдруг потребовал срочного расчета и исчез из города в тот же день, что и Николка.

Обескураженный Казимир Ксаверьевич вернулся в свою квартиру, где его ожидал мальчишка-посыльный с конвертом. Развернув его, инженер прочитал короткий текст:

«666. 616 — завтра в 10 часов в гостиной у полицмейстера». 666 — знак таинственного Братства Звезды, членом коего Колоссовский имел честь состоять, а 616 — на языке их сигналов означало «Общий сбор». Колоссовский, относившийся к Братству как к некой игре, как к дани моде, как к пропуску в мир местного истеблишмента, тем не менее понимал, что отказаться от мероприятия никак невозможно.

* * *

На следующий день верный своей пунктуальности инженер вошел в двери хорошо знакомой ему гостиной, где встретил изысканное общество. С первого взгляда было видно, что Братство Звезды — не для экзальтированных особ: никакого оккультизма и мистики. Больше похоже на заседание какого-нибудь аристократического клуба, все достаточно чопорно, в меру солидно, элитарно и… заурядно. Ни тебе магических ритуалов, ни кровавых жертвоприношений, ни итаинственных балдахинов и всего прочего оккультого антуража.

Кроме самого полицмейстера и товарища губернатора, городской истеблишмент был представлен несколькими крупными судейскими, земскими, и полицейскими чинами. Впрочем, была сошка и помельче. Наличествовало несколько служащих различных банков, причем в немалых чинах. Несколько членов известных в городе купеческих фамилий тоже не избежали искушения поиграть в заговорщиков и эзотерику, и были представлены среди членов Братства. С удивлением Колоссовский обнаружил и двух представителей духовенства. В общем, в членах Братства состояли все слои общества, за исключением промышленных рабочих и крестьян.

— Придурки! — про себя презрительно скривился Казимир. — И эти петухи собрались построить новый мир? Не имея в своих рядах ни одного представителя производительных классов? Да это просто клуб заигравшихся от безделья недоумков.

Рассуждения инженера были прерваны появлением новых персонажей, несомненно, являвшихся главными в сиим действе. Первым появился довольно тучный господин в котелке и рыжими кавалерийскими усами вразлет. Следом за ним шествовал моложавый осанистый мужчина, чье лицо украшали пышные бакенбарды и немецкая бородка, называемая а России скобелевской.

— Немцы! — безошибочно определил Колоссовский и сей факт не вызвал в нем прилива энтузиазма, ибо он был поляк. А своеобразная «любовь» поляков к немцам общеизвестна.

— Господа! — обратился толстяк к собравшимся с неподражаемым акцентом, лишь подтвердив предположение поляка. — Позвольте предздавиться: барон фон Штоц, управляющий Мозковским филиалом Дворянского земельного банка и Верховный Магистр России.

Все встали и поприветствовали гостя кивком головы. К удивлению Колоссовского, никто не посмел возмутиться тем фактом, что ими руководит немец. Что за странная нация, думал инженер, тысячелетиями свою историю мерят, на каждом углу кричат о русском духе и русской душе, а все в учениках у немчуры ходят, никакой гордости!

Между тем барон продолжил:

— Прошу поддвердить ваши полномочия!

Все присутствующие, и Колоссовский в их числе, вытянули перед собой руку с перстнем. Фон Штоц удовлетворенно кивнул, а инженер отметил, что только в последний момент перед уходом из дома вспомнил и успел нацепить этот глупый перстенек.

— Мы зобрались, чтобы обзудить котовность Братстфа накануне феликих событий. Они потребуютх озобой спльоченности членофф Братстфа. З прискорбием витим, что в вашем городе нет единства среди членофф Братстфа. После известных зобытий многие манкируют афторитетом Магистра Волги косподина Козятина.

К удивлению Казимира на середину комнаты вышел тщедушный человек с узкими плечами и козлиной бородкой. Так вот каков, их вождь, с тоской думал он, все более скептически оценивая это сборище.

— Смею заверить зобравшихся о бесконечном нашем доверии к косподину Козятину, — с нажимом произнес Штоц, — Коему и предоставляю прафо вести зобрание.

Все адепты Братства вновь привстали со своих мест и принялись наперебой выражать Магистру Волги свою лояльность.

— Благодарю Вас, братья! — Мужичонка приосанился и окрепшим голосом продолжил. — Напоминаю собравшимся, что Братство — особая организация, собравшая всех неравнодушных к судьбе страждущего человечества. Поэтому решения Братства и указания руководства выше любого патриотического, гражданского и должностного долга. За невыполнение заветов Братства, или за желание покинуть его ряды одна дорога — смерть! И каждому воздастся по делам его!

Все опять принялись усердно кивать головами. Прямо как китайские болванчики, с иронией думал о них Колоссовский.

А козлообразный Магистр продолжал «жечь глаголом»:

— Мы удостоены великой чести, наш город почил своим присутствием один из Великих Магистров, наш европейский куратор князь Кронберг!

И Козятин театральным жестом повернулся в сторону держащегося пока в тени господина с бородищей на лице. Тот выступил вперед и слегка наклонил голову, выражая почтение к собратьям по почитанию культа Звезды.

— Братья! — начал он свою речь. — Мы знаем, что много тысяч лет назад на нашу с вами Землю упала Белая Звезда, являвшаяся домом для расы Древних. Выжившие после катастрофы Древние, коих мы величаем Несущими Свет, расселились и стали жить среди дикарей, каковыми были тогда наши предки. Именно Древние дали людям огонь, научили выращивать хлеб, плавить металлы и приручать диких животных, но они одарили человечество не всеми знаниями, коими обладали. Люди должны дозреть, построить более лучшее и более справедливое общество. Лишь тогда нам низойдет откровение, и станет доступен кладезь мудрости жителей Белой Звезды. Мы, Великие Магистры считаем, что час пробил! — голос говорившего обрел мощь и зазвучал зловеще и гулко. — Наступает время перемен. Грядущая великая война смоет всю грязь с человеческого общества. На обломках старых государств и империй будут построены Соединенные штаты Европы, место, где будут править закон, справедливость и порядок, а людская мудрость сделает нас достойными знаний Древних.

Колоссовский аж поежился от такой перспективы и поглядел по сторонам. Странное дело, но скепсис, похоже, владел им одним: остальные закрыв глаза, словно в трансе, внимали славам Магистра. Лишь на лицо полицмейстера временами набегала недоверчивая ироничная полуулыбка.

— Почему выдумаете, что война обязательно должна начаться? — вырвалось у него.

Князь Кронберг, повернувшись, внимательно посмотрел на него и без малейшего раздражения стал объяснять:

— А потому, что это мы все сделали для того, чтобы она началась именно сейчас. И не смотрите вы так на меня удивленными глазами. Война, скажете вы, это убийства и страдания? Но война — это и тот очистительный жертвенный огонь, который позволит на обломках старого мира построить новый мир, мир справедливый. Как гласит ваша русская пословица «Не разбив яйца, не приготовишь яичницу». Да, выживут не все, но выживут — достойные.

Казимир Колоссовский понял, что он жестоко просчитался, считая Братство балаганом.

Уже когда члены тайного общества начали расходиться, в спину инженеру раздалось:

— А Вас, пан Колоссовский, я попрошу остаться…

* * *

Колоссовский спешил: после сходки членов Братства времени оставалось совсем немного. Завтра ему предстояло предать своих друзей, невинных ребят волею случая оказавшихся в эпицентре большой игры.

— Ну уж дудки! Дырку им от бублика, а не Николая! — зло думал Колоссовский, едя на извозчике в сторону Трубочного завода, что располагался у самой черты города на отрогах Сокольих гор, плавно спускающихся к Волге, между Постниковым и Аннаевским оврагами.

Завод был молодым, он был построен ударными темпами в 1911 году во исполнение Указа Государя Императора «О строительстве военных заводов на казенные средства». Предприятие выпускало взрыватели для артиллерийских снарядов. На обширных пустырях вокруг завода кипела работа: возводился жилой поселок для рабочих.

У инженера имелся пропуск, поэтому он, беспрепятственно пройдя через проходную, быстрым шагом пошел по обширной территории предприятия. Рабочий день близился к завершению и следовало торопиться, Путь Колоссовского лежал в электромеханические мастерские, где работал член подпольного комитета левого крыла социал-демократической партии товарищ Гуль. Под этим псевдонимом знали рабочего-большевика Алексея Галактиона. При всем желании Колоссовского остаться над партийными дрязгами и не примыкать к какому-то определенному крылу революционного движения, за помощью он решил обратиться именно к большевикам: «Эти хоть слов на ветер не бросают, остальные — пустобрехи да бомбисты!»

Товарищ Гуль оказался совсем молодым мужчиной с зачесанными вверх и назад густыми волосами и аккуратно подстриженными усами. Он неохотно оторвался от дела и, едва выслушав начало сбивчивого рассказа, перебил:

— Охолонь! Не обижайся, не поймем мы друг друга впопыхах. — он положил тяжелую руку на плечо Казимиру. — Давай сделаем так: через полчаса я заканчиваю работу, а ты пока подождешь меня в пивной. Лады?

— А где я найду пивную?

— Не заблудишься, — почему-то невесело усмехнулся Гуль, — Где проходная — там и пивная.

Действительно, сразу по выходу из проходной инженер обратил внимание на новый дом напротив, Это и была местная пивная. Внутри пивнушка поражала изобилием закусок, что подавались к знаменитому на всю Россию пиву, изготовленному в «Товариществе Жигулевского пивоваренного завода». Над стойкой были развешены красные раки и всевозможные сорта волжской рыбы: вобла и плотва, сазан и лещ, красноперка и судак. Рыба копченая и вяленая, сушеная и соленая…

Через полчаса двое мужчин, один в сюртуке инженера, второй в старенькой, но чистой рабочей робе, взяв по паре пива, сидели за столиком в углу и вели обстоятельный разговор.

— Я помню Неваляшку. — сказал рабочий и отхлебнул из кружки большой глоток янтарного напитка. — Мы с ребятами были в цирке на том представлении. Поэтому верю, что он не убийца: тому, кто быка одним ударом свалит, воровской кастет без надобности. А не пойти ли ему к Джембазу, в цирк?

— Зачем? — не понял инженер.

— Джембаз — наш человек. Его цирк распространяет для нас нелегальную литературу по всей России. — пояснил рабочий. — К тому же он сейчас гастролирует в Ставрополе-на Волге. А это совсем недалеко, и после гастролей цирк как раз отправляется в Москву. У тебя есть записная книжка и карандаш?

Инженер кивнул и протянул требуемое. Гуль открыл блокнот, помусолил карандаш и нацарапал на чистом листке какие-то знаки. Затем аккуратно оторвал лист и вручил его инженеру:

— Передашь Николаю, пусть отдаст листок Джембазу, он примет парня.

— А как же Кирилл с Глафирой? — напомнил инженер.

— С этими сложнее. Говоришь, что не знаешь, где они?

Инженер кивнул. Рабочий задумался, а потом, приняв решение, сказал:

— Эти двое пусть едут в Шую. Там товарищ Арсений создал крепкую организацию. Их встретят и помогут на первых порах. Но и от них должна быть отдача. Мы ждем, что твои подопечные станут в рады последовательных борцов за светлое будущее.

Пока Гуль писал явку для Кирилла с Глашей, Колоссовский с тоской думал, что и эти туда же: все о светлом будущем мечтают. Кому верить? Куда пойти? Все-таки лучше с этими: у них теория, а у тех — сказки.

Когда уже Колоссовский трясся на извозчике обратно, он снова перебирал в памяти события, которые развернулись после официального закрытия заседания С-кой секции Братства Звезды…

* * *

После ухода всех «братьев» инженер обнаружил, что в комнате кроме него остались все трое Магистров и хозяин дома.

— Теперь приступим к тем дельам, которые озтальных членофф общестфа не касаются и предназначены не для их ушей. — фон Штоц снова взял бразды правления в свои руки. — Послетние события потребовали нашего фмешательстфа, поэтому мы котофы выслушать пострадавших от действующей в городе шайки шантажистофф.

По его знаку Козятин ввел в гостиную молодого человека, в котором Колоссовский без труда узнал Сеньку, приятеля Наталки и Николки.

По Сенькиному рассказу выходило, что он, узнав, что его односельчанка и подруга детства Глафира занимается проституцией, тайно проник в бордель с целью уговорить Глашу бросить этот недостойный промысел, грозя придать огласке сей постыдный факт. Девушка готова была согласиться, но в последний момент появился ее сутенер Николай, который зверски избил своего бывшего друга, связал его и на несколько дней запер в сарае.

— Ловко! — восхитился Казимир тому, как юноша подтасовывает факты. Зная ребят, он примерно представлял как это было на самом деле.

В конце Арсений не забыл упомянуть, что вышеупомянутый сутенер Николай и есть тот самый молодой человек, который обвиняется в убийстве гимназиста и не так давно сбежал из-под стражи.

При этих словах оживился полицмейстер, доселе безучастно сидевший в кресле и никак не выказывавший своего отношения в сему действу.

— Надо же! Этот мерзавец все это время был у нас под боком! Сейчас же распоряжусь поймать и доставить негодяя.

— Как же! Он только и ждет ваших ищеек, — насмешливо сказал Семен Семеныч, — Да его уже и след простыл. Лучше послушайте, что сотворила эта компания дальше.

По мере рассказа Козлобородого лицо инженера против его воли вытягивалось от удивления. Надо же было такое утворить? По версии Козятина выходило, что виновата во всем эта алчная хищница-бандерша, которая воспользовалась несмышленышами, дабы ограбить своего опекуна.

— Так ты и есть тот самый козлобородый сатир, которых соблазняет юных девственниц и потом направляет на путь порока? — насмешливо спросил Козятина поляк. — И мы должны подчиняться этой твари?

Он вплотную подошел к Семен Семенычу и грозно навис над ним. Козлобородый жалко сжался, думая, что его сейчас будут бить.

— Но, но! Полегче, пан поляк! — грозно прикрикнул на Казимира герр Штоц и напомнил. — Вы давали обет, помните? Кроме того, брат Козятин — ко-ро-шьи-й. Он обесчал нам, что больше не будет разтлевать малолеток, правта? — Козел только кивнул в ответ, несмотря на поддержку вид у него оставался затравленным. — А что касается новоиспеченную мадам Балапареффу, то у нас на нее планы и она нам прикодится в качездве добропорядочной фрау.

Но Казимир Ксаверьевич уже отошел и кивнул в ответ, хотя руки так и чесались пройти по козлиной харе.

— У каждого из нас свои недостатки. Не правда ли, пан Колоссовский? — вмешался князь Кронберг. — Я вот, например, спокойно разговариваю с вами, несмотря на то, что вы немцев на дух не переносите.

Колоссовский только усмехнулся в ответ.

— Более того, не позже чем завтра мы нанесем визит в село Владимировку, где Вы поможете нам отыскать ребят.

Колоссовский аж взвился:

— С какой стати я должен вам помогать? И откуда же мне знать об их местонахождении?

— С того, что вы, пан Колоссовский — член Братства, поэтому обязаны оказывать нам содействие, даже в ущерб каким-либо своим иным планам. — все таким же ровным, спокойным и вежливым голосом продолжал говорить Великий Магистр. — И к тому же, ведь это Вы некоторое время назад помогли Колье бежать из-под стражи! И вы помогали все это время скрываться молодому человеку.

Колоссовский вздрогнул. Придя в себя, он первым делом взглянул в сторону полицмейстера. Тот тоже расширенными от удивления глазами смотрел на инженера:

— Вот и все, господин инженер, вот вы и доигрались. А я-то еще считал Вас честным человеком! Немедленно арестую Вас.

— Не забывайтесь! — окрикнул князь Кронберг. — Никто никого арестовывать не будет! Мы не даем на это санкции! Более того, завтра вы выделяете в наше распоряжение полицейский катер и команду. Если отыщем Николая, привезем его к вам. Довольствуйтесь этим.

Полицмейстеру не оставалось ничего иного, как кивнуть в знак согласия.

— А что будет с Наташей? Она же вообще невинное дитя! — спросил Колоссовский, у которого на душе кошки скребли.

— Вы уже забыли, что это «невинное дитя» — ловкая налётчица? — Князь хитро посмотрел в сторону Козлобородого.

Колоссовскому пришло в голову, что Козятина, пожалуй, скоро заменят на посту Магистра, так жалко тот выглядел. И у него сильно подмочена репутация. Только на кого? Пожалуй, на полицмейстера, лучше кандидатуры у них все равно нет! Хотя инженер и разгадал их практику назначения в Магистры на местах людей не самых титулованных и облеченных властью, теневых авторитетов.

— Успокойтесь, Ничего с вашей Наташей не будет! Вернем в семью, к маме с папой. — продолжал князь Кронберг. — Наталья — наследница одного из аретефактов Древних — так называемого Меча Тамерлана. Братство заинтересовано в том, чтобы она отправилась вместе с родителями в Москву и присутствовала на оглашении последней воли своего знаменитого деда.

— «Да-а, дела-а-а!» — только и успел удивленно подумать инженер.

* * *

Дети внимательно слушали чудную историю Колоссовского. Лишь, когда он пересказывал Сенькин рассказ, непосредственная Наташа с жаром воскликнула:

— Поверьте, Казимир Ксаверьевич, он врет! Да все не так было.

Николай же, тоже пораженный такой наглой ложью, без конца повторял вполголоса:

— Каков подлец! Каков подлец!

— Боже, какие вы еще дети! Неужели непонятно, что главное — не так как было, а как рассказано. Я-то, зная вас, нисколько не сомневался, что все было по-другому, но перед остальными вы выглядите как исчадия ада.

Разговор происходил на краю старой выработки, куда инженера привела Наталья. Вечерний ливень прибил полуденную пыль. От обнаженного зева утеса пахло мокрыми камнями. На небе ярко светила полная Луна. Николка где-то успел раздобыть и накинул легкую тужурку, и с котомкой за плечами был похож на бродячего студента. Он был очень обрадован тем, что его путь лежит в цирк, причем в цирк, в котором он мечтал работать. Лишь горечь разлуки с любимой омрачало его юношескую страсть к перемене мест. Энергия била у парня через край. Поэтому Колоссовский не счел нужным скрывать всю сложность положения ребят, за которыми, очевидно, ведут охоту полиция, Братство и, вероятно, бандиты Козлобородого. Но ребята, как ему показалось, отнеслись к этому несколько легковесно. Гораздо больше их воодушевил факт, подтверждающий версию существования Меча Тамерлана и охоты за ним некоего Братства о котором они до сих пор и слышать на слыхивали.

— Значит, не одни мы верим в существование Меча Тамерлана? Еще какое-то Братство. И они думают, что Меч связан с какой-то Звездой и Древними? — спросил Николка.

— Не только верят, но и ищут его. — подтвердил Колососвский.

— Помнишь, Наталка, в манускрипте, который твой дед расшифровывал тоже упоминаются Несущие Свет и звездный металл из которого выкован Меч Тамерлана? — Николка обратил свой полный воодушевления взгляд к своей подруге.

Та кивнула, тоже охваченная радостным возбуждением, а юноша между тем продолжал:

— И ты теперь наследница, понимаешь, На-след-ни-ца!

Девушка несколько охладила его пыл:

— Вообще-то у меня есть еще папа, и Меч в первую очередь его… — начала было объяснять Наталка, но вдруг замерла, словно прислушиваясь, и замолчала, углубившись в себя.

— Это то, о чем я думаю, ты слышишь его? — вопрошал мальчик, и Наталка кивнула в ответ. — И я, я тоже слышу!

Инженер удивленно воззрился на них:

— Да в чем дело? Что вы там слышите?

— Ничего, ничего! — как-то слишком быстро ответила Наталка, возвращаясь в реальность.

Напоминание о Наталкином отце несколько поубавило юношеский пыл, но ненадолго, ведь Николка был в возбуждении и от предстоящей поездки:

— А что это за Братство такое? — обратился он к инженеру.

— Тайное общество, желают переделать мир к лучшему, вообще-то таких много сейчас развелось.

— Что-то наподобие масонов?

— Вроде, только посерьезнее. Есть мнение, что все эти бесчисленнве массоны, иллюминаты и прочие тайные сообщества — не более, чем ответвления, осколки некого могучего и единого Братства звезды. Оттого и враждуют, промеж собой, что всяк минт себя единственным носителем истины, верховные магистры утверждают, что ведут родословную от самих Древних, давших людям огонь.

— Надо же! Я и не думала, что до сего дня дожили поклонники Прометея! — удивилась Наталка.

— Я бы не был так легкомыселен, им что-то надо от тебя Наташа. — с нажимом произнес Колоссовский. — И если допустить, что мифы — лишь фантастическое, сказочное отражение каких-то реальных событий, то почему нет? Чем эта легенда хуже веры в воскресение Христа, а ведь миллионы верят! А эти — люди серьезные и цели у них — страшные. Поэтому, ребята, прошу вас, — он пристально смотрел мальчишке в глаза, — Будьте осмотрительны. До сего дня вы толькол множили ряды своих врагов… В конце месяца в Москве ожидается оглашение завещания Олега Игоревича, ты должен быть рядом с Натальей. Меня терзают смутные сом