Геннадий Васильевич Ерофеев - Самый большой подонок

Самый большой подонок   (скачать) - Геннадий Васильевич Ерофеев

Страдательный залог обозначает, что субъект, к которому отнесено причастие, подвергается воздействию со стороны какого-то другого лица или лиц.


Тривиальная филологическая мысль.


Я иду по долине смерти, но нет страха в моём сердце, и не боюсь я зла, ибо в этой долине я самый большой подонок.


Надпись на рождественской открытке.


Пролог


Свисток у Кольки Емелина был что надо – одна горошина чего стоила! Большой, костяной, замысловатой формы – такой мог свести с ума любого мальчишку. А цвет он имел необычный для кости – коричневато-болотный, насыщенный. Чудо с горошиной подарил Коляме его дядя – заядлый путешественник. Дядя говорил – то ли в шутку, то всерьёз, – что получил свисток в качестве подарка от некоего туземного вождя в дебрях Южной Америки.

Ясное дело – Колька сразу посеял свисток. Он потерял его в огромном, как тогда казалось мне, шести– или семилетнему пацанёнку, парке нашего детства. Там росло множество тополей, и обычно в первой половине июня тополиный пух покрывал всю землю в округе. На фоне этого прилипчивого «летнего снега» бросались в глаза черневшие там и сям трупики грачей. Птицы погибали каждый день, и даже мы, легкомысленные малолетние оптимисты, подчас задумывались: почему посреди цветущего лета, которое отождествляется людьми с самой жизнью, смерть собирает ежедневный урожай? Глупые и наивные, что мы знали тогда о жизни? Ничего – как и сейчас.

Коляма пришёл в отчаяние: в мешанине из опавших веток и толстого слоя тополиного пуха отыскать своё сокровище в таком большом парке ему одному оказалось не по силам.

После обеда о пропаже свистка знали все. Наша разношёрстная ватага, равная числом футбольной команде, расположилась в тени могучих лип у низкого окна, а Колька разговаривал с нами из прохладной полутьмы своей комнаты. Кто-то предложил ему помощь в поисках свистка. Я уже обрадовался за Коляму, но бывший на три года старше меня Аркадий Коледа по прозвищу Аркадак, с кривой ухмылкой заявил, что если он найдёт свисток, занятная вещица по праву должна будет принадлежать ему. Аркадак был среди нас самым сильным физически, и оспорить его наглое «программное заявление» никто не посмел.

Уже тогда, в раннем детстве, я неосознанно пытался делать жизнь с кота, который гуляет сам по себе. Но был я слишком труслив, и это у меня получалось плохо. Даже очень плохо. Кроме меня, наверняка ещё двое-трое пацанов были не согласны с Аркадаком и искренне сочувствовали Коляме. Однако никто из нас не выразил Кольке свою поддержку вслух, в явном виде. Трудно сказать, что было на уме у сочувствующих. Одно было ясно: все мы боялись нахального и самоуверенного Аркадака.

Но у меня в голове созрел простенький до примитивности план. Я решил пойти вместе со всеми в парк и постараться первым найти свисток. Коляма согласился на все условия Аркадака. Колька был немного старше меня, но ниже ростом и тщедушнее, и ему частенько доставалось от сверстников. Его преждевременная капитуляция перед Аркадаком выглядела одновременно неуклюжим реверансом по отношению к мальчишкам, которые могут быть очень жестокими, и своеобразной игрой. В тот миг, когда Коляма им чуть-чуть поддался, он поставил себя в страдательный залог. А известно: попасть в страдательный залог легче, чем вырваться из него. Колька проявил себя типичным мазохистом, хотя никто из нас в то время и слыхом не слыхал об этом гадком слове. Свисток он искать не пошёл, а остался дома.

Я понимал, что шансы мои невелики, но надежды не терял. Мне нужно было лишь высмотреть среди сугробов тополиного пуха костяное чудо с горошиной, а уж на тех двухсот пятидесяти метрах, отделявших калитку парка от дома Колямы, я рассчитывал не дать себя догнать. Быстрый от природы, я уже видел себя несущимся по липовой аллее с крепко зажатым в кулаке свистком, когда парк огласился радостными криками.

Свисток нашёлся. Его подобрал какой-то шпингалет, ростом от горшка два вершка. Глаза недомерка находились совсем близко от земли, и он первым заметил пропажу.

Игрушка тут же оказалась в руках Аркадака.

Я расстроился, но вида не подал и вместе со всеми поспешил к раскрытому настежь окошку, за которым томился Коляма.

Под столетними липами разыгралась гнусная сцена – именно так я её воспринимал, помню это совершенно отчётливо. За возврат свистка Аркадак потребовал у Кольки все его остальные сокровища. Самым интересным из этих сокровищ был антикварный, раритетный механический (!) будильник.

Должно быть, я не слишком адекватно оценивал происходящее, переживая то, что вытворяли с Колямой, как своё личное оскорбление. Я был впечатлительным мальчиком. Внутри у меня всё кипело, меня переполняла жалость к Кольке и бессильный ненависть к Аркадаку. Коляма укоренился в страдательном залоге, Аркадак крутил парнишкой как хотел. Я не понимал, почему Колька внешне так спокоен, и почему я должен переживать за него больше, чем он за себя. Я хотел ударить наглого Аркадака, но был, повторюсь, труслив, и не ударил.

А зря.

Потому что если бы я тогда превозмог себя и врезал горилле Аркадаку, то совершённый мною поступок, как это ни пафосно и преувеличенно прозвучит, мог бы определить для меня совсем иную жизнь, чем ту, которую я прожил.

Я был искренен в своём порыве помочь Коляме. Я хотел сделать это не из желания понравиться самому себе и не из стремления выглядеть честным рыцарем и благородным джентельменом в чужих глазах – это было естественным, нелицемерным, органическим проявлением чувств, захлестнувших мою неокрепшую душу. Своего рода спонтанным выплеском так называемой «справедливости по природе».

Повзрослев, я осознал, что мне присуще обострённое чувство справедливости. Оно осложняло, осложняет и будет осложнять мне жизнь. Но я никогда не жалел и не пожалею об этом.

Наверное, именно в те дни заложилось во мне неприятие страдательного залога как формы движения человека по жизни. В ту пору ни я, ни Коляма, ни Аркадак, ни все остальные не знали, что для многих из нас страдательный залог (некая форма эскейпизма) станет чем-то вроде обжитой, обустроенной и привычной норы с уплотнёнными и тщательно выглаженными стенками. Наверное, некоторые не возражали против такого существования, но и те, кто этого не хотел, вынуждены были прожить больший или меньший кусок своей жизни в смрадной духоте страдательного залога.

Я не хочу казаться лучше, чем я есть, но и не постесняюсь сказать, что я порядочнее, умнее и совестливее кого-то, если увижу, если пойму, если почувствую, что это действительно так. Я не отношу скромность к числу тех добродетелей, которые обязательны для игроков основного состава команды, выходящей на финальный матч против Сатаны и его приспешников побороться за кубок «Человеческая душа». Мудрец прав: «Скромность – удел посредственностей». Таким образом, ничто не мешает мне похвалиться.

Но похвалиться мне нечем.

При всех своих недостатках, при скверном, тяжёлом и неуживчивом характере, склонности к фрондёрству и к «интеллектуальному забиячеству», большую часть своей жизни я просуществовал, то прозябая в страдательном залоге, то обращаясь в сотворяющую этот самый залог бесчувственную нелюдь – самого большого на свете подонка.

И лишь в редчайшие моменты истины, когда я вдруг просыпался среди ночи от необъяснимого внутреннего толчка и с широко раскрывшимися глазами садился в постели, я мог ощущать жизнь во всей её полноте и величественной, завораживающей красоте и получал право называть себя не бесхребетным слизняком, не расчеловечившимся негодяем, а человеком как таковым.


Глава 1


– До чего же гнусной оказалась эта Сумеречная Зона – проворчал Шеф, когда мы с Эдуардом Лаврентьевым пристроили свои седалища в предложенных нам креслах.

Сии столярные изделия заслуживали той же характеристики, что и ставшая притчей во языцех запретная зона, заключавшая в себя бывший тренировочный городок пресловутых дёртиков и старую зимнюю квартиру, в качестве которой ими был приспособлён заброшенный завод. Это странная, пугающая, навевающая тихий ужас территория на юге России, где, по словам мало что понимающих в практической жизни высоколобых физиков-теоретиков, «имеет место быть анизотропия пространства», была названа Сумеречной Зоной самим Шефом – возможно, не совсем корректно. Но дефиниция прижилась – надо же как-то называть ныне особо засекреченное зловещее место в особо секретных документах и на особо секретных, вроде вот этого, совещаниях.

Шеф должен был испытывать большее, нежели мы с Эдуардом, раздражение от пользования деревянными пыточными кобылками, подобными той, на которой Томмазо Кампанелла провёл сорок восемь кошмарных часов. Специалист, меблировавший подземную комнату инструктажа, явно не вкусил пока прелестей геморроя, донимавшего директора ДБ, зато точно знал, что под пыткою не задремлешь.

Большие шишки заставили Шефа провести мой инструктаж именно здесь. Шишкам мерещилось, что иновселенские и прочие шпионы уже кишмя кишат на Земле. Защита от прослушивания, которую имел кабинет Шефа, показалась большим начальникам ненадёжной – и вот извольте, ёрзайте и крутитесь на неудобных креслах секретной комнаты. На мой с Лаврентьевым взгляд, меры предосторожности были пустыми хлопотами в нашем обширном казённом доме, поэтому мы не скрывали скепсиса, но продолжали играть в навязанную нам игру.

– Полагаю, шлемы мы надевать не станем? – заговорщически подмигнул нам Шеф.

Он намекал на переговорные устройства, с помощью которых мы обязаны были общаться, даже запертые в многослойный склеп спецкомнаты.

Эдуард беззвучно засмеялся, я скорчил пренебрежительную гримасу. Какого чёрта, ведь законопатившие нас сюда «шизики от конспирации» не имели права снимать и прослушивать инструктаж, иначе вся их конспиративная кутерьма превращалась в бессмыслицу. Поэтому вопрос об использовании или неиспользовании переговорных устройств становился нашим частным делом, тем более что ключевое слово – Сумеречная Зона – было произнесено, и любой мало-мальски сведущий человек догадался бы, о чём здесь пойдёт речь. Нечеловек, кстати, тоже.

– Девятка нас не контролирует, – добавил Шеф извиняющимся тоном, явно не собираясь засовывать свой мощный череп в парикмахерский фен переговорного устройства.

– Я умываю руки, – сообщил Эдуард. – На задание отправляется Ольгерт, право требовать соблюдения мер безопасности принадлежит ему.

Глаза Лаврентьева смеялись, но глаголил он истинную правду. В данном случае субординация не принималась во внимание, последнее слово оставалось за Исполнителем. Стоило мне захотеть – и Шеф как миленький парился бы в шлеме.

– Заявка отменяется, – огласил я окончательный вердикт. – Но приласкайте Эдуарда: если его ребята доставят в Медицинский Отдел обрубок, который не опознать без пояснительной бирки, он не простит нам подобной легкомысленности.

– Пошутили – и хватит, – сказал повеселевший Шеф. – Одно здесь правда: леченый конь уже не конь. Особенно если ему лечили голову.

– Пользуйся пока крохами свободы, – обратился ко мне Эдуард, пока Шеф закуривал сигарету. – Скоро тебе предстоит провести двое суток с «дуршлагом» на голове.

– Так вот, – насладившись первыми затяжками, начал Шеф. – Как вам известно, на данный момент Сумеречная Зона – это неправильный круг диаметром приблизительно тридцать километров. Оттуда давно выведены все наши люди, о прочих я не говорю. – Он выпустил дым длинной тонкой струйкой. – Если события выйдут из-под контроля, мы будем вынуждены зачистить Зону, использовав для этой цели маломощный тактический ядерный заряд.

– Насколько я понимаю, события уже вышли из-под контроля, – вставил Лаврентьев, напирая на слово «уже».

В отличие от Эдуарда я предпочёл промолчать.

– Ситуация ни к чёрту не годится! – вдруг яростно вскричал Шеф, что с ним бывало довольно редко. Его сигарета прочертила в воздухе длинную дымную дугу. Шумно дыша, Шеф открыл маленький портфель и выложил на стол несколько наклеенных на картон цветных фотографий. – Взгляните на это, господа записные фигляры!

– Ёлочки точёные! – воскликнул Эдуард, рассматривая снимки. – Неужели дёртики снова выходят на сцену?.. А это что?

У меня в руках было точно такое же фото. Оно было сделано людьми из отряда Разгребателей на старой базе дёртиков. На зелёной замусоренной траве метрах в трёх от красной кирпичной стены лежал чёрный комбинезон, а на нём, как на подстилке, сучил ножками обнажённый розовый младенец. Кажется, он уже успел запачкать весьма специфическую «пелёнку».

– Неужели дёртики и до грудных младенцев добрались? – не поверил я своим глазам.

– Неверно интерпретируешь увиденное, – надменно процедил Шеф голосом человека, владеющего ноу-хау. – И ты тоже, Эдуард.

– Ну а вы как это интерпретируете? – выслушав приговор нашей с Лаврентьевым проницательности, спросил я.

– Дёртики никогда полностью не уходили со сцены, – просветил нас Шеф. – Но брошенный на произвол судьбы младенец – не их рук дело. Дёртики тут ни при чём. Яйцеголовые интеллектуалы полагают, что Сумеречная Зона является анизотропным пространственным узлом. Это слово было последним понятым мною из их заумной болтовни. Дальше парни изъяснялись на сплошном жаргоне: флуктуационный сгусток остаточного поля φ, вкрапления ложного вакуума и тому подобная космологическая нецензурщина… Надо понять главное: Сумеречная Зона похожа на головку голландского сыра – вся в дырочках. Ма-а-аленьких таких. Радиусом 10-33 сантиметра. Называют их, как известно, «кротовыми, реже – «червячными норами». Именно на таких «кротовинах» инженеры «строят» межпространственные тоннели, своеобразные космические ниппели. Иновселенские инженеры – наши на такое, к сожалению, не способны.

– Или к счастью, – тихонько вставил я.

– Да, или к счастью, – очень серьёзно согласился Шеф и продолжал: – Есть мнение, что благодаря неведомым нам космическим зодчим из других миров, Сумеречная Зона вскоре может стать настоящим проходным двором. И тогда – вся нечисть в гости к нам… Переходы по межпространственным тоннелям без соответствующего снаряжения обязательно сопровождаются временными парадоксами и аномалиями – хорошо, если только локальными. – Шеф озарился грустной улыбкой. – А моя старость до безобразия тотальна, – чистосердечно признался он, вызвав у нас с Лаврентьевым ответные улыбки. – Изображённому на снимке дёртику не повезло: временная аномалия захватила весь его организм целиком. – Мелком взглянув на снимок, он покачал крупной головой. – Этот невинный младенец на фотографии, наверное, был в недавнем прошлом матёрым головорезом. Думаю, он случайно попал в створ межпространственного тоннеля. Но не исключено, что его затащили туда специально. Где он после этого оказался – не знает даже Господь Бог. Ясно одно: из этого Ниоткуда его в конце концов вышвырнули обратно к нам.

– А что если дёртик согласился на переброску добровольно?

Шеф обдал Лаврентьева дымом и посоветовал с изрядной долею яда:

– Насчет «добровольно» можешь поговорить с Ольгертом. Попозже. А сейчас внимай тому, что глаголю я… А глаголю я, – нахмурил брови Шеф, – следующее. База дёртиков, на территории которой сделан снимок, находится в нескольких километрах от тренировочного городка, где в своё время отверзлась воронка космического ниппеля кругоротов. Физики сказали, что створ, или, как они выражаются, хайло межпространственного тоннеля не может перемещаться на столь большое расстояние. Прецессия у створа есть всегда, но её величина пренебрежимо мала. Отсюда следует: где-то в ближайших окрестностях базы или даже внутри неё образовался второй тоннель и, как полагают теоретики, он не может быть тоннелем кругоротов. Это может быть только иной, совершенно другой тоннель! Вы понимаете, что это значит?!

– Но, Шеф! – начал было Эдуард, но старикан не позволил белохалатному коновалу сформулировать вопрос, а многообещающим тоном предложил:

– Смотрите второй снимок!

Второе фото я разглядывал значительно дольше первого. Изображённый на нём человек не был привязан к заметному ориентиру, и я поначалу не мог понять, где именно заснят Разгребателями испуганный трёх– или четырёхлетний мальчик, тоже абсолютно голенький, как и груднячок на первом снимке. Лишь спустя полминуты сообразил, что наблюдаю окрестности кладбища «кукол», некогда устроенного дёртиками близ тренировочного городка. В отличие от меня, Лаврентьев там не бывал, вид этой местности ничего ему не говорил и не вызывал никаких ассоциаций. Поэтому он машинально проговорил:

– Опять мальчик…

– А ты бы хотел увидеть девочку? – подначил Лаврентьева Шеф, отыгрываясь за наши с Эдуардом шуточки.

– Ну почему, некоторые предпочитают как раз мальчиков, – с пресным видом пожал плечами Эдуард.

– Тогда для тех, кто любит мальчиков, – хмыкнул Шеф, передавая нам следующие фотографии. – Ягодицы крупно.

Действительно, на снимках были запечатлены пухленькие попки обоих малышей. На левой ягодице у каждого чётко просматривался маленький чёрный кружок. Незнакомые буквицы и странные значки, идущие по его периметру, придавали загадочным нашлёпкам сходство с нашими земными печатями или почтовыми штемпелями.

– Похоже на печать, – причмокнув языком, глубокомысленно изрёк Лаврентьев.

– Мальчик постарше что-нибудь рассказал? – с надеждой спросил я.

Шеф отрицательно покачал головой.

– Он ничего не помнит. Да и что может рассказать трёхлетний карапуз? Вдобавок малыш тяжело заболел и в данный момент находится там, где ему должно стать лучше. Во всяком случае, я очень надеюсь на это.

– А мне нельзя там побывать? – быстро спросил Лаврентьев.

– Ты что, забылся? – иронически осведомился Шеф. – Не только побывать – говорить об этом ты будешь только в тех специально оборудованных местах, где стены имеют минимум ушей.

– Ах, всё-таки имеют! – осклабился Эдуард.

– Я понимаю, что твои волосатые лапы практикующего врача чешутся от нетерпения прикоснуться к этим девственным попкам, – проговорил Шеф покровительственно. – Но пока мы не поймём, с чем и с кем имеем дело в Сумеречной Зоне, нам придётся продолжать играть в секретность, причём играть беспроигрышно.

– Ясно, – сказал Эдуард серьёзно.

– Поехали дальше, – продолжал Шеф. – По моему разумению, на территории кладбища «кукол» находится створ третьего тоннеля. Это всего в сотне-другой метров от забора тренировочного городка.

– Почему вы думаете, что мальчики – это подвергшиеся влиянию временных аномалий дёртики? – спросил Лаврентьев.

– Потому что в промежутке между нашими посещениями Сумеречной Зоны там могли находиться только дёртики, – пояснил Шеф. – Когда в Зону пришли Разгребатели, на старой базе ими были обнаружены вернувшиеся туда боевики дёртиков из недобитых. Завязался бой, было много невосполнимых потерь с обеих сторон. Большинству дёртиков удалось унести ноги. А когда пыль улеглась, Разгребатели наткнулись на вот этих мальчиков.

– А не мог кто-нибудь переместить малышей обычным путем? – не унимался Лаврентьев. – Я имею в виду, в пределах планеты, в пределах Сумеречной Зоны?

– А я имею в виду, чтобы запутать нас, – добавил я.

– Мог, парни, мог, – сказал Шеф ласково. – Но давайте рассчитывать на худшее. Благодушие всегда выходило нам боком.

Мы с Эдуардом промолчали, а Шеф шумно заёрзал на неудобном кресле. На его лице отразилось страдание, вызванное как большими проблемами в деле обеспечения безопасности, так и мелкими проблемами с собственной кабинетной задницей.

– Никто не может поручиться, что среди нас уже не разгуливают посланцы иных миров, – промокнув носовым платком взопревший лоб, сказал как пожаловался озабоченный Шеф. Он убрал платок в карман. – Утечка информации недопустима. Вот поэтому мы по просьбе высокого начальства и сидим в этом душном склепе с повышенной влажностью.

– Мы сидим здесь не по просьбе начальства, – возразил Эдуард.

– Да? – иронически улыбнулся Шеф. – А по чьей?

– Мы сидим здесь по приказу начальства, – пояснил Лаврентьев, делая ударение на слове «приказ».

– Да, по приказу! – сказал Шеф сварливо. – Мы потеряли бдительность, вообще слегка подразболтались. А кое-кто и не слегка. – Он многозначительно воздел к потолку указательный палец. – Наша Контора погрязла в кумовстве, панибратстве и круговой поруке. Ты, Эдуард, как врач и в некотором роде психолог должен знать, что там, где начинают преобладать неформальные отношения, дело вскоре гибнет. К приказам мы уже давно относимся наплевательски. Мы зажирели. – Шеф с подозрением поочередно оглядел каждого из нас, как бы отыскивая эти самые признаки ожирения. – В общем, лучше перебдеть, чем недобдеть.

– В общем, ждёт меня дальняя дорога в Сумеречную Зону, – сказал я.

– Конспирация прежде всего, – произнёс Шеф наставительно, собираясь развить поистине неисчерпаемую тему.

Внезапно его лицо исказила гримаса ужаса и отвращения.

Мы с Лаврентьевым не на шутку перепугались. Старикан слишком много курил, а кто курит, тот умирает вне очереди.

Шеф с брезгливой миной смотрел куда-то вниз и в сторону.

– У-у, мерзость! – сказал он с выражением, обращаясь, как хотелось бы верить, не к нам с Эдуардом. Впрочем, как знать.

Мы наконец увидели то, что встревожило Шефа.

Это была огромная жаба, сидевшая на полу в привычной для себя позе и привычно же надувавшая горловой мешок. Она не мигая уставилась на нас, и у меня почему-то перехватило дыхание и захолонуло под ложечкой.

– Пошла вон! – встав и притопнув ногой, выручил нас Эдуард.

Он был медиком, потрошил в молодости таких зелёных красавиц и был гораздо менее, чем мы, закомплексован в отношении к гадам земным. А по тому, как решительно белохалатный коновал прогонял неизвестно каким образом проникшую в подземный бункер жабу, можно было сделать вывод, что и к инопланетным гадам тоже.

Жаба нехотя уползла к стене, и через полминуты Эдуард, опомнившийся и бросившийся ловить «зелёного соглядатая», вернулся на свою «пыточную кобылку» с пустыми руками.

– Как сквозь землю провалилась! – озадаченно сообщил он, поправляя очки.

– Тьфу, как она меня напугала! – честно признался Шеф.

– Я тоже струхнул, – поделился своими ощущениями и я.

Спецкомната располагалась глубоко под землёй и, несмотря на все ухищрения строителей, тут было сыровато. Но скорее всего эта жаба была не из тех, кому нужна влага и всё такое. Понятно, чем это могло для нас пахнуть. И вообще: грош цена и конспирации, и упрятанной под землю спецкомнате, если сюда смогло проникнуть существо размером примерно десять-двенадцать сантиметров.

– К чёрту конспирацию! – устало выдавил Шеф, закуривая.

Минуты две он молча дымил, приходя в себя и собираясь с мыслями.

– Ольгерт, ты отправишься в Сумеречную Зону в качестве «живца без подстраховки», – после долгого раздумья объявил Шеф. – Тебя доставят туда в специально оборудованной машине Дозорной Службы. Спецавтомобиль поведёт твой старый приятель Вольдемар Хабловски. В Дозорной Службе одному ему известно о твоём задании.

– Жабе ещё известно, – тихо вставил Эдуард.

– Плоховато ты в детстве ловил лягушек, – подтрунил над ним Шеф и, повернувшись ко мне, так сказать, закончил абзац: – По прибытии на место ты должен действовать в неплохо освоенном тобою амплуа «живца без подстраховки». Твоя задача-минимум – локализовать створы двух новых «кротовых нор». Задачу-максимум ставить сейчас бессмысленно: полагаю, неизвестные пока обстоятельства спутают все наши карты. Будет уже неплохо, если ты выяснишь, не используются ли вновь открывшиеся «окна» для заброски к нам иновселенских лазутчиков. А если хотя бы кое-что разнюхаешь о целях и намерениях хозяев тоннелей в отношении нас, то о большем и мечтать нельзя.

– «Живец без подстраховки» – тяжёлый режим, – подал голос Эдуард.

– Стар я стал, – посетовал Шеф, – а то бы сам отправился к чёрту на рога. – Он вздохнул, положил сигарету в пепельницу, опять залез в портфельчик и на сей раз извлек одну-единственную фотографию. – Ещё один вариант исхода для идущего на задание Исполнителя, – прокомментировал он, передавая снимок Лаврентьеву.

Эдуард взял фото и стал его изучать.

Пока он с чрезвычайно серьёзным лицом рассматривал фотографию, я угадывал возраст очередного мальчика.

– Этому несчастному не повезло в вашу сторону, Шеф, – непонятно пробормотал Эдуард и протянул фото мне.

Я вгляделся и прищёлкнул языком.

– Что, проняло? – безо всякой подначки спросил Шеф участливо.

– Да уж, это явно не грудняк и не сосунок, – возвестил я.

Коротко хохотнув, Шеф недобро сузил глаза.

– Этого так называемого «мальчика» в униформе дёртиков уже давным-давно отняли от женской груди. – Он отобрал у меня снимок и в хмурой задумчивости уставился на него. – Бедолаге лет восемьдесят, не меньше. К тому же он мёртв. Надо полагать, от органических причин.


Глава 2


Я проснулся, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Меня окружала непроницаемая тьма. Снаружи доносился приглушённый лягз металла, шипение сжатого воздуха и прочие плохо различимые шумы. Лёжа лицом вверх, как в гробу, я постепенно переходил к истинному бодрствованию. Испытывая слабость и плохо соображая спросонья, приподнялся на ложе, и тут вспыхнул свет. Я распахнул глаза и огляделся.

Леденящий ужас охватил меня.

В лицо мне не мигая уставились тухлые косые глаза отвратительной нелюди – кругорота головозадого безобразного.

Не поднимаясь на ноги, я резким рывком выбросил тело из постели и, приземлившись на обе ноги метрах в двух от кругорота, принял боевую стойку.

Но кругорот и не думал нападать на меня. Ухватившись руками за обе щеки, он делал с собственным лицом что-то непонятное. Я оцепенело смотрел на слишком человеческие, не похожие на лапы нелюди, руки, и опомнился лишь тогда, когда увидел расплывшееся в широченной улыбке лицо Вольдемара Хабловски.

Помахивая искусно выполненной маской кругорота, Вольдемар разразился дьявольским смехом.

Подобные идиотские розыгрыши были в его духе. Перенял он эту привычку от меня. Я был знаком с Вольдемаром давно. Он был года на три старше меня и намного талантливее. Но даже его мать говаривала о нём как о человеке с хорошей головой, которая досталась дураку. Из-за крупной, всегда коротко стриженной головы он удостоился клички Юл. А прозвище Дюбель Вольдемар по праву заслужил за страшной силы удар правой, так называемой «рабочей», руки. Юл и Дюбель – этими двумя «кодовыми именами» попеременно, в зависимости от обстоятельств и контекста событий, имели право называть Володеньку его самые близкие друзья. Своей «элегической» головой Юл шутя проламывал дюймовые доски, но никто не осмелился бы назвать его безмозглой скотиной. Да, Вольдемар был непрост, и я мысленно поблагодарил Шефа за то, что на роль доброго дядьки, который последним шлёпнет меня по попке и скажет «Ну, давай!», он выбрал именно Хабловски.

– Мои ребята смастерили, – сообщил Вольдемар, демонстрируя искусно выполненную маску кругорота. – В караулке очумеешь от безделья, каждый развлекается по–своему.

Я протянул ему руку.

– Здорово!

– Здорово, бродяга! – Вольдемар ухватил мою неслабенькую длань своею знаменитой правой.

Некоторое время мы молча состязались. Как всегда, к двадцать пятой секунде я не выдержал напора его гидравлической клешни.

– Всё, Юл, пусти!

– То-то, бродяга! – Вольдемар был рад, что держит форму.

– Я видел плохой сон.

– Опять приснилось, что заболел ревматизмом? – заулыбался Хабловски.

– Да нет.

Я вкратце пересказал ему содержание сна.

Вместо оглашения пространного резюме Вольдемар взглянул на часы.

– Пускай сны толкуют экзальтированные дамочки, для нас с тобой это непозволительная роскошь.

– Где мы?

– Мы в буферной зоне. Внутренний и внешний периметры охраняются. Но для тебя освободили коридор. Пошли на свежий воздух!

Я привёл себя в порядок, подхватил рюкзак с необходимой «шкабарднёй», и мы покинули чрево фуры, в которой я, как Владимир Ленин в опломбированном вагоне, был доставлен к месту великих дел.

Стояла тёплая октябрьская ночь, воздух был свеж и вкусен. Ярко горели южные звёзды.

– Вон караулка! – показал рукой Вольдемар. – Там сейчас никого нет и до твоего ухода в Сумеречную Зону не будет.

Хабловски запер дверцы кабины и грузового отсека и бодро проговорил:

– Ну что, потопали?!

Находившаяся метрах в ста от фуры караулка была не освещена. Вольдемар отомкнул замки и провёл меня в крохотный кабинет.

– Моя персональная каюта, – сообщил он. – Жаль, гальюн на отшибе… Барахлишко поставь сюда и ступай ополоснись, если хочешь. Душ по коридору направо. А я пока соображу закуску.

Душ был крохотный. Я сбросил «свиноколы», разделся и встал под несильные струи. Вода оказалась недостаточно горячей и к тому же отвратно воняла дезинфекцией. И на том спасибо.

Когда я вернулся в каюту, Вольдемар заканчивал нехитрую сервировку. Завидев меня, он нырнул в бар и выставил такую бутылочку, за которую можно было купить эту караулку со всей командой. Естественно, исключая самого Юла.

– Режешь последний огурец? – спросил я.

– Лимоны я порезал заранее, – усмехнулся Вольдемар. – И сахаром присыпал, чтобы дали сок. Всё, как ты любишь, а для хорошего человека и последней коллекционной бутылки не жалко.

– Да не хороший я.

– А какой?

– Гуттаперчевый.

– Тем более.

Вольдемар достал из шкафа посуду. Мне он определил крошечную коньячную стопку, а себе – огромный фужерище, будто собирался вкушать не коллекционный коньяк, а дешёвую грушевую воду.

– Ты не перепутал? – осведомился я с напускной тревогой. – Может, рокируешь сосуды?

– Мы с тобой не за шахматной доской!

– Это точно. Но учти: я через час-другой буду гулять по Сумеречной Зоне как кот – сам по себе. А ты здесь за людей отвечаешь.

– Хочешь, дам и тебе фужер? – предложил непробиваемый Хабловски. – Не ссы в компот: там повар ноги мыл. – Он наполнил мою стопку.

– Ах, да! – вспомнил я. – Тебя же должны изолировать после моего ухода в Зону.

– Теперь уж недолго, – живо откликнулся Вольдемар. – Здесь болтаться не сахар. Тоска смертная. Трахнуться хочется – жуть, а женщин в Дозорную Службу, как назло, не берут. Мои ребята просто озверели от избытка тестостерона. Ещё чуть-чуть – и друг с другом коноёбиться начнём. – Он нацедил себе, и я не поверил своим глазам: в таком количестве жидкости можно было стирать носки. Или повару мыть ноги.

– Не осуждай меня, – сказал Вольдемар виновато и прихлебнул из фужера. Осточертело всё. Измучился я от такой паршивой жизни.

– Жизнь идет накатом, не так ли? – философски заметил я, смакуя роскошный напиток.

Вольдемар сделал чудовищный глоток и перехваченным голосом сказал:

– Мог бы тоже напиться, маменькин сынок… – Он бросил в рот кружок лимона и принялся меланхолично жевать. – Никакой ты не кот и не сам по себе! – вдруг возвестил он вне видимой связи с предыдущим. – Я тоже когда-то жил по принципу: или грудь в крестах, или голова в кустах. Представь, сейчас успокоился. – Он залпом допил коньяк. – «Живец без подстраховки» – значит, тебя, мон шер, мигом поставят в страдательный залог. – Вольдемар посмотрел мне в глаза. – Пойми, Кобелина Невычесанный: мы никогда не были и не будем «сами по себе».

– Да ладно, не расстраивайся.

– Всё нормально, старик. Ты ешь, не стесняйся, у меня всё натуральное и притом самого высшего качества.

– Не побрезгую.

Хабловски отмерил себе порцию для стирки второй пары носков.

– Понудительный залог: я пою коня, – прокомментировал я, намекая на лошадиные дозы, которыми кушал коньяк Вольдемар. Раньше за великим спортсменом-трезвенником такого не водилось.

– … чем поят лошадей! – осушив фужер, крякнул Хабловски. Лимоны он поглощал прямо с кожурой – в точности как я.

С минуту мы молча закусывали.

– Ты всегда был рафинированным чистоплюем, – опустошив тарелку, неожиданно выдал чуть окосевший Юл.

– Рафинированный чистоплюй – это масло масляное, – заметил я.

– А, неважно, – отмахнулся Вольдемар. – Никак не возьму в толк, зачем ты служишь в Конторе? Судьбу не перемочь. Иногда мне кажется, что моя жизнь строго расписана кем-то, и все потуги что-то изменить в ней не более чем глупая суета.

– Не расписана, а детерминирована, говоря по-научному, – грустно улыбнувшись, поправил я. – Но ты надеялся изменить её, когда уходил с прежнего места работы.

– Теперь я в это не верю. Верно говорят, что Господь Бог не играет в кости. Дороги, которые мы якобы выбираем, давно уже выбраны для нас.

– А как тогда насчёт свободы воли, вообще насчёт случайностей?

– Э-э, – пренебрежительно хмыкнул Вольдемар, – мы просто ничего не знаем о той кухне, где пекутся эти закономерные случайности. А зачастую даже не подозреваем о ней.

– Ты-то вот подозреваешь. – Я помолчал. – Значит, ты обратился к Богу?

– К начальству я обратился, – сказал Вольдемар со злостью. – Насчёт прибавки. Велели обождать… Суть не в названии – назови хоть горшком. Какая разница, кто крутит нами – Сверхцивилизация, вонючие кругороты, или Господь Бог? Результат один, – убеждённо заключил он и замолчал.

– Ну, ну, валяй дальше! – подтолкнул я доморощенного философа.

– А дальше тестикулы не пускают! – оглушительно рыгнув, развязно отвечал Вольдемар, изрядно охмелевший от чудовищной дозы коньяка. – Он постучал костяшками пальцев по своему мощному бритому черепу. – Мы не знаем, кто долбит нам по темячку, указывая, куда держать оглобли. А тому, кто незаметно правит нами, вдохновенно крутит уши другой ловкач, стоящий на ступеньку выше. Да и не обязательно выше. И так далее. И все участники этого вселенского спектакля наивно полагают, что они «сами по себе».

– Сам придумал?

– Да вроде бы.

– Вспоминаю одну старую карикатуру, – сообщил я. – Художник изобразил куклу-марионетку, манипулирующую насаженной на руку другой куклой, которая, в свою очередь, управляет через верёвочки марионеткой.

– Ха-ха! – Вольдемару понравился остроумный гэг безымянного художника. – Неплохо. Но не совсем то. Будь уверен: в ярме с гремушками влачимся именно мы, а бич погоняющий находится в других руках.

– Да-а, брат, невесело, – протянул я задумчиво. – Но ничего, я не люблю бодрячков, ты ведь знаешь.

– Я их тоже на дух не переношу! – энергично поддакнул Юл. – Бодрячков, да ещё добрячков.

– Главное, мы пока живы и здоровы.

– Правильно, – кивнул Хабловски. – Здоровье – всему голова, поэтому давай по последней. – Он налил мне немного и на сей раз самую малость себе. – За тех, кто в море. Не чокаемся.

Мы выпили, догрызли лимоны, и Юл сказал:

– Всё, бродяга, ликвидирую следы преступления.

Он бысто убрал со стола и чисто вытер его.

Я поднялся с кресла.

– Ну что ж, погремели своими гремушками, пришла пора запрягаться в привычное ярмо.

– Не хочется тебя пугать и нагонять тоску, но есть у меня предчувствие, что видимся мы в последний раз.

– Такими – может быть, и в последний, – пытаясь выглядеть молодцом, улыбнулся я, но улыбка вышла принуждённой и фальшивой.

– Выходи строиться! – банально пошутил Вольдемар.

Мурлыча в унисон старинный хит «Когда святые маршируют в рай», мы покинули караулку и спустя несколько минут остановились у окаймляющего Сумеречную Зону забора.

– Сопли размазывать не будем, – грубостью прикрывая подлинные чувства, объявил Хабловски, но в его глазах заламывала руки смертельная тоска. – Вон окно в «колючке» – самолично для твоего удобства прорезал, между прочим.

– Если помру раньше тебя, постарайся не водить девок на мою могилу, – ласково попросил я.

– А если не откинешь копыта, где встретимся?

– В саду у осьминога. А поплывём туда на жёлтой подводной лодке.

– Пусть будет так! – по неписаной традиции Вольдемар крепко шлепнул меня жёсткой ручищей по заднице. – Парень, ты должен нести этот груз! Ну, давай!

– Давай! – отозвался я, наклоняясь к проёму в колючей проволоке. – Всё, пошел!

Спустя несколько секунд я оказался в Сумеречной Зоне и смахнул готовую упасть слезу.


Глава 3


И возвращается пёс на блевотину свою, и свинья, вымытая от грязи, снова валяется в грязи…

Я так или иначе возвратился бы в Сумеречную Зону, даже безо всякого задания. Меня неудержимо тянуло в это гиблое место, как тянет преступника на место совершённого преступления (последнее, говорят, является чистейшим мифом). Как тот кувшин из поговорки: повадился по воду ходить – там ему и голову сложить.

Сначала я решил направиться на кладбище «кукол», под которое дёртики отвели прилегающий к тренировочному городку пустырь. «Куклы» в городке гибли массами. Их хоронили в братских могилах, навалом, неглубоко, небрежно засыпая лёгким супесчаным грунтом. В окрестностях этого кладбища Разгребатели обнаружили трёхлетнего мальчика со странным штампом на розовой попке. Я был полностью согласен с Шефом: створ одного из двух новых межпространственных тоннелей должен находиться где-то здесь.

Я был гол как сокол и совсем один. Моё положение в данный момент точнее всего выражала фраза «кот, который гуляет сам по себе и всё свое носит с собой». Восемнадцатизарядный «спиттлер» грелся под моей левой мышкой, но я чувствовал себя не совсем уютно.

Я брёл к кладбищу, изредка поглядывая на звёздное небо. Было тепло и сухо, дышалось и шагалось легко. Когда кустарник поредел и начался пустырь, я опустился на живот и не торопясь пополз по-пластунски, делая частые привалы и держа под контролем местность. Со стороны это выглядело странно и смешно, но мне слишком хорошо запомнилось «волшебное таинственное путешествие» к кругоротам, поэтому я не позволял себе расслабляться.

Отсюда уже просматривались силуэты окаймлявших тренировочный городок бетонных столбов с натянутой между ними «колючкой» вперемешку со спиралью Бруно и мрачные контуры его приземистых безжизненных строений, среди которых находился и знаменитый сортирный барак, то бишь дефекационный храм, ставший мне почти родным. Мёртвая тишина висела над Сумеречной Зоной, этой зловещей раковой опухолью. Слава Богу, пока не слишком большой.

Незаметно для себя я вполз на кладбище, никогда не имевшее ни ограды, ни каких-либо чётких границ. Кучи мусора, оставшиеся нетронутыми с тех пор, когда здесь шуровали дёртики, со временем затянуло землёй, и их можно было принять за могильные холмики, и наоборот. Повсюду разросся высокий мясистый бурьян, взматеревший на сотнях и тысячах погибших «кукол», забытых Богом при жизни и оставленных им без внимания и после смерти – Богом, равнодушно допустившим произрастать на их костях только наглой и никчёмной сорной траве.

Подо мною лежали мертвецы, я попирал их убогие могилы своим бренным нечистым телом, и во мне разрастался леденящий ужас – родной брат могильного холода, проникавшего в моё трусливое нутро через прижатые к земле грудь и живот.

Словно повинуясь неосознанному внутреннему толчку, я перевернулся на спину, и захватывающая своей первозданной красотой грандиозная картина звёздного неба ненадолго отвлекла меня от мнимых и немнимых страхов.

И вдруг – готов поклясться черепаховым гребнем королевы-девственницы, что это было именно так! – звёзды мгновенно изменили положение на небосводе. Будто всемогущий Господь убрал одну сделанную на телескопе фотографию и поставил на её место другую, изображающую тот же самый участок неба, снятый с той же самой точки, но только в другое время. В ту же секунду прямо из ничего в небе возникла крохотная белая точка. Она быстро увеличивалась, превращаясь в чётко различимый непрозрачный сектор – будто красавица ночь раскрывала над миром гигантский молочно-белый веер, кокетливо пряча за опахалом свой загадочный лик. Вскоре веер охватил полнеба, и звёзды стали просвечивать сквозь него.

И опять в окружающей действительности произошло едва заметное движение, некий трудно уловимый сетчаткой глаза сбой – как если бы в безупречно размеренном фильме Бытия промелькнула плохо выполненная схалтурившими помощникамаи Вседержителя монтажная склейка. На сей раз изменились не только звёзды и небосвод, но и окружающий ландшафт. Или мне это показалось? Во всяком случае, образующая веер неведомая субстанция растеклась по всему небесному шатру и сделалась почти невидимой, прозрачной.

И тут царившую в покинутой людьми Сумеречной Зоне поистине гробовую, кладбищенскую тишину нарушил непонятный звук.

Я перевернулся на живот и затаился, буквально сросшись с землей.

В нескольких десятках метров от меня под едва заметным холмиком невесть откуда взявшейся свежей могилы происходила яростная борьба. Земля там то вспучивалась, то вновь проседала – от подобного зрелища можно было запросто свихнуться.

Мне бы уползти от греха подальше и постараться забыть об этом «феномене», а я в оцепенении врос в землю, боясь пошевелиться. Однако привитый правой руке условный рефлекс сработал безотказно – она услужливо выхватила из подмышечной перевязи тёплый «спиттлер». С горькой усмешкой я мельком пожалел, что он не заряжен серебряными пулями, по преданию, издревле применявшимися против всякой инфернальной нечисти.

Скованный ужасом, я всё-таки попытался представить облик той нелюди, которая с минуты на минуту должна была проклюнуться на свет Божий, но тут противоестественный, патологический порыв едва не сорвал меня с места и не бросил на помощь неизвестному существу. Я с великим трудом удержался от того, чтобы руками и ногами начать разбрасывать не успевший слежаться рыхловатый супесчаный грунт могильного холмика и подсобить иновселенскому ублюдку поскорее выбраться наружу. Увидеть его воочию, дабы сразу откинуть копыта от страха, или помочь откинуть копыта ему самому – и перестать бояться.

Но даже в этом близком к помешательству состоянии от меня не ускользнуло нелепое, невероятное, дурацкое совпадение: каким-то образом воронка «кротовой норы» отверзлась точно на месте этой проклятой могилы! Что-то тут было не так, но пока я не понимал, что.

Земля над могилой дыбилась, вздымалась, ходила ходуном. Напряжение моё достигло апогея – за несколько проведённых на кладбище минут можно было дважды поседеть. Но седина и без того уже пробивалась в моих волосах несмотря на сравнительную молодость. К тому же я дважды совершил переход по космическому ниппелю кругоротов и поэтому знал, что в данную минуту испытывает незнакомец, выдавливаемый в нашу Вселенную чудовищным гравитационным сфинктером, и даже немного посочувствовать диггеру «кротовых нор»…

Земля над могилой вздыбилась так, что мне стало ясно: сейчас нарыв должен лопнуть.

Земляной горб распался – и я увидел тёмный силуэт посланника иного мира. Вздох изумления пополам с разочарованием едва не не вырвался из моей груди: это был человек, гуманоид! Я смел утверждать это, хотя вновь прибывший с того или какого там ещё света незнакомец стоял по пояс в могиле, и нижняя часть его фигуры была мне не видна. Я бы сказал, что пришелец стоял одной ногой в могиле, но в совершенно противоположном расхожему идиоматическому выражению смысле, ибо он собирался не умирать, а, напротив, явно вознамерился восстать из неё.

Незнакомец тяжело дышал, пытаясь очиститься от забившего уши, нос и длинные волосы песка. Приведя себя в относительный порядок, он обратил взор к полночному небу, на котором уже не осталось никаких следов мистического белого веера. Теперь, когда чужак предстал в полный рост, я повторно отметил, что весь его облик и склад, от посадки лохматой головы до задрапированного убогим тряпьём атлетического торса, был совершенно человеческим.

Незнакомец вёл себя слишком уверенно для вновь прибывшего, делающего первые шаги в чужом, полном зла и опасностей, мире. Судя по всему, ночной гость действовал по заранее продуманному плану. Он тщательно забросал землёй с такой неохотой отпустившую его на волю могилу и принялся с помощью ветки заметать следы на рыхлом грунте.

Я наблюдал за ним буквально в полглаза, не меняя неудобного положения, дабы ненароком не обнаружить своё присутствие. Я хорошо видел в темноте и по некоторым признакам догадался, что незваный гость обладает такой же замечательной способностью. Заметая следы, он держал под прицелом глаз всю полусферу возможного нападения, не позволяя мне ни на миллиметр поднять голову, так что я не мог толком разглядеть черты его лица. Считать незнакомца дёртиком не было достаточных оснований, я посмел лишь предположить, что прибывший на «специальном ночном экспрессе» парень имел определённую цель и задание. И он мог быть очень, очень опасным.

В момент, когда незнакомец обратил взор в сторону тренировочного городка, внимательно вслушиваясь в тишину, я решил упредить его действия, применив старый, но эффективный трюк. Но вдруг обратил внимание на то, что тренировочный городок освещён! Как же я не заметил этого раньше? Уму непостижимо! Ведь после ухода Разгребателей в городке не осталось ни одной живой души. Теряясь в догадках, я смутно ощущал, что разительная перемена в облике городка есть часть той неуловимой быстрой перемены в окружающей природе, которая произошла на моих глазах всего несколько минут назад.

Этот свет в городке отвлёк меня. Забыв про нехитрый трюк, я некоторое время наблюдал пришельца в профиль и неожиданно сделал потрясающее открытие. Я знал этого человека, он был хорошо мне знаком, но я никак не мог вспомнить, где именно я его видел раньше.

Пришелец повернулся лицом к лесу, на мгновение показавшись анфас, и сердце моё едва не вырвалось из груди вспугнутой ночной птицей.

Я узнал человека.

Это был я сам.


Глава 4


Пока я осмысливал увиденное, мой ловкий двойник совершенно бесшумно, ну совсем как я, потрусил в сторону леса и вскоре исчез из вида.

Некоторое время я продолжал лежать с открытым от удивления ртом. Затем, убедившись, что кругом тихо, начал осторожно приподнимать голову. Вгляделся в ночную тьму и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Не выдержав положенную в таких случаях паузу, поторопился вскочить на ноги и теперь застыл посередине погоста одиноким, видимым каждому стороннему наблюдателю столбом. Это было очень неприятное чувство. Сохраняя жалкое подобие спокойствия, я пытался определить, откуда может исходить опасность, но тут буквально в полутора метрах от меня снова раздался негромкий гнусавый звук.

Я вздрогнул и в смятении обернулся на шум.

У корней мясистого бурьяна, на сохранившей остатки влаги земле, сидела крупная жаба – точная копия той, которая напугала нас с Шефом и Эдуардом в комнате для инструктажа.

Вздох облегчения вырвался из моей груди. Повторилась история, приключившаяся с добрым молодцем из известной сказки. Тот прямодушный парень отправился на поиски страха, но за долгие месяцы странствий не смог обнаружить чего-нибудь, способного его хорошенько испугать. Вконец отчаявшись быть испуганным, он в раздумье о природе страха присел на край колодца, и тут сидевшая на срубе лягушка, им самим нечаянно спугнутая, с шумом бултыхнулась в воду. От разрыва сердца добра молодца спасло то, что его сердечно-сосудистая система великолепно натренировалась ходьбой за время хаджа до тридевятого царства…

Секунды три мы с жабой молча таращились друг на друга, потом она снова издала гнусавый, с явным оттенком укора и осуждения, громкий звук, нарушивший покой безмолвной ночи.

Чаша моего терпения переполнилась, ружьё накопившегося напряжения наконец выстрелило. Выстрел был беспорядочный – наобум, в «молоко».

Не разбирая дороги и производя непозволительно много шума, я бросился прочь с таинственного погоста, доведшего меня до ручки ночными демонстрациями странных явлений.

Лес, укрывший моего «двойника», мрачной зубчатой стеной чернел слева; тренировочный городок находился справа; жаба осталась позади. По логике вещей и в русле своего задания я должен был кинуться на поиски незнакомца. Но по непонятной причине я, словно зомби, запрограммированный чьей-то стократ более сильной, чем моя, волей, продолжал мчаться в сторону старой базы дёртиков. Я физически ощущал, как всемогущий Некто подталкивает меня, раздаёт направляющие тычки, корректирует мой маршрут.

Спустя минуту после бурного старта я перешёл со спринтерского ускорения на размеренный медленный бег – такой, который может доставлять удовольствие, возвращать присутствие духа и ровное настроение. Постепенно оттаяв и успокоившись, я бежал, посмеиваясь над собой. Кладбище давно осталось позади, а вскоре я миновал последний, угловой столб ограждения тренировочного городка.

И тут мои ноги неожиданно сбились с ритма – я засёкся, как засекается донельзя утомившаяся или чем-то напуганная лошадь. Для такого опытного бегуна, как я, это выглядело настоящим ЧП. Выправив шаг и восстановив ритм бега, я обернулся на городок.

Так и есть: снова ни огонька!

Я ещё не поднял головы, но уже твердо знал, что звёзды заняли прежние места на небосводе, с которых они светили в момент моего появления на кладбище. Я был уверен, что если вернусь сейчас к той жуткой могиле, то обнаружу над ней не пригорочек, не кучку свеженасыпанной земли, а просевший от дождей задернованный, поросший заматеревшим бурьяном почти наразличимый плоский холмик.

Продолжая бежать, я инстинктивно ступил на услужливо вынырнувшую откуда-то сбоку тропинку, резко вильнувшую вправо, и минут через пять она вывела меня к старому шоссе из бетонных плит с залитым гудроном стыками. Оно было пустынным, ровным и чистым, так что необходимость глядеть под ноги отпала, и настало время предаться размышлениям. До рассвета оставалось несколько часов, и я перешёл на шаг. Меня по-прежнему тянуло к старой базе дёртиков невидимым, но чрезвычайно прочным тросом. Я пробовал останавливаться и резко менять курс, но всё было тщетно. В чьих руках находилась лебёдка, на бесшумно вращающийся барабан которой неумолимо наматывалась линия моей жизни и судьбы, я не знал, но понимал, что ничего хорошего мне сей принудительный хадж не сулит.

Более года назад я совершил побег из тренировочного городка, где находился в плену у дёртиков в статусе «куклы». Применив нетрадиционный и недоступный большинству смертных приём «мёртвый опоссум», я был вывезен из городка в состоянии искусственной летарго-мортуарной комы и захоронен на кладбище «кукол» в общей могиле с настоящими покойниками. В нужное время мой организм снова включился, я выкопался из могилы, укрылся в лесу и так далее..

Значит, четверть часа назад я наблюдал сцену своего выкапывания – я, «более поздний», подсмотрел за собой «более ранним»! Нет, могила была не створом «кротовой норы», а самой обыкновенной, наспех вырытой ямой, в которую когда-то бросили павших от рук дёртиков «кукол», в том числе и меня самого. Но картинки прошлого, на короткий миг спроецированные волшебным мистическим фонарём на мёртвый, давно потухший экран забытого Богом кладбища, одной из сотовых ячеек которого являлась эта ничем не примечательная могила, вселили в меня гораздо больший ужас, чем испытанный в тот момент, когда я ошибочно принял «вчерашнего» себя за иновселенца. Совершенно ясно, что существа, которым по силам передвигать в прошлое звёзды, планеты и людей, представляют для нас неизмеримо более серьёзную опасность, чем гипотетические иновселенские лазутчики – диггеры «кротовых нор». Я понимал, что способные управлять временем иновселенцы не позволят нам засечь створ созданного ими межпространственного тоннеля – если, конечно, им не придёт в голову пригласить меня, землянина, к себе. А пригласить землянина (землян) к себе в гости эти загадочные существа могут лишь с одной целью – чтобы хорошенько долбануть нам по темячку и жёстко указать, куда человеческой цивилизации следует держать оглобли.

Надо полагать, совсем не случайно я увидел на кладбище именно себя. Тайные кукловоды прекрасно осведомлены о конкретном человеке, наивно вознамерившимся упредить их действия и выведать их планы в отношении цивилизации землян, поэтому безошибочно вставили в волшебный фонарь соответствующий слайд. И если они с такой лёгкостью «отмотали» время на целый год назад лишь для того, чтобы заявить о собственных возможностях, а затем столь же легко вернули прежний порядок вещей, то легко сообразить, что моя мировая линия, линия моей жизни и судьбы известна им, читаема ими и что они играючи удерживают её в своих могучих руках.

И вот когда я окончательно осознал, по чьи души заявился сюда со своей слабой гуттаперчевой душой, у меня перехватило дыхание и я ощутил себя дисциплинированной и вышколенной собакой, покорно ожидающей команды сильного и уверенного в себе хозяина-кинолога. Но моя гуттаперчевая душа не желала принять сделанное открытие – она, болезная, всеми фибрами противилась признать, что запутывается в липких тенетах страдательного залога.

Мать моя королева-девственница – да ведь я уже приглашён ими! С их всемогуществом они давно бы вышибли меня из Сумеречной Зоны, наступи я им на любимую мозоль или сунь любопытный нос куда не следует. Но если я в данный момент продолжаю двигаться к старой базе дёртиков, значит… значит, меня волокут на ковёр, на втык, на разборку!

Каким же образом я смогу увернуться от вразумляющего бича, что сумею противопоставить неодолимой тёмной силе и как вообще сложится моя судьба? Здесь было широкое поле для догадок, и в моей груди всё жарче разгоралось тревожное и одновременно сладостное чувство предощущения встречи с Неизвестным.

Я продолжал накручивать километры по сохранившим остатки тепла бетонным плитам шоссе, прорезавшего безжизненные холмы, поля и рощи Сумеречной Зоны. Вновь и вновь мысли возвращались к эпизоду на кладбище. Задним числом я ухватил, может быть, самую суть вещего послания, зашифрованного в мизансцене ночного рандеву. Похоже, мне продемонстрировали классическую ситуацию временного парадокса – вроде той, где человек, перенесшийся в прошлое на машине времени, убивает собственного дедушку. Но то, что легко удалось совершить умозрительному герою, в действительности запрещалось Матерью Природой. Вероятно, Мироздание было запрограммировано таким образом, чтобы ни в коем случае не допустить собственной «реструктуризации» и тем паче разрушения. Это было бы равнозначно вселенской катастрофе. А, как можно догадаться, канва причинно-следственных связей, туго натянутая на нетленных пяльцах Бытия, принципиально не может быть изменена, тем более разорвана. Мироздание позволяет приближаться к разгадке основополагающей тайны, но жёстко и решительно останавливает всякого, покусившегося «расстегнуть застёжку», скрепляющую концы «вселенской плащаницы», которая скрывает то, что никому не позволено увидеть.

Но даже стоя на краю пропасти, человек хочет знать и только благодаря этому хотению и остаётся человеком. Так уж он устроен и не желает обсуждать вопрос о пользе знания, быть может, губительного для него самого. Он хочет знать – и всё.

Вот и я сейчас испытывал жгучее желание шагнуть за таинственную грань, толкаемый естественной «аристократической» любознательностью и «плебейским» любопытством. Подобно древнему астроному, мечтавшему успеть разработать приемлемую концепцию устройства Млечного Пути до конца свой жизни, но натолкнувшемуся на глухую стену непонимания со стороны приятеля, который посоветовал повременить с теориями, ссылаясь на скудость фактического материала, мне хотелось воскликнуть:

– Я не могу ждать! Я хочу знать это теперь!

Я покривил бы душой, утверждая, что положил бы на алтарь этого знания собственную жизнь, но отдал бы немало и поступился многим. Однако, как и любой человек, был не в силах подобрать «гаечные ключи» к вечному двигателю Мироздания. И это было хорошо, ибо эта сложнейшая махина не шла ни в какое сравнение с простеньким механизмом игрушечной заводной машинки, внутрь которого настойчиво стремятся заглянуть маленькие дети, многие из которых, даже повзрослев, не понимают, что нераскрытая тайна зачастую доставляет больше радости и счастья, чем приводящее иногда к унылому разочарованию «постное» знание…

Впереди давно уже маячил зловещий силуэт базы. Я шёл навстречу неизвестности, утешаясь тем, что приём «живец без подстраховки» сработал, и, по своей или чужой воле, но я достиг места, которое мне предстояло исследовать.

Примерно через полчаса я ступил на красный гравий сквера, окружавшего спрятавшиеся за мощными стенами мрачные корпуса базы, будто склеенные воедино вязкой темнотой ночи. В сквере сохранились скамейки со спинками, массивные и удобные, и я пристроился на одной из них, свернувшись калачиком.

Трудно сказать, сам ли я, утомлённый длительным переходом, вознамерился соснуть, или мне великодушно разрешили отдохнуть перед будущими испытаниями. Скорее всего, сработал универсальный закон «утро вечера мудренее», и я заснул почти мгновенно.


Глава 5


Я отошёл ко сну на исходе ночи, а потому открыл глаза, когда местное солнце забралось уже довольно высоко в небо, проспав, таким образом, лучшую часть утра.

И сразу почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд, наверное, и ставший причиной моего пробуждения. Я поднялся со скамьи и осмотрелся.

По крайней мере, в радиусе нескольких десятков метров не замечалось присутствия каких-либо земноводных, пресмыкающихся и млекопитающих. С тех пор как полубезумный профессор Адольф Грязнов снабдил мизантропа Владимира Петунина автономным, дополнительным сердцем, вся живность в Сумеречной Зоне почему-то исчезла. Странно, что тут объявилась жаба, не на кладбище, а вообще. Похоже, после уничтожения центра управления автономного сердца животный мир здесь начал потихоньку восстанавливаться. Но я интуитивно догадывался, что испугавшая меня зеленоспинная ночная гостья была не местной и притом далеко не простой «лягушкой-квакушкой».

Ощущение чьего-то присутствия вскоре почти исчезло. Всё-таки утро есть утро, а солнце, хотя бы и чужое, – великая вещь! Нежась под его ласковыми лучами, не хотелось верить во вчерашний кошмар, в непостижимую «крапчатость» времени. При свете разгорающегося дня ночные рефлексии казались безумным бредом. Вызревал соблазн поддаться самообману, приписать произошедшее богатому воображению и свалить вину за пережитое на разгулявшиеся нервишки. Всякий почувствовал бы себя неуютно на ночном погосте, тем более на таком, где ты когда-то был погребён заживо. Ничего удивительного, что мне вчера примерещилась встреча с самим собой. Видишь же иногда во сне самого себя со стороны.

Вольдемар Хабловски, в молодости слегка баловавшийся галлюциногенными препаратами, в частности, ЛСД, рассказывал после своих «трипов» и «полётов» и не такое. Рассказчиком он был прекрасным, но вот отказался пойти ночью на кладбище с одной экзальтированной дамочкой, возжелавшей испытать необыкновенный оргазм на могильном холмике в молчаливом обществе покойников. А ведь на том кладбище, куда пыталась затащить Вольдемара похотливая бабёнка, покойники не ворочались в гробах, как в Сумеречной Зоне!

Подняв настроение воспоминаниями о любвеобильном Вольдемаре, я отклеился от нагретой солнышком скамейки и через приоткрытые ворота, на которых сохранился идиотский «геральдический» знак дёртиков, напоминающий цеховой герб сельских кузнецов-серпоотбивщиков, проник на территорию базы. Неожиданно налетел лёгкий шальной ветерок, взметнул с дорожек красноватую пыль, поднявшуюся едва ли не выше кроваво-красных звёзд, венчающих похожие на крепостные башенки, и будто невзначай захлопнул воротины, откликнувшиеся на давление отнюдь не весёлого ветра жутким продолжительным скрипом.

Пришла пора начать осмотр. Но на базе имелись два места, куда заходить мне было не то что страшно, но весьма неприятно. Этими местами были крематорий для проштрафившихся дёртиков и комфортабельная тюрьма Казимира Лукомского. Я направил шаги к дверям массивного здания кубической формы, стоящего напротив тюрьмы и связанного с нею крытой надземной галереей.

Территорию базы заполонила сорная трава, местами пробивавшаяся даже сквозь растрескавшийся асфальт дорожек, окаймляющих мрачные, тёмно-красного кирпича, строения.

Рядом с входом большой куст осота, надломленный и примятый чьей-то ногой, но тем не менее выживший, хотя до конца и не распрямившийся, отбрасывал на нижний пояс стены странную тень. Она напоминала фигуру стоящего под расстрелом человека, в страхе невольно откинувшегося спиной к шершавой стене. Будто он старался вжаться в стену, слиться с ней и раствориться в камне, дабы избежать неминуемой смерти. Маленький этюд пристенного театра теней почему-то пронял меня до самых печёнок. Кажется, мне предлагали настроиться на нужный лад, прогоняя спровоцированную ярким солнышком некоторую расслабленность и легкомыслие.

Согнав с губ благодушную улыбку, я проник внутрь и окунулся в полумрак прохладного вестибюля, откуда переместился в ещё более темный коридор. Здесь горели в четверть накала непонятно откуда черпавшие энергию редкие светильники. Затянутая под плинтусы ковровая дорожка заглушала шаги.

Заглянув в несколько выходящих в коридор дверей, я сообразил, что попал в хозяйственный блок. Здесь мало что было способно привлечь моё внимание. Впрочем, как знать.

Отворив очередную дверь, неожиданно увидел ванну, и, секунду поколебавшись, переступил порог. Ванна была как раз тем, в чём я сейчас действительно нуждался.

Только вот язык не поворачивался называть это старинное чугунное диво, с непередаваемым достоинством потомственного аристократа опиравшееся на подёрнутые патиной времён бронзовые львиные лапы уныло-прозаическим банно-прачечным словом «ванна». Нет, это была самая настоящая лагуна – именно о такой антикварной лохани штучной, ручной работы всегда мечтал Шеф, уже начавший сомневаться, да осталось ли в разворованной и загаженной России хоть одно подобное раритетное корыто. И вот мне встретилось такое – два с половиной метра в длину, полтора в ширину, приземистое и обтекаемое, как гоночный автомобиль, и сверкающее безукоризненной бело-голубой эмалью, как парадно-выездной лимузин. Одним из торцев ванна упиралась в стену, а продольным бортом примыкала к начинавшемуся низко от пола широкому и высокому окну, задёрнутому желтой шторой на струне. Потянув за витой шнур, я впустил в большую ванную комнату солнце.

Вопреки всем страхам и сомнениям я решил принять душ, тем самым бросив вызов неведомой силе. Может, обо мне уже забыли – если не навсегда, то хотя бы на время? Омовение было крайне необходимо, имея в виду мои пластунские рейды по кладбищенской земле, бег, длительную ходьбу и сон на пыльной скамейке.

Меня вдруг посетило удивительное ощущение полной заброшенности, истинного одиночества и какого-то просветлённого покоя.

Тихонько насвистывая битловскую песню «Она вошла через окно в ванной комнате», я инстинктивно запер дверь на задвижку и, усевшись на некрашенный топчан, отполированный задницами дёртиков до скользкой гладкости, стал медленно раздеваться. Сбросив с натруженных стоп рифлёные «свиноколы», ощутил под ногами приятное тепло.

Из настенного планшета, содержащего столько банно-туалетного добра, что его хватило бы и на целый баунд дёртиков, взял мыло, шампунь, губку и залез в ванну. Открутил высококачественные вентили, настроил температуру, вспенил воду и улегся ногами к арматуре, наслаждаясь медленно прибывающей и постепенно обволакивающей тело зеленоватой водой. Окно находилось слева, и время от времени я поглядывал на здание напротив с бывшей комфортабельной тюрьмой Казимира Лукомского. Напевая «Сад осьминога», я почти уверовал в свою безопасность. Я хотел «отмыться» от ночных страхов – и с удовольствием отмывался от них.

Когда прибывающая вода закачала на зеленоватой волне красноватый поплавок фаллоса, я вдруг почувствовал на себе чей-то снисходительный, изучающе-презрительный, просвечивающий насквозь взгляд. Он обладал натуральной физической тяжестью и сдавливал череп, вызывая в глазах зелёные мушки.

Забыв, где в данный момент нахожусь, я повернулся к окну и тупо уставился в мрачные глазницы окон безлюдного корпуса в наивной надежде засечь того, кто меня контролирует, кто меня мониторит.

Невидимый опекун ещё с полминуты изучал меня, затем отвёл взгляд – я это отчётливо ощутил.

Я с облегчением отвернулся от окна, меня передёрнуло, словно от холода. Потянулся к крану горячей воды, и тут заметил, что с водой творится нечто странное. Из зеленоватой она превратилась в серую и не вытекала, а… выползала из носика крана – именно выползала! – напоминая выдавливаемый из шприца кондитера крем…

Мама моя родная, подушка кислородная! Только сейчас я разглядел, что струя была плоской и разделённой перетяжками или перемычками на прямоугольные членики. Мои ноги ощутили прикосновение этой невыразимой мерзости, по-видимому, натекшей в ванну уже в большом количестве, пока чужой взгляд приковывал моё внимание к окну. Когда липкое прикосновение длинной недоваренной макаронины повторилось, сопроводившись на сей раз царапаньем по голени невидимыми крючочками, я в тёмном ужасе вскочил на ноги.

Вода всколыхнулась и опала. Уровень её в соответствии с законом Архимеда понизился, и стало видно, что около половины объёма ванны заполнено продолжающей изливаться из крана гнусью. Поднимающийся от воды пар наконец донёс до ноздрей жуткое зловоние.

Я буквально выпрыгнул из ванны и бросился одеваться. Я был не в себе, иначе просто схватил бы одежду в охапку и выбежал вон. Нет – как последний идиот я принялся напяливать шмотки, будто своей основательностью, размеренностью и методичностью педанта надеялся остановить глистообразную мерзость. Но бледная кишка заструилась из крана ещё быстрее. По комнате распространялась нестерпимая вонь.

В лихорадочной спешке я впрыгнул в джинсы, натянул носки и схватился за «свиноколы». Тошнотворная масса живых кишок, свиваясь в кольца и петли, тяжело ворочалась в ванне, грозя перевалить через край. Подавив рвотный спазм, я вбил ступни в «свиноколы», и в этот миг то, что являлось передней частью или, если можно так выразиться, началом бесконечного червя, медленно переползло через борт ванны и в изнеможении свесилось до самого пола – так свешивается безвольная рука сердечника либо гипертоника, которому стало плохо в чересчур горячей воде.

С перекошенным от омерзения лицом я снова попятился к топчану. Свешивающийся конец слепого червя был теперь толщиной с человеческую руку! Эта дрянь разбухала, увеличивалась в размерах, вырываясь из крана на свободу!

Качнувшись как маятник, скользкая гадина судорожно задышала невидимым ртом – так дышит вынырнувший на поверхность уставший ныряльщик.

Я не мог тронуться с места, не мог даже оторвать взгляд от дурно пахнущего гигантского глиста, а моя правая рука не желала хватать «спиттлер», хотя я не уставал мысленно повторять славное имя уникального пистолета, не раз и не два выручавшего меня в опасных ситуациях.

Хриплое дыхание лоснящейся от слизи гадины постепенно успокаивалось, становилось реже и глубже. На несколько секунд мокрая кишка приостановила качание маятника и неподвижно повисла перепендикулярно полу, словно собираясь с силами. Затем она испустила такое отвратительное протяжное кряхтение, что меня вывернуло наизнанку.

Медленно, с частыми остановками и даже с возвратом назад, кишка начала подниматься вверх, дрожа от напряжения и не переставая кряхтеть и стонать. Её потуги сопровождались мерзкими шипящими звуками – тварь то ли дышала, то ли испускала газы. Приподнявшись примерно на полметра над бортом ванны, живая кишка застыла в воздухе, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто приготовившаяся к нападению кобра.

У этой твари была голова!

Не-е-т, всё во мне противилось называть головой то, чем оканчивалась бледная, как корни огородных сорняков, кишка. Слово «голова» ассоциируется со словом «думать» – а что могло думать будто покрытое соплями утолщение, призванное «интеллектуально обслуживать» несколько десятков метров одноообразной, разбитой на повторяющие друг друга членики плоской кишки, какие сокровенные мысли могли проноситься сейчас в мягком сыром набалдашнике, венчавшем бесконечное омерзительное туловище?

Снова послышалось протяжно-шипящее «х-ххх-а» – и меня вытошнило на плиты пола, куда уже вываливались змеящиеся петли и кольца переполнившей ванну многометровой мрази. Сферическая, как у свиного цепня, головка (так называемый сколекс) достигала у этой твари размеров крупного кулака, а формой напоминала головку опийного мака или… батисферу. Такая же шаровидная, с четырьмя тёмными глазками-иллюминаторами и шапочкой-люком на макушке-полюсе. Фланцы глазков-иллюминаторов были образованы бахромой, состоящей из плотно посаженных мелких крючков, чье прикосновение я, вероятно, и испытал на себе, когда нежился в ванне. Голова гадины плавно переходила в усеянную горизонтальными складками-морщинами шею, а дальше начиналось составленное из неисчислимого количества полупрозрачных члеников дурное, словно Кантовская бесконечность, липкое туловище…

Гигантский глист дёрнулся в сторону растекшейся по полу моей блевотины – так один человек чисто рефлекторно бросает взгляд на выплюнутые другим человеком остатки мяса, выковырянные из зубов после плотного обеда. Не успел я задуматься о способе питания гадины, как сколекс гигантского цепня вернулся в прежнее положение и подался ко мне. Всеми фибрами съёжившейся гуттаперчевой души я ощутил, как омерзительный глист недобро рассматривает, придирчиво и заинтересованно изучает меня пустыми, словно сгустки первозданной вселенской тьмы, глазами.

И тогда, выбрав паузу между следующими чередой рвотными спазмами, я что есть мочи закричал, призывая на помощь единственную верную защитницу, к которой в трудную минуту всегда обращается каждый нормальный человек, если он ещё не превратился в нелюдь:

– Мама!


Глава 6


Мой громкий крик больше подействовал на меня самого, нежели на глиста, своим бесстыдно оценивающим взглядом подавляющего мою волю. Приложив чудовищное усилие, я стряхнул оцепенение и опрометью бросился к двери.

И вовремя. Мокрая масса шевелящейся требухи, продолжавшей струиться из крана, растекалась по полу, грозя отрезать мне путь к отступлению.

Срывая ногти, я отодвинул задвижку и выскочил в полутёмный коридор. Я бежал куда глаза глядят, а с потолка, со стен – отовсюду обрушивались на меня неизвестно как проникающее сюда кряхтенье гигантского червя, усиленное металлическим коридорным эхом. На развилке ноги инстинктивно повернули в галерею, ведущую к пыточному бункеру. Но и здесь обнажённым слуховым нервам не было спасения от производимого червём шума.

И тогда я прекратил бессмысленные попытки убежать от себя, перешёл на шаг и тупо побрёл по коридору, держась его середины. Через некоторое время заметил, что бреду в полнейшей тишине.

Проходя мимо одной двери, я ощутил дуновение невидимого сквознячка. Он дул мне навстречу и за считанные секунды достиг ураганной силы, совершенно затормозив продвижение. Он явно гнал меня назад, ярился, гневался за моё тупое упрямство, раздражаясь всё больше и больше. Но поворачивать оглобли мне не хотелось. Прикрывая глаза от колкой, словно ворсинки стеклянной ваты, чёрной пыли, которой яростно стегал меня этот странный «самум», я топтался на месте.

И тут из-за угла навстречу первому ветру вынырнул второй. Какое-то время ветры боролись друг с другом, затем их мощный встречный напор вызвал к жизни миниатюрный чёрный смерч, закруживший меня волчком. Почти вслепую я нашарил ручку ближайшей двери и укрылся за ней. Миновав пустой предбанник, отворил тяжёлую металлическую створку и неуверенно переступил порог.

Сердце ёкнуло – я обнаружил себя стоящим на бетонном полу пыточного бункера дёртиков. Нет, меня занесло сюда не случайно: меня заставили прийти именно сюда. Кому же и зачем понадобилось, чтобы я прошлёпал рифлёными свиноколами по своей старой блевотине? У меня в голове уже забрезжила смутная догадка – первая перемена блюд, поданная на дегустацию разуму из подвальной кухни подсознания. Покамест на щербатой тарелочке сиротливо возлежал тривиальный плоский блин. Даст Бог, со временем он превратится в пышный пирог полного знания, украшенный затейливыми виньетками гармонических нюансов. А может, и не превратится. Как говорится в одной старинной поговорке, ответ знает только ветер…

Год с небольшим назад я наблюдал здесь казнь Чмыря. Сейчас мне было неприятно вспоминать, как я расстреливал его палачей. А делал я это исподтишка, спрятавшись за дырчатым люком воздуховода, не рискнув выйти с дёртиками на открытый бой. Это произошло будто вчера – настолько живы были воспоминания.

Рядом за дверью бушевал искусственный, как в аэродинамической трубе, ураган, снова подставлять ему лицо не хотелось. Но и в мрачном бункере, где воздух казался пропитанным безысходным отчаянием и чадом горелого человеческого мяса, где шершавый бетон стен запечатлел экспонированные ярким пламенем пожиравшей людей печи апокалиптические фрески с наслаивающимися друг на друга страшными сюжетами мучительных смертей, и где пол всегда был забрызган мозгом несчастных «кукол», оставаться я не хотел.

Я толкнул дверь, но она не шелохнулась. Толкнул сильнее – она стояла неколебимой стеной. С короткого разбега я нанёс по двери чудовищной силы «сандерклэп». С таким же успехом я мог пинать Матушку-Землю.

Размявшись, оправил пёрышки и оглянулся на печь. Я не очень бы удивился, разожгись она вдруг сейчас сама собой.

Поколебавшись, продвинулся в глубь помещения и повернул ручку дырчатого люка. Ручка вращалась свободно, перемещая язычок запора и даже, как полагается, немного люфтила, однако люк не открывался. И в следующую секунду до меня дошло, что мне его никогда не открыть: по всему периметру он был наглухо приварен к вмурованному в бетон фланцу.

Мне стало ясно, что и неподдающаяся дверь, и заваренный люк – всего лишь хлипкие досточки в условном штакетнике палисадника. Это не настоящая силовая ограда, а всего лишь символ, направляющий и указующий знак.

Я вернулся назад – к стене, на которой помещался пульт управления печью. Не вполне осознавая, что мне нужно, прикоснулся к пыльной панели, машинально надавил кнопку и передвинул вверх оканчивающийся шаровидной рукояткой рычаг.

Заслонка печи со скрежетом поднялась – я даже вздрогнул от неожиданности.

Печь смотрела на меня с открытым зёвом, я смотрел на неё с открытым ртом. Но открылся ли мне путь к спасению? Наивно было бы так считать. И всё-таки я должен был лезть в печь.

Чёрная дыра раскрытого зёва печи казалась входом в новое измерение. Некоторых не затащишь в шахту или пещеру: боязнь замкнутого пространства – одна из наиболее часто встречающихся фобий.

Забравшись на невысокую на входе в предпечье эстакаду, я согнулся в три погибели и протиснулся внутрь печи. Здесь оказалось довольно просторно: в противном случае тележка с казнимым не поместилась бы в этом «предбаннике Преисподней». В чернильной темноте едва удалось разглядеть отверстие вытяжного воздуховода, увы, слишком узкое…

Снаружи вдруг донёсся характерный стрёкот храповика и нарастающий гул катящейся по рельсам эстакады тележки. Я едва успел отшатнуться и вжаться всем телом в боковую стенку, как металлический катафалк с разрывающим барабанные перепонки грохотом на полной скорости вкатился в печь и ударился передком о невидимое препятствие.

От мощного удара металлический склеп наполнился сажей и пылью. Я чихнул, потом ещё раз, и ещё. Словно инициированный моим чиханием, раздался протяжный, продирающий до печёнок скрежет, завершившийся тяжким ударом. Оглушённый, я размазывал по лицу вызванные едучей сажей слёзы, а когда наконец продрал глаза, они столкнулись с непроницаемой могильной тьмой. Заслонка сама собой опустилась, отрезав меня от внешнего мира. Свет почему-то не проникал сюда даже сквоь фигурные вырезы в её нижнем крае, повторявшие контуры вдававшихся в печку рельс.

Я попытался вслепую нашарить скрытые люки, методично ощупывая металлическую стенку, покрытую слущивающимся нагаром. Обследовал её всю, дойдя до угла, но не обнаружил и намека на проём или замаскированный люк. Повернул налево, вытянул руки перед собой, словно слепой, и, не отрывая их от стенки, осторожной шаркающей походкой начал перемещаться к осевой линии рельс.

И в то самое мгновение, когда ладони ощутили пустоту и я интуитивно почувствовал, что вплотную приблизился к эфемерной границе, отделяющей тьму нашего белого света от мистической тьмы потустороннего мира, чьи-то цепкие влажные пальцы больно ухватили моё правое ухо.


Глава 7


Я вскрикнул одновременно от испуга и боли, покачнулся, сошёл с места и вдруг почувствовал, что куда-то лечу. Под ложечку закрался сладкий холодок. Поскольку не было видно ни зги, это напомнило мне ночную выброску затяжным. Занятие не из приятных и притом весьма опасное. Затяжной прыжок длился уже несколько секунд – после падения с такой высоты от человека остается дешёвый набор костей или мокрое место. Будто в страшном сне, когда срываешься с крутого обрыва в бездну, я съёжился и подобрался в ожидании смертельного удара, и…

В спортивном городке одного высшего учебного заведения, где я проучился неполных два года, стояли огромные качели, перекладина которых достигала высоты нижнего края окон третьего этажа. Катались на них лишь отчаянные смельчаки – и то после нескольких банок пива. И как удалось уговорить покататься на этом восьмом чуде света симпатичную библиотекаршу – до сих пор остаётся для меня загадкой. Видимо, студенты её заболтали, особенно напирая на то, что «лётчика-испытателя» обязательно пристёгивают к сиденью ремнями, гарантирующими полную безопасность. Были, были там привязанные к трубам какие-то полуогрызки-полуобрывки истёртых и засаленных ремней, но явно ненадёжные и не предназначенные для выполнения не свойственных им функций.

Раскатывали пионерку качельного воздухоплавания вчетвером. Для порядка повизжав, будто её дефлорировали, молоденькая библиотекарша затем вошла во вкус и захлебнулась восторженным воплем «Ещё, ещё!» приближающегося высотного оргазма. Студенты хорошо знали своё дело и вскоре раскатали качели так, что сиденье с вцепившейся в него библиотекаршей начало вставать к крайних точках дуги вертикально, на мгновение зависая в воздухе, а потом со свистом перемещаясь к другому пику. Оргазм, так сказать, следовал за оргазмом. Наверное, от удовольствия девица замочила трусишки, если, конечно, они на ней были.

Но кайф красотки продолжался недолго – на третьем или четвёртом ходе этого жуткого маятника старые ремни неожиданно лопнули.

Красотку вынесло с сиденья вверх и вперёд. Её протестующий крик на несколько секунд приостановил бурную жизнь студенческого спортгородка, переведя всё вокруг в режим немой сцены. Описав широкую дугу, девица ударилась о стену находившегося неподалёку здания, ударилась нехорошо (если вообще можно удариться хорошо!), неудачно: попала низким лобиком в край оконного проёма, который и раскроил её стриженную под мальчика глупую головку. Тело же, продолжавшее двигаться по инерции, неловко развернулось в воздухе, и нелепо болтающиеся, словно у тряпичной куклы, ноги несчастной куколки внесло в широкое окно. Затем уже мёртвая библиотекарша стала падать спиной вниз туда, где на окаймлявшей здание бетонной дорожке стоял пришедший на работу маляр, с раззявленным ртом наблюдавший её прощальный полет. За падающим телом, явно не поспевая за ним, тянулся серебристый шлейф осколков разбившегося вдребезги стекла. Стекавшие по кирпичной стене мозги, значительно отстав, шли к финишу третьими.

Однако призёрами этой сумасшедшей гонки им не сужден было стать.

Довольно большой, не менее метра в длину и полуметра в ширину, кусок оконного стекла с неровными и острыми как бритва краями спланировал по дуге сухим осенним листом в напряжённом тишиною воздухе и профессиональным движением садиста-убийцы походя пощекотал задранный вверх небритый кадык маляра.

Публика отозвалась на непредвиденный поворот сюрреалистического сюжета стадионным вздохом ужаса и разочарования. «Мяч» не угодил в «ворота», и за первым вздохом последовал второй такой же. А в роли мяча выступила снесённая в один миг голова крепко поддатого маляра, которая по удивительному стечению обстоятельств залетела словно в баскетбольную корзину в стоявшее рядом ведро с белилами, вызвав при этом массу белых брызг. Обезглавленный маляр ещё несколько секунд в раздумье раскачивался подпиленным деревом, продолжая сжимать в руке длинную малярную кисть, древком упирая её вертикально в землю, как средневековый воин копьё, а затем медленно рухнул вниз и распластался поперёк девушки, улегшейся на жёсткий бетон асфальтовой дорожки несколько раньше его. Как поётся в одной старой песне: «мне качели надоели – я пойду на карусель».

На следующий день, когда ломали гигантские качели, я вскользь услышал, что ремни были подрезаны специально. Таким жестоким способом одна из студенток отомстила библиотекарше за то, что та неосмотрительно трахалась с кем не положено…

… и ноги мои мягко коснулись грунта, пола или иной опоры, словно я не падал целую минуту, а просто спрыгнул со стула.

Будто по мановению волшебной палочки тьма рассеялась, и я обнаружил себя стоящим посередине огромной клетки, забранной крупноячеистой металлической сеткой. Вдоль стен, образуя букву П в плане, стояли в два ряда полуметровые стеклянные колбы, помещённые в открытые деревянные ящики. В воздухе висел раздражающий горло неприятный запах, однако ему было далеко до миазмов ванной комнаты.

Я медленно обошёл по периметру своё новое пристанище, но так и не понял, каким образом очутился внутри него. Клетка не имела дна, а проволочные стены начинались от самого пола. К клетке не вело никакого лаза или склиза, по которому я мог бы свалиться или съехать сюда, а стенки и потолок находились слишком далеко от унылых серых бетонных панелей и сводчатого потолка, едва различимых в полумраке явно подвального помещения. Не обнаруживалось также никаких следов обладателя потных пальцев, едва не сломавших мне ухо несколько минут назад.

От нечего делать я повторно обследовал узилище, на этот раз более тщательно. Дверь вскоре обнаружилась – она была встроена в не заставленную колбами торцовую стенку и, судя по всему, открывалась вверх, перемещаясь по направляющим. Поднять её мне не удалось. Я заметался по клетке как занозивший лапу тигр в зоопарке, обдумывая создавшееся положение. Сходство с полосатым хищником было бы полным, обнажи я ствол дремавшего в подмышечной перевязи «спиттлера», прекрасно заменявшего мне острые клыки и когти. Однако моя правая рука начисто утратила благоприобретённый хватательный рефлекс и, по-видимому, всякий интерес к этому грозному оружию. Так закодированный алкоголик видит стакан с вином, но не может взять его и утолить адскую жажду.

Пока я придирчиво-озадаченно разглядывал онемевшую, «отсиженную» руку, из глубины подвала послышался царапающий кончики нервов звук, напоминающий скрипы и визги, обычно издаваемые каким-нибудь примитивным транспортным средством вроде тележки или тачки. Из вязкой полутьмы вплотную к клетке подкатил cваренный из металлических прутьев передвижной тамбур – ну точь-в-точь коридор, по которому тигров и львов выпускают на арену цирка.

Возле странного экипажа хлопотал совершенно пигмейского роста человечек. Гремя громадными ключами и недружелюбно поглядывая на меня сквозь сетку, он что-то гнусаво проквакал себе под нос, неуловимым движением поднял дверцу загона и с лязгом пристыковал к нему тамбур.

Я инстинктивно потянулся поближе к выходу, но вдруг наткнулся на кривопалую заскорузлую ладонь. Человечек за сеткой гадко хихикнул и, увидев, что я в недоумении остановился, убрал руку. Он находился в полуметре от клетки, и секунду назад торчавшая прямо у меня под носом ладонь могла принадлежать только ему, поскольку рядом больше никого не было. Как же он дотянулся до меня с расстояния около двух метров? Озадаченный, я пытался получше рассмотреть человечка, но из-за сетки различал лишь его общие контуры.

Я сморгнул – и в буквальном смысле проморгал движение расторопного человечка: теперь он находился в передвижном тамбуре. Только я успел подумать, что в печке именно он схватил меня за ухо, как человечек оказался рядом со мной.

Это был донельзя грязный карлик ростом чуть более метра, но с непропорциональными туловищу, почти двухметровыми руками, свободно изгибающимися во всех плоскостях словно разваренные макаронины. Если бы туземец не выглядел таким чумазым, я бы предположил, что он заявился сюда прямо из сауны, после которой, как известно, кости размягчаются как лапша. Двухметровые ручищи-макаронины аборигену явно мешали, и он беспрерывно пытался половчее пристроить их, придать им приемлемое, удобное и необременительное положение, но это ему, естественно, не удавалось да и не могло удасться в принципе, поэтому карлик постоянно находился в состоянии сильнейшего раздражения, искажавшего его и без того уродливое старческое лицо.

Голова человечка с ярко выраженными гротесковыми чертами производила отталкивающее впечатление. Шишковатый череп карлика был совершенно лысым, отчего торчащие помойными лопухами уши казались ещё более оттопыренными. Маленькие глазки с тухлинкой придавали лицу глуповатое и одновременно зловещее выражение. Гаденькая резиногубая улыбочка, без устали бродившая по коричневому лицу, обнажала большой слюнявый рот, в котором кривые жёлтые зубы, почти сплошь гнилые, росли через одного. Нос человечка, багрово-красный, в сетке фиолетово-пурпурных прожилок, напоминающих причудливый рисунок марсианских каналов, являлся уникальным произведением природы и вызвал в памяти одного знакомого автослесаря, имевшего обонятельный орган, раскрашенный всеми цветами радуги сивушных масел. Корявое как пень туловище карлика поддерживалось худенькими кривыми ножками-хожнями с безобразными лягушачьими ступнями, заканчивающимися судорожно вцеплявшимися в пол длинными узловатыми пальцами. Половой орган карлика, так же как и руки, был ему, что называется велик. Его лиловое, как нос, внушительное навершие свисало из-под замызганных шортов едва ли не до морщинистых колен человечка, являвшего собой живую иллюстрацию бессмертной фольклорной шутки: «Карлик во-о-т с таким членом!».

Кроме шортов на уродце был накинутый поверх голого, дурно пахнущего тела незастёгнутый жилет невообразимой расцветки, снабжённый массой карманов, кармашков и карманчиков и не к месту украшенный непонятными надписями – наверное, такими же идиотскими, как и весь облик уродца. Ну никак этот вонючий кривоногий человечек, весь ушедший в корень, не годился на роль того, кто, по выражению Вольдемара Хабловски, «долбит нам по темячку»! Однако уши он крутить умел, несомненно.

Осклабившись, карлик протянул умопомрачительные щупальца и принялся ощупывать моё тело словно слепец или врач на приёме. Меня охватило отвращение: мне показалось, что его руки разбиты на прямоугольные членики подобно туловищу червя из ванной комнаты. Пожалуй, оба они играли за одну команду. Человечек лапал меня в течение минуты, затем отстранился, вывернул одну из липких макаронин невообразимым кренделем, воскресившим в памяти дурацкое название «локон Марии Аньезе», и залез в нагрудный карман расписного жилета. Этот карлик вообще был из тех, кто легко мог достать левое ухо правой рукой через-под левое колено и даже сделать это дважды. Макаронина заструилась, и кисть карлика поднесла к моим глазам маленький, миллиметров пять в диаметре, кружочек, поначалу мысленно окрещённый мною чёрным конфетти, а секундой позже ассоциированный с миниатюрной «чёрной меткой», в незапамятные времена использовавшейся полуграмотными морскими пиратами в качестве своеобразного указа о смертном приговоре какому-нибудь отступнику от идеалов Весёлого Роджера и освобождавшей братию от излишней нудной писанины.

Признаться, сердце моё екнуло, когда в нескольких сантиметрах от лица я увидел её, зажатую грязными, с обкусанными ногтями, пальцами карлика. Я машинально отпрянул, но рука последовала за мной как привязанная. Гнусно ухмыляясь, карлик свободной рукой потыкал себе в щёку, показывая, чтобы я прилепил чёрный кружок к лицу. Слово «спиттлер» пульсом билось в висках, но вместо того чтобы выхватить пистолет, правая рука покорно потянулась за «чёрной меткой». Наши с карликом пальцы на мгновение соприкоснулись, и меня передёрнуло от омерзения. Я приставил кружочек к правой щеке под, как показалось мне, одобрительным взглядом человечка. Его бескостная рука вяло похлопала меня по плечу, скользнула в боковой карман жилета, извлекла оттуда маленькое зеркальце и ткнула его мне под нос. Левой лапищей карлик отвёл в сторону мою правую руку. Я ожидал, что чёрный кружок упадёт, но он держался как приклеенный.

“Чесать мою тарелку частым гребнем – это не «чёрная метка»! – подумал я. – А что?.. Эх, как бы объясниться с ним?” – продолжал я ломать голову.

И внезапно услышал идущий снизу голос карлика, оказавшийся не менее противным, чем его внешний вид:

– Вот теперь ты настоящий красавчик – карточный валет с мушкой!

Я вытаращил глаза, а карлик, удовлетворённо усмехнувшись, запихнул зеркальце в карман. Он говорил по-русски без малейшего акцента, или это мне только казалось? Во всяком случае, проблема перевода отпадала: чёрная штуковинка была, по видимому, самым миниатюрным транслятором, какой я когда-либо видел. И этот чумазый карлик или те, кто стояли за ним, знал наш язык гораздо лучше меня, потому что сразу назвал прилепленный к щеке чёрный кружок наиболее подходящим словом «мушка», которое я не смог вспомнить сам.

– Как звать? – резко проквакал карлик, наслаждаясь моей растерянностью.

– Зови меня Ольгерт, – миролюбиво ответил я.

– Ты должен говорить мне «вы», – ощетинился карлик. – Повтори!

– Зовите меня Ольгерт, – неохотно повторил я, ненавидя себя всем сердцем.

– Впредь не забывайся, – предупредил человечек. – Меня зовут Лапец, – важно представился он. – А тебя я буду называть Лохмачом, – доверительно сообщил он, оглаживая голый череп немыслимо изогнутой рукой.

Чрезвычайно соблазнительно было бы попробовать этот калганчик на крепость рифлёной рукояткой «спиттлера». Да вот что-то заколодило.

– Ты очень неподатлив, Лохмач, – посетовал Лапец. – Я весь вспотел, пока заарканил тебя по-настоящему. – Он смачно зевнул, демонстрируя гнилозубую пасть, и присовокупил ни к селу ни к городу: – Дурак ты, ей-Богу!

Я хотел было оскорбиться, но Лапец амикошонски обхватил мои плечи бледным сырым проростком своей руки, вырастающим из сморщенной гнилой картофелины маленького грязного тела, и укоризненно-угрожающе произнёс, обдавая меня смертельным смрадом слюнявого рта:

– Ты брось думать о пистолете, дурачок! Запомни: тебе его никогда не вытащить. Позволил нацепить транслятор – будешь теперь маршировать под наши барабаны. – Он гадко захихикал и вперевалку заковылял к выходу. Оказавшись в тамбуре, опустил дверцу клетки и, просунув мокрые губы в ячейку сетки, прокричал: – Эй, Лохмач! Сейчас ты пройдёшь небольшой карантинчик! – Он сделал паузу, ожидая вопроса, но я промолчал, и Лапец повторно предупредил с угрозой в голосе: – Говорю тебе, дурак, забудь об оружии!

Рука меня не слушалась, не желала лезть под левую мышку. Тогда я стянул с ноги «свинокол» и с силой запустил его в раскатанные губищи Лапца.

Тот вовремя отпрянул от сетки и оскорбительно-торжествующе засмеялся. Вновь заскрипели и завизжали колёса передвижного тамбура, и вскоре он растворился в сером сумраке унылого подвала, унеся с собой длиннорукого придурка.

И только затих противный визг несмазанных колес, как стеклянные колбы начали с шумом лопаться. Неприятный запах усилился, клетку начал заволакивать плотный жёлтый туман, чудесным образом не утекая сквозь ячейки сетки, а сгущаясь вокруг меня. Колбы продолжали взрываться, и я погрузился в мучительное состояние, в котором не было ничего, кроме боли, вскоре отрезавшей и обрубившей все мои мысли и загнавшей в пятый угол слабые движения души. Находясь в полуобморочном состоянии, я по какой-то удивительной ассоциации вспомнил, что испытываю такие же муки, что испытывал смертельно больной человек, о последних днях которого рассказывалось в одной старинной книге, прочитанной мною в детстве. Как выражаются белохалатные коновалы об этой неизлечимой болезни, а также о самом больном, коему не суждено выкарабкаться из цепких объятий поразившей его лихоманки:

– Битый канцер!

Я и без белохалатных коновалов с юных лет знал, что жизнь есть утомительная репетиция смерти, являющейся важнейшим событием в жизни любого человека, и потому был несказанно рад, когда наконец начал терять сознание.


Глава 8


Я с трудом разлепил веки. Голова раскалывалась от боли, а в печени словно ковырялся огромным скальпелем неумелый хирург. В полуметре от лица медленно сжимались и разжимались пальцы жабьей ноги карлика.

– Вставай, простудишься! – издевательски вякнул он, явно намереваясь заехать не мытой со дня сотворения Мира лапищей в моё пылающее ухо.

Вяло чертыхнувшись, я неловко поднялся с шершавого пола.

Тамбур был вновь пристыкован к клетке, дверца поднята, а за ней толпились несколько подобных Лапцу низкорослых детей природы и целый взвод гуманоидов нормального человеческого роста. Как и на физиономии карлика, на красно-коричневых физиономиях встречающих без труда прочитывалась неприязнь, брегливость и враждебность. Карлики были безоружны, а гуманоиды имели при себе какие-то, с виду металлические, штуковины, висевшие на перекинутых через плечо ремнях.

Лапец запустил руку за воротник жилета и с наслаждением почесал между лопаток.

– Не тушуйся, Лохмач, всё равно твои штаны тут стирать некому! – ёрнически ободрил он.

– Ты о своих шортах пекись, сикунок! – насмешливо парировал я.

Лапец мгновенно вцепился мне в шею своими грязными когтями.

– Забыл, что должен обращаться ко мне на «вы»? Или мозги размягчились от дезинфекции?

Я хотел стряхнуть его липкую ладонь, но к своему ужасу не смог совладать с рукой. Я почему-то сделался слабым и беззащитным как ребенок.

Вдохновлённый моей беспомощностью, Лапец с полминуты держал меня за горло, потом с сожалением отпустил и сказал, озабоченно качая лысой головой:

– Гляди-ка, а ты очень опасен. Тебе до сих пор кое-что удаётся. Надо бы доложить по начальству… Зачем ты бросил в меня башмаком? – вдруг резко спросил он.

– Жаль, что у меня только два «свинокола»! – вслух посетовал я, пытаясь отколупнуть со щеки чёрный кружок. Но он намертво сросся с кожей, став частью меня самого. «Вот так мама родная, подушка кислородная!» – в сердцах подумал я, стараясь не выдать своих чувств.

– Значит, на «вы» называть меня отказываешься? – недобро прищурился Лапец.

– Много чести.

– Ну, как знаешь, – зловеще прогнусавил карлик, но в его голосе я уловил лёгкий налет неуверенности.

– Знаю, как, будь уверен! – поддразнил его я.

Лапец в зловещей задумчивости почесал пятернёй в мошонке.

– Можешь молоть языком сколько влезет, но мы тебя связали по рукам и ногам. Я бы тебе доказал это прямо сейчас, да у меня инструкция. Тебе ведь ещё Эстафету бежать. Жаль, Определитель не разрешает материал портить при первой встрече. Надо и для других пытальщиков кое-что оставлять, правильно. Но всё равно жалко… – Лапец в раздражении не находил места правой руке, выворачивая её то так, то эдак, и вдруг вцепился потными пальцами в моё ухо, теперь уже левое. – Эх, скотина белокожая! – с явным сожалением проговорил он, становясь из коричневого кроваво-красным, под цвет пятиконечных звезд на башнях базы дёртиков. – Отдать бы тебя на полчасика нашему Большому Глисту…

Хотел я его отбрить позабористей, с виртуозным использованием ненормативной лексики в стиле Владимира Гиляровского, да вот по непонятной причине трусливо смолчал. Не так напугал меня Лапец Большим Глистом, как подрубил под корень топором по имени Определитель. Я вдруг вспомнил Вольдемара Хабловски. «Ну и напророчил мне Вольдемарушка-Дюбелёчек! Как в воду глядел!» – с удивлением мысленно отметил я, втайне надеясь проснуться и с облегчением удостовериться, что последние события были лишь тяжёлым ночным кошмаром.

– Ну и кто такой этот твой Определитель? – спросил я со смешанным чувством тревоги и брезгливого интереса. – Что он делает?

Лапец с неохотой отпустил моё ухо и глумливо усмехнулся.

– Что делает Определитель, говоришь? Определяет, естественно. То есть определяет всё на свете… Не забегай вперед, Лохмач! Тише едешь – на воре шапка горит, – непонятно добавил он, проедая меня из далёкого низа протухшими злобными глазками.

– И на ком горит шапка, Лапец? – на всякий случай поинтересовался я.

– На тебе, дурачок, на ком же ещё? Синим пламенем горит, полыхает так, что скоро станешь ты из лохматого лысым, лысее меня… Ну ладно, продолжим в другом месте, – оборвал себя карлик. – Освобождай садок, Лохмач невоспитанный! – Он ткнул ручищей в сторону скучавших в тамбуре карликов и человекоподобных охранников, таращившихся на меня, как в паноптикуме. – Глядишь, ещё какая-нибудь рыбка заплывёт, а ты место занимаешь! – ехидно подмигнул он, обнимая себя за плечи обеими руками и демонстрируя уму непостижимое двухвитковое автообъятие.

– Может, твоего собутыльника подсечём – вам вдвоём веселей скучать будет!

«Раздавлю падаль!» – подумал я, закипая от бессильной ярости, но вместо того чтобы дать Лапцу пинка под геморрой или припечатать каблук «свинокола» к его необутой ступне, покорно зашагал по направлению к выходу.

– Давай, давай! – хмуро подстегнул Лапец. – И не вздумай сколупнуть мушку или достать пистолет – себе дороже будет! – Он словно читал мои мысли. – Ты куда это? – взревел он. – Ну-ка на место!

– Мне надо надеть «свинокол», – пояснил я, направляясь к валявшемуся слева от дверцы спецботинку.

– «Свинокол», говоришь? – осклабился резиногубый карлик. – Имей в виду: единственная свинья здесь – это ты. Понял или нет? И мы тебя, борова лохматого, и подколем, и опалим, если что!

Не ответив, я напялил удобный «свинокол», и Лапец пропустил меня в тамбур. Он проследовал за мной, опустил дверцу, запер её сказочно огромным ключом и сунул его в карманчик размером впятеро меньше ключа, где ключ почему-то без труда поместился.

Карлики и человекоподобные охранники расступились, выстроившись вдоль стенок тамбура. Я ощутил на себе взгляды двух десятков хмурых, злобных и насторожённых глаз.

– Вот Лохмач! – кривляясь, представил меня Лапец притихшей своре. – Самомнение у него – уму непостижимое. Давайте встретим его как полагается. – И он вдруг с шумом выпустил желудочные газы.

Аборигены дружно рассмеялись.

– Полюбуйтесь-ка на него, – театрально наморщив нос, продолжал ёрничать Лапец. – Не успел попасть в приличное общество, как испортил воздух.

– А ты выведи его назад в садок, пусть сначала там пропукается! -посоветовал кто-то из охранников.

– Никак невозможно, – многозначительно ухмыляясь, картинно покачал головой Лапец. – Я знаю таких уродов: он там пёрнет, а вонять придет сюда! – Он заржал, донельзя довольный грубой шуткой.

И вдруг вцепился мне в волосы и затараторил странную присловку, показавшуюся мне знакомой:


Чичер, ячер

Драть его начал

За косицу, волосицу,

За пердячий волосок.

Его парни дружно бьют,

Подзатыльники дают.

Выбирай из предложений:

Говор, смех или движенье?


В такт дурацким стишкам он остервенело раскачивал мою лохматую головушку на манер языка церковного колокола, и капельки вылетающей из резиногубого рта слюны буквально шипели на моих пылающих от унижения щеках. Ни вырваться из гнусных лап карлика, ни ударить его я почему-то не посмел, лишь вяло ругался вполголоса. Прошляпил я момент, когда маленький уродец прибрал меня к рукам, залезши прямо в мозг. Вовремя не врубился в рабочий ритм, сдуру понадеявшись на авось, и теперь сполна расплачивался за своё легкомыслие.

Дочитав скороговорку, Лапец откатился в сторону, но его место сразу занял один из охранников. Повторяя ту же присловку, он принялся колотить меня по шее ребром ладони, а закончив витиеватое ритуальное приветствие, передал меня стоявшему наготове следующему кретину. Так, приговаривая идиотские стишки, каждый из находившихся в тамбуре издевался надо мною способом, который считал наиболее подходящим для себя и наиболее унизительным для меня, пока наконец очередь не иссякла. А напоследок отдохнувший за это время Лапец снова вцепился мне в волосы и в ритме похабной присловки отбил моей головой заключительную «раннюю заутреню».

– Ну так что выбираешь, пердун нестриженный? – задыхаясь от физических упражнений, злорадно спросил он. – Говор, смех или движенье?

– Движенье, – еле слышно промямлил я.

– ЧТД – что и требовалось доказать! – Лапец самодовольно оглядел меня с головы до пят, обернулся к красномордым дружкам и подмигнул им: – С бледной синевой, а туда же! – Он презрительно сплюнул мне под ноги. – Философ!… Ну, движенье, так движенье. – Он взмахнул, как кнутовищем, непомерно длинной рукой. – Поехали!

Поскрипывая и повизгивая, самодвижущийся тамбур покатил прочь от клетки, расталкивая плотный серый полумрак, будто его стенки были сплошными, а не сделанными из металлических прутьев.

Минуты через три наш экипаж непонятно каким образом очутился в большом и чистом вестибюле. Лапец вывел меня наружу; за нами потянулись длиннорукие карлики и бряцающие чёртовыми штуковинами на ремнях краснорожие охранники.

Оглянувшись, я невольно почесал в затылке: в сплошной стене не угадывалось никакого намёка на дверь. Будто мы перескочили с одной невидимой ступеньки на другую на пути в этот странный мир. Такое я уже испытал, падая из печки. Казалось, в эти моменты пространственно-временной континуум разрывался, давал трещину, но я почти не ощущал своеобразной бифуркации Пространства и Времени, и это меня тревожило. Даже моего куцего ума хватало, чтобы понять: всегда можно вернуться назад, сколь бы сложной ни была обратная дорога; всегда есть надежда преодолеть препятствия, чинимые врагом на твоём пути домой; всегда есть шанс выбраться из ловушек, расставляемых у тебя под ногами судьбой, – но невозможно пройти назад по дороге, разбитой на потерявшие между собою связь отрезки. По дороге, что существует, но обозначена пунктиром, и эти разрывы и пробелы ты не в состоянии преодолеть, потому что ничего о них не знаешь. Аборигены сбивали меня с толка, затрудняя возможное бегство. Они путали следы, как разведчик. Именно как разведчик. Часть пути он идет посуху; затем некоторое время бредёт по воде – по дну ручья или мелководной речушки; потом как бы двигается по воздуху, перелезая с дерева на дерево и не касаясь земли; снова идет по суше, на сей раз присыпая следы смесью махорки и жгучего кайенского перца, от которой воротят благородные носы лучшие сыскные собаки; время от времени надевает специальные башмаки с обратным следом и так далее и тому подобное. Путь такого матёрого зверюги-разведчика напоминает пунктирный след трассирующей пули. Как говорится, взять подобный след наша задача – задача Гончего Пса. Пса с вульгарным кодовым именем (я иронически называю это «кодловым именем») Невычесанный Кобелина, чувствующего себя в настоящий момент шелудивой бездомной дворняжкой, заварившей чутьё всякой дрянью с прокисших помоек при супермаркетах. Ко времени моего чётко спланированного, с сохранением боевых порядков, отхода из мира таинственного Определителя, я должен буду знать, каким образом перекидываются пространственно-временные мостики между пунктирными линиями маршрута, иначе не видать мне родного ласкового Солнца, в лучах которого я ещё надеюсь на склоне лет погреться на завалинке в огромных раритетных валенках с галошами. Не такой уж я плохой парень и не такой ведь я дурак, чтобы умереть под чужим солнцем на чужой земле. Я не хочу лежать там, где моими соседями будут нелюди вроде Лапца, – в таком случае я изворочаюсь в гробу, в котором надеюсь увидеть глумливого карлика.

Однако наряду с тревогой излишняя предусмотрительность аборигенов вселяла и некоторый оптимизм. Значит, они не так всесильны и не так уверены в себе, если считаются с возможностью побега слабого, находящегося под их «зомбирующим прессингом» человека, напуганного и смущённого «первыми близкими контактами третьего рода» в чуждом и враждебном ему мире…

Пока Лапец терзал кнопку лифта, упорно не желавшего опускаться до первого этажа, я пришёл к выводу, что мы, как ни странно, находимся в больнице. Об этом красноречиво свидетельствовал интерьер вестибюля, а также обилие женщин в ладно скроённых, хорошо пошитых и ловко сидящих на них белых халатах, оттенявших красно-коричневую кожу медичек. Женщины были самого разного возраста и, наверное, представляли все мыслимые ступени больничной иерархии. Каждой ступени соответствовал свой типаж – от скромных нянечек, шустрых санитарок и деловитых медсестёр до полногрудых солидных докторш и важных и напыщенных начальниц отделений. Исчезая и вновь появляясь в обоих концах коридора, впархивая и выпархивая из кабинок пассажирских лифтов, сбегая вниз и взбираясь вверх по обтекавшим лифтные шахты лестницам, они создавали непередаваемую атмосферу больничной суеты. Это был настоящий белохалатный муравейник – муравейник чисто женский. Лапец и входившие в нашу группу трое-четверо подобных ему карликов разительно отличались от охранников и медичек не только ростом и уродствами, но и цветом кожи. Даже не специалист понял бы, что Лапец сотоварищи принадлежит к совершенно другой расе. Эти две расы иного мира отстояли одна от другой на несколько световых лет, и я поневоле задумался: на каких точках соприкосновения построено их явное, хотя и не совсем гармоничное сотрудничество, их необъяснимый симбиоз? Что означал этот немыслимый альянс – неизвестно, и окружающее продолжало представать передо мной чистейшей воды сюрреализмом. Мне даже на миг померещилось, что это не меня доставили сюда, а, наоборот, я сам привёл эту пёструю шайку в типичную и типовую психушку. Привёл, чтобы сдать их всех под расписку расторопной медсестре или строгому врачу и поскорее выйти на свежий воздух, под цветущие яблони (!) больничного двора, стрельнуть от избытка чувств сигарету, присесть на ухоженную изумрудную лужайку и покайфовать минут пяток, полностью отрешившись от действительности. Да, а перед этим тщательно вымыть руки. Обязательно с мылом. Во всяком случае, Лапцу умыться не помешало бы, да и подлечиться ему стоило, хотя я наверняка казался ему таким же идиотом, каким он виделся мне.

Для нашей эклектичной компании пассажирские кабинки были малы, и Лапец упорно давил кнопку вызова грузового лифта.

Наконец лифт подъехал. Широко, на размах двухметровых лапищ карлика, раскрылись двери. Изнутри несло, как из писсуара: в углу кабины сиротливо притулилась обильно политая мочой кучка экскрементов.

– Нянечку, нянечку позовите! – заквакал Лапец, брезгливо отступая от дверей.

Я мысленно улыбнулся очевидному комизму положения: вонючий карлик воротил нос от несчастной кучки дерьма, с которым он сам у меня в первую очередь и ассоциировался, он возмущался традиционной до банальности приметой, непременным атрибутом каждого лифта, словно был лощёным джентельменом, чей благородный аристократический нос не переносил плебейских, простолюдинных пейзажей и натюрмортов. Почувствовал ли карлик то, над чем я втихую потешался, или он закомплексовал по другому поводу, только я нежданно-негаданно схлопотал от него предупредительную затрещину.

– Давненько не чистил нужники, Лохмач? – многообещающе, с дальним прицелом, поинтересовался он. – Сможешь в скором времени попробовать, если не перестанешь думать о своей пушке под мышкой!

– А что же ты не отберёшь у меня пистолет? – ответил я вопросом на вопрос, подчёркнуто называя карлика на «ты».

Лапцу словно заехали под дых. Лоб его покрылся крупными каплями пота, а безразмерная рука в неискоренимой чесотке обернулась гибкой змеёй вокруг немытой шеи и принялась ожесточённо ковыряться в гнилых зубах.

– Не чувствую такого приказа, – наконец выдавил явно сбитый с толка Лапец, словно к его горлу подступала тошнота, и скорчил страдальческую гримасу, хотя никакая гримаса была уже не в состоянии добавить безобразия уродливому лицу карлика, представлявшего собой отвратительную клоунскую маску.

– Эй, кто-нибудь! – выйдя из ступора, снова заорал он. – Немедленно вычистите эту конюшню!

Две пожилых уборщицы с вёдрами и швабрами откликнулись на отчаянный призыв Лапца и поспешили к лифту, едва не столкнувшись лбами. Пока происходила уборка того, что, как я подозревал, наделали соплеменники карлика, мой провожатый придерживал меня под локоток, предупреждая возможный побег. А бежать-то мне было некуда, и карлик напрягался зря.

Наконец всё устроилось, и мы втиснулись в вылизанный до блеска лифт. Двери захлопнулись, и сейчас же раздался истошный вопль одного из карликов. Двери снова распахнулись, потом закрылись, и кабина тронулась вверх.

Между карликами и гуманоидами возникла перебранка, перешедшая в лёгкую потасовку. Я не понял, чего они там не поделили, только Лапец, на минуту забыв обо мне, занялся усмирением своих соплеменников. А поскольку в тесноте кабины низкорослый уродец не мог выполнять прямые и боковые удары, хуки, свинги и апперкоты, он, используя преимущество длинных рук, стал наносить тумаки сверху, навесом, звонко шлёпая ладонями по лысым головам сварливых карликов.

Воспользовавшись суматохой, я решил разжиться одной из тех штуковин, что носили охранники. Раз мне заблокировали мозги и не дают добраться до собственного пистолета, попробуем позаимствовать чужое оружие. Такое я прежде неоднократно проделывал – даже в толпе, даже белым днем. Надо только работать с намеченным субъектом как можно плотнее и на предельной скорости. Я привычно и умело как бы невзначай оттеснил к стенке лифта ближайшего красномордого охранника, увлечённо наблюдавшего за раздачей «гостинцев», затем осторожно освободил его плечо от ремня, действуя на манер высококвалифицированного щипача-карманника, когда тот освобождает от ремешка или браслета наручных часов холёную руку чопорного, но – увы! – чересчур самонадеянного господина, а правой попытался подхватить штуковину за ту часть, что обычно называют цевьём, но кулак мой ощутил… пустоту! При этом ладонь обожгло, но не теплом, а так, как если бы я на трескучем морозе притронулся к железяке. Ремень снова улёгся на плечо охранника, и он почуял неладное. А тут и покончивший с наведением порядка Лапец вспомнил о своих основных обязанностях и, сверкнув поросячьими глазками, без предупреждения заехал мне по уху кулаком.

– Бейте лохматого! – коротко и зло бросил он.

Меня прижали к стене и принялись обрабатывать кто чем и кто по чему. Давненько не испытывал я подобного унижения и не мучился так от бессилия – ведь я потерял способность управлять телом и отвечать ударом на удар. Словно в вязком «коллоидном» сне мои коронные «серебряные молотки» и «сандерклэпы» не достигали цели, хотя я вкладывал в них всю силу и душу. Кулаки перемещались медленно, сверхтягуче, будто я махал ими в воде или в ещё более плотной среде, и скорость их в момент желанного контакта с рожами карликов и урыльниками охранников незначительно отличалась от нулевой, и выходили не молодецкие удары, а жалкие, едва обозначенные прикосновения. Радуясь подвернувшемуся мальчику для битья, недавно получавшие оплеухи от Лапца карлики с удовольствием отыгрывались на мне. Охранники от них не отставали, особенно тот, которого я пытылся обокрасть. Лифт давно стоял на нужном этаже, но вошедшая в раж свора, забыв о цели поездки, продолжала истово дубасить меня. Часть охранников отступила на площадку, освободив остальным ублюдкам оперативный простор для более сподручной работы. Кажется, я понял, что чувствует попавший в галтовочный барабан маленький ржавый болтик. Я не выдерживал такой знатной молотилки. Сначала согнулся пополам, затем неловко упал на колени и вскоре рухнул всем телом на влажный пол плохо набитым мешком тряпья и потерял сознание.


Глава 9


Я очнулся в просторной больничной палате, где вдоль стен рядами стояли вызывающие благоговейный трепет приборы и аппараты диковинного вида и где кроме меня не было ни одной живой души. Тело моё покоилось на застеленной белой простынёй медицинской кушетке. Оно болело так «по-настоящему», что это сразу развенчало иллюзию, что произошедшее со мной – всего лишь тягостный, изнуряющий сон. Нет, это была самая что ни на есть «сюрреалистическая реальность» странного мира.

Я поднялся с кушетки, чувствуя себя как «кукла» после боя с вооружённым дубинкой дёртиком. Подтянулся к окну, ожидая увидеть пейзаж чуждого мира, но к неописуемому удивлению различил растиражированный в фотографиях, слайдах и фильмах намозоливший глаза каждому сотруднику Конторы ландшафт северной оконечности старой базы дёртиков. Ошибки не было: я узнал замусоренный двор и доисторические железнодорожные пути, протянувшиеся из виднеющегося на горизонте леса, и даже разглядел на дорожке из красного гравия знаменитую «парковую», с гнутой спинкой, скамейку, на которой некогда почивала перебравшая крепких напитков Секлетинья Глазунова. Значило ли это, что с момента встречи с Лапцом я оставался на базе вопреки твёрдой уверенности в обратном?

Прижимаясь носом к холодному стеклу, я с ужасом ощутил, что окончательно запутался в оценках ситуации. Либо мне самому никак не удавалось привязаться к местности, либо карлику и иже с ним слишком хорошо удавалось водить меня за нос, но я был окончательно сбит с толка. Хорошо известно, что на базе никогда не было госпиталя, а та медицинская лаборатория, где перекраивали анатомию «кукол», а впоследствии анатомию и физиологию Владимира Петровича Петунина, находилась в своеобразном «медицинском пентхаузе» самого высокого здания. Это здание я мог сейчас прекрасно видеть из окна палаты. Прежний хозяин лаборатории, мрачный доктор Роберт, с угрюмой иронией называл своё хозяйство «голубятней» и всегда рассказывал про неё глупый и в то же время зловещий анекдот, бывший своего рода рекламным роликом, визитной карточкой или представительским мотто его зловещей «медицинской шарашки». В том анекдоте главный врач психушки на вопрос о житье-бытье пациентов с неизменной бодростью и оптимизмом отвечал, что живут они как голуби: то один, то другой вылетает в окно. Сто против одного, горячо убеждал меня профессор Казимир Лукомский, на собственной шкуре испытавший садистские приёмчики генного инженера: анекдот доктор Роберт придумал сам. Многие знали, что в нарушение всех правил окна в лаборатории не запирались, а в летнее время рамы специально выставлялись из оконных проёмов. Всё-таки доктор Роберт показал себя подлинным гуманистом и просто хорошим парнем, оставляя несчастным «куклам», использовавшимся не только в качестве спарринг-партнёров боевиками дёртиков, но и в качестве дешёвого материала для чудовищных экспериментов, прекрасную возможность сравнительно легко избегать ужасов и мук так называемых «структурных перестроек» психики и сомы…

Воровато оглянувшись на входную дверь, я повернул ручки запоров и распахнул рамы.

И в ужасе отпрянул от окна.

Там, за окном, не было ничего – лишь Тьма. Вот так – с прописной буквы. Тьма всепоглощающая. Не ночь, не мрак, не темнота – а вот именно первозданная, первобытная, примитивная Тьма, глядевшая сквозь меня пустозными и незрячими, словно впадины на сколексе Большого Глиста, глазами. Абсолютный холод Тьмы вползал в комнату, я ощущал его леденящее дыхание каждой клеточкой изломанного тела, он пронизывал насквозь, наполняя меня ужасом осознания моей никчёмности, ничтожности и ненужности – тем пронзительным чувством растерянности и страха перед обескураживающей бессмысленностью жизни, что издревле повергает человека в глубочайшую депрессию. Это был фирменный холод Тьмы и Пространства, которые на потеху себе рождают во Вселенной человека и, не успев родить, сразу же начинают убивать его, выполняя неизвестно кем установленное Правило Обычая, чья инфернальная энергия безостановочно вращает Колесо Бытия.

Я поспешно затворил окно и тупо уставился на до тошноты знакомый пейзаж, вновь как ни в чём не бывало раскинувшийся за чисто вымытым стеклом.

За спиной тихо чмокнул фиксатор двери. Я обернулся и увидел уже вкатившегося в палату на коротеньких ножках-хожнях Лапца, в крайнем раздражении заламывающего руки, а также стоящую за ним женщину, по виду медсестру, должно быть, приведённую им обработать мои ссадины, ушибы и синяки.

– Никак, опять хочешь сделать ноги? – язвительно спросил Лапец, проходя в глубь комнаты. – Небось, уже и лестницу сплёл из простыней? – Он взглянул снизу вверх на рослую медсестру, ожидая реакции на грубоватую шутку. Так и не дождавшись рецензии на дешёвый юмор, сказал, помавая руками подобно огородному пугалу в ветренный день: – Знакомься, Лохмач: это Вомб Ютер. – Он приобнял женщину за плечи. – А это, Вомб, невоспитанный дурачок Ольгерт, – рука Лапца синусоидой заструилась в мою сторону. – В смысле, Лохмач.

– Так! – произнесла Вомб Ютер таким тоном, что Лапец съёжился, а мне захотелось подчиняться ей как родной матери.

Вомб была крупной женщиной средних по нашим понятиям лет, с миловидным лицом, с невероятно мощными, однако не портящими фигуру бёдрами, развитым высоким бюстом, вызывающим ассоциации с прибыльной молочной фермой, крепкими икрами и, судя по всему, ловкими и приученными к своему ремеслу руками, выставленными напоказ из коротких, доходящих едва до середины плеч рукавов традиционного белого халата. Шапочка отсутствовала, густые пышные волосы красиво обрамляли лицо, спокойное и уверенное. Лицо, я бы сказал, повидавшее всякое. Почему-то я посчитал, что так должна выглядеть акушерка.

Несколько секунд царило молчание, в течение которых мы с Вомб с интересом рассматривали друг друга, потом Лапец залопотал:

– Он буйный, Вомб. Постоянно думает о пистолете и о побеге. Я нейтрализую его не полностью. Добавит он нам хлопот, а?

– Тяжёлый случай, – вроде бы согласилась медсестра, продолжая изучать моё разукрашенное фингалами лицо. – Ну-ка, садись на кушетку!

Я отступил к топчану и уселся на белую простыню, а Лапец захватил в каждую из непомерных рук по табурету и угодливо подставил один их них под крутые ягодицы сестры, а на другой вскарабкался сам, смешно свесив не достающие до пола рахитичные ножки. Я испытывал некоторое смущение, поскольку навершие нестандартного пениса карлика продолжало высовываться из замызганных шортов, но сестра не обращала на такие пустяки никакого внимания. А меня эти двое вообще не стеснялись, ведя себя как с душевнобольным в психушке, то есть снисходительно и иронично, нарочито бестактно обмениваясь через мою голову компетентными мнениями об индивидуальных особенностях пациента, о его анамнезе и вариантах лечения, с небрежным видом сыпля налево и направо одним им понятными терминами и понимающе кивая друг другу.

– Стоит ли направлять его на утверждение диагноза? – вкрадчиво осведомился Лапец, почёсывая переносицу пропущенной под сиденьем стула рукой. – Всё уже ясно как день: точка грехопадения приходится на раннее детство. Вряд ли Определитель станет её изменять, подмахнёт приговор – и вся недолга! – Он бросил на меня полный ненависти взгляд. – Чего нам возиться с этим придурком, а? Ты только поточнее определи точку, и мы вышвырнем его назад. Опять же изоляцию он пробивает постоянно – не поступками, зато мыслями… – Лапец уныло вздохнул. – Рассказать вам про поступки? Про какие про поступки? Про поступки, про поступки, про поступочки его…

– Твоя хвалёная голова подавляет у пациента только один уровень – физический, – пояснила Вомб тоном, каким изрекают прописные истины. – Да и тот не полностью.

– А нельзя ли повежливее, матушка Вомб? – не вынес я столь пренебрежительного упоминания о себе, да ещё упоминания в унизительном третьем лице.

– Хо-хо! – всхлипнул смешком Лапец. – Он называет тебя матушкой, этот лохматый наглец!

Вомб понимающе улыбнулась.

– Он прав: я и есть матушка. Настоящая матка. А ты не обижайся, дурашка! – обратилась она ко мне тоном воспитательницы детского сада. – Кстати, тебе никогда не говорили, что ты рафинированный чистоплюй? – она взглянула на меня так, что я словно ощутил прикосновение её сильных пальцев к своей затянутой ряской мелководной душонке.

– Представьте, говорили, причём совсем недавно, – ответил я с вызовом.

– Не позволяй наглеть этому хаму! – быстро проговорил Лапец, просверливая меня злобным взглядом.

– И так плохо, и этак не годится, – спокойно сказала сестра. – Не мне тебе объяснять, Лапец: мы обязаны пустить его по Эстафете. И не только потому, что он уже поставлен на учёт. Мне хорошо известны случаи, когда Определитель менял точку грехопадения.

– И ты свято веришь, что Определитель лично читает досье всего поступающего к нам отребья? – скептически усмехнулся Лапец.

– Ну не сам, так его многочисленные помощники… А некоторыми наиболее занятными типами он занимается лично, – многозначительно добавила Вомб. – Берёт дело на контроль. – Не тушуйся, Лапец! Мне кажется, по мере более близкого знакомства с Лохмачом ты сможешь вести его гораздо увереннее.

– Тебе видней, – неохотно согласился карлик, обвивая руками ножки стула. – Но ты хоть припугни его, а то он постоянно тянет руки куда не следует и всё время мне дерзит! – с раздражением попенял он медсестре.

Тут меня прорвало.

– Слушай, ты, недоносок в нестиранных шортах, – раздельно выговорил я, глядя в поросячьи глазки карлика, – сейчас же прекрати воздействовать на мой мозг! А вы, белохалатная сударыня, прекратите напускать кардиффского тумана и наводить тень на плетень! Или вставляйте мне вашу таинственную клизму, какой бы болезненной она ни была, или отпускайте на все четыре стороны! А если вам больше нечем заняться, проведите квалифицированное позднее обрезание этому карлику во-о-т с таким членом. – Я показал, с каким, и перевёл дух, не понимая, как решился на дерзкую выходку.

Да, сотрясать воздух, который потихоньку портил мерзкий карлик, я не разучился, а вот ручки-ноженьки по-прежнему меня не слушались.

Мои опекуны буквально опешили. Медсестра гневно наморщила носик, в глазах её зажглись не предвещающие ничего хорошего огоньки.

Лапец же посопел, посопел и в конце концов нашёл-таки нестандартный способ разрядиться: просунул руку через-под промежность, забросил её за спину и стал яростно чесать между лопаток. Завершив успокоительный массаж, он хмуро бросил медсестре:

– Говорил я тебе, он тот ещё фрукт. Не тяни, раздевайся!

Я вздрогнул, решив, что карлик предлагает раздеться мне, но он смотрел на медсестру.

– Ты у меня поплачешь горючими слезами, Лохмач! – пообещал Лапец, сползая с табуретки и протягивая ко мне сверхгибкие лапы.

– Убери руки, недомерок! – вложив в слова максимум презрения, осадил его я, но дело опять не пошло дальше слов.

– Скажи ему, Лапец, что он не так порядочен, как о себе думает, – лениво проронила сестра, проходя в угол палаты и на ходу расстёгивая пуговицы ладно сидевшего на ней халата.

– Сказал бы я ему, да воспитание не позволяет, – процедил карлик, меланхолически поскрёбывая в подмышках.

– Это тебе-то? – изумился я. – Ты меня здорово насмешил.

Он ударил меня по голове, очень сильно. Потом повторил. Я сидел на кушетке красный как рак. Не смог, не посмел ответить вонючему коротышке ударом на удар.

– Оставь оплеухи на десерт, Лапец, – урезонила карлика Вомб, вешая на стул снятый халат. В короткой юбке и блузке без рукавов она выглядела ещё более крутобёдрой и соблазнительной. Уж не на случку ли привели меня сюда? Смогу ли я в соответствии с эффектом усиления гибридной мощности хоть чуть-чуть улучшить породу этих ублюдков, населяющих странный «запечный» мир? Вряд ли можно улучшить экстерьер того вида гуманоидов, к которому принадлежит пышущая здоровьем грудастая медсестра, разве что…

– Давай сначала покажем ему обслуженных клиентов, – предложил повеселевший Лапец.

– Успеется, – улыбнулась из угла сестричка, элегантным движением освобождаясь от полупрозрачной блузки.

– Уж не насиловать ли вы меня собрались? – шутливо поинтересовался я, не понимая контекста и подтекста речей и поступков придурковатого карлика и крутобёдрой сестры без комплексов.

– А тебе бы хотелось? – ядовито хихикнул карлик.

– Он привык применять силу к другим, – осведомлённым тоном пояснила Вомб, спуская юбчонку и представая в невесомой прозрачной мини-комбинации. Фигура у неё была – закачаешься, и в других обстоятельствах я бы не возражал, чтобы такая явно знающая толк в искусстве любви тетка покусилась меня изнасиловать, хотя по возрасту в женихи я ей не годился. Эх, Вольдемара бы сюда сейчас! – А о себе Лохмач очень высокого мнения, – по-прежнему говоря обо мне в третьем лице, подмигнула сестра и, плотоядно улыбнувшись, избавилась от комбинации. – Так ведь, дурашка?

Я только глупо моргал, уставившись на медсестру и чувствуя, что у меня повышается температура.

– Пойду посижу в коридоре, – засуетился карлик, очевидно, не желая мешать нам. Пожалуй, я обидел его, приняв за невоспитанного невежу. – Не прорвал бы он изоляцию, Вомб.

– Не думаю, Лапец, – саркастически усмехнулась Вомб. – Не уверена. – Она сбросила крохотные кружевные трусики прежде, чем рассталась с бюстгальтером, продемонстрировав оригинальный способ подачи своего богатого телесного материала. – Изоляция давно прорвана, Лапец, – игриво вздохнула сестра и, по-женски разведя бёдра в лёгком полуприсяде, заботливо огладила ладонью срамное место.

Карлик зашёлся квакающим смехом, расслабленно распластав двухметровые ручищи по полу и захлёбываясь вонючей слюной.

– Ты уже вычислила субъекта, которого следует представить этому волосатому кретину? – просмеявшись, осведомился он.

– Да вроде бы, – неуверенно ответила Вомб, освобождаясь от бюстгальтера, на левой чашечке которого был в подробностях изображён маленький мохнатый паучок. Буфера у неё оказались такими мощными, что мне по дикой ассоциации вспомнился антикварный «понтиак». Хоть сейчас подключай к торчащим как ещё и не у всякой молодухи сиськам молокопровод. Хватит напоить всю Контору, да и Государственной Думе кое-что останется. – Голова у Лохмача невероятно жёсткая, – озабоченно заметила обладательница образцово-показательной молочной фермы. – Я только начала, а уже устала. Ты его недостаточно подготовил для сеанса, Лапец. Не размягчил ему мозги как следует.

– Так что, мне остаться в палате? – отозвался Лапец, открыто грозя мне костлявым кулаком.

– Не надо, – успокоила ретивца сестра, придерживая ладонями роскошные груди. – Для полной сосредоточенности нужно полное одиночество. – Она повернулась ко мне анфас, встряхнула прекрасными волосами и медленно огладила крутые шелковистые бедра. Ночи в белом атласе. Чистейшая Афродита. В смысле, Афродита чистейшей воды.

Нет, Ольгерт Васильев не мог удержаться от комментариев.

– Ух-х, вот это станочек!

– Станочек что надо, Лохмач, да не тебе на нём работать! – срезал меня Лапец, задержавшись на полпути к дверям.

Вомб только снисходительно посмеялась над ошалевшими от её красоты мужиками. Я не придумал достойного ответа, а может, мне уже заткнули рот каким-то неведомым способом, не знаю. Взгляд матушки Вомб вдруг резко изменился, сделавшись предельно серьёзным и сосредоточенным. Я с ужасом ощутил, как у меня заледенели и в то же время размягчились и потекли мозги.

– Пошёл прочь, Лапец! – не оборачиваясь на уходящего карлика, тихо, но со стальными нотками в голосе, приказала Вомб.

Лапец мышкой выскользнул из палаты, аккуратно прикрыв дверь.

Чмокнул фиксатор, и я остался наедине с сестрой.

Теперь она двигалась, как сомнамбула, и не смотрела в мою сторону, но я чувствовал себя так, словно она сидела напротив меня и ощупывала мой череп сильными тёплыми пальцами. И я потёк, как могла бы потечь стеариновая свеча под яростным светом вспыхнувшей сверхновой звезды.

Вомб подошла к одному из зачехлённых аппаратов и откинула стерильно чистое белое покрывало. Под ним оказалось нечто вроде гинекологического кресла или массажного центра для гинекологического массажа матки. От этого чудовищного врачебно-сексуального приспособления отходили проложенные по полу мощные силовые кабели, зловещими змеями расползавшиеся по пристенным электронным шкафам.

Медсестра ловко взобралась на стол, улеглась на спину и, повозившись, устроилась таким образом, что область её обширных ягодиц несколько свесилась с края стола, затем закинула полусогнутые ноги в специальные петли. Ягодицы касались склиза, начинавшегося от края стола и плавно опускавшегося до уровня пола точно над белым квадратом, выделявшимся на фоне светло-коричневых плиток.

У меня отнялся язык и отвисла челюсть. Развёрстое влагалище матушки Вомб располагалось прямо против моего лица. Свежая нежно-розовая моллюсковая мякоть видавшей виды вульвы одновременно и отталкивала, и притягивала. Я издал неопределённый горловой звук и окаменел, как кролик перед тем ещё удавом.

– Внимание, Лохмач, – донёсся словно из-за стены напряжённый голос Вомб. – Сейчас я представлю тебе человека, которого ты обязательно должен узнать… Теперь молчи, – приказала сестра, хотя я давно онемел от удивления, и голос её перешёл в мучительный стон.

И тут прямо на моих бесстыжих глазах, которые я почему-то никак не мог отвести от влажной распустившейся розочки матушки Вомб, разыгрались самые настоящие… роды! Да, да, именно роды, и мне пришлось наблюдать их во всех физиологических и технических подробностях. Я крепко ошибся, приняв Вомб за акушерку. А эта дебёлая сорокапятилетняя (по предположительным оценкам) матрона оказалась не акушеркой, а, наоборот, роженицей. И занималась она сейчас тем, чем занимается на родильном столе обыкновенная роженица, только прекрасно обходилась без помощи фельдшера, акушерки или повивальной бабки. И это при том, что её великолепная фигура не носила никаких признаков беременности!

Впервые я наблюдал роды ещё в детстве: рядом с моим домом находился родильный дом, а отсутствием любознательности и любопытства я никогда не страдал. Я кое-что знал об этом чисто женском деле и потому был совершенно поражён скоростью изгнания плода (?) из чрева. Вомб Ютер опросталась мгновенно, изъясняясь на арго родильных домов, «как из пушки», словно лежала не на столе, а плавала в специальном бассейне, каковым пользуются эмансипированные роженицы, что не прочь поэпатировать скучную консервативную публику, демонстративно рожая в воде.

Мокрый клубочек новоявленной плоти скатился по нелепо смотрящемуся здесь склизу на стерильно белый квадрат, разматывая за собой необычно длинную пуповину. Дальнейшие события пролетели передо мной в ускоренном темпе, и я лишь тупо сравнил происходящие с новорождённым метаморфозы с трансформациями, которые испытывают герои пластилиновых мультфильмов.

Человечек рос и развивался и, чем крупнее и взрослее он становился, тем сильнее колотилось в груди моё несчастное сердце, словно пытаясь подстроиться под этот сумасшедший ритм. Я был не в состоянии опознать человека ввиду ураганной скорости процесса взросления – вычленить знакомые черты в мелькании постоянно меняющихся выражений его лица могло только подсознание. И, наверное, оно уже идентифицировало мужчину, которого будто из ничего воссоздавала, вызывала из небытия неподражаемая матушка Вомб, потому что во мне начало разрастаться чувство смутной тревоги.

Вокруг белого квадрата и стоявшего на нём дергавшегося, словно неумело управляемая марионетка, человека дрожало фиолетовое марево, неожиданно перешедшее в переливчатую игру необыкновенно ярких красок – вероятно, явившихся следствием эффекта Допплера. Но наслаждался я этой чудесной картиной совсем недолго: сумасшедшее сверхсветовое мелькание прекратилось так же внезапно, как и началось, и я различил за колыхающейся лиловой дымкой лицо одетого в классический костюм-двойку человека. Он стоял, не сходя с квадрата, повернув голову и пристально наблюдая за чем-то мне невидимым и при этом вёл себя предельно естественно – так ведёт себя человек, когда остаётся в комнате совершенно один. Он жил, дышал и двигался, насколько позволяло ему жить, дышать и двигаться образованное полупрозрачными стенками пространство своеобразного столба: шевелились тонкие губы, дрожали ресницы, смаргивали глаза. Однако нас с псевдороженицей он не видел, вне всякого сомнения. И – что за наваждение! – он был по-прежнему связан пуповиной с произведшей его на свет Божий или же просто вызвавшей его в моей памяти фантастически загадочной женщиной!

Внезапно человек как бы окаменел, словно некто остановил диковинную киноплёнку или залил пространство внутри прозрачного столба мгновенно застывшим жидким стеклом. Я неотрывно смотрел на застывшее как на фотографии лицо новорождённого, пока усталый голос Вомб не пробился сквозь лиловый туман, расползающийся от столба, к которому меня сейчас приколачивали на позор.

– Ты узнал его, Ольгерт, Лохмач, дурашка?

Сердце моё рвалось из груди, я задыхался.

– Да… – прошептал я.

– Не слышу, повтори! – попросила Вомб.

– Да, да, да! – в отчаянии вымолвил я, срываясь на крик.

– Кто это? Назови его, ну! – продолжала терзать меня Вомб.

Я разлепил пересохшие губы и со смешанным чувством облегчения, покорности и стыда тихо ответил:

– Это Волик Кочнов, друг моего детства…


Глава 10


– Порядок! – задыхаясь, как после быстрого бега, удовлетворённо резюмировала Вомб.

Она не торопилась покидать массажный стол, представлявший собой, как я начинал понимать, чрезвычайно сложный прибор. Некоторое время сестра восстанавливала дыхание, а затем завертела колесо чужой жизни в обратную сторону.

Казавшийся стеклянным столб с замурованным в нём Волькой Кочновым растаял, и мой друг детства и старый приятель снова ожил и в ужасающе быстром, сверхъестественном темпе начал возвращаться в исходное состояние. Бледный овал его хмуроватого лица снова сделался неразличимым в сверхсветовом мелькании теней прошлого, снова полупрозрачной кисеёй заколыхалось фиолетовое марево, ненадолго перейдя в переливчатую игру мультфильмово ярких красок, а когда ослепительная радуга потухла, на белом квадрате снова сучил ножками и ручками сморщенный красный комок, в котором совершенно нивелировались индивидуальные человеческие черты и в котором я никогда бы не признал Волика. Через секунду он заскользил вверх по гладкой горке, увлекаемый втягивающейся в чрево Вомб пуповиной так, как маленький игрушечный шарик увлекается предварительно растянутым резиновым шнурком, и вскоре исчез в развёрстой вагине.

У меня гора упала с плеч – не преждевременно ли? Не знаю, как матушка Вомб, а я, хотя и не рожал, но чувствовал себя, как человек, из которого высосал все соки Большой Глист. Сестре, видно, тоже пришлось помучиться. Приподнявшись на ложе и оперевшись на него локтями обеих рук, она встряхивала бедрами, расслабляя забитые мышцы ног подобно опытным легкоатлетам, восстанавливающимся между забегами.

Теперь, когда страх и смущение от не слишком приятной встречи с Волькой улетучились, меня вдруг пронзило острое, как клинок абордажной сабли, желание, до меня наконец дошло, сколь восхитительно сексуальна была мистическая Вомб Ютер.

– Так, Лохмач, дурашка! – услышал я насмешливо-ласковый, с лёгкой возбуждающей хрипотцой, голос Вомб.

Сладкая спазматическая волна прокатилась по позвоночнику и, разбившись о волнорез мгновенно восставшего, будто выскочившего из подпространства фаллоса, стащила меня с опостылевшей кушетки и понесла к разомлевшей и, казалось, только и ожидающей посева отборного мужского семени соблазнительной медсестре, притягивающей к себе с той неодолимой силой, с которой притягивает звёзды, туманности, галактики, скопления галактик и скопления их скоплений одно из необъяснимых чудес Метагалактики – Гигантский Аттрактор.

– Вернись на белый квадрат! – властно крикнула Вомб, и её голос резанул по тестикулам острейшим серпом из бездислокационной стали.

Испуганный фаллос быстро перешёл в режим увядания.

– Сладенького захотелось, дурашка? – участливо спросила медсестра тоном классной дамы. – Лапец прав, ну и наглец же ты!.. Становись на квадрат!

Как побитая дёртиками «кукла» плетётся с пыльного плаца в вонючий барак, вот так заковылял-закандылял я к идеально чистой белой плитке пола. Расположился точно посередине квадрата и, стараясь не смотреть на посмеявшуюся надо мной матушку Вомб, принялся тоскливо озираться по сторонам в поисках выхода – выхода в буквальном и фигуральном смысле. Окно я уже попробовал, оставалась дверь. Я отвёл от неё взгляд, продолжая контролировать вход, а точнее, возможный выход периферическим зрением. Надо же, чёрт побери, переломить себя, выскочить наконец из страдательного залога! Неужели я, побывавший на своём веку в самых невероятных переделках, не найду в себе силёнок, чтобы и на этот раз вырваться из цепких лап чужаков-ксенофобарей?

Я мягко подобрался, незаметно от Вомб напрягая и вновь распуская мышцы перед прыжком в сторону двери, на которую я даже не смотрел: к ней должно привести тёмное мышечное чувство. Рекогносцировка закончилась, мне оставалось совершить последний решительный шаг.

– Встань, как стоял! – болезненным ударом многохвостного бича ожёг меня гнусавый окрик.

Я растерянно обернулся и встретился со свирепым взглядом карлика. Вероятно, он исподволь наблюдал за мной, пока Вомб демонстрировала мне свой порнофильм, обильно сдобренный несусветными ужасами, или ужастик, донельзя напичканный порнографией. Сгорая от нетерпения совершить попытку к бегству, я не заметил, как одной ногой сошёл с белого квадрата. Как говорят прыгуны в длину: «Заступ!».

Итак, бродяга, твоя попытка не засчитана…

– Встань, как стоял! – злобно повторил Лапец, делая шаг мне навстречу и сжимая потные кулаки.

«Вот и весь секс», – невесело заключил я, не спеша возвращать ногу на предназначенное ей место.

– Встань, дурашка, – вкрадчиво проговорила Вомб. – Не испытывай моего терпения, бегунок ты мой, сладострастничек! – И игриво пожаловалась в пространство: – Совсем замучил бедную женщину!

Потерянно вздохнув, я подчёркнуто расположил ступни точно посередине белой плитки и расслабился.

– Внимание, Лохмач! – раздался сосредоточенный голос сестры. – Теперь можешь смотреть туда, куда любишь смотреть!

И я посмотрел и увидел, что уже соединён с матушкой Вомб длинным фалом непонятно откуда взявшейся и неизвестно когда и как приросшей ко мне пуповины. И не успел ничего больше ни подумать, ни сказать, ни совершить. Меня затрясло как на вибростенде и я начал стремительно молодеть, не успевая осознавать непрерывно меняющегося себя. Нечто подобное я испытал, когда переломил иголку-предохранитель автономного сердца, бившегося в груди Владимира Петровича Петунина. В тот момент я потерял лишь накопленную мозгом за три с лишним десятка лет жизни информацию, физически оставшись тем же тридцатитрехлётним добрым молодцем, сохранившим полный набор с рождения заложенных в человеке инстинктов и безусловных рефлексов. Сейчас же я молодел одновременно и «умственно», и физически – менялся мой рост, я становился менее массивным, и даже одежда непостижимым образом менялась на мне! Пол приближался к глазам, я последовательно превращался в молодого человека, в юношу, в подростка, в отрока, в ребёнка, в дитя! В вихревом ритме перемен я наконец достиг возраста, в коем человек не помнит и не осознаёт себя. И с этого момента я должен был бы перестать ощущать что-либо, но превратившись в мокрый комочек плоти, тем не менее видел и чувствовал, как меня затягивает в таинственный мальстрём демонической женщины, и мне было и смешно и страшно наблюдать этот уникальный кошмар.

Поскольку из известного места выходят обычно головой вперёд, возвращался я туда, естественно, вперёд ногами, как если бы поменялась вдруг стрела времени, и Вселенная повернула вспять, к своим непостижимым истокам. Я втискивался в чрево матушки Вомб, совершая сложное винтовое движение. Попросту говоря, ввинчивался. По утверждению некоторых физиков, винтовое движение наиболее верно отражает сущность времени и, пусть и приблизительно, но лучше всего моделирует его ход. Предполагается, что гипотетическая машина времени неизбежно будет иметь своим важнейшим механизмом винтовую передачу или её близкий аналог. Что ж, Вомб Ютер прекрасно освоила винтовое движение для перемещения пациентов во времени, опередив и даже посрамив наших физиков и философов. Пожалуй, она сама и была настоящей машиной времени, да к тому же ох какой не простой!

И в этом мне скоро пришлось убедиться.


Глава 11

1. Первая пощёчина от Вомб


Была макушка лета, и на улице стояла такая желанная в наших высоких широтах, но сейчас проклинаемая всеми адская жара. На шестом миллиарде лет своего существования жёлтый карлик G 2 решил напомнить людям о том, кто самый могущественный и почитаемый в нашей солнечной системе король. В эту сумасшедшую пору, когда плавится асфальт и размягчаются мозги, а изнывающая публика, плюя на возможное наказание, откручивает повсюду пожарные гидранты, и соизволил появиться на свет ваш непокорный слуга Ольгерт Васильев – нелепый человек со стопроцентно русскими корнями.

Где-то около полудня я и четверо моих приятелей-маломерков уселись за массивный старомодный стол, стоящий, как тогда казалось мне, в огромной, хорошо сохраняющей прохладу комнате с тремя высокими арочными окнами, выходящими на мощённый по-старинному булыжником и обсаженный липами внутренний двор. Наш дом и двор и липы были безнадёжно стары, но даже их преклонный возраст выглядел сущим пустяком по сравнению с уходящим в динозавровую глубину веков возрастом названия, носимого нашей улицей.

Улица называлась Двор Вождя.

Никто уже не помнил, имя какого вождя увековечило это не лишенное оригинальности название. Одни говорили, что слово «двор» появилось на указательной табличке раньше пресловутого «вождь», другие утверждали обратное. Как бы то ни было, а оба эти слова придавали неповторимое очарование тому уютному, поистине райскому, пропитанному ароматом прошлого уголку, где мы прожили свои лучшие дни. Сопливые мальчишки, мы не задумывались над проглядывавшей в странном сочетании слов очевидной двусмысленностью. Да что там «задумывались» – мы просто не обращали на это внимания! Кажется, и взрослые не улавливали мрачного намёка, зловещей аллюзии, содержавшейся в топонимической диковинке – Двор Вождя! Название не наводило людей на далеко идущие размышления, будучи оригинальным, уютным, звучным и привычным.

Позднее в этой, на первый взгляд, эклектической связке мне стала слышаться тревожная гармония своеобразного трезвучия.

Во-первых, оно воспринималось просто как название улицы.

Во-вторых, здесь улавливался намёк на двор в смысле челяди, то есть подданых Вождя, его слуг. Дворни, если кто-то ещё помнит. Прихвостней.

В третьих, в неравном, мезальянсном браке двух слов расшифровывалось указание на то, что наше славное местечко и мы сами со всеми своими потрохами принадлежим некоему Вождю, являясь его безраздельной собственностью…

Итак, мы сидели в прохладной полутёмной зале и пили лимонад, вкушали блинчики с икрой и, конечно, мороженое. Мне стукнуло, страшно подумать, а не то что выговорить, целых пять лет!

Некоторые недалёкие и легкомысленные люди могут пренебрежительно махнуть рукой в ответ на вопрос о важности такой временной вешки и её особой значимости в жизни маленького человечка. Сам пятилетний карапуз, преимущественно занятый поглощением лимонада и мороженого, также не в состоянии осмыслить всей эпохальности и историчности события. Большинство наивно полагает, что это одно и то же – начинать жизнь с рождения или вести отсчёт дней с ничтожных цифр «три», «четыре», пусть даже «пять».

О, как жестоко они ошибаются!

Если бы те, кто произвёл на свет пачкающего шоколадом щёки виновника торжества, суетящиеся вокруг огромного празднично сервированного стола, сюсюкающие с незрелыми гостями и подкладывающие им на тарелки новые порции бесподобных блинчиков с икрой, обрели бы вдруг мистическую способность матушки Вомб проникать в скрытую суть вещей, они бы просто растерялись. Им стало бы нехорошо, а то и.. страшно. Они бы с упавшим сердцем осознали, что поезд безвозвратно ушёл. Они бы в отчаянии зарыдали, сообразив, что личность беззаботно болтающего не достигающими пола ножками так любимого ими отпрыска, которого они опрометчиво баловали и коему потакали все эти не такие уж и долгие пять лет, на девяносто девять процентов сформировалась, что человек – вот именно человек, а не человечек! – практически готов, вылеплен, что называется, сделан, и что дальнейшие неумелые и беспорядочные усилия по его якобы воспитанию совершенно ненужны, никчёмны и есть не что иное, как пресловутый, выражаясь по-английски, monkey business, что в переводе Эдуарда Лаврентьева означает «мартышкин труд». И примерно с этого, а то и более раннего возраста, никто не в состоянии ни воспитать, ни перевоспитать человека. А то, что самонадеянно выдаётся за воспитание, на самом деле представляет собой процесс принудительного натягивания на имярека разнообразных масок и личин, иногда удачных, иногда не очень. Бывает, маска настолько хорошо прилегает к лицу, почти совпадая с ним, что возникает соблазн с помпой выдать это случайное совпадение за эффективность так называемого воспитания. Но чаще бывает не так, и тогда человек с душонкой кругорота головозадого безобразного всю жизнь таскает личину вежливого и корректного джентельмена («подлеца в дакроновом костюме», добавил бы Вольдемар Хабловски, хотя, например, наш общий приятель Эдуард Лаврентьев, явный неподлец, не чурается дакроновых пиджаков), а безвредный, ранимый простак вынужден скрываться под маской дёртика или агрессивного кругорота. А зачастую маска бывает не сплошной, а крапчатой – как Время на кладбище тренировочного городка.

И только Вождь, один лишь Вождь способен действительно перевоспитать человека, при условии, что перевоспитать – это искалечить душу. Только Вождь, в иных мирах могущий носить и другое имя – например, Определитель…

Ближе к вечеру, когда жара несколько спала, но до захода солнца оставалось так далеко, как до конца представлявшейся нам тогда бесконечной жизни, мы с Воликом, одетые в почти одинаковые клетчатые рубашки, коротенькие штанишки на лямках, смешно называемых помочами, и обутые в пресловутые дырчатые сандалики, надетые на стандартные белые носочки, вышли прогуляться в парк. Каждый из нас держал в руке одинаковое игрушечное ведёрко с трогательными цветочками на боку. Единственное различие наших экипировок состояло в том, что Волька был вооружён полукруглым совочком, тогда как я запасся детской лопаткой. Копать мы ничего не собирались, просто толстый плешивый фотограф, приглашённый родителями запечатлеть нас с Воликом для истории, настоятельно попросил снабдить малышей этим шанцевым инструментом, призванным сыграть роль немудрёного реквизита. Фотомастера, известные творцы собственных миров, любят совать в руки малолетних клиентов всякие штуковины-глюковины, придающие, по их мнению, большую художественность снимку.

Наша компания перед узкой калиткой на входе в парк выстроилась в кильватерную колонну, в которой я оказался в арьегарде. Прямо передо мной покачивался крутой коротко стриженный затылок большой шишковатой головы, принадлежащей бывшему крупнее и, кстати, решительнее и бойчее меня Волику.

И вдруг – я навсегда запомнил захлестнувшее меня в тот миг ощущение и был потрясён, с какой прецизионной точностью воскресила его Вомб Ютер – мне жгуче захотелось … убить Вольку!

Да, именно это приспичило сделать мне и я даже знал, как я это сделаю – ведь в руках я держал лопатку!

Желание прикончить Волика было не простым, не одномерным, а комплексным, сложным, многоаспектным, странным образом сочетаясь с удивительно сладкой, доходящей до слабости в членах мечтой на некоторое время остаться наедине с моим лобастым приятелем, причём не просто наедине, а обязательно в совершенно безлюдном мире. Именно в безлюдном, потому что даже в том безответственном возрасте я соображал, маленький подлец, что никогда не отважусь умертвить безвинного Волика прилюдно, не смогу заехать металлической лопаткой по бугристому черепу чуть левее и выше правого уха ничего не подозревающего дружка до тех пор, пока мы с ним не останемся совершенно одни. Одни не просто в парке, во дворе или в нашем уютном подмосковном городишке – на всей планете, ни больше ни меньше! Я абсолютно очётливо помню, как остро желал побыть наедине с Волькой в опустевшем мире – только тогда я смог бы раскрепоститься и сделать с ним всё, что взбрело бы мне в голову.

А всё, что взбрело мне в голову в тот чудесный летний вечерок, было желание убить моего доброго приятеля Волика Кочнова. Я не питал к нему ненависти или злобы и с детской непосредственностью и простодушием размышлял о предстоящем поступке отнюдь не в моральном, а в некоем техническом, что ли, аспекте. Мне хотелось совершить убийство ради убийства, эта новая, пугающая и одновременно вызывающая сладкое головокружение потребность организма заявила о себе в полный голос, выбравшись под яркий свет жаркого июльского дня из мрачных глубин подсознания.

Позднее я чисто по-дилетантски объяснил себе, что желание остаться в безлюдном, безнадзорном мире было проявлением неосознанного стремления к абсолютной личной свободе; потребность в убийстве себе подобного – выражением стремления к неограниченной власти; совокупность же этих близких к патологии желаний – стремлением управлять людьми и властвовать над миром, одновременно избегая ответственности за свои поступки. Я не раз вспоминал, как хладнокровно примеривался лопаткой к затылку ничего не замечающего Вольки, и как-то поймал себя на том, что в полной мере обладаю всеми качествами Вождя, существующими в зачаточной, скрытой, латентной форме, но в определённый момент могущими выйти наружу и проявиться, да ещё как проявиться! Можно ли мистически приписать наличие у меня таковых качеств тому печальному обстоятельству, что почти с самого рождения я жил на улице со зловещим названием Двор Вождя?

Я никогда никому не рассказывал о странном и страшном желании убить Вольку Кочнова. Неизвестно, отражало ли это желание патологичность конкретно моей, индивидуальной психики, или же было проявлением типичных глубинных инстинктов, присущих (с вариациями) каждому представителю рода человеческого. Вомб Ютер не дала ответа, да это, как я понимаю, и не входило в её планы. Она лишь намеренно отвесила мне своеобразную изощрённую оплеуху, отомстив за беднягу Волика, а уж если сказать по-мужски грубо и прямо, просто ткнула меня носом в моё собственное дерьмо…


2. Вторая пощёчина от Вомб


После короткой, так сказать, монтажной перебивки, когда я пребывал в абсолютной тьме вне пространства и времени, матушка Вомб снова свела нас с Волькой в крошечном эпизоде.

Мы с ним были уже постарше и катались на детских велосипедиках по окаймлявшей наш любимый старый парк асфальтовой дорожке. По вечерам тут всегда собиралась детвора, со смехом и весёлыми криками сновавшая туда-сюда на велосипедах, самокатах и веломобильчиках. Встретить на дорожке две одинаковые модели популярных детских транспортных средств было почти невозможно – каждый малец восседал на отличной от других машине, подражая своим поголовно тщеславным и заносчивым папашам, беспрестанно бахвалящимся в кафетериях и барах своими новыми автомобилями.

Пару месяцев назад я не посмел, не решился поднять на Волика игрушечную лопатку, но подсознательная, изначально заложенная, быть может, в каждом разумном и неразумном живом существе агрессия бродила, клокотала и искала выхода. И в конце концов нашла, правда, вылившись всего лишь в некий суррогат убийства.

Странная вещь: нам легче сделать бяку близкому или знакомому человеку, чем сподличать по отношению к чужому. Такова оборотная сторона приятельских отношений. Нечто вроде известной формулы: бей своих, чужие бояться будут. Но она не совсем годится для иллюстрации того, что я имею в виду. И уж совсем не подходит к тому, что тогда сделал я. Я собрался навредить Волику, рассчитывая испытать ощущения, максимально приближенные к тем, что испытывает человек, убивающий себе подобного, при этом заменил убийство нанесением выбранной жертве менее существенного вреда. Я смоделировал более мягкую ситуацию, дабы причинённое зло не привело жертву к, выражаясь на арго Исполнителей, полному финишу.

Воспользовавшись тем, что мой трехколёсный красавец был более массивным по сравнению с велосипедом приятеля, я разогнался, догнал Вольку, лихорадочно сучившего ногами на примитивном, не имевшем даже цепной передачи «досветовом» драндулете, и врезал ему передним колесом, что называется, по заднему мосту. Допотопный экипаж опрокинулся набок, а Волька вылетел из седла и ударился лицом о бордюрный камень, сильно рассеча губу и потеряв два молочных зуба. Я лицемерно оправдал наглый наезд досадной оплошностью, вызванной царившей на дорожке толчеёй и неразберихой…


3. Третья пощёчина от Вомб


Ещё одна предоставленная матушкой Вомб передышка, ещё несколько проведённых наедине с тьмою межвременья минут (?) – и меня повели на последнюю очную ставку с Волькой Кочновым. Вомб не ошиблась и на этот раз, безжалостно протащив меня по отрезку жизни, отмеченному трагической развязкой в судьбе моего приятеля и выбранному мистической женщиной в качестве ударной концовки, призванной эффектно завершить драматический экскурс в прошлое.

Я уже догадался, что предстоит прочувствовать и увидеть, когда отстранённым сознанием и взглядом вчуже наблюдал за самим собой, вышагивающим по сочной траве под пронзительным июньским солнцем, висевшим в совершенно безоблачном, как нельзя лучше подходящем для полётов небе. Раздвоённое восприятие вскоре исчезло, и по прихоти матушки Вомб я, словно на эшафот, вновь забрался на затравевший бруствер, окаймлявший учебный лётный центр Департамента. Внизу, как в неглубокой тарелке, лежали недоеденными кусочками приземистые служебные здания старинного грунтового аэродрома. Здесь нам, стажёрам некоторых подразделений ДБ, прививали простейшие навыки пилотирования, заставляя летать на примитивных реактивных машинах. Большинству из нас впоследствии так и не довелось встретиться с этими слишком шумными и, по нашим понятиям, не очень надёжными летающими ящерами. Однако такие «ретроспективные» полёты прекрасно вырабатывали реакцию и закаляли мышцы и кости в естественных перегрузках.

Аэродром был древним как цивилизация. Его построили не слишком далеко от города, не предполагая, что урбанистские щупальца когда-нибудь дотянутся сюда. Прошли годы, и хрипящий насквозь прокуренными лёгкими город добрался-таки до этого райского местечка. Ещё чуть-чуть – и он подмял бы под себя зелёный островок лётного поля, отравленная протоплазма расползающегося во все стороны мегаполиса неизбежно поглотила бы наш уютный аэродром, и даже всесильному ДБ пришлось бы переносить один из своих загородных «институтов» к чёрту на кулички. Но город споткнулся о канал, к которому примыкал аэродром, и вот уже несколько лет не решался форсировать водную преграду, чтобы с отвоёванного плацдарма продолжить дальнейшее наступление на природу. А пока грохочущий мегаполис накапливал силы для решающего броска. На невысоком, но крутом берегу выстроились угрожающей тевтонской «свиньёй» мрачные здания, среди которых выделялся высоченный небоскрёб, сверкающий в лучах июньского солнца, словно хвастающийся надраенными доспехами беспощадный рыцарь, приведший огромное урбанистическое войско для сокрушения последнего рубежа матушки Природы.

Стоя на вершине бруствера, я вдыхал чудесные медвяные ароматы полевых цветов, периодически перебиваемые смрадом красноватой гари от взлетающих на форсаже самолетов, сносимой в мою сторону ласковым летним ветерком. Иллюзия реальности или реальность иллюзии, воссозданной матушкой Вомб, была полной, безупречной.

Пилотировать грохочущие летающие гробы мы не любили, тем более плохо разбирались в их устройстве и материальной части. Кто-то из стажёров шутливо называл реактивные полёты «обременительной забавой».

Годам к восемнадцати-двадцати наши с Воликом Кочновым пути-дороги разошлись, и он перестал входить в число моих приятелей. И вдруг судьба-индейка вновь свела нас, причем свела под крышей Департамента. Правда, мы оказались в разных отделах и почти не виделись друг с другом. Но список на реактивные полёты был общим для всех стажёров, и нам с Волькой по удивительной иронии судьбы выпало упражняться на одном и том же самолёте.

В тот день мы летали без инструктора. Выполнив несложное упражнение, я посадил машину и в радужном настроении присоединился к группе уже отстрелявшихся стажёров, отдыхавших в стороне от взлетно-посадочной полосы (ВПП) на пышной и сочной июньской травке. Некоторые втихую покуривали, другие перекидывались в картишки, третьи сражались на тесном поле карманных шахмат, четвёртые занимались праздной болтовнёй, пятые молча лежали, жуя травинки – словом, каждый развлекался, как умел.

Я присоединился к весёлой компании, скучковавшейся вокруг неподражаемого Матюши Пепельного. Здесь дискутировался в основном животрепещущий вопрос о технических характеристиках и потенциальном моторесурсе новой аэродромной буфетчицы, которую никому из стажёров пока не довелось таранить в ближнем бою, ограничиваясь лишь полётами на параллельных курсах.

Тем временем Волик забрался в самолёт, пилотское кресло которого ещё хранило тепло моей, тогда худой, задницы, и поднял машину в воздух. На форсаже он взмыл в небо почти вертикально и, набрав необходимую высоту, приступил к выполнению простенького полётного задания. Он летал значительно лучше остальных и в отличие от большинства по-настоящему увлёкся грубо ревущими опасными машинами. Сегодняшними полётами заканчивался лётный сезон, затем нам предстояло уйти в отпуска. Со свойственным чемоданному настроению нетерпением мы ожидали окончания полётов.

Внезапно я подскочил как ужаленный. С самолётом творилось неладное. Картишки и сигареты были отброшены, все взоры обратились к судорожно дергающейся машине Волика, как бы в стремлении поддержать в небе вышедший из-под контроля летательный аппарат. Все невольно подумали, что Волька не катапультируется из-за того, что под ним лежит этот чёртов город с многомиллионным населением. Типичная, банальная ситуация, известная по рассказам очевидцев, книгам, фильмам и прочая и прочая – ситуация, давным-давно ставшая ёрнической пародией на самоё себя. Правда, когда это наблюдаешь собственными широко раскрытыми глазами, когда контур самолёта предельно чётко вырисован на идеальной синеве бездонного лазурного неба, и вдобавок осознаёшь, что всего несколько минут назад именно ты сидел в этой самой машине, лишь по счастливой случайности не взбрыкнувшей и милостиво разрешившей благополучно приземлить её, происходящее начинает восприниматься трагедией вселенского масштаба.

Наверное, Волик хотел спасти жителей города. Он потерял время, пытаясь отвернуть самолёт. Теперь ревущий зверь уходил в сторону от более страшного, чем он сам, урбанистического хищника. Казалось, пришла пора катапультироваться, но либо с Волькой что-то случилось, либо из беспорядочно кувыркающегося самолёта невозможно было прыгать. Тревожное ожидание затягивалось. Мы переглянулись с Матюшей Пепельным, и наши глаза честно сказали друг другу:

– Полный финиш…

Не сговариваясь все помчались к брустверу, а бегать мы, будущие спецагенты, умели хорошо. Только это дурацкое умение было сейчас совершенно ненужным: самолёт Волика преодолевал последние сотни метров над городом, но его неотвратимо несло на гнусный небоскрёбишко, на две головы самодовольно возвышавшийся над уступавшими ему в росте остальными домами, прилепившимися к краю крутого берега.

Это зрелище преследует меня до сих пор. Левое крыло самолёта огромным серебристым стеклорезом по диагонали прочертило фасад небоскрёба, как спички ломая алюминиевые переплёты окон и оставляя за собой мириады вспыхивающих на ярком солнце осколков зеркального стекла. Всё это, несомненно, впечатляло, но нанесённый небоскрёбу ущерб был незначительным. А вот самолет после скользящего удара развернуло и ещё сильнее завертело в воздухе. Его продолжало уносить в сторону от города, но ни единого вздоха облегчения не вырвалось из наших уст, даже когда стало ясно, что опасность для горожан мегаполиса миновала: мы в тупом оцепенении ожидали катапультирования Вольки.

Но чудес не бывает. Беспорядочно кувыркаясь, самолет уже над нашим берегом нелепо завис в воздухе примерно в километре правее аэродрома, а затем камнем стал падать вниз. Он рухнул в чудом сохранившееся неподалеку от лётного поля болото. Молча стояли мы на гребне бруствера, потрясённые увиденным, но не успевшие в полной мере осознать совершившуюся на наших глазах трагедию. Однако её финальный аккорд ещё не прозвучал.

Внезапно болотная жижа разверзлась, образовав цилиндрическую воронку, подсвеченную изнутри адским тёмно-красным пламенем, и вслед за тем ужасающей силы взрыв потряс мирные окрестности, выдавив мощной ударной волной остатки зеркального остекления злосчастного небоскрёба и разметав по земле нашу молчаливую компанию. Так пришёл к своему полному финишу бедняга Волик – Рогволд Кочнов…

Свет в глазах померк, дальнейшее я вспоминал отстранённым сознанием. А дальнейшее было ужасным.

С немыслимыми, нечеловеческими ухищрениями специальная комиссия установила, что авария произошла из-за какого-то протекшего бачка с жидкостью. Техник и инструктор получили мощные пинки под курдюк, меня же все поздравляли со счастливым спасением: если бы моя очередь на полёты была первой, полным финишёром стал бы не Волька, а я.

Я с трудом воспринимал происходящее, будучи близок к обмороку. Перед глазами вдруг предстал крошечный циферблат прибора, контролирующего злосчастный бачок или его содержимое, показывавший, что этот третьестепенный элемент или агрегат машины не совсем исправен. Вероятно, он испортился незадолго до моей посадки. До того как покинуть кабину, мне следовало проверить показания приборов и доложить о всех неисправностях бедолаге технику. Но этот паршивый циферблат проектировщики доисторического реактивного птеродактиля засунули в самый низ приборной доски, едва ли не под коленки пилоту, в полном соответствии с невысокой значимостью прибора. После посадки я находился в эйфорическом настроении и, желая поскорее присоединиться к загорающим на травке приятелям, легкомысленно не придал значения его показаниям, просто-напросто забыл о своих обязанностях, до предела поглощённый собственными радостными ощущениями. Сыграло роль и то, что Волька более других был лётчиком – в том понятном каждому смысле, что являлся одним из тех многочисленных наездников, которых абсолютно не интересуют вопросы и проблемы технического обслуживания. Нас, таких, было большинство – в будущем нам предстояло заниматься деятельностью несколько иного рода, и готовились мы к другому. Но так или иначе, а я стал косвенным виновником гибели Вольки. К тому моменту я давно забыл о своих детских фантазиях о расправе над Волькой на безлюдной Земле. Совершенно искренне, не лицемеря ни перед людьми, ни перед собой, я могу утверждать, что моя небрежность являлась случайной, спонтанной, непреднамеренной. Но успокаивая себя таким образом, я могу говорить лишь о таком себе, какого мне дано знать. Как и каждый человек, я не умею проникать в своё подсознание, а что на самом деле замышляло оно по отношению к Волику в тот злополучный июньский день, знает только Господь Бог…

Да, не отвертелся я от встречи с другом далёкого детства. Вомб Ютер заставила меня заново пережить (или в действительности прожить – ей виднее) три маленьких кусочка моей прошлой жизни, в каждом из которых рядом со мной присутствовал Волька Кочнов. Кто из нас двоих был настоящий, подлинный в ретроспективных сеансах матушки Вомб, а кто нет, действительно ли одного из нас или сразу обоих возвращали в прошлое, или же медсестра умело воспользовалась имевшейся в моём мозгу информацией, создав на её основе рельефную фантасмагорическую реальность и с умыслом продемонстрировав фантасмагорию мне, – как говорится, я мог только гадать, а она не сказала. Но даже без достаточного основания я склонен был полагать, что и в самом деле побывал в прошлом – настолько острыми были испытанные ощущения, настолько чётко и выпукло были очерчены окружающие предметы и настолько терпкими, словно запах солончаков в пустыне, были удивительные ароматы прежних времён, в которые я трижды ненадолго погружался.

«Ольгерт, останавливайся хоть иногда и наслаждайся ароматом роз, принесённых дуновением ветра из Прошлого, но при этом остерегайся оцарапаться об их больно жалящие шипы», – частенько говаривал я самому себе. Человек всегда боится времени, зато время не боится никого на свете…

Жуткая, невыразимая тоска захлестнула меня, и моё измученное сознание стало медленно, будто светильники перед началом сеанса в кинотеатре, угасать, хотя прокрученное матушкой Вомб «кино» уже закончилось.

Но тут, как и положено по окончании киносеанса, вспыхнул яркий свет.


Глава 12


В буквальном смысле заново рождённый матушкой Вомб и в ускоренном темпе повзрослевший, я снова стоял на белой упругой плитке пола живой и невредимый и соответствующий по всем параметрам Ольгерту Васильеву нынешнему. Хотя, окажись я в другом возрасте и в другой ипостаси, каким образом смог бы я определить, что я не тот, прежний Ольгерт? Скорее всего, никак, и я воспринимал бы своё новое состояние как естественное и единственно возможное.

Сомнение в собственной идентичности неожиданно обратило меня к давним, никогда не прекращавшимся попыткам осмысления человеческой жизни в масштабах Вселенной и субъективности, иллюзорности её восприятия человеком. Я много размышлял над этим, отталкиваясь от соображений, наработанных, как мне, наивному дилетанту, открылось позднее, древним философом Гераклитом Эфесским – тем самым, который известен широкой публике знаменитой сентенцией «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

Однако, открыв уже давно открытое и дилетантски развив идеи профессионала в приложении к одной из возможных космологических моделей Вселенной, я получил неожиданный результат, поколебавший содержащееся в высказывании философа утверждение. А попутно пришёл к парадоксальному выводу о конечности или бесконечности, прерывности или непрерывности, повторяемости или неповторяемости человеческой жизни.

Ход моих любительских рассуждений был таким.

Представим замкнутую и конечную (но при этом безграничную) так называемую пульсирующую Вселенную, то есть имеющую космологические характеристики, позволяющие ей проходить через бесконечно большое число циклов расширение-сжатие. Каждый раз по завершении очередного цикла она предстаёт несколько иной, обновлённой, но с тем же неизменным набором составляющих её элементов, частиц. Поскольку в описываемой конечной Вселенной число частиц тоже конечно, то конечно и число всех возможных комбинаций этих частиц. Каким бы огромным число частиц ни было, рано или поздно их комбинации будут исчерпаны, даже если для этого и потребуется чудовищное количество циклов расширение-сжатие (пульсаций). После того как все мыслимые комбинации и сочетания частиц будут исчерпаны, Вселенная неминуемо начнёт повторять самоё себя.

Теперь представим конкретного человека, живущего в конкретном, произвольно взятом цикле расширение-сжатие в рассматриваемой нами Вселенной. Человек спокойно (или, если хотите, беспокойно) проживает свою нескладную, недолгую жизнь и, естественно, умирает. После его смерти проходит колоссальное количество циклов и сумасшедшее время и, наконец, снова возникает Вселенная, где положение всех составляющих её элементов в точности повторяет комбинацию частиц цикла, в котором жил и почил в бозе наш герой (или, если хотите, мученик). Вследствие полной идентичности циклов неизбежно возникнет человек, полностью идентичный своему страшно далёкому предшественнику из страшно далёкого прошлого. В свете вышесказанного, он проживёт жизнь, в самых мельчайших подробностях совпадающую с жизнью давным-давно умершего двойника. А известно, что полная модель какого-либо субъекта или объекта является самим этим субъектом или объектом. Как выражается Шеф, без подмесу и без подмены. Следовательно, нужно вести речь не о двойниках, а об одном и том же человеке. И вот мы с тихим ужасом начинаем осознавать, что этот человек будет существовать постоянно, непрерывно, поскольку, умерев в одном цикле и будучи положенным во гроб, он как труп и как мертвец не почувствует пропасти времён, отделяющих один идентичный цикл от другого, отделяющих завершившуюся первую жизнь от второго рождения. А затем последует третий идентичнный цикл, четвёртый и так далее.

Восприятие этим человеком своей жизни будет зависеть от того, сможет ли он каким-то образом различить многократные «субжизни». Если сможет или хотя бы будет осведомлён о реальности феномена повторяющейся Вселенной, то будет ощущать себя рождающимся, живущим, умирающим и сразу же (в собственном восприятии) рождающимся снова, то есть существующим (субъективно) непрерывно (!) – до тех пор, пока будет существовать взрастившая его удивительная пульсирующая Вселенная. Если же человек не сможет различить многие жизни (а, думается, при их полной идентичности такая задача принципиально неразрешима), то будет ощущать себя проживающим всего одну жизнь. Внешнему же, стороннему наблюдателю (например, обитателю другой вселенной) наш мученик-герой покажется человеком, проживающим со своеобразными сверхдлительными «перерывами на отдых» бесконечное количество абсолютно похожих жизней или, если выразиться более точно, такое их количество, которое уложится во время существования его уникальной Вселенной. Многочисленные же состояния нашего гипотетического героя, не являющиеся полностью идентичными, но весьма близкие, сходные и отличающиеся лишь незначительными мелкими деталями, по идее, должны будут вызывать у него и его неполных аналогов хорошо всем известное ощущение «дежа вю» (то есть уже виденного и пережитого ранее) вследствие «просачивания» и перекрытия, наложения друг на друга почти одинаковых состояний. Вопрос в том, найдётся ли где-нибудь Вселенная, способная выдержать чудовищное количество циклов расширение-сжатие…

Вот такие сумасшедшие мысли пронеслись в моей голове, пока я стоял на белом квадрате, глядя, как отцепившаяся пуповина исчезает в чреве матушки Вомб. После чудесных метаморфозов, приперченных моими бредовыми фантазиями, напрашивался невесёлый вывод о невозможности достоверного определения нынешнего моего статуса. Сообщить истинную информацию о произошедшем со мной во время психоделического действа, в которое вовлекла меня Вомб, мог только некто, наблюдавший меня со стороны. Лишь одно не вызывало сомнений: чувствовал я себя сейчас как побитая собака или тяжело раненная «кукла».

– Можешь присесть на кушетку, – милостиво разрешила Вомб. В её голосе проскальзывали интонации удовлетворения: она если и не сломила до конца мою волю, то значительно ослабила способность к активному сопротивлению.

Я доковылял до кушетки и повалился на простыни лицом вверх. Несколько секунд тупо рассматривал забранный фигурными плитками потолок, привычно ощупывая глазами его морщинки, складочки и загогулинки, и вскоре обнаружил плохо замаскированный глазок видеокамеры. Зажмурился, создавая иллюзию уединения, и некоторое время воспринимал только шорохи, сопровождавшие одевание покинувшей массажный стол медсестры. Мне вдруг пришло в голову, что какой бы странной и демонической женщиной ни была Вомб Ютер, для меня предпочтительнее, если бы мной занималась она, а не пакостный карлик Лапец.

– Ну что, Лохмач, обжёгся ветром прошлого? – раздалось прямо над головой гнусавое кваканье.

Я вздрогнул и разлепил отяжелевшие веки. Неизвестно как проникший в палату Лапец стоял подле кушетки и, победно скалясь, с вызовом смотрел на меня.

– Ничего, бывает хуже, – с пониманием ответила за меня Вомб из своего угла.

Я приказал мышцам резким рывком перевести тело в боевую стойку, но они, родимые, не откликнулись на отчаянный призыв и со скрипом и видимой неохотой всего лишь перевели меня в сидячее положение. Навыки выживания и рукопашной борьбы были – временно или навсегда? – утеряны, в чём лишний раз пришлось убедиться. Лапец со скептической ухмылкой наблюдал за моими по-стариковски замедленными и неловкими движениями.

– Неплохо ты его подготовила, – свивая руки в женскую косу и потирая липкие ладони, уважительно произнёс карлик. – Теперь я уверен, что он не пробьёт изоляцию.

– А я вот не уверена, – расчёсывая роскошные волосы, обеспокоенно заметила Вомб. Роли поменялись: карлик стал настроен более благодушно, а его недавний скепсис передался медсестре.

Лапец воззрился на неё широко раскрывшимися глазами.

– В крайнем случае покатишься с ним до Определителя клубком, – лениво-небрежно добавила Вомб, спокойно выдержав взгляд уродца.

– Да ты что? – проканючил Лапец, на глазах теряя наглость и самоуверенность. – Лохмач и так из меня все соки вытянул!

– Из меня тоже, – устало вздохнула медсестра. – Ты только не уподобляйся этому дурашке, который ничего тут не понимает. – Она вдруг нехорошо засмеялась. – Но ты-то не вчера появился на свет. Тебе приказано встретить и сопроводить клиента – значит, ты головой отвечаешь за то, чтобы он не пробил изоляцию, – холодно напомнила Вомб. – Ты разнежился, растренировался, потерял форму, из раза в раз имея дело лишь с сопливыми размазнями, трусами и закоренелыми конформистами. А сейчас тебе впервые достался фрондёр и забияка – вот ты и запищал. Выкручивайся сам, а я больше не потрачу на Лохмача ни грана психофизической энергии. Я чужую работу делать не собираюсь. И вообще, мне теперь неделю нужно отсыпаться, чтобы прийти в себя.

– Трахаться тебе нужно побольше, – уныло посоветовал Лапец.

– Отличный совет, – охотно согласилась Вомб. – Привет, привет, большой привет, – игриво проговорила она, глядя на расстроенного Лапца и в такт словам имитируя мощным тазом подмахивающие телодвижения, а когда лицо карлика начало расплываться в непроизвольную улыбку, подмигнула ему и завершила непристойную присловку ударной концовкой: – И два привета утром!

Я тоже не смог сдержать улыбки, но Вомб заговорила серьёзно и жёстко.

– Изолируй Лохмача собственным полем, Лапец. Это твой хлеб – ты именно этим на него зарабатываешь. Тебе платят – так изволь крутиться. Сомневаешься в своих силах – давай скатаем клубок.

Улыбка сошла с уродливого лица карлика, глаза его заметались.

– Так будет вернее, сам знаешь, – продолжала Вомб как ни в чём не бывало. – Всё равно когда-нибудь придётся попробовать. Это ведь не смертельно. Не ты первый, не ты последний. Рожать вас, таких оболтусов, не в пример хлопотнее, поверь. – Она томно огладила ладонями пышные бедра. «Производительные силы» у нее были о-го-го какие. – Ты, часом, не забыл про свой контракт, где записано, что в случае неполной блокировки клиента ты обязан катиться с ним клубком? Если не забыл, не трать понапрасну нервные клетки на глупые споры, а начинай потихоньку настраиваться на метаморфоз.

Молча слушая непонятный, как китайская грамота, диалог сумасшедших, я был поражён реакцией карлика на слова волевой и решительной матушки Вомб.

Карлик в ужасе отшатнулся от медсестры.

– Только не клубок, прошу тебя! – в отчаянии взвыл он.

Вомб Ютер, полностью одевшаяся и закончившая прихорашиваться, несколько секунд свысока смотрела на трёхфутового карлика, стеблеобразные руки которого растерянно хватались за окружающие предметы, ища среди них несуществующую спасительную соломинку.

– Не блажи, – наконец брезгливо проговорила она. – Никто не виноват, что ты потерял форму.

Карлик понуро молчал.

Безжалостно отчитав Лапца, Вомб обернулась ко мне:

– Вставай!

Я тяжело поднялся и замер, не зная куда девать руки, что сделало меня похожим на карлика.

– Сейчас я свожу тебя на экскурсию в выпускной накопитель, – сообщила Вомб. – Это будет очень поучительно.

Метнув в меня исполненный жгучей ненависти взгляд, подавленный Лапец пошлёпал на выход. Вомб жестом приказала мне следовать за ним.

Я машинально придержал дверь, без всякой задней мысли собираясь пропустить матушку Вомб вперёд, но она укоризненно покачала головой и подтолкнула меня к выходу.

– Вгонишь ты Лапца в гроб своей простотой да и меня заодно! – насмешливо сказала она, не понимая моего замешательства. – Иди, иди, дурашка! – И с материнскими интонациями добавила: – Бегунок ты мой, бегунок!

В коридоре Вомб вызвала лифт и, когда мы вошли в идеально чистую пассажирскую кабину, отправила её на один из нижних этажей.

Там, куда мы приехали, было суетно и многолюдно. Я впервые воочию увидел собратьев по несчастью – таких же, как и я, простофилей, позволивших затащить себя в этот странный мир. Узнать пленников не представляло особого труда: их выдавали сонные, апатичные лица, замедленная реакция и потухшие глаза. Надо полагать, сам я выглядел не лучше. Каждый пленник (или клиент, как их здесь величали) передвигался по коридору в окружении неизменного почётного эскорта, состоящего из карлика и патронажной медсестры. Одного усатого двухметрового парня сопровождали, кроме того, четыре вооружённых охранника.

Не занятый конвоированием персонал больницы, а скорее, сумасшедшего дома, почти не обращал на нас внимания. Типичная больничная суета создавала идеальные условия для побега, и прежний Ольгерт Васильев непременно воспользовался бы благоприятной ситуацией. Но нынешний на такие подвиги был не способен.

Остановившись в конце коридора у массивной двери с остатками пластилиновой пломбы, Вомб открыла её и пропустила нас с карликом внутрь помещения.

Мы очутились в большой палате, сверкавшей хромом и никелем неведомых приборов и аппаратов. За огромным, как космодромная плита, столом, заваленным бумагами и пухлыми закрытыми и раскрытыми папками, восседала с заметным геморройным дискомфортным напрягом неприветливая пожилая тётка в стандартном белом халате, копающаяся в растрёпанной, донельзя засаленной амбарной книге.

– Здравствуй, Хенда! – почтительно приветствовала тётку Вомб.

– Приветик! – кисло проквакал не оправившийся от репримандов Лапец, а я по хамской привычке предпочёл промолчать.

– Здравствуйте, коли не шутите! – оторвав взгляд от жирных страниц, сурово глянула на нас тётка. – Никак, очередной голубок к нам залетел? – равнодушно скользнув по мне взглядом постклимактерических глаз, неприязненно-риторически вопросила она.

Я опять промолчал, а карлик принялся отвечать на не требующий ответа вопрос.

– Залетел, Хенда, на мою седую голову, – сложив крест-накрест длиннющие руки и оглаживая нелепо вывернутыми ладонями лишённый растительности шишковатый череп, раздражённо подтвердил он и, раскрутив ручищи в обратную сторону, принялся яростно растирать узловатые морщинистые коленки. – Только не голубь, а дятел. Или чёрный ворон. У меня от него голова разболелась, а теперь вот и суставы… У тебя тут нет какой-нибудь растирки? – заискивающе обратился он к хмурой тётке. – А то дала бы мне тюбик термогенной мази, а?

Хенда скорчила брезгливую гримасу.

– Знаешь, сколько сейчас лекарства стоят? – спросила она, придерживаясь неизменного неприязненно-риторического стиля. – Не знаешь, так пойди поинтересуйся. Аптека на первом этаже.

Лапец яростно засопел, и мне подумалось, что сейчас он схватит увесистую амбарную книгу и тогда… тогда неприветливой тётке придётся протоптать незарастающую тропу на первый этаж.

Вомб состроила гримаску, но промолчала, а Хенда, выдержав паузу, командирским голосом поинтересовалась у карлика, уродливое лицо которого возвышалось над страницами раскрытого гроссбуха не более чем на пять сантиметров:

– Ты, я слышала, не справляешься со своим новым клиентом? Судя по всему, покатишься ты клубком, а раз так, то и растирка не нужна.

– Кто не справляется, кто не справляется?! – полез в бутылку Лапец, незаметно от женщин довольно чувствительно треснув меня по затылку немыслимо изогнутой рукой.

Вомб наморщила симпатичный носик.

– Не кипятись, Лапец! – Она повернулась к тётке. – Хенда, мы пришли показать нашему беспокойному клиенту кого-нибудь из выписываемых. Возможно, это заставит его изменить поведение.

– Или ещё больше упереться на своём, – скептически заметила Хенда, поигрывая плохо заточенным карандашом. – Я не дурочка, Вомб, и вижу, что ты не полностью его депрессировала. – И жёстко заключила: – Халтурить вы стали с Лапцом, как я погляжу!

Вомб нервно облизнула пухлые губки, явно не чурающиеся сумасшедшей французской любви.

– Сеанс прошел хорошо, – с обидой в голосе взразила она. – А сейчас он опять активизируется. В дверь меня первой пропускал – хотел запереться в палате и дать дёру.

Хенда понимающе покивала. Они с медсестрой чисто по-женски немного посмеялись над этим, с их точки зрения, знаменательным фактом. При этом Лапец сохранял обиженный вид, меланхолически копаясь в своих ослиных ушах, а я не переставал удивляться.

– Ну ладно, – загасив улыбку, напугавшую бы самое злобное привидение на кладбище, сказала Хенда. – С минуты на минуту должна появиться курьерша с документами на выпуск. Так и быть, покажу вам одного нагрешившего засранца.

Она ещё минуты две-три перебрасывалась репликами с матушкой Вомб, пока их малопонятную болтовню не прервала вошедшая в палату девица с папкой в руках.

Эта штучка была гораздо моложе Вомб и тем более Хенды. Соблазнительные стройные ножки переходили в крепкую попку, крутые бёдра подчеркивали гибкую тонкую талию, грудь была ядрёна и высока – словом, как выразился классик, девица была тонка, но усадиста. В другое время я не преминул бы «попрессовать» милашку в укромном уголке, если бы сам сейчас не находился под невидимым прессом.

– Документы на Пьянчужку, – доложила девица ангельским голоском, кося огромными фиолетовыми глазами в густой опушке небутафорских ресниц в мою сторону. Соски её грудей вот-вот должны были прорвать тонкую материю куцего белого халатика.

– Почитай немного, Элеонора, чтобы вот этот голубок понял что к чему, – скучным голосом попросила Хенда, не представив нас и не предложив никому присесть.

Вомб повернулась к молодухе-ловмидухе:

– Его зовут Ольгерт Васильев. У нас он проходит как Лохмач.

– Наслышаны, – метнув на меня быстрый взгляд, коротко ответила курьерша.

– Век бы о нём не слышать! – буркнул Лапец, продолжая массировать коленки. – И никогда больше не видеть!

Хенда смерила карлика хмурым взглядом и упреждающе постучала по столу карандашом.

– Читай, Элеонора! – нетерпеливо приказала она.

Так и не присев, Элеонора раскрыла папку и, держа её на весу, начала читать с потугами на выражение, однако же постоянно перевирая акценты и смысловые ударения.

– Владимир Тишков по кличке Пьянчужка. Место рождения: естественная вселенная, она же Вселенная; галактика Млечный Путь, она же Галактика; система жёлтого карлика G2 (при этих словах я невольно фыркнул, а карлик на мгновение прервал любительский массаж коленок); планета Земля (теперь уже фыркнул карлик); город Рязань. Ничего особенно выдающегося. Родился вовремя, рос, развивался, ходил в детский сад, учился в школе. Мечтал (правда, не сильно) стать кинооператором, однако вопреки наклонностям занялся совершенно другим делом, а именно: начал изучать вопросы быстрой связи. Испытав глубокий шок после гибели лучшего друга при попадании молнии в экспериментальную установку, пристрастился к алкоголю. Когда довёл ежедневную норму до двух-трёх бутылок вина, начисто потерял чувство реальности и был завербован дёртиками.

– Смотря каких бутылок, – вполголоса сказал Лапец, ни к кому в особенности не обращаясь.

– Тише, тише! – Хенда вновь постучала торцем карандаша по необъятной столешнице. – Элеонора, всё подряд не нужно, зачитай что-нибудь из заключения!

Девица засуетилась, зашуршала бумажками, уронила листок, подняла его и выжидающе уставилась на Хенду.

Та благосклонно кивнула.

– … волосатая грудь… – почему-то с середины фразы начала Элеонора и сконфуженно умолкла.

Лапец громко крякнул.

– Извините, не то… – Зардевшаяся Элеонора опять принялась сортировать листки. – Сейчас… Определение точки грехопадения Владимира Тишкова было поручено патронажной сестре Хуре Бройд, – найдя наконец в тексте нужное место, затараторила девица, по-прежнему путаясь в смысловых акцентах. – Проведенная Хурой Бройд глубокая временная трансвизия позволила с незначительным допуском (плюс-минус несколько земных месяцев) выявить точку грехопадения Володи Тишкова, соответствующую возрасту семь лет. Диагноз… – тут Элеонора запнулась, – диагноз: рукоблудие, – невнятно проскороговорила она.

– Громче! – скривясь, попросила Хенда, на лице которой было крупным шрифтом написано, что в юности она сама частенько грешила со своим малышом-клитором, да и сейчас ещё не разучилась самоудовлетворяться. – Некоторые не расслышали.

– Диагноз – рукоблудие, – голоском девственницы внятно повторила Элеонора. – С семи лет.

Лапец прервал массаж коленных суставов и уставился на девицу.

– Не впечатляет, – пренебрежительно бросил он. – Мелкотравчатый какой-то у вас грешничек пошёл. – Он хмыкнул и сделал в мою сторону сложный жест, приглашая присутствующих полюбоваться на настоящего мерзавца и матёрого грешника, коего ему выпала честь сопровождать. – Я и сам…

– Помолчи, прошу тебя! – перебила его Вомб.

– Перед клиентом бы не позорился! – пристыдила карлика Хенда.

– Нечего мне позориться! – огрызнулся Лапец. – Тоже мне грешничек нашёлся! Я такого по Эстафете одной левой проведу. Попробуйте вон Лохмачом заняться. Он в пять лет задумал убить человека – лучшего друга! А вы тут: сю-сю-сю, сю-сю-сю. Диагноз – рукоблудие… Тьфу! Эка невидаль. Да если хотите знать, из-за таких вот Элеонор мужчины и рукоблудят! – распалившись, просветил публику отклонившийся от темы карлик.

Вомб посмотрела на карлика с живым интересом.

– Это почему же, Лапец? – ревниво спросила она. – Ты хочешь сказать, что Элеонора слишком красивая девушка?

– Я хочу сказать, что она никому не даёт в свои двадцать лет! – с досадой, не оставляющей сомнений в её причинах, пояснил карлик, воздевая безразмерные ручищи к потолку.

– Не прикидывайся дурачком, – урезонила его Вомб. – Указ Определителя разрешает половую жизнь только с двадцати одного года.

– А хоть бы и так, – обиженно пробормотал Лапец, которому сегодня явно ни в чём не везло.

Мне наскучила эта канитель и я ввернул им свой вопрос:

– А вы не объясните, почему Владимир Тишков проходит у вас как Пьянчужка?

– Ну вот, ещё один умник объявился! – пробурчал Лапец.

Вомб выжидательно посмотрела на Элеонору, а та, вцепившись ногтями с иссиня-чёрным маникюром в папку, неуверенно переступила с ноги на ногу и обратила взор на Хенду.

Хенда со свистом выпустила воздух из прокуренных лёгких.

– А почему ты проходишь как Лохмач? – вопросом на вопрос ответила она и снисходительно пояснила: – Фиксируем первое, что приходит в голову. Ты вот растрёпанный, как вязанка хвороста, поэтому тебя сходу записали Лохмачом. А вообще кличка может даваться с учетом анатомических, психологических и других особенностей клиента. Володя Тишков большую часть жизни пропьянствовал, его и занесли в каталог как Пьянчужку. Но это не значит, что у него не было других грехов и пороков.

– Ну каких, например? – с неподдельным интересом спросил въедливый Лапец.

Хенда кисло усмехнулась.

– Лапец хочет доказать, что его новый клиент самый трудный из всех ранее поступавших к нам, – обведя взглядом присутствующих, пояснила она и повернулась к карлику. – Ты разве забыл, что самый трудный клиент тот, которого стригут и бреют в данный момент?

– Постричь бы Лохмача не мешало, – вклинилась Вомб.

– Побрить тоже, – подхватил Лапец. – А то девкам колко станет, когда он начнет им ликарить.

– Ох болван ты болван! – сокрушённо покачала головой обезоруженная Хенда. – Действительно, как бы он не занёс нам педикулёза, Вомб, – по инерции проговорила она.

– Пердикулёз Лохмач уже занёс, за что и схлопотал, – криво ухмыляясь, сообщил Лапец, которого в свете перспективы покатиться каким-то там клубком прошиб словесный понос.

– Тебе говорят: педикулёз, – принялась запоздало просвещать его матушка Вомб.

– Это когда с детишками трахаются, что ли? – не унимался как на пиру во время чумы Лапец.

– Педикулёз – это вшивость, – ангельским голоском оповестила не выдержавшая Элеонора.

Вомб ласково огладила карлика по ухабистому черепу.

– Понял? А если понял, помалкивай: лысым вшивость грозит в последнюю очередь.

– А может, потому тебя и постригли наголо, что завшивел? – неумело пошутила Хенда.

– С такими клиентами не только завшивеешь, – горестно вздохнул Лапец.

– А ты поменьше распускай руки, и всё будет в порядке, – серьёзно посоветовала Хенда.

– Есть ещё духовная вшивость, – снова тихонько вставила Элеонора.

Карлик с изумлением воззрился на девственницу.

– Ишь ты! – ядовито ухмыльнулся он и менторским тоном произнёс: – Вот исполнится тебе двадцать один год, тогда и узнаешь… духовное… Только смотри мандавошек не подхвати!

Хенда вдруг позеленела от злости.

– Ну вот что, – оборвала она карлика, – ты вроде бы хотел сравнить Лохмача с Владимиром Тишковым? Я тебе предоставлю такую возможность. Элеонора, зачитай гостям пару строк из заключения! – Она в который раз постучала обкусанным торцем карандаша по столешнице. – И давайте, мои милые, закругляться. Ты не забыла, Вомб, о цели экскурсии? – напомнила она моей, как я теперь знал, патронажной медсестре.

– Ты права, – виновато сказала Вомб и сделала знак нам с карликом. – Юмор – лучшая разрядка после такой неблагодарной работёнки, вот меня и повело…

– А чёрный юмор – ещё более лучшая, – проскрипела Хенда и буркнула: – Читай же, Эля!

Вся пунцовая от смущения, Элеонора принялась оглашать строки сюрреалистического заключения.

– … Следующий грех, значительно более крупный, Владимир Тишков снова совершил на сексуальной почве, – читала девица. – В пору полового созревания, то есть приблизительно в четырнадцатилетнем возрасте, как установлено Хурой Бройд, он, не имея постоянной подружки, склонил свою мать к односторонним орогенитальным контактам, – в невыразимом смущении шевелила она ярко накрашенными губками, явно пока не испытавшими горячих прикосновений упругой мужской плоти. – Фелляции со стороны матери для удовлетворения растущих сексуальных потребностей сына продолжались до достижения им шестнадцатилетнего возраста. – Элеонора завершила чтение выдержек из заключения и бесшумно захлопнула папку, продолжая рдеть как алая роза.

– Ну-у-у, – ошарашенно протянул Лапец, – ваша взяла! Вот так сукин сынок! – Руки его задёргались как два кнута при виде голой спины крепостного крестьянина. – По мне, так лучше бы людей убивал, как Лохмач. Маху вы дали: вперёд сынка надо было пригласить к нам его стервозную мамашу!

– Наша всегда берёт! – резонно заметила Хенда.

– До той мамаши даже твои руки не дотянутся, Лапец, – подковырнула карлика Вомб. – А вообще я с тобой согласна. Уж я бы занялась с этой дамочкой! – помечтала она, не в силах скрыть профессионального интереса к эксцентричной мамаше несчастного Владимира Тишкова.

Что ж, интерес матушки Вомб был вполне понятен. Я и сам, наивный, не предполагал, что где-то существуют такие чрезмерно чадолюбивые мамаши.

Хенда отбросила карандаш и поднялась.

– По-моему, достаточно, други мои! Вы хотели, чтобы Лохмач покрепче задумался над своим будущим, а вместо этого развлекли его и тем самым сняли стресс.

Воцарилось неловкое молчание. Даже хамоватый карлик виновато развёл руками, едва не коснувшись пальцами стен. Молодая курьерша тоже явно тяготилась странным спектаклем, а я и подавно чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, для меня подобное состояние становилось уже привычным.

Чётко стуча каблуками, Хенда продефилировала к обитой кожзаменителем двери в смежное помещение и скрылась за ней. Через пару минут она появилась, ведя за руку мальчика лет семи, то есть на исходе младенчества, с плаксивым выражением лица и совершенно голенького.

– Позвольте представить вам Владимира Тишкова, – церемонно произнесла Хенда.

– Здравствуй, непорочное дитя! – иронически усмехнулась Вомб.

– Приветик, сукин сынок! – развязно проронил Лапец.

– Здравствуй, малыш! – с явным сочувствием тихо поприветствовала ребёнка пунцовая Элеонора.

– Здравствуй, Володя! – как можно мягче поздоровался с мальчиком я.

Мальчик стеснялся наготы, испуганно хлопая густыми ресницами и вот-вот готовясь зареветь. Я вдруг догадался, что он не понимает наших слов, просто чувствует, что с ним здороваются.

– Прошу не волноваться, – неумело улыбнулась Хенда, словно отвечая на мой мысленный вопрос, – мушка-переводчик с него уже снята. Сейчас поставим ему на попку матрицу-антеннку и выбросим бывшего Пьянчужку в мир.

При полном молчании присутствующих Хенда подвела мальчика к застеленной несвежей простыней кушетке и жестом предложила ему лечь лицом вниз. Непроизвольно стараясь скрыть от наших взоров съёжившийся ребячий пестик, мальчик распластался на простыне. Хенда извлекла из сейфа шкатулку, достала оттуда коробочку, а из коробочки вынула печать не то что старинной, а просто стародревней работы и, подойдя к безучастно ожидавшему странной процедуры ребёнку, привычно и ловко оттиснула на его левой ягодице маленький чёрный штампик.


Глава 13


Пол поехал у меня из-под ног и, если бы не карлик, вовремя обвивший мою талию омерзительным щупальцем, неизвестно, удалось бы мне сохранить равновесие.

– То-то, Лохмач! – просверливая меня снизу вверх поросячьими глазками, прогнусавил Лапец.

Хенда легонько шлёпнула Володю по розовой попке, предлагая ему подняться, и когда мальчик сполз с кушетки, торопливо увела его за обитую кожзаменителем дверь. Вскоре она возвратилась и вперила в меня взгляд давно потухших, равнодушных глаз.

– Сообщаю специально для новенького, – сухо сказала Хенда. – Владимир Тишков был взят к нам в возрасте тридцати пяти лет. – Вот так, Лохмач! – Она отвела взгляд, вернулась к столу, уселась и вновь схватилась за свой чёртов карандаш.

Мне почудилось, что Хенда поигрывает не маленьким деревянным цилиндриком, а длиннющим и остро наточенным кинжалом. В самом деле, лучше бы меня прирезали, только бы не делали того, что сделали с несчастным Володенькой! Кто позволил им распоряжаться его судьбой, кто дал им право стереть пусть некрасивую и неправедную, но принадлежащую единственно ему его собственную жизнь? Владимир Тишков имел патологические сексуальные наклонности, многие годы он беспробудно пьянствовал, наконец, он завербовался к ядерным террористам – дёртикам, а значит, его, так сказать, послужной жизненный список, частично оглашённый Элеонорой, наверняка содержал ещё массу грехов, грешков и грешочков. И всё же он был человеком, хотя и плохим. А вот четверо представителей Мира Определителя, лицемерно заботящиеся об исправлении чужой жизни и судьбы, показались мне в эту минуту настоящими людоедами…

Мать моя королева-девственница, да что же я так переживаю за Владимира Тишкова! Меня самого ожидает подобная участь, а я пока не только не вижу способа выпрыгнуть из страдательного залога, но и не могу достойно вести себя, будучи поставленным в неудобную залоговую форму. Хотя, нет: достойно вести себя, находясь в страдательном залоге, – это нонсенс, «котятки вы мои непотопляемые», как говаривал уголовник Евгений Кэбин. Потому что если вас поставили в страдательный залог, то, во-первых, вы не можете достойно вести себя по определению; а, во-вторых, не вы ведёте себя, а вас ведут. Если человек пребывает в страдательном залоге и не сопротивляется, он перестаёт быть человеком. Как «спиттлер», из которого никогда не стреляют и который тем самым перестаёт быть оружием. Кстати, почему у меня не отобрали оружие? Почему вообще не прошмонали как следует? Похоже, вот тут тебе, дурашка, и нужно искать кончик спасительной ниточки…

– Элеонора, ты можешь идти, – донёсся как сквозь сон голос Хенды.

Оставив папку на столе, девица с видимым облегчением покинула палату, и мы остались вчетвером.

– Неужели мне тоже предстоит впасть в детство? – с деланной беспечностью обратился я к патронажной медсестре.

Вомб снисходительно усмехнулась.

– Не впасть в детство, а стать ребёнком в полном смысле этого слова. Если, конечно, Определитель не уточнит предварительный диагноз и не вынесет другое заключение.

– Ну, это не принципиально, – судорожно зевнув и продемонстрировав одетые в самоварное золото мощные клыки, компетентно заметила Хенда.

– Это правда, Лохмач, – подтвердила Вомб. – Быть может, ты будешь несколько старше или младше, чем определила я, но всё равно ребёнком.

– Но почему?! – удивился я, поразив всех троих своей наивностью.

– Дайте я ему объясню! – изнывая от бездействия, попросил неугомонный Лапец.

– Подожди! – отмахнулась Вомб. – Это моё дело… Ну а кем же ты собираешься выйти отсюда? – вопросила она тоном, каким обращаются к малышу, когда хотят узнать у него, кем он собирается стать, когда вырастет. – Посуди сам, дурашка: только малые дети не имеют значительных грехов и пороков. Они ещё не успевают обзавестись грехами. А вот потом… – Она безнадёжно махнула рукой. – Чем дальше, тем хуже. Я ещё не встречала человека, который бы крупно не согрешил до шестнадцати лет, хотя есть, конечно, редчайшие исключения.

– Но зачем мне начинать жизнь чуть ли не с самого начала? – продолжал недоумевать я.

– Ну дайте, дайте его мне! – скручивая лапищи в одну из немыслимых фигур Лиссажу, буквально взмолился Лапец.

– Только не у меня в кабинете! – предупредила Хенда.

– Потерпи, Лапец, – остановила его Вомб, однако же хищнически улыбаясь. – А затем, – пристально глядя на меня, с нажимом проговорила она, – что ты жил неправедно и вообще неправильно.

– А кто знает, как жить правильно? – горько усмехнулся я. – Уж не Определитель ли?

– Смотрите, Лохмач умнеет на глазах, – снова вклинился Лапец. – Ещё парочка оплеух – и он сравняется мозгами с самим Определителем! – И карлик глупо заржал.

– Тише, Лапец! – прикрикнула на карлика Хенда. – Не ровен час, допрыгаетесь вы оба до Потенциальной Ямы!

– Слышишь, Лохмач невоспитанный: у тебя есть шанс допрыгаться до Потенциальной Ямы, – всхлипнул идиотским смешком Лапец, после чего взял себя в руки, причём в буквальном смысле слова.

– Ты правильно догадался, Лохмач, – продолжала просвещать меня Вомб, – как жить – знает Определитель. Новая жизнь может и не понравиться тебе, зато это будет правильная жизнь – в том смысле, что ты станешь жить, как велит, как хочет, как учит Определитель. Такая жизнь должна нравиться каждому – значит, понравится и тебе, – с непоколебимой убеждённостью замкнула женскую логическую цепочку матушка Вомб.

Я даже вспотел от такой, с позволения сказать, женской логики.

– А по какому праву этот ваш Главный Бабуин распоряжается чужими жизнями? – задал я вопрос, который в зависимости от ответа мог оказаться и риторическим, и нериторическим.

Трое слуг Определителя уставились на меня, как на умалишённого. Карлик крякнул, Хенда выронила из рук карандаш, а Вомб осторожно провела рукой по моей растрёпанной шевелюре, словно успокаивая плохо выдрессированного пса. Невычесанного Кобелину, если хотите.

– Кто такой Главный Бабуин? – вопросил оторопевший Лапец, но его не удостоили ответом.

– Неужели не понимаешь? – участливо проговорила Вомб, не убирая ладони с моего затылка.

– Нет, – как и подобает классическому Ивану Дураку (одно из моих многочисленных кодовых имён), честно ответил я.

Впервые с момента нашей встречи руки карлика застыли неподвижно.

Вомб нервно облизнула губы.

– Потому, что он Определитель, дурашка, – взъерошив мои патлы, терпеливо «объяснила» она. – О-пре-де-ли-тель!!!

– Определитель дурашка? – деловито-дурашливо переспросил я, подражая болтливому волнистому попугайчику.

– Опасный тип! – опередив Вомб, отрывисто прокаркала карга с карандашом. – Теперь я сама убедилась, что Лапец должен конвоировать Лохмача в максимально недёжной ипостаси клубка. – Она повернулась к патронажной сестре: – Ты согласна, Вомб?

Вомб убрала руку с моей головы и, слегка волнуясь, сказала:

– Я-то давно согласна. – Брови Вомб нахмурились. – Да вот Лапец не очень настроен катиться клубком.

– Буду ведь обречён на половое воздержание! – сварливо проквакал карлик. – Так и заболеть недолго!

– Не преувеличивай, – успокоила его многоопытная матушка Вомб, весь облик которой просто кричал о том, что, как говорится, медсестре лучше переспать лишний раз, чем недоесть. – От этого ещё никто не умирал!

– Оплатим вредность, – скупым голосом бросила Хенда и принялась яростно копаться в засаленном гроссбухе, вероятно, сброшюрованном из развёрнутых кульков из-под жаренных на масле-«рыгаловке» пирожков.

Карлик издал тоскливый протяжный звук, который мне никогда не удастся в точности воспроизвести.

– Ещё вопрос, – подвергаясь опасности быть поколоченным, поднял я руку, словно примерный ученик.

– Если последний, то давай, – не отрываясь от бумаг, процедила Хенда, теряя к разговору всякий интерес, какового интереса у неё и было-то шиш да кумыш.

– Спрашивай! – напряжённо сказала Вомб, опасаясь очередной вшивой шуточки и потому придерживая меня за плечо.

– Почему от вас выходят не только мальчиками, но и глубокими стариками? – памятуя о восьмидесятилетнем дёртике, спросил я с замирающим сердцем. – Надо полагать, не только из-за временных аномалий?

– Ух ты какой осведомлённый! – ёрнически прокомментировал Лапец и незаметно от остальных больно саданул меня большим пальцем правой руки под рёбра.

Хенда оторвалась от бумаг и, ухватив карандаш обеими руками, пристально посмотрела на меня.

– А вот почему, – злорадно проговорила она. – Если после назначенной тебе Эстафеты ты снова будешь верещать «По какому праву, по какому праву?!» и добровольно не согласишься начать жизнь с точки своего первого значимого грехопадения, тебя незамедлительно направят на Большой Эллипс. Это вроде Эстафеты, только наоборот. Перемена ролей. В отличие от Эстафеты, на Эллипсе тебя имеют право сразу убить, – она сделала многозначительную паузу и повернула карандаш в горизонтальное положение. – А не убьют – будут мучить и пытать до тех пор, пока ты не состаришься и не умрёшь. – Карандаш в её руках снова встал вертикально. – Но лучше сразу, сам понимаешь… – Хенда криво улыбнулась и заговорила с нарастающим остервенением: – Кроме Эллипса, тебе могут предложить Потенциальную Яму, где ты просуществуешь в абсолютном бездействии и безвременье столько, сколько отмерит тебе судьба. Некоторые утверждают, что Яма будет похлеще Эллипса. Впрочем, увидишь сам. Но во всех случаях, кроме варианта с Эстафетой, ты закончишь свой путь трупом. – Хенда вдруг с треском переломила карандаш. – Повезёт тебе – твои мощи выбросят назад, не повезёт – захоронят здесь. Имей в виду: похороны нынче дороги, а межпространственная переброска стократ дороже… А похороны у нас, я тебе скажу, – начала она после паузы, но внезапно лицо её неузнаваемо исказилось в страшной гримасе. – Что ты так смотришь на меня, пакость паршивая?! – с перекошенным ртом завизжала Хенда громче, чем ревёт тифон океанского лайнера.

Обломки карандаша полетели мне в лицо.

– Вон отсюда! – злобно прошипела Хенда и с треском захлопнула необезжиренный гроссбух.


Глава 14


Мы возвращались в родильную, так сказать, палату в полном молчании. Сконцентрировав остатки психической энергии и варьируя режимы, я пытался снять блокировку, пытался, по образному выражению карлика, «пробить изоляцию» и стать прежним Ольгертом Васильевым. Всё было тщетно. Душа моя, зажатая в невидимом чужом кулаке, казалось, потеряла связь с телом. Я едва не плакал от обиды: мой верный «спиттлер» бездарно ржавел в перевязи, не желая идти мне в руки! Я догадывался, что меня блокирует не только Лапец – здесь чувствовались ещё два-три чьих-то блока. И уж совсем бесспорной выглядела мысль о том, что вонючий карлик не мог единолично принять странное решение не отбирать у меня оружие и не выпотрошить карманы. С другой стороны, чего аборигенам бояться пистолета, если меня спеленали в своеобразную смирительную рубашку? Они сильны, могущественны и уверены в себе. Почему бы не предположить, что меня хотят сделать бессловесной пешкой в какой-то местной потехе с элементами острых ощущений? Да, собственно говоря, им, таким прозорливым, должно быть известно, что и без «спиттлера» я умею творить маленькие чудеса. Неожиданно мне подумалось, что оружие является неким символом, играет не известную, не понятную мне ритуальную роль. Я чувствовал, что эту пришедую из подсознания отвлечённую, малозначающую саму по себе мыслишку следует пристегнуть к другой, и тогда странная ситуация прояснится. Но эту другую мысль я так и не сумел генерировать, что повергало меня в уныние.

Лапец тоже был не в настроении. По словам Вомб и Хенды, ему предстояло катиться каким-то там клубком. Что сие означало, я понятия не имел, но видел, как сильно это удручает карлика. Едва мы оказались в палате Вомб (или, правильнее будет сказать, в моей), Лапец выплеснул все свои сомнения и страхи на меня. Разумеется, я опять не сумел перевести кулачный монолог длиннорукого карлика в активную двухстороннюю беседу и принужден был исполнять роль одетой сборщиком налогов резиновой куклы, которые стоят в салонах психофизической разрядки. Кстати, вход туда далеко не бесплатный, а Лапец сорвал на мне зло, не потратив ни гроша. И всё-таки в карлике было больше злости, чем силы, поэтому он хотя и наставил мне синяков и шишек, но так и не выбил ни одного зуба. На этот раз Вомб и пальцем не пошевелила, чтобы меня защитить, со странным выражением лица наблюдая за избиением, если можно так выразиться, будущего младенца. Истекая вонючим, как секрет скунса, потом и сипло дыша, злобный карлик наконец оставил меня в покое.

Между тем моя патронажная медсестра начала готовить стоявшую вдоль стен диковинную технику к демонстрации новых, надо полагать, не менее фантастических чудес. Пробегавшие по её лицу тени недвусмысленно анонсировали предстоящий фильм ужасов. Свежепобитый, с дрожащими поджилками, я ожидал очередного морального и физического избиения.

Вомб хлопотала вокруг вместительной полусферической чаши, установленной на трубчатой стойке, усеянной торчащими во все стороны штуцерами, фланцами и электрическими (?) разъёмами. Прозрачная чаша была бы копией используемой на соревнованиях штангистов кюветы с магнезией, если бы не гофрированные чёрные шланги с блестящими наконечниками и толстые кабели, подсоединённые к её ножке медсестрой. Свободные концы энергокабелей и шлангов Вомб подключила к ответным частям пристенных аппаратов и, критически всё перепроверив и осмотрев, в течение нескольких минут настраивала лимбы, шкалы и ручки с высунутым от усердия языком.

Я взглянул на Лапца и поразился: в его глазах стояли слёзы! Он, только что поколотивший меня, сейчас меня жалел, будучи осведомлён об уготованных мне матушкой Вомб новых мучительных процедурах! Подобные сантименты были не в стиле карлика и, поразмыслив, я предположил, что его слёзы – это классические крокодиловы или не менее банальные слёзы радости.

Игнорируя нас, Вомб второй раз за последние полтора часа разделась и облачилась в специальную униформу наподобие использующейся хирургами во время операций. Увенчав голову тугой шапочкой и подобрав волосы, она принялась надевать перчатки, многократно сгибая и разгибая кисти рук и тщательно натягивая резину между пальцами. Мне не к месту вспомнился некий мудрец, заметивший как-то, что «дырочки между пальцами» даны человеку для того, чтобы через них хоть что-то иногда проваливалось, то есть для компенсации сильно развитых у людей «хватательно-загребательных» рефлексов.

Завершив приготовления, Вомб с полуоткрытым ртом и трепещущими ноздрями от начавшего охватывать её экстаза медленно приблизилась к нам с Лапцом, продолжавшим машинально придерживать меня под руку. Душа моя провалилась в пятки, а сердце ёкнуло: даже больничный запах повергает меня в уныние, а уж вид одетого для проведения операции хирурга…

Двумя пальчиками матушка Вомб ухватила засаленный воротник пёстрого жилета Лапца, стащила с него провонявшую потом и ещё чёрт знает чем тряпку, походя отодрав его липкую ладонь от моей руки, и не глядя отшвырнула разноцветный «плащ Иосифа» в сторону. Пятью секундами позже та же участь постигла и замызганные шорты.

У меня глаза полезли на мгновенно вспотевший лоб при виде такого неожиданного поворота событий. Пока я ошарашенно хлопал ими, словно вернувшийся из командировки и сунувшийся в платяной шкаф незадачливый муженёк похотливой жены, Вомб вцепилась Лапцу в плечо и поволокла упирающегося карлика к таинственной жертвенной чаше. Я отпрянул и, споткнувшись о кушетку, плюхнулся на неё и уже не пытался встать.

Подтащив Лапца к кювете, рослая и сильная Вомб легко оторвала его от пола. Карлик судорожно сучил кривыми ногами и причитал на все лады. Вомб посадила его в чашу, как сажают малыша в таз с водой. Ноги карлика свесились через край, а свободно достававшие до пола умопомрачительные руки, извиваясь двумя гигантскими червями, в отчаянии принялись ощупывать едва заметные зазоры между гладкими плитками покрытия. Исчезли последние сомнения: странная процедура предназначалась именно Лапцу, а отнюдь не мне!

Вот это импеданс, вот это патология!

Движения неуклонно продолжающей малопонятное дело матушки Вомб были профессионально точны и уверенны. Она закинула короткие ножки Лапца в кювету, а затем жестом сноровистой хозяйки, подбирающей свесившуюся с дуршлага откинутую на него лапшу, подхватила безразмерные руки карлика и, не обращая внимания на то, что причиняет ему боль, буквально скомкала их и затолкала в сосуд вслед за ногами.

– Аа-а-й-а-я-я-хх-х-ы-э-а-а-а!!! – Страшный крик Лапца едва не повредил мои барабанные перепонки и не выдавил окна и дверь. Мне даже почудилось, что халат матушки Вомб заколыхался и захлопал, как на ураганном ветру, от такого истошного вопля. В страхе я забрался на кушетку с ногами, вжался спиной в стену, но глаза не зажмурил, а, подогреваемый патологическим любопытством, наблюдал за варварской по методам уникальной операцией.

А Вомб, не давая карлику опомниться, продолжала священнодействовать. Ловкими пальцами она тщательно ощупывала неказистое тельце карлика, начав с таза и ягодиц и постепенно перемещаясь вверх, выискивала одной ей известные нервные центры, чакры и просто слабые места. Затем её руки сомкнулись на морщинистой шее Лапца, и мне померещилось, что сейчас карлик непременно будет задушен находящейся в шаманском экстазе медсестрой, но они переместились на голову.

Через мгновение лысый череп карлика оказался зажатым между сильных ладоней Вомб, словно проходящий проверку на зрелость арбуз.

– Потерпи, потерпи, – машинально успокаивала Вомб хнычущего жалобнее больного ребёнка Лапца, но ведьминские интонации голоса заставляли карлика вопить ещё громче в предощущении чего-то более ужасного.

Глаза демонической женщины метали искры, на губах показалась пена, богатое рельефное тело пронизывала крупная дрожь.

– Начала! – бессознательно объявила полностью отрешённая от действительности Вомб.

Хруст лопнувшего черепа потонул в моём протестующем крике. Мозги уже стекали по химерическому лику карлика, а он почему-то ещё хрипел. В страшных муках Лапец покидал гротескный Мир Большого Бабуина.

– Продолжаю! – с той самой интонацией, с какой хирург бросает ассистентке «Тампон!» или «Зажим!», – вновь выкрикнула в пространство Вомб.

Теперь она принялась в буквальном смысле слова месить череп карлика и всё его гнусное содержимое так, как умелая повариха перемешивает пропущенное через мясорубку мясо, приготовляя котлетный фарш или печёночный паштет. Брызги похожей на гной жёлто-зелёной дряни летели ей на халат, а некоторые долетали и до не защищённого респиратором разгорячённого лица, покрытого мелкими бисеринками пота.

Карлик больше не хрипел: он, слава Богу, отошёл быстро, в течение нескольких секунд, иначе я бы не выдержал потрясающее зрелище растянутой во времени безобразной смерти. По глазам матушки Вомб можно было заметить, что она перестала излишне напрягаться: теперь истошные вопли не давили ей на психику, не мешали доводить начатое до логического завершения.

Управившись с черепом, она переключилась на тело и конечности, споро превращая мёртвую органику в кровавую кашу, в желе, в чёрт знает что. До меня докатилась тёплая тошнотворная волна, вобравшая в себя запахи мозга, крови, лимфы и дерьма, излившихся из разделываемого как на бойне Лапца. Нетронутыми остались пока только длиннющие руки и короткие хожни карлика, а также его непропорционально большой фаллос.

Но Вомб не останавливалась и, хотя темп её движений чуть замедлился, вскоре дошла очередь и до пипирки. Пошарив на дне ведьминого котла, заполненного излучающей тепло биомассой, она выудила внушительный «вульверхэмптон» Лапца, походивший на огромную разваренную сардельку, и установила его в центре чаши вертикально, а сама занялась перетиранием в фарш рук и ног карлика. Постепенно чаша заполнилась однородной кашицей, и только упругий ствол фаллоса в гордом одиночестве возвышался над уровнем дурно пахнущей жижи.

При виде такого полового богатства мне вспомнился бородатый анекдот о молоденьком поваре, которому для начала предложили пожарить сосиски для молодожёнов. Новичок с этой простой задачей не справился. «Я их кладу так, – возбуждённо объяснял он помирающим со смеха опытным кулинарам, – а они встают вот так!».

– Перерыв! – объявила матушка Вомб. Видимо, ей, как и поварёнку из анекдота, пока не достало сил и сноровки уложить горизонтально могучую сосиску карлика и она решила передохнуть. Вытерев вспотевший лоб тыльной стороной ладони, она устроилась на табурете в позе кучера, стараясь при этом не испачкать халат об окровавленные перчатки, хотя он уже был обильно забрызган кровью, мозгами и дерьмом.

– Не дрожи, дурашка! – хрипло ободрила меня Вомб, понимая моё плачевное состояние. – Лучше зажги мне сигарету. – Она кивнула головой в сторону тумбочки.

Я с опаской сполз с кушетки и, обогнув чашу по широкой дуге, подошел к тумбочке с лежащими на ней сигаретами и зажигалкой. Дрожащими руками вытряхнул длиннющую сигарету, с третьего раза высек огонь и, раскурив, осторожно вставил белую палочку в пухлые губки потрясающей ведьмы Вомб Ютер.

Она затянулась с поистине оргастическим стоном наслаждения и, выпустив ароматный дымок, сказала:

– В ногах правды нет. Возьми стул и сядь рядом: я покурю из твоих дрожащих рук, а то мне перчатки снимать не хочется. Заодно и посидишь перед дорожкой.

Я подтащил табурет, сел возле Вомб и, угадывая по глазам желания, то подносил сигарету, то отнимал её от чувственных влажных губ медсестры. Вернее, ведьмы.

– Что вы сделали с ним? – робко поинтересовался я, думая о том, как приятно вдыхать медвяный дымок сигареты, отбивающий исходящий от чаши тошнотворный запах, распространившийся уже по всей палате.

Вомб усмехнулась и выпустила мне в лицо тугую струю дыма.

– Что сделала, то и сделала. Только не воображай, что вняла твоей просьбе убрать карлика куда подальше. Наоборот, теперь он будет держать тебя плотнее.

– Куда уж плотнее! – невесело улыбнулся я. – Ну а всё-таки?

Вомб сделала пару затяжек и после паузы ответила:

– Понимаешь, дурашка, когда Лапец находится в своём натуральном виде, а значит, в сознании, у него, как и у каждого из нас, слишком много энергии расходуется на поддержание собственного гомеостазиса, на различные побочные функции и ненужные эмоции. На твою изоляцию и блокировку у Лапца остаётся только несколько процентов психофизической энергии. Я сейчас перевожу его в особое квазиживое состояние, в котором затраты на поддержание гомеостазиса и прочее будут минимальны. На нашем жаргоне такое состояние называется формой клубка или просто клубком. После завершения метаморфоза большую часть энергии Лапец сможет направлять на тебя и, следовательно, значительно лучше, чем прежде, контролировать. – Вомб самодовольно улыбнулась. – Вот передохну, быстренько закончу, и вы отправитесь в путь.

– Что-то уж слишком эксцентрично и сложно! – Мой скепсис был неистребим и, едва я немного отходил от очередной страшной сцены, он возрождался как Феникс из пепла.

– Сложно, зато надёжно, – спокойно парировала Вомб. – И мне легче, и Лапцу спокойнее. – Она покосилась на чашу, из которой анекдотической сосиской глупо торчал мощный жеребячий фаллос переделываемого в клубок карлика. – Кроме того, существуют строго соблюдаемые правила, ритуалы и традиции.

– А в прежнее состояние он сможет возвратиться? – спросил я как особо заинтересованное лицо.

– Почему же нет? Вот доведёт тебя до места назначения – и станет прежним Лапцом.

– А если не доведёт?

Вомб нахмурила брови.

– Доведёт, дурашка, доведёт. Лапец заинтересован в этом на все сто процентов: ведь если, не дай Бог, он тебя не сдержит, то останется клубком на всю жизнь. Конечно, его могут вернуть в обычное состояние, но лишь затем, чтобы поместить в Потенциальную Яму. Такая же участь ожидает и твою, цацкающуюся сейчас с тобой патронажную сестру… Смекаешь?

– Смекаю. Выходит, карлики управляются с клиентами лучше всех вас, нормальных?

– Ну, скажем, да. А почему – догадайся сам.

– Попробую на досуге догадаться… Но скажите, куда мы с ним пойдём?

– Ты пойдёшь по предписанной тебе в соответствии с твоими индивидуальными характеристиками так называемой Эстафете. Пойдёшь ножками, чтобы лучше прочувствовать маршрут. От пункта к пункту, от этапа к этапу. Утешайся тем, что, в отличие от Большого Эллипса, клиента на Эстафете не вправе убивать, калечить или наносить ему не совместимые с жизнью травмы. Но побить там могут и даже очень крепко, так что смотри… – Вомб широко улыбнулась, продемонстрировав сахарные зубки. – Конкретно же ты… – она запнулась и, наморщив лобик, небрежно добавила: – а впрочем, увидишь всё сам.

– И как далеко отсюда эти этапы или пункты? – продолжал я импровизированное интервью, держа в руках догорающую, как моя первая жизнь, сигарету, заменяющую положенный интервьюеру микрофон.

Вомб загадочно улыбнулась.

– Как правило, они находятся в местах не столь отдалённых, – туманно ответила она. – Это вызвано тем, чтобы оградить наше дисциплинированное население от вас, клиентов. Но в то же время клиенты остаются в пределах нашей досягаемости.

– Ага, – понимающе кивнул я.

– Что «ага»? – посуровевшим голосом переспросила Вомб. – Снова начал строить никчёмные планы побегов?.. Поверь матушке Вомб: тебе никогда не сбежать с Эстафеты, хоть ты и парень что надо.

– Что мне надо, что не надо… – машинально пробормотал я себе под нос, лихорадочно шевеля закостеневшими мозгами. – Вы и в самом деле так думаете или просто пугаете меня?

Несколько секунд Вомб внимательно изучала моё лицо, затем проникновенно сказала:

– Пойми же, дурашка: коли ты попал в Мир Определителя, то больше не сможешь распоряжаться собой по своему разумению. Всё давно известно и расписано. По окончании Эстафеты ты должен добровольно согласиться перейти в возраст своего первого значимого грехопадения. Это будет твой добровольный постриг. Заартачишься – тогда, извини, я тебе не завидую. Ты ещё не забыл, что говорила Хенда?

– Я теперь вас всех, мои заботливые, до самой смерти не забуду, – заверил я матушку Вомб. – А вы в благодарность за такую неземную любовь выбросьте, пожалуйста, мой будущий труп назад.

– Вряд ли тебя устроит подобный вариант «побега», – ехидно заметила Вомб.

– Где проходит труп, там проскользнёт и живой человек, – продолжал хорохориться я.

– Зачем я порчу себе кровь? – вопросила Вомб в пространство, притворно качая головой. – Бывают же такие беспокойные клиенты! Ладно, я расскажу о кое-каких барьерах, которые встанут на твоём пути, если ты задумаешь бежать… Во-первых, ты должен будешь пробить изоляцию и снять блокировку. Что скажешь?

– Пока ничего, но думаю, рано или поздно я вырвусь из-под опеки карлика.

– Положим. А как ты обнаружишь межпространственный тоннель для возврата в свой мир? Согласись, эта задача неразрешима, правда?

– Живой человек на девяносто процентов состоит из воды, а вода дырочку найдёт, – неопределённо ответил я, пытаясь ободрить самого себя.

Симпатичное лицо Вомб озарилось лучистой улыбкой.

– Ты мне нравишься, – объявила она. – Хорошо. Ты удрал от Лапца, каким-то чудом обнаружил тоннель… Это немыслимый бред, но предположим, ты преодолел все препятствия и вернулся в свой листик многолистной Сверхвселенной. Ты будешь доволен таким исходом дела? – в голосе Вомб слышался явный подвох.

– Естественно, – с задержкой из-за нарождающегося сомнения ответил я, не понимая куда она клонит.

– Дурачок ты мой, дурачок! – жалеючи меня, словно выпавшего из гнезда желторотого птенца, ласково сказала Вомб. – В любом случае ты выйдешь в свой мир в определённом нами возрасте. Если, конечно, прежде не уничтожишь заведённое на тебя электронное досье. Но вот в чём дело: найти его практически невозможно. Таков этот, третий по счёту, барьер. В общем, ты в западне, Лохмач.

– Как бы то ни было, а я вернусь домой! – упрямо сопротивлялся я. – Это самое главное, остальное, как говорит один мой старый друг, семечки на эскалаторе. Плюс ко всему, на моей мускулистой попке не будет управляющей матрицы-печати.

– Не-е-т, дурашка! – тотчас уличила меня в неискренности Вомб. – Я тебя давно раскусила: ты максималист, не правда ли? А максималист не удовлетворится таким половинчатым результатом. – Она всё знала, всё видела и всё понимала. Я был для неё типичным сосунком, почти ничем, наверное, не отличающимся от самого себя в возрасте первого значимого грехопадения.

– Придётся всерьёз заняться поисками досье, – раздумчиво проговорил я, мысленно отвергая вынесенный мне приговор, выглядевший гораздо хуже смертного.

– Ищи и обрящешь! – продожала играть со мною Вомб, по-видимому, получая от этого немалое удовольствие. – Ты найдёшь и ликвидируешь досье, вернёшься к себе домой – и что же?.. – На её лукаво улыбающемся лице легко прочитывался правильный ответ.

– Релятивистские эффекты? – догадался я, но веселее от этой очевидной догадки не стало.

– Лапец был прав: ты умнеешь не по дням, а по часам! – заметила Вомб язвительно. – Без специального нейтрализатора релятивистских эффектов и временных аномалий ты вынырнешь в своём мире в совершенно непредсказуемом возрасте. Используемый нами межпространственный тоннель довольно жёсткий: ты станешь или ребёнком, или дряхлым стариком… Вот и четвёртая по счёту неразрешимая проблема, – тихо и без тени злорадства пронумеровала Вомб очередное препятствие на моём пути домой и надолго замолчала, при этом не сводя с меня странного взгляда.

Чушь какая-то, но я вдруг почувствовал, что у этой матроны имеется ко мне нешуточный шкурный интерес. Нет, не в сексуальном плане, конечно… А в каком? Вот тебе задачка, Невычесанный Кобелина…

– Вижу по лицу, что максималиста такая Пиррова победа никак не устроит, угадала? – насмешливо осведомилась Вомб, выводя меня из задумчивости.

– Зато я окажусь дома без рабского клейма Определителя на попке и свою «вторую» жизнь проживу в пику всем вам так, как хочу и как считаю нужным прожить, – бодро ответствовал я, хотя на душе у меня кошки скребли.

– Ой ли? – с убийственной, словно выпущенная из «спиттлера» пуля, иронией усомнилась Вомб. – Перестанем влиять мы, будут влиять другие.

– Даст Бог, вырасту, избежав чужих вредных влияний, и тогда снова завалюсь к вам на предмет устройства небольшого бедламчика, – пообещал я довольно опрометчиво.

– Сигарета у тебя давно потухла, – невозмутимо парировала Вомб. – И всё равно ты мне нравишься, дурашка. – На её миловидном лице отражалась работа далеко не благочестивых мыслей. – И всё же подумай: подчиняться – это так сладко! – В ней говорил извечный женский конформизм – явление, широко распространённое не только в Мире Определителя. – Подчинись – и обретёшь покой и счастье!

Я собирался съязвить, что сигарета потухла не у меня, а у неё, но не успел. Распахнулась дверь, и на пороге возник плотный пожилой брюнет с типичным для аборигенов красно-коричневым цветом кожи. Его помятое, но благородное породистое лицо так и просилось на обложку рекламного проспекта, приглашающего отдохнуть в «Клубе шестидесятилетних».

Вомб поспешно поднялась с табуретки, я как последний конформист последовал её примеру.

Незнакомец смерил меня изучающим взглядом, почмокал, покачал головой, затем повернулся к Вомб и изящным жестом взял медсестру под локоток.

– Я на минутку. – Он покосился на меня прозрачными холодными глазами и понизил голос: – Отойдём в сторонку, Вомб.

Вомб сделала мне знак, я выбросил окурок в стоящую на тумбочке пепельницу и вернулся на кушетку – Гончий Пес, возвращающийся в привычную конуру, испытывая, однако, смешанные чувства, которые обычно охватывают служебную собаку, поставленную охранять вход на живодёрню. Что высмотрел на моей физиономии полноватый брюнет, неизвестно: на его чисто выбритом лице не отражалось никаких эмоций. Но шестое чувство подсказало, что они с матушкой Вомб старые приятели и что они уже виделись сегодня.

Странная парочка забилась в дальний угол просторной палаты и, перейдя на неслышимый шепот, затеяла горячую дискуссию.

«Ну не трахнуться же пришёл он пригласить Вомб посреди рабочего дня!» – с досадой подумал я, безуспешно пытаясь подслушать разговор: новая информация была нужна мне как воздух. При всей тренированности я смог уловить лишь несколько ничего не говорящих мне слов. Одно из них было «пистолет», второе слово, точнее, короткая фраза – «как миленький». Время от времени брюнет бросал в мою сторону полные скрытого интереса взгляды, и в конце концов я догадался, что разговор идёт обо мне. Я максимально навострил уши, но неприятный тип вскоре прервал беседу и с достоинством удалился, на прощание наградив меня долгим оценивающим взглядом, который я рискнул бы охарактеризовать как «протяжный».

Выпроводив гостя, Вомб вернулась к чаше с останками (остатками?) моего горе-куратора. Обхватив навершие торчащего из адского месива фаллоса, остававшегося последним непереработанным органом карлика, она попробовала согнуть его, чтобы для начала притопить в жиже. Не тут-то было! Похоже, матушка Вомб сделала чересчур длинный перерыв, заболтавшись со мной, а затем и с пожилым брюнетом, и в результате остыла, сбилась с ритма и потеряла кураж. Пришлось ей, как выражаются спортсмены, разминаться и разогреваться в ходе игры. Так как одной левой уложить в чашу упругий и тугой фаллос карлика оказалось медсестре не под силу, то она, шумно сопя, ухватилась за него обеими руками. Попытка согнуть жеребячью пипирку Лапца в другую сторону тоже не увенчалась успехом. Тогда задетая за живое Вомб уподобилась рулевому пиратской шхуны, команда которого с час назад захватила тяжело груженного «купца» с забитыми портвейном трюмами, и последовательно перебрала, кажется, все тридцать два румба в тщетных попытках сбить остаточную эрекцию и придать горизонтальное положение самой выдающейся (в прямом и переносном смысле слова) части тела карлика, пока не совершила вокруг чаши полный оборот. Под конец этой сумасшедшей гонки по адскому замкнутому кругу она неплохо разогрелась и восстановила потерянную форму. Взмыленная и возбуждённая Вомб несколько секунд с ненавистью смотрела на неподатливый солоб карлика, испепеляя его взглядом маслено блестевших в экстазе глаз, и вдруг снова ухватилась за несгибаемую пипирку, но на сей раз не за полусферическое навершие, а за самое основание. Коротко взвизгнув, она потянула упрямый елдак как репку из грядки и неожиданно легко выдернула его из смердящей жижи, словно камышину из гнилого болота.

– Ну погоди у меня, Лапец! – обливаясь потом, со злостью процедила сквозь зубы медсестра.

Перевернув фаллос головкой вниз, она использовала его как своеобразную весёлку для перемешивания неаппетитного содержимого чаши. Одновременно с этим прежде едва слышимое гудение приборов сменилось громким высокочастотным жужжанием, в подключённых к ножке чаши гофрированных шлангах что-то утробно заурчало, а над поверхностью свежей биомассы заструился зеленоватый дымок. Импровизированный половник матушки Вомб с трудом проворачивался в густеющей массе. Наконец медсестра притопила фаллос в студенистом месиве, и сейчас же её рельефную фигуру окутал вырвавшийся из чаши уже не болотно-зелёный, а густой и едучий чёрный дым, в котором сверкнули два-три тонких язычка пламени.

Меня охватил кашель, по лицу покатились неестественно крупные слёзы. Я принялся тереть глаза кулаками, словно малый ребёнок, а когда дым рассеялся, увидел, что чаша заполнена не жидкой кашицей, а однородной массой сероватого цвета, похожей то ли на тесто из низкокачественной ржаной муки, то ли на пластилин, то ли на замазку. Вомб месила, разминала, складывала, растягивала, сплющивала, комкала и колотила тестообразную массу – словом, делала с нею то, что расторопной хозяйке полагается делать с тестом перед тем как раскатать его и начать лепить из него пирожки. Или колобок. Внезапно до меня дошло, почему страницы амбарной книги зловредной тётки Хенды были такими засаленными…

Под аккомпанемент моих неслышимых идиотских мыслей Вомб вошла в раж и стремительно вела дело к завершению. Меня удивляло, что количество биотеста постоянно уменьшается, хотя ни одной крошки его не упало на пол и не было изъято из чаши ловкой «пирожницей». Казалось, оно просто уплотняется под её проворными пальцами и, наверное, так и было на самом деле.

Через две-три минуты Вомб с глубоким вздохом облегчения и удовлетворения распрямилась и отступила от прозрачной чаши, и моему взору предстал лежащий на дне круглый комок размером поболее грейпфрута, поменее гандбольного мяча, похожий на изображаемый в учебниках физики шарик, находящийся в так называемой потенциальной яме. Это было всё, что осталось от гадкого карлика.

– Готово! – громогласно возвестила Вомб. Широко улыбнувшись, она с выражением исполненного долга на распаренном и потном, но не потерявшем миловидности лице устало прошла в дальний угол палаты и принялась стаскивать запачканную спецодежду.

Гудение приборов стихло, затем раздался щелчок автоматического выключателя, и воцарилась тишина. Вомб переодевалась в чистое, а я внезапно почувствовал себя настолько неуютно и неловко, что покрылся обильной испариной, хотя за время уникальной операции и пальцем не пошевелил. Превращённый в клубок-колобок карлик как будто бы устроился на моей шее – я готов был поклясться, что именно так оно и есть! Вот и свершилось то, что тщилась втолковать мне Вомб четверть часа назад. Образно говоря, карлик оседлал меня – точь-в-точь как знаменитая колдунья из сказки, которая, улучив момент, вспрыгнула на плечи доверчивому солдатику и понуждала его совершать направленные к своей пользе поступки и исполнять разнообразные прихоти.

«Вот теперь ты, Гуттаперчевая Душа, влип основательно», – испытывая головокружение и слабость, меланхолически подумал я, без всякого интереса и адекватной реакции поглядывая на заманчиво двигающиеся ягодицы матушки Вомб, которая одевалась, повернувшись ко мне спиной. Я желал только, чтобы время остановилось, ибо знал, что сейчас мне предстоит покинуть этот странный приют с явными признаками вертепа и столкнуться, быть может, с ещё более странной действительностью.

– Вот и всё, дурашка! – Одевшаяся Вомб подошла к чаше и взяла новоиспечённый клубок-колобок в руки. – Ну и рефлексы у тебя, однако! – укоризненно покачала она головой, не оставив без внимания моё рефлекторное подёргивание. Вомб подбросила квазикарлика вверх, словно апельсин, и ловко поймала его. – Итак, Лохмач, твоё первое пребывание здесь подошло к концу. Надеюсь на нашу вторую и последнюю встречу после того, как ты завершишь Эстафету и выслушаешь окончательный приговор Определителя. Если ты добровольно согласишься принять возраст своего первого значимого грехопадения, он сам или люди из его канцелярии утвердят наше эскизное технико-биологическое предложение, и по твоём возвращении сюда я воплощу проект в жизнь. Затем тебя переведут в отделение к Хенде, оттиснут на твоих ягодицах управляющую матрицу-антеннку и вернут домой.

Вомб умолкла, а я лихорадочно соображал, что интересного и жизненно важного можно напоследок вызнать у кодуньи в белом халате. Слава Богу, занимавший меня вопрос находился за ближайшим поворотом ведающей любопытством мозговой извилины. Я тотчас вывел его в свет.

– Скажите, вы можете возвращать в прошлое только отдельных людей, или ваша власть над временем шире?

Вомб с трудом подавила зевоту.

– Никто и не думал возвращать тебя в прошлое, дурашка. Просто некоторые люди сами постоянно обращаются к своему прошлому, а мы лишь ловко используем это обстоятельство.

– Какой-то мудрец сказал, что человек, способный наслаждаться прошлым, проживает две жизни.

– Эрудированный ты всё-таки парень! – подначила меня Вомб. – А я тебе о чём постоянно толкую?

– Так как же насчёт вашей власти над временем? – не хотел отставать я.

– Ах, да! – спохватилась Вомб, которую, похоже, мало волновали подобные неженские темы. – Нет, дурашка, управлять временем в макромасштабах мы не умеем… Ты видишь, в какой мы здесь запарке, – смеясь, добавила она, – нам времени всё время не хватает!

– А кто же тогда… – машинально начал я, но вовремя прикусил язык.

– Что? – подозрительно переспросила Вомб.

– Да нет, это я так, – поспешил я успокоить её. – Привык я к этой палате, да и к вам тоже.

– А-а, – потеплела медсестра, приближая ко мне красивое медно-красное лицо, – не хочется уходить-то!.. Не знаю, в чём тут дело, но Эстафета тебе назначена не слишком длинная, – поведала Вомб с той же странной интонацией и с тем же светившимся в её прекрасных глазах непонятным интересом к моей незначительной персоне, с каковыми она недавно объясняла мне, что я есть самый настоящий максималист. – Может, ты приглянулся кому-то там… наверху, – игриво присовокупила она и будто невзначай уронила клубок на пол.

Вопреки моим опасениям, клубок не срикошетил и не расплющился в лепёшку.

– Вставай, дурашка! – приказала Вомб с напускной строгостью. – Тебя ждёт дорога. – Она подошла к двери и решительным движением распахнула её. – Прошу!

Словно старик-ревматик с завалинки, я тяжело поднялся с кушетки и поковылял на выход.

В дверях Вомб лёгким прикосновением руки придержала меня.

– Секундочку! – в её голосе неожиданно прозвенел несоответствующий сентиментальному моменту расставания жёсткий металл.

Я покорно остановился. По-моему, Вомб была не в себе. Когда наши взгляды встретились, моё предположение подтвердилось: глаза медсестры светились тусклым, поистине стальным тевтонским блеском, а красивый чувственный рот перекосило так, будто она собиралась грохнуться в эпилептический припадок. Я совершенно обалдел: Вомб десятками киловатт излучала свирепость и жестокость, и если бы причиной, вызвавшей такие сильные отрицательные эмоции, был я, то их физически ощутимый напор неминуемо вытолкнул бы меня из палаты и погнал по больничному коридору так, как ураганный ветер гонит неприкаянное перекати-поле. Но причиной, если можно так выразиться, предприпадочного состояния матушки Вомб был кто-то другой. Или что-то другое.

Шумно дыша, Вомб смотрела на меня невидящими, полными злобного блеска глазами, и вдруг, не по адресу кровожадно улыбнувшись, медленно проговорила:

– Доведи дело до логического конца, а я уж в долгу не останусь. – Её глаза начала заволакивать мутная плёнка – точь-в-точь как во время операции над карликом. С огромным трудом странной женщине удалось взять себя в руки. Вероятно, она тоже находилась под чьим-то давлением. – Если всё завершится удачно, – буквально хрипела Вомб, тщетно пытаясь придать искажённому гримасой отвращения и ненависти лицу благопристойное выражение, – я тебя не забуду. Такой роскошный минетик на прощанье спроворю, век меня помнить будешь! – И, не дав мне опомниться, буквально вытолкнула из палаты.

Прежде не подававший признаков жизни клубок дёрнулся, покачнулся и легко и, я бы сказал, ловко, покатился на выход. Он оказался впереди, как и подобает настоящему путеводному клубку из старых сказок. Мне вдруг почудилось, что устроившийся на моих плечах невидимый карлик пришпорил меня под рёбра холодными твёрдыми пятками. «Бочковатость рёбр уму непостижимая», – весьма к месту всплыла из потаённых глубин подсознания знаменитая фраза русского классика, а вслед за ней всплыл и обрывок другой, не менее известной фразы: «… дал шенкеля и поехал к авантюристу Петко Мирковичу». Неожиданно для себя я зашёлся беспричинно радостным, если не сказать, идиотским смехом.

Меня привёл в чувство раздавшийся за спиной повелительный голос матушки Вомб:

– Вперёд, Лохмач!

В полнейшем смятении я перешагнул порог и вывалился в коридор.


Глава 15


В коридоре было пусто – беги на все четыре стороны. Но никуда я, естественно, не побежал, а понуро-покорно засеменил за клубком, который с тихим шорохом (будто автомобильная шина по утрамбованному мелкому гравию!) покатился к лифту. Лифт был свободен. Мы вошли, я устало опёрся спиной о стенку кабины, клубок остался у дверей.

Поехали вниз, но спуск явно затянулся. По моим прикидкам, мы давно уже миновали и первый этаж, и подвал, а лифт продолжал движение. Хорошо ещё, что теперь я был избавлен от идиотской болтовни карлика и его постоянных щипков, пинков и тычков. Наконец лифт, спустившийся за столь большое время не иначе как в саму Преисподнюю, встал. Я как привязанный шагнул из кабины на гладкий пол просторного светлого вестибюля, совсем не похожего на застенки и закоулки ада.

Здесь царила привычная больничная суета. Многочисленные работники этого странного, условно говоря, «сумасшедшего роддома» бросали на меня мимолётные взгляды: заинтересованные, равнодушные, злорадные, изредка сочувствующие. Клубок-колобок поспешил к стеклянным дверям, малозаметным на фоне сплошь застеклённой стены. Я не поверил глазам: за порогом виднелась настоящая земля, солнце и небо! Незримый буксировочный трос, связывавший меня с Лапцом, провис, потому что мои ноги без побудительного импульса со стороны клубка заторопились к выходу. Я по-джентельменски придержал дверь, давая ему прошмыгнуть через проём, хотя, казалось, ничего не стоило с силой захлопнуть окантованную металлом створку и расплющить в лепёшку приставленного ко мне колобка-соглядатая. Однако, здорово же меня вышколили. Похоже, я превратился в типичного пай-мальчика.

Мы оказались на большом крыльце с бетонным козырьком, в тени которого стояли и покуривали несколько охранников с небрежно заброшенными за спину штуковинами. Увидев нашу идиотскую парочку, они оскалились ироничными ухмылками. Один из них шутливо нацелил мне в лоб свою железяку, другой бросил в меня тлеющий окурок. Я было подумал, что охранники приданы в помощь клубку и предупредительно притормозил, дожидаясь, пока они докурят свои невыносимо смердящие дешёвые сигареты и присоединятся к нам. Заметив это, тот, кто пугал меня железякой, скорчил страшную гримасу и злобно бросил:

– Вали отсюда, волосатый! Ты теперь в наших услугах не нуждаешься!

– Ксакру привет передавай! – крикнул другой, и вся группа разразилась грубым смехом.

Клубок деловито запрыгал вниз по широким ступеням, и я, словно ссучившийся контрабандист, в наказание за измену привязанный своими подельниками верёвкой к мустангу, покачнулся и, едва не рухнув с крыльца, последовал за Лапцом, неловко перебирая плохо слушающимися, деревянными ногами.

Сойдя с крыльца, мы попали в самое настоящее лето. Сверху водопадами низвергался палящий зной от местного солнышка, которое я не смог отличить от нашего Солнца. Сразу от нижней ступеньки, протянувшейся вдоль бесконечной наружной стены вестибюля, веером разбегались десятки узких тропинок, прорезавших перемежаемые редкими светлыми рощицами зелёные холмистые поля, примыкающие вплотную к больничному корпусу. В начале каждой тропинки стоял аккуратный указатель. Понять надписи мне не удалось: приклеенная к щеке мушка обеспечивала только перевод живой речи. Я полной грудью вдохнул свежий воздух, прочищая лёгкие от миазмов «сумасшедшего роддома» и радуясь прекрасному летнему дню.

Настроенный менее лирически клубок тихонько покатился по нижней ступеньке, выбирая предназначенную для нас тропинку и, остановившись наконец напротив одной из них, упруго спрыгнул на землю, увлекая меня за собой. Мы ступили на тропинку, вернее, ступил я, а квазикарлик покатился по ней, выдерживая постоянную скорость.

Эх, дороги!..

Сколько их пройдено и сколько ещё предстоит пройти! Или это мой последний путь, и больше никаких дорог мне не видать как своих ушей? Очень может быть. Вомб была права, назвав меня максималистом: вот и сейчас моя гуттаперчевая душа нашептывает мне, что она никогда на примет будущего, навязанного и спланированного ей бездушными слугами Главного Бабуина. Такое будущее не только равнозначно смерти, но и много хуже её – это косвенно и прямо подтвердили Вомб и Хенда, для начала прописавшие мне в качестве своеобразного лекарства так называемую Эстафету. Кстати, в этой странной больнице всеми делами заправляют женщины. Карлики и гуманоиды-охранники выполняют функции цепных псов, к тонкому, так сказать, «детерминированию» клиентов они не допущены. Можно понимать это как угодно, но лично я полагал, что здесь нет места случайности: консерватизм (в худшем значении этого слова), бездумное послушание, чинопочитание и природный конформизм женщин общеизвестны, и кто же ещё пунктуальнее и дисциплинированнее их способен выполнять любые исходящие от самодура-начальника приказы – от идиотских, но смешных и безвредных, и до самых мерзких, циничных и жестоких? Впрочем, и среди мужчин частенько встречаются удивительные экземпляры, достигающие поистине моцартовских вершин в лизании начальственного зада…

Но с какой целью дисциплинированная и исполнительная Вомб наговорила мне лишнего – обо всех этих персональных досье; о нейтрализаторах релятивистских эффектов; о случайных временных аномалиях; о других не менее интересных вещах? Такая откровенность выглядит довольно странной и подозрительной для преданной служанки Определителя и настораживает. Я же не тянул её за язык. Такое впечатление, что какая-то недобрая душа нашпиговала патронажную сестру «правдоделом»! До альтруистских проповедей Вомб я о подкарауливающих меня опасностях даже не подозревал. Теперь же я чувствовал себя более уверенно: первую часть подготовки к побегу (едва ли не самую сложную!), связанную с установлением вида и типа препятствий выполнила за меня эта странная женщина. Зачем ей понадобилось просвещать меня? Или она вовсе не просвещала? Может, эти сведения относятся, по выражению Эдуарда Лаврентева, к «регулярной рутине» и не являются секретными? А может, медсестра пожалела меня и выдала малую толику секретной информации – выдала дозированно, тихонечко, между строк. Помогла, одним словом, в самом высоком смысле этого слова. Помогла? Сомнительно. Почему же тогда она умоляла меня исполнить дело, заключающееся, надо понимать, в том, чтобы примерно вести себя на Эстафете и затем беспрекословно подчиниться предопределённой, детерминированной, расчерченной заранее судьбе? Значит, не помочь она хотела, – просто, как и каждый находящийся под давлением человек, дрожала за свою большую задницу. Случись из-за меня на Эстафете какое-нибудь ЧП, матушке Вомб не поздоровится. Тогда уж ей не откупиться от наказания исполнением образцового минета своему непосредственному начальнику или даже самому Определителю. Но, может статься, она и не проговорилась, и не помогала мне, и не интриговала, а это я сам по неискоренимой сверхбдительности сотрудника Конторы (наш девиз: «Смотреть вперёд, оглядываться назад и озираться по сторонам!») придал её болтовне слишком большое значение. Да-а, тут немудрено и запутаться. Во всяком случае, женщинам я всегда доверял с трудом.

Но ведь тот тип с лицом богатого пенсионера из «Клуба шестидесятилетних» был мужчиной и, по-видимому, настоящим, ибо в его речах промелькнуло слово «пистолет». Серьёзно? Более чем, хотя речь могла идти всего лишь о водяном пистолете – например, подарке для внука. А если даже и не о водяном, что из того? В тех специфических обстоятельствах, в коих мне по роду деятельности суждено проводить всё свободное и несвободное время, слово «пистолет» звучит вокруг меня гораздо чаще, нежели «стул» или «стол», поэтому базировать на данном факте далеко идущие умозаключения преждевременно. Брюнет выглядел в больнице совершенно инородным телом – нечто вроде слесаря-водопроводчика, бесцеремонно зашедшего подкрутить подтекающий кран в полный обнажённых красоток зал женской бани. Чёрт его знает, может, он и в самом деле хочет мне помочь, но по понятным причинам не может сделать это открыто? Отсюда, кстати, и этот заговорщический вид и более чем странное поведение Вомб при расставании…

И тут я поймал себя на том, что независимо от того, помогут мне или нет, и независимо от того, какой финал ожидает меня в этом гротескном мире, я обязательно должен добраться до цинично распоряжающегося людскими судьбами местного диктатора – Определителя – и как минимум выразить ему глубочайшее презрение, а как максимум… Насчет максимума, как говорится, определимся по обстоятельствам. Его слуги влезли мне прямо в мозг, образно говоря, повязали руки-ноги лианоподобными щупальцами карлика, лишили меня возможности набить морду ретивой дворне Главного Бабуина и ему самому. Ну и пусть. Скепсис-то мой, моя прободная язва, остались при мне, как и его выразитель – острый шипастый язык, не годящийся для лизания зада и прочих тому подобных мест. «Ох, смотри, – тут же осадил меня внутренний голос, – вырвут тебе твоё шипастое помело и останешься ты полностью безоружным в этом пошлом мире!»…

Раздавшийся позади протяжный металлический скрежет, завершившийся громким лязгом, вывел меня из задумчивости. Звук оцарапал нервные окончания и вверг в тоску и безысходность. Я почувствовал себя конвоируемым заключённым, за которым заперли на замок металлическую дверь в одной из многих периодически перегораживающих тюремный коридор решёток. Похожие звуки вскоре послышались впереди. Не сумев побороть любопытство, я оглянулся, ожидая увидеть покинутый несколько минут назад «роддом», но на раскинувшихся кругом зелёных холмах не заметил никаких строений! Зато заметил, что пологие холмы стали значительно круче. Складчатость рельефа, несомненно, возросла, но, вышагивая по тропинке, я не ощущал крутизны спусков и подъёмов. Обречённо вздохнув, снова вперил взор в «затылок» катящегося впереди клубка, продолжая механически переставлять ноги. С интервалом в несколько минут звуки открываемых впереди и закрываемых за нами невидимых железных дверей повторились ещё раза два-три, сопровождаясь беззвучными изменениями окружающего ландшафта и положения солнца на небосводе, пока наконец не установилась знойная тишина, нарушаемая лишь монотонным пением висевшей где-то над полями невидимой, как и двери, птички, заставившим вспомнить нашего жаворонка.

Пропадающая и вновь выныривающая из-за холмов утоптанная тропинка терялась в фиолетовом мареве, скрывающем от глаз изломанную линию горизонта, которую никому и никогда не дано увидеть вблизи. Как и всякая тропинка, она излучала великую магнетическую силу, манила и звала в неизведанные дали. В тысячный раз я поддавался необъяснимому колдовству дороги, хотя давно понял, что любая дорога состоит из непрерывной цепочки сменяющих друг друга иллюзий, неизбежно разбивающихся и тающих по мере приближения к ним. И тогда видевшееся издалека таинственным, завлекательным, несущим какую-то загадку, оказывается той же самой обыденной реальностью, в которую ты погружён всегда и везде. Но странно: с нового места, которого ты с таким трудом наконец-то достиг и обыкновенность которого вновь разочаровала тебя, ты оборачиваешься и смотришь туда, откуда совсем недавно пришёл, и – о чудо! – снова испытываешь щемящий душу и сердце вечный зов пути, тебя снова охватывает сладкая и лёгкая, приподнимающая над серой пылью обыденщины истома – ожидание свидания с Новизной, с Неизвестным. Это поразительно: ты понимаешь, что обманут, но вновь и вновь поддаёшься обману, страстно желаешь быть обманутым. Неразрешимая загадка Дороги своим значением и величием не уступает неразгаданной тайне Жизни и вообще Бытия. Феномен Дороги отражён в великой и мудрой поговорке: «Цель – ничто, движение – всё». Эта фраза – словно сердце вечного двигателя, спрятанного в глубине человеческой души и являющегося едва ли не единственным оружием и противоядием, данным человеку для противоборства со всепоглощающей тьмой Энтропии…

Трескучий, раздирающий уши раскат грома раздался вдруг с ясного, безоблачного неба.

Я машинально глянул вверх, а клубок не обратил на гром никакого внимания и продолжал небыстро, но целеустремлённо катиться по пыльной тропинке, умудряясь оставаться таким же чистым и незапятнанным, каким вышел из-под рук матушки Вомб. Вот бы так легко, не запачкавшись, прошагать, прокатиться по жизни и мне!

Снова громыхнуло над головой, да так крепко, что я ощутил на лице горячее дыхание принесшейся с небес мощной ударной волны.

Я задрал голову вверх и стал наблюдать за небосводом. Он неузнаваемо изменился. Солнце пропало, будто его проглотил кругорот головозадый безобразный; зловещие чёрные тучи принеслись с невероятной быстротой со всех четырёх сторон света, столкнулись в небе прямо над моей головой и, завихрившись, образовали гигантское колесо с кривыми, изогнутыми спицами, удивительно напоминающее изображение спиральной галактики плашмя. Жара мгновенно улетучилась, и сгустившийся мрак дохнул с небес тем же мертвенным холодом, который поразил меня, когда я настежь распахнул окно палаты «сумасшедшего роддома».

Выдерживая постоянную скорость, клубок невозмутимо волочил меня на незримом буксире навстречу неизвестности. Теперь он флуоресцировал, и даже в сумерках я хорошо различал его на тропинке.

В третий раз застонало, задрожало небо, будто невидимый колосс крушил кувалдой грандиозный небесный купол. Ударная волна была столь мощной, что глаза едва не выскочили из орбит. Казалось, какая-то чудовищная лапа изо всех сил сдавила голову. На несколько секунд флуоресцирующее пятно колобка, которое я мельком сравнил с шаровой молнией – таинственной спутницей грозы, – раздвоилось, затем под недовольный ропот затихающего грома, не желающего завершать ворчливую тираду, лапа ослабила хватку, и светящиеся изображения вновь слились в одно. В глазах защипало, я сморгнул, мысленно подбадривая себя, и в это время клубок остановился.

Прямо передо нами чернела стена внушительного сооружения, возникшего на нашем пути как из-под земли. Оно не имело окон и напоминало хранилище или ангар. Переливаясь жёлтым, зелёным и оранжевым, клубок принялся совершать перед молчаливой стеной здания сложные манипуляции.

Вскоре послышался натужный скрежет, и оказавшаяся воротами часть стены начала отъезжать в сторону. Воротина откатывалась несколько тысячелетий, её замедленное движение сопровождалось невыносимым высокочастотным визгом, выворачивавшим меня наизнанку. Наконец эта несмазанная телега замерла, и я разобрал доносящиеся из глубины ангара звуки шагов, вялую ругань и громкий смех.

Я инстинктивно отпрянул от открывшегося проёма, откуда физически ощутимыми волнами накатывалась злоба и опасность, невзначай подивившись тому, что сохранил многие естественные порывы тела и души. Но клубок не дремал, ни на секунду не забывая обо мне, так что пришлось на полпути перегруппироваться и вслед за ним шагнуть внутрь.

Как и снаружи, внутри помещение походило то ли на ангар, то ли на огромный кинопавильон, полупустой и гулкий. Скудное мерцающее освещение вызывало к жизни таинственные полумёртвые тени, бродившие по углам, вблизи стен и в ажурных переплётах потолочных ферм, поддерживающих плоскую крышу здания.

Прокатившись несколько метров по бетонному полу, клубок-колобок заколебался, причем заколебался в прямом смысле этого слова. Но вряд ли он не знал, что делать дальше, и маловероятно, что он погрузился в раздумье, сочиняя призванный поразить меня пошлый экспромт: насколько я понял из намёков матушки Вомб, этапы Эстафеты готовились и утверждались заранее.

Из глубины помещения нам навстречу неторопливо зашагала смутно различимая в полумраке фигура, похожая на человеческую. Однако чем ближе подходила она, тем сильнее росло во мне беспокойство и тем явственнее ощущался распространяющийся от двигающегося с характерным скрипом незнакомца специфический запах неземной жизни, нелюдской плоти.

Незнакомец остановился шагах в трёх от нас, и в этот момент яркий свет, словно нарочно поставленный умелым мастером-осветителем кинематографа, рельефно подчеркнул отличительные черты и особенности явно негуманоидного облика существа.

Сердце моё подпрыгнуло и забилось в горле плотным, затрудняющим дыхание комком. Подобной мерзости я не видывал со времени пребывания у кругоротов головозадых безобразных.

Стоящее передо мной чудище издали легко можно было принять за человека из-за схожести пропорций фигуры, наличия чётного количества симметричных верхних и нижних конечностей и формы средних размеров головы. Но некоторые несущественные отличительные особенности анатомии и морфологии, присущие незнакомцу, начисто отбивали охоту называть его гуманоидом.

Вот ведь какая интересная вещь: если мы встречаем гадкое и уродливое (по нашим понятиям) животное, то обычно испытываем ужас и отвращение, но в основном среди наших эмоций преобладает удивление, и мы, покачивая головою и цокая при этом языком, озадаченно приговариваем: «Надо же, что отмочила матушка Природа!».

Настоящее же, тяжелое отвращение и пробирающие до мозга костей ужас и страх охватывает нас лишь тогда, когда уродливая физическая оболочка монстра эклектически «сочетается» со скрывающимся под ней Разумом. Вот тогда наше антропоцентристское мировоззрение и конформистское сознание выражают бурный протест по поводу оскорбляющего наши лучшие чувства очевидного несоответствия между формой и содержанием, и зачастую мы впадаем в неадекватную ксенофобскую истерику, становимся, по моему собственному определению, стихийными «ксенофобарями». Возможно, это не так уж и плохо, возможно, так и нужно. Мы в ДБ иногда подшучиваем над Исполнителями, цинично утверждающими, что при встрече с незнакомцами лучше немного переборщить в использовании силовых и, в частности, болевых приемов, чем, как говорится, недоборщить. Я называю таких Исполнителей «превентивными ксенофобарями» , но в душе полностью согласен с ними. Более того, я и сам являюсь типичным стихийным, превентивным ксенофобарем. И мне плевать, что думают и говорят об этом моём «комплексе» лицемерные близорукие хлюпики. Я не изучаю нелюдей с расстояний в несколько сотен метров – я вынужденно контактирую с ними. Превентивные ксенофобари считают не только вредным, но и крайне полезным и просто необходимым при первом контакте с нелюдью немедленно включиться в рабочий ритм и быстро дать ей для острастки парочку «джебов» и «панчей» в голову или в то, что у неё сидит на плечах, а уж затем деликатно осведомляться о её, нелюди, здоровье. Клянусь скафандром высшей защиты, я бы с превеликим удовольствием исполнил сейчас рекомендованный знающими толк в ксенофобии людьми приветственный ритуал, адресовав его стоящему передо мной чудовищу, если бы не Лапец. А он, по всей вероятности, только пренебрежительно усмехнулся, прочитав мои мысли, и, фигурально выражаясь, ухватил потными ладонями мои горящие уши и заставил меня тупо созерцать диковинный инструмент для генерирования мыслей, доставшийся вышедшему встречать нас монстру от неистощимой выдумщицы – Природы.

А про котелок, носимый этим красавчиком на плечах, нельзя было сказать, что он хорош, да только дураку достался, ибо был он, то есть котелок, настолько плох и дурён собой, что только дураку и мог принадлежать. Ну а если не дураку, то точно негодяю и мерзавцу.

Голова нелюди представляла собой зеленовато-коричневую массу, усеянную шишками, бородавками и пупырышками, безобразными струпьями «а ля римский диктатор Сулла» и мелкими гноящимися болячками, до которых я решился бы прикоснуться только за астрономические деньги. Два немигающих глаза смотрели как глаза хищного пресмыкающегося – жёстко и холодно, и тусклый блеск их не был согрет ни единым огоньком интеллекта, ни теплом хоть какого-то подобия души. Там, где полагалось находиться переносице, от морщинистого, как шея черепахи, шишковатого лба отходил под прямым углом толстый цилиндрический отросток, до неприличия похожий на эрегированный фаллос, то есть со вздутыми и набрякшими кровью прожилками, загибающийся в вертикальной плоскости вперёд и вниз на полные сто восемьдесят градусов и образующий нечто вроде скобы, дужки висячего замка или ручки заварочного чайника. Другой конец этого странного органа был погружён – именно погружён – в некое отверстие, название которому, вероятно, нужно было искать в небезызвестном учебнике по акушерству и гинекологии. Этот, назовём его нейтрально, байпас каждые несколько секунд совершал возвратно-поступательные движения, сопровождающиеся отчётливым хлюпаньем, способным оскорбить самые неразвитые эстетические чувства. Ниже этого странного органа находились мясистые губы, обрамляющие вполне человеческий рот. Полукруглые перепончатые уши торчали по бокам такой вот садовой головушки на манер локаторов, мало что добавляя к потрясшей меня картине грязного сверхуродства. Верхние конечности были пятипалыми и весьма похожими на человеческие, за исключением покрывающей их бутафорской на вид динозавровой кожи. Недоступное взору место на теле нелюди, где у гуманоидов обычно располагаются половые органы, было сокрыто короткими светло-серыми шортами на широком ремне с притороченной к нему внушительного размера кобурой с не известным мне оружием, а грудь незнакомца облегала лёгкая полурукавка в цвет шортов. Пупырчатые ступни существа облекали умопомрачительные белые сандалии на платформе с высокими, едва не до морщинистых колен, ремёнными креплениями. В общем, этот «ремённо-обутый Тавр» выглядел настолько необычно и сногсшибательно, что мог бы прямо сейчас, без оскорбляющих его самолюбие кинопроб, направиться на съёмочную площадку фильма ужасов, где он наверняка был бы встречен с распростёртыми объятиями.

Я же не спешил распахивать свои некогда железные объятия и с отвращением рассматривал негуманоида, мысленно составляя его словесный портрет для будущего официального рапорта и так называемого беллетристического, параллельного отчета.

Клубок подкатился поближе к зелёно-коричневому уроду. Тот наклонил голову, прислушиваясь к неслышной речи квазикарлика, затем вновь уставился на меня. Клубок откатился, освобождая монстру дорогу, и тот вразвалочку приблизился вплотную ко мне.

– Ты Ольгерт Васильев по прозвищу Лохмач? – гипнотизируя меня холодными глазами, медленно прошипел монстр. Наверное, вот так когда-то смотрел на выбранного к обеду травоядного игуанодона хищный тиранозавр-рекс.

От неожиданности я в течение нескольких минут сохранял молчание, пока не вспомнил об обеспечивающей перевод мушке. Разумеется, несмотря на химерический облик, монстр принадлежал Миру Определителя.

– Да, я Ольгерт Васильев или, лучше сказать, Иван Дурак, – ответил я, испытывая жгучее желание просунуть дуло «спиттлера» в кренделеобразный байпас нелюди и к чёртовой матери оторвать гнусный шнобель так, как опытный взломщик отрывает никелированной «фомкой» дужку висячего замка.

– Зови меня Ксакр, – напыщенно прошепелявил монстр. – Имей в виду: кроме тебя, гуманоидов в ангаре нет. – Он изобразил некое подобие улыбки. – Ты поступаешь в наше распоряжение. Здесь ты пройдёшь первый этап Эстафеты. – Пупырчатая лапа монстра небрежно очертила полукруг, затем раздалось хлюпанье байпаса, прозвучавшее как подлый смешок, но и без того было ясно, что ничего хорошего мне ждать не приходится.

– Распоряжайтесь, если можете, – пожал я плечами.

Клубок нервно задёргался на полу, меняя цвета в недоступном хамелеону темпе.

Ксакр уверенным движением положил лапу на кобуру.

– Можем, хамьё лохматое, не сомневайся! – многообещающе прошелестел он как беззубая гадюка. – И моли своего ублюдочного Бога, что пока пока мы только просим, – он акцентировал последнее слово, – помочь нам в одном пустяковом дельце.

С хорошо отработанной непосредственностью деревенского простофили я удивлённо взметнул брови вверх.

– А кто это мы? Ты на пару с триппером, что ли?

Клубок покрылся красными пятнами, словно находящийся в последней стадии чахоточный больной.

Ксакр медленно просверлил меня тусклыми промышленными алмазами ледяных глаз.

– Почему среди гуманоидов так много вшивых умников и выпендрёжников? – задумчиво проскрипел он, теребя клапан кобуры.

– Вам горячий привет от охранников из родильного дома, – с наивозможнейшей учтивостью, зачастую доводившей моих врагов и оппонентов до белого каления, сказал я, с интересом ожидая увидеть штуковину, которую Ксакр пока не решался разлучить с кобурой.

Ксакр закончил сверлить во мне дырки и незамедлительно перешёл к их рассверливанию, черновому и чистовому развёртыванию и так далее – по хорошо освоенному им техпроцессу. По завершении технологическо-психологического процесса обработки отверстий зелёная рука неохотно соскользнула с кобуры, оставив оружие в «порту приписки».

– Иди туда! – Ксакр указал в глубину павильона, где темнели контуры какого-то неказистого сооружения. – И советую тебе поменьше шутить.

– Пошли! – беззаботно бросил я, но на душе у меня скребли кошки, и мне казалось, что урод в белых сандалиях слышит эти довольно громкие звуки.

Клубок занял место в авангарде, я пристроился к нему в хвост, Ксакр замкнул мини-колонну, и мы двинулись в указанном направлении под периодическое чавканье байпаса, заменявшее задающий ритм движения барабан.

Мы остановились у грубо сколоченного деревянного помоста, возвышавшегося метра на два над щербатым цементным полом. Две снабжённые перилами наклонные лестницы вели на этот видавший виды «полубак». Над прямоугольной «палубой» возвышалась единственная надстройка, задрапированная тяжёлой чёрной материей. У подножия лестниц и по углам платформы стояли, широко расставив хожни и уперев лапы в бока, молчаливые монстры.

Ксакр похлопал ладонью по перилам лестницы.

– Поднимайся!

Красным резиновым мячиком клубок резво запрыгал по истёртым ступеням, а я замешкался.

Ксакр грубо толкнул меня в спину.

– Шевелись, тварь нечёсанная! – в его голосе слышалось не только нетерпение.

Вздохнув, я в траурном темпе начал подъём по скрипучей лестнице. Сзади пыхтел и хлюпал Ксакр, забивая скрипом ремённых сандалий пение рассохшихся ступеней. Едва я ступил на платформу, ко мне приблизились двое монстров и встали по бокам, отслеживая каждое моё движение.

– Дел тебе здесь всего ничего, – подойдя к драпировке и теребя тяжёлые складки, проскрипел Ксакр и поманил меня трупного цвета пальцем.

Я неохотно повиновался.

Ксакр сделал движение, и из складок чёрного занавеса, словно из широких рукавов мантии колдуна, появился деревянная рукоятка.

– Вот рычаг, – пояснил Ксакр, но я ни черта не понял.

Словно висевший в воздухе рычаг находился на уровне груди и был отполирован так, как бывает отполировано дерево, которого в течение нескольких лет ежедневно касаются десятки и сотни человеческих рук. Мне даже показалось, что он приобрёл вогнутую форму, истончившись от многих и многих прикосновений. «Сколько же людей, сколько же подобных мне несчастных узников Определителя топталось в сомнении и страхе неизвестности у этого непонятного рычага, против своей воли готовясь исполнить извращённые прихоти его нелюдей-слуг?» – с тревогой подумал я и тут ощутил на плече холодную лапу Ксакра.

Я вздрогнул и обернулся. Ледяные глаза нелюди выжидательно смотрели на меня.

– Давить нужно вниз, – услужливо подсказал Ксакр, делая нетерпеливое движение головой и не убирая жабьей лапы с моего плеча.

Я подарил нелюди одну из своих наиболее простодушных улыбок.

– Извините за мою гуманоидную серость, но я не понимаю, что должен сделать, – проникновенно сказал я, оттягивая начало странного ритуала, почему-то требовавшего моего участия.

Ксакр больно сдавил мне руку.

– Повторяю специально для Ивана Дурака, – процедил он, повышая голос, – переведи рычаг вниз! Может, у тебя сил не хватает? – он с гнусным оскалом, вероятно, долженствующим обозначать улыбку, переглянулся с топтавшимися рядом чудовищами. – Может, ты дрочила или импотент?

Зеленовато-коричневые твари отреагировали на глупую шутку не менее идиотским смехом.

Я оглянулся на эту шайку, бессознательно сжимая кулаки, и в эту минуту под ногами зашипел вот-вот готовый взорваться радужный клубок, о котором я успел забыть, – и кулаки мои так же непроизвольно разжались.

– Жми на рычаг, дылда волосатая! – теряя терпение, хищным динозавром прошипел Ксакр и многозначительно похлопал лапой по кобуре.

– Зачем? – спросил я, продолжая вялое сопротивление.

– За спросом! Жми, падаль невычесанная! – злобно выкрикнул Ксакр, давая волю чувствам. Он вцепился мне в волосы похожими на хвост гадюки пальцами и принялся тыкать носом в рычаг. – Жми, чистоплюй!

Казалось, клубок с секунды на секунду взорвётся, словно разбухшая от переполняющей её энергии шаровая молния. Нелюди замерли в напряжённых позах. Тишина установилась такая, что стало слышно, как растут волосы и ногти, да ещё из-за портьеры доносилось чьё-то приглушённое дыхание.

И в приступе малодушия я сдался и всем телом навалился на оказавшийся тугим и неподатливым рычаг.


Глава 17


Первое, что я почувствовал, когда шторы разъехались в стороны, было осознание бездны своего падения.

Ужас, стыд и отчаяние захлестнули меня. Я пережил один из тех мучительных стрессов, который ёрник и сквернослов Вольдемар Хабловски характеризовал как «момент, когда седеют волосы на мошонке».

Прямо передо мной медленно раскачивался на грубой верёвке обнажённый человек с заклеенным липкой лентой ртом – не ведая, не понимая, не догадываясь, что творю, несколько секунд назад я собственноручно повесил его! Да, да – именно я привёл в движение рычаг, удаливший из-под ног несчастного скользящую по напольным направляющим деревянную тумбу-подставку. Человек в петле ещё жил и его можно было спасти, и по первому естественному порыву я попытался сделать это. Но Ксакр намертво вцепился в мои патлы, а стоявшие наготове уродцы схватили меня за руки и не позволили стронуться с места. Клубок раскалился добела – даже пройдя сложный метаморфоз, карлик остался горячим парнем.

В следующий миг я испытал другое потрясение. Лицо повешенного показалось мне на удивление знакомым. Покрываясь холодной испариной, я к своему ужасу признал в повешенном Александра Чернина – бедолагу, побывавшего вместе со мной у кругоротов. Я постоянно носил в себе чувство вины по отношению к молодому, красивому и крепкому парню: мне удалось вернуться из Большой Сферы живым и относительно здоровым, а Чернин погиб. По большому счёту, винить мне себя было не за что, но последние недели я не уставал думать о нём. Конечно, в петле был другой человек, это было случайное сходство, не такое уж редкое среди людей, это было наваждение. Да, наваждение, но случайное ли?..

Обрывки мыслей промелькнули в моей голове со скоростью света. А дальше началась сплошная дичь и кошмар.

У парня произошла спонтанная эрекция. Такое иногда случается с подвергающимися смертной казни через повешение людьми по причине рефлекторного сдавливания нервов, сосудов и мышц шеи и шейного отдела позвоночника. Об этом удивительном эффекте известно лишь малому числу палачей (в том числе знаменитому английскому вешателю Сиду Дёрнли), и уж совсем ничтожное их количество может сказать, что они наблюдали такую необычную картину воочию, поскольку приговорённых к повешению редко раздевают догола. Тело несчастного пронизывали судороги, язык чернел и вываливался изо рта, и только непобедимый фаллос, наливаясь кровью и толчками поднимаясь всё выше и выше, казалось, не умирал, а, напротив, оживал, в прямом и переносном смысле яростно восставая против неминучей смерти и бросая ей последний страшный вызов. Как и англичанин Сид Дёрнли, вздёргивавший преступника за рекордно короткий срок в шесть секунд, я знал, что в последние моменты жизни повешенный может испытать настоящий оргазм, но не поручился бы за то, что он облегчит и скрасит парню мучительный процесс расставания с жизнью.

Однако о предсмертном оргазме вешаемых были прекрасно осведомлены и зелёно-коричневые нелюди. Вскоре я убедился в этом и в том, что поразительное явление интересует их отнюдь не в медицинском или философском, а в более обыденном, прозаическом аспекте.

Не давая мне опомниться, монстры взяли мои руки на болевой приём и, когда я вынужденно наклонился, сгорбившись как столетняя старуха, подтащили меня к агонизирующему висельнику. Вцепившись омерзительными щупальцами в растрёпанные лохмы, Ксакр наклонил моё лицо так, чтобы оно оказалось в нескольких сантиметрах от головки восставшего и дрожащего от неуместного возбуждения фаллоса умирающего парня. Теперь я не видел лица мученика, перед глазами колебалась его налившаяся кровью и звенящая упругостью плоть. Прошло несколько секунд, и с последним ударом отработавшего, оттикавшего своё сердца беззвучным протестующим криком покидающей тело души и символом вечнозелёной, неумирающей и неистребимой жизни в глаза мне ударил горячий сгусток свежей спермы. Рефлекторные толчки продолжались, ещё две-три молочно-белые струйки достигли моего лица, затем амплитуда спазмов резко уменьшилась, и наконец фонтан иссяк.

– Оставьте его! – долетел, как сквозь сон, намешливый голос Ксакра. Разжав кулаки, он выпустил мои волосы и напоследок заехал мне по уху кулаком.

Уродцы брезгливо расступились, и я получил возможность выпрямиться. Но мне не хотелось ни разгибаться, ни поднимать глаза. Лицо горело от стыда и унижения, дощатый пол уплывал из-под ног. Я не знал, что делать и куда деваться. Разве что самому залезть в петлю.

Мёртвый парень с печальным скрипом тихонько покачивался в петле, его фаллос быстро сморщивался и опадал, словно из него выпускали воздух, стремившийся поспеть за только что отлетевшей душой. Мыча что-то нечленораздельное, я со слезами на глазах тупо смотрел на нечаянную жертву – и вдруг меня как громом поразило.

Господи боже! Как же я мог принять парня за Александра Чернина? Где были мои глаза? Как меня угораздило так нелепо ошибиться?

– Волик! – зорал я в безысходном отчаянии. – Волик!..

Не обращая внимания на мои истошные вопли, невозмутимый Ксакр сунул руку в складки занавеса. Под полом заскрежетало, и в дощатом настиле открылся квадратный люк. Командир монстров издал щёлкающий звук, в котором явственно читалось удовлетворение, и произвёл наполовину утопленной в складках портьеры рукой следующее движение, после чего тело парня с обрывком грязной верёвки на шее полетело в чернеющий проем. С душераздирающим скрипом люк встал на прежнее место.

– Готов! – брезгливо оповестил Ксакр, и сейчас же полутёмный ангар наполнился гомоном, криками и шумом, словно где-то неподалёку рухнула плотина. Отводя душу и разряжаясь, байпасовцы смеялись надо мной и отпускали грубые и циничные реплики, увесистыми камнями летевшими в моё измазанное чужой спермой лицо.

– Убийца! Негодяй!

– А всю жизнь прикидывался чистоплюем!

– Не скажи, Мырк, он ещё в пять лет задумал убить лучшего дружка!

– Вот свинья! Как ловко переключил рычаг!

– Нашёл чему удивляться, Клиск! Похоже, он не раз прислуживал палачам – вот и наловчился!

– Ксакр, разреши сводить доходягу в сортир, пусть ополоснёт свою разбойничью рожу, а то к нему и подходить-то противно!

– Не пускай – водой от этой грязи не отмыться. Ведь он совершил подлое убийство!

– Нет, нет, Суср, покажи ему горшок, а то его вытошнит прямо на палубу!

– Надо же, Крек печётся об убийце!

– Ничего удивительного: он сегодня дежурный по эшафоту! – последнее замечание Ксакра потонуло в общем хохоте зеленокожих ублюдков, сопровождаемом мерзким хлюпаньем байпасов.

Никогда я не был столь жалок и растерян. Они сломали-таки меня, погасили, как смертельно надоевшую смердящую и трескучую парафиновую свечку. Погасили легко – двумя пальцами.

Размазывая по лицу джизму, как размазывает слёзы малый ребёнок, я с невидящим взором стал медленно надвигаться на реготавшего Ксакра.

Тревожно мигая, клубок последовал за мной.

– Зачем вы это сделали? – словно близорукий студент-промокашка в кабинете строгого ректора, робко спросил я Ксакра, чувствуя себя загнанным в пятый угол и запоздало осознавая, что несу форменную чушь.

Ксакр живо сгрёб меня за грудки.

– Это сделали не мы, а ты! – издевательски произнёс он, дыша мне в лицо алкогольным перегаром. – Посмотрите на этого гуся: не моргнув глазом он за шесть секунд повесил своего земляка, а хочет свалить вину на нас с вами! – кривляясь, как спившийся клоун, притворно посетовал Ксакр и, пару раз хорошенько встряхнув меня, брезгливо оттолкнул.

– Я не убивал, я не убивал, – тупо повторял я как заведённый, едва не плача от обиды и отчаяния.

Жалкие попытки оправдаться вызвали у монстров очередной приступ лицемерного негодования пополам с искренним восторгом. Эти твари рады были поглумиться надо мной.

– Не забивай нам баки, труподел! Убил – имей мужество признаться!

– Что ты стонешь, как в зубоврачебном кресле? С детства мечтал убивать людей, а тут вдруг разнюнился!

– Да он просто водит нас за нос. На жалость бьёт. На самом деле его хлебом не корми, дай прикончить кого-нибудь. Так что ли, лохматый?

– Надо с этим гуманоидом поосторожней, ребята. Он не охнув повесил лучшего дружка.

– Да-а, уж нам-то от него добра не жди, если что.

– Эх, не позавидуешь Лапцу! Такого садиста надо держать в ежовых рукавицах.

Упоминание карлика даже в таком неюмористическом контексте снова высекло искру лошадиного смеха среди чудовищ. Когда смех начал стихать, чей-то негромкий голос мрачно и совершенно серьёзно возвестил из полумрака:

– Зря Лапец согласился вести Лохмача – не сдержать ему такого злобного клиента.

В ангаре воцарилась зловещая тишина. Не стало слышно ни вздохов, ни скрипа сандалий, даже лицевые байпасы перестали шмыгать.

– Кто это сказал? – вкрадчиво спросил Ксакр, уморительно поводя кренделеобразным отростком, словно надеялся учуять говорившего.

– Ну я сказал, – озираясь и переминаясь с ноги на ногу, не совсем уверенно ответил один из монстров.

Все взоры тотчас устремились на него. Я тоже с интересом посмотрел на смельчака. Вот тебе и нелюди!

– Ну, конечно, это ты, Труф! – произнес Ксакр тоном учителя, в очередной раз застукавшего записного двоечника и хулигана с сигаретой в зубах или в нише школьного коридора снимающим трусишки с перепуганной первоклассницы. И надолго замолчал.

Труф не вынес тягостного молчания и хлюпнул байпасом.

Ксакр продолжал держать паузу.

Труф хлюпнул повторно. Я прямо-таки физически ощущал, как остро наивный уродец сожалеет о сказанном.

– Вот что, Труф, – наконец вполне дружелюбно сказал Ксакр, – проводи-ка Лохмача в сортир. Ему надо умыться: в таком виде его не пустят даже на порог Павильона Гнусностей.

Видимо, грубая шутка была весьма хороша по здешним меркам, но на сей раз в ответ раздалось лишь несколько робких смешков. Только один монстр, которого звали Мырком и который смеялся над шуткой Ксакра громче остальных, развязно проговорил:

– Может, галстук Лохмачу повязать для пущей представительности?

– Потерпи, пока это волосатое чучело попадёт на Большой Эллипс, – многозначительно сказал Ксакр и повернулся к Труфу: – Не теряй времени, ясновидец!

Подошедший Труф взял меня за плечо, свёл по лестнице с эшафота и повлёк к неприметной дверце в ближайшей стене. Клубок забежал вперёд, запылав, прямо скажем, нездоровым румянцем. Напрягшись в ожидании очередной подлости, я тем не менее успел заметить лёгкий кивок Ксакра в сторону Мырка и стоящего рядом с ним другого уродца. Отделившись от общей группы, эти двое без лишнего шума двинулись за нами.

Туалет, куда меня ввели, напоминал одно из тех гнусных местечек, что частенько встречаются в третьеразрядных земных забегаловках. Первое, что бросилось в глаза, была огромная ножная или какая там ещё ванна с забитым, по видимому, стоком, поскольку её почти до краёв заполняла вода. Нет, пожалуй, не вода. Вода – так, по крайней мере, показалось мне – составляла лищь ничтожный процент от той невообразимой смеси, что едва заметно колыхалась в ободранной помойной лоханке. На мутной поверхности возникло настоящее саргассово море – фантастический конгломерат из обильно представленных здесь всех возможных видов грязи, дряни, отходов и мусора, обычно сопровождающих жизнедеятельность чрезмерно развитых разумных существ, опрометчиво пошедших по пути технологического развития. Тут были остатки пищи, моча, жидкие помои, мыльная пена, обгорелые спички, размокшие спичечные коробки, обрывки газет и бумаги, окурки, отхарканные сопли, закисшая блевотина и даже дерьмо. Картину довершали полупогружённые в застоявшуюся вонючую жижу два похожих на огромные яичные желтки ослизлых образования, медленно дрейфовавшие в ней.

Отворотившись от гнусного пиршества энтропии, я бочком пробрался по истоптанному грязными башмаками и залитому водой пополам с мочой полу с чудом уцелевшими островками щербатой метлахской плитки к противоположной стене и примостился у единственной неразбитой раковины со свёрнутым краном, из которого тоненькой струйкой непрерывно вытекала ржавая вода. Клубок крутился под ногами, огибая грязные лужи, а Труф проследовал к зловонной лохани, видимо, собираясь помочиться. Боковым зрением я увидел, как он вставил в провалившийся как у столетней старухи рот сигарету и чиркнул спичкой. Закурив, Труф занялся ширинкой, и в это время от входа к ванне метнулись две бесшумные тени: это был Мырк с напарником.

Я умылся, тщательно промыл глаза и, отняв руки от лица, полез в карман за носовым платком.

И просто обомлел: из спины Труфа, прикрытой стандартной серой полурукавкой, торчала рукоятка огромного тесака.

Натужно хрипя, Труф медленно упал лицом прямо в кисельную мерзость отвратительного спермосборника.

Я застыл с открытым ртом, машинально продолжая вытирать руки.

Монстры не мешкая подхватили тело Труфа и закинули его в ванну. Жидкость тяжело всколыхнулась, часть её перелилась через край.

– Тяжёлый, скотина! – отдуваясь, разродился Мырк пошлейшей фразой. – Всё, что ли?

– Нет, не всё! – раздражённо отозвался второй, шаря глазами по полу. – А, вот она! – он нажал ногой на заросшую грязью рифлёную педаль и брезгливо отряхнул руки. – Вот теперь всё!

С громким унитазным урчанием уровень жижи стал стремительно понижаться. Тело Труфа так и не показалось, его непостижимым образом унесло вниз вместе с содержимым гнилого корыта. Я ошибся насчёт стока – сливная труба и гигантский коллектор имели одинаковое сечение с дном этой страшной ванны.

– Пошло дерьмо по трубам! – нервно усмехнулся Мырк. – Давненько мы не мочили болтунов, а, Клиск?

– Ладно, заткнись! – одёрнул его хмурый Клиск и нацелил ручкообразный байпас в мою сторону: – Чего уставился, лохматый? Понял теперь, как обижать Лапца? Если понял, заруби это на своём сопливом носу!

– Болтун он был, этот Труф, – сказал Мырк тоном, каким говорят о раздавленном клопе.

Клиск не стал развивать и углублять и без того глубокую философему.

– Выходи! – коротко бросил он мне.

– Мы же ещё не перекурили! – запротестовал Мырк, крутя в пальцах незажжённую сигарету.

– Потом покурим, – не спуская с меня глаз, сказал мрачный Клиск как отрезал.

Совершая сложный слалом среди лужиц, клубок покатился на выход, увлекая меня за собой.

За время нашего отсутствия монстры подтянулись ко входу в туалет. Никто из них и не подумал спросить, куда подевался Труф. Скрестив чешуйчатые руки на груди и широко расставив ноги, Ксакр несколько секунд изучал моё лицо.

– Вот что, мокрушник, – наконец презрительно процедил он, – сейчас тебя отведут в Павильон Гнусностей. Будь моя воля, я бы тебя заставил целиком его осмотреть. Благодари Определителя, что недолго там пробудешь. – Он состроил злорадную гримасу. – Но учти, я не прощаюсь.

– А зря, – тихо сказал я, но в полупустом ангаре слова прозвучали неожиданно громко.

Клубок запрыгал под ногами резиновым мячиком.

– Что ты сказал, сморчок патлатый? – взревел Ксакр, подступая вплотную и при этом невыносимо скрипя идиотскими белыми сандалиями на платформе.

– Я тебя в гробу видал, – снова непривычно тихо для себя, но твёрдо проговорил я, радуясь в душе, что язык остался послушен мне и я могу бороться с этими негодяями в белых тапочках если не кулаками, то хотя бы словами.

Ксакр без замаха двинул мне ногой в пах. Я услышал хруст прикрывавшей причинное место раковины и в который раз подивился тому, что меня выпустили на Эстафету даже без минимального шмона и обыска. Раковина выдержала удар нелюди, а вот Ксакр здорово зашиб ногу. Озверев от боли, он повторил удар, на сей раз угодив мне в область желудка. Свет в глазах померк. Скрючившись, как горбун, собирающий милостыню у ворот старого кладбища, я в течение нескольких секунд безуспешно пытался сделать вдох. Ещё одним несильным ударом в голову Ксакр опрокинул меня на спину. Постоял надо мной, поскрипел сандалиями, пару раз хлюпнул байпасом. Затем приказал двоим уродцам остаться при мне и, забрав с собой остальных, молча растворился в полумраке.


Глава 18


Через неприметную узенькую дверцу, спрятавшуюся в плохо освещённом закутке ангара неподалеку от эшафота, Мырк и Клиск вывели меня наружу. Естественно, клубок продолжал исполнять свои молчаливые обязанности, шелудивой собачонкой беспрестанно крутясь у меня под ногами.

Мы оказались в ином мире. За время пребывания в ангаре окружающая обстановка резко изменилась. Мрак, как и прежде, накрывал истомлённое темя земли огромным ночным колпаком, но буйный ветер стих, от зловещих туч не осталось и следа, и над нашими головами холодно и надменно сияли крупные звёзды. Что-то странное почудилось мне при взгляде на ясный ночной небосвод, какое-то удивительное ощущение возникло под ложечкой. Будто внутри меня пробовали запустить двигатель, который должен был привести разбитый автомобиль моего организма к до смешного простой истине, но движок не подхватывал и после двух-трёх оборотов обречённо глох. Вот-вот меня должно было посетить чудесное откровение, которое раскрыло бы мне глаза на происходящее, озарило путь к спасению и, страшно сказать, обнажило передо мной загадочный смысл нашей нелепой жизни. Но, как и всегда, в самый последний момент откровение ускользнуло, уподобившись неясному силуэту из прерванного утреннего сна, и оставило меня с чувством лёгкой досады и недоумения пополам с щемящей душу светлой грустью.

Ступив на тропинку, петляющую среди поросших кустарником холмов, мы выстроились в цепочку. Впереди, светя под ноги карманным фонариком, вышагивал Клиск, за ним следовал фосфоресцирующий клубок, далее понуро плёлся я, а замыкал шествие Мырк. Мне с трудом верилось в реальность происходящего. В иных обстоятельствах я бы уже давно основательно встряхнул грушу этой самой реальности, которая выглядела чересчур бутафорской. Для начала уложил бы носами на тропинку конвоиров, а потом раскатал в лепешку (лучше в блин) навязчивый клубок-колобок. Но – увы! – рука не поднималась ни на нелюдей, ни на блокировавшего меня карлика. Его липкое, вязкое поле обволакивало и сковывало, словно трясина, из которой человек не в состоянии выбраться без посторонней помощи.

Мне вспомнилось, как в далеком детстве мы, ребятишки с улицы Двор Вождя, ходили купаться на так называемые Технические Пруды мимо огромной лужи расплавленного гудрона. Однажды на это гиблое место неведомо зачем забрела белая пушистая коза. И застряла там. Застряла намертво, всеми своими четырьмя ногами-копытами. Жалобно мемекая, она взывала о помощи, увязая всё глубже и безнадежнее. Нам было жалко глупую козочку, но лезть в разлившееся море липкого гудрона было ещё страшнее, чем в болотную трясину за камышами. Нашелся среди нас и такой урод, который развлечения ради стал кидать в бедное животное камни, воспользовавшись его беспомощностью. Будь коза на воле, мы скорее всего присоединились бы к затесавшемуся среди нас извергу. Но действовало правило: лежачего не бьют. Пока я собирался остановить метателя камней, кто-то уже успел дать ему в глаз.

На следующий день, совершая привычный путь к месту купания, мы наблюдали захватывающую сцену спасения измученной козы добровольцами из Общества Защиты Животных. Ей повезло: вряд ли она выкарабкалась бы самостоятельно. Я сейчас тоже влип крепко и, как ни неприятно было в этом признаваться, постепенно приходил к горькой мысли, что без посторонней помощи, без некоего спасительного импульса извне мне никогда не выбраться из болота искусственной депрессии.

Вывести из строя клубок-колобок было парой пустяков. Загвоздка состояла в том, что блокировка подавляла действия, направленные во вред клубку. Блокировку я мог бы снять, но чтобы врубать при этом изо всех сил, нужно было сначала… разрушить блокировку! Получался порочный круг. Я понимал, что с каждой своей уступкой, с каждой следующей минутой пассивности и непротивления опускаюсь ниже и ниже, оказываясь в опасном привыкании к положению субъекта, поставленного в страдательный залог, – том самом привыкании, когда начинаешь воспринимать унизительное существование как единственно возможное, как должное и естественное, как непеределываемое в принципе по причине таких милых сердцу безвольного труса оправдательных форсмажорных сил и обстоятельств. Я отдавал себе отчёт, что чем дольше буду оставаться под прессом таинственного Определителя и его придурковатых и злобных слуг, тем труднее будет освободить тело и дух из липкой скверны страдательного залога. Вот я уже докатился до беспричинного убийства… Что дальше? Во всяком случае, Эстафету мне обещали не слишком длинную. Значит, времени на поиски выхода в обрез.

Выход, конечно, должен быть, в этом я не сомневался. Но нельзя уповать на доброго дядю, который возникнет вдруг, словно знаменитый рояль из кустов, и вытащит козу, пардон, «козла со спиттлером», уже почти и не мемекающего и не блеющего, из гудронной трясины пассивного залога. Прежде всего должен не ослаблять активности я сам. Пускай все попытки подавить Лапца пока тщетны, но я должен поддерживать напряжение противоборства, как говорят спортсмены, прессинговать карлика по всему полю, хотя это даётся очень трудно и страшно утомляет. А вдруг Лапец не выдержит? Это как в марафоне: если тебе тяжело, бегущей рядышком такой же, как и ты сам, Господней срани, не легче, а то и тяжелее терпеть! Должен же карлик когда-нибудь ошибиться, ослабить внимание, просто устать наконец? Нужно его постоянно изматывать, терзать, как агрессивный футбольный форвард терзает слабого в разворотах защитника, не давать ему ни секунды психической передышки. Подобная тактика сулит кое-какие перспективы. Не зря же монстры так скоро расправились с Труфом, заявившим во всеуслышание, что Лапец меня не сдержит. Им очень не понравилось, что это диссидентское мнение достигло моих ушей. Нет, не просто не понравилось – в тот момент я почувствовал, как они испугались. Разгадка очевидна: в здешнем мире способностью к психоблокировке обладают только карлики. Похоже, это мутанты, единственной замечательной особенностью которых является способность подавлять волю других разумных существ.

В остальном же они, судя по Лапцу, – ущербные недоноски, полуидиоты и ублюдки. Такое частенько бывает в природе: гипертрофия какого-нибудь одного психического или физического качества сопровождается недоразвитостью, дегенеративностью или полным отсутствием других способностей. Хороший пример тому – ситуация из знаменитого анекдота. Когда известному оперному певцу сказали: «Да ведь вы идиот!», он гордо ответствовал: «Да, но зато какой голос!».

Ну что же, теоретически я «вскрыл» ситуацию. Теперь из абстрактных выкладок необходимо извлечь практическую пользу. Итак, подведём черту.

Первое: я всеми силами должен помогать карлику ошибиться.

Второе. Надо полагать, слуги Главного Бабуина свободны от опеки карлика: они с ним в одной команде! А если это не так, то карлику просто не под силу одновременно держать в ежовых рукавицах целую ораву гуманоидов или нелюдей – он, как не раз довелось услышать, с трудом справляется со мною одним. То есть любой обитатель этого мира способен, грубо говоря, надрать карлику задницу и даже убить его. А как только карлик переключится на обидчика, на сцену выйдет прежний Олгерт Васильев…

Не может быть, чтобы здесь не нашлось хотя бы одной доброй твари, которая согласится мне помочь. Ведь даже среди зелёных уродцев объявился сомневающийся Труф! Бр-р-р! Эх, освободиться бы из-под опеки Лапца хоть на несколько десятков секунд! Я бы успел разогнаться в рабочий ритм и во второй раз не облажался бы. Со «спиттлером» или без я бы устроил в их паршивом мирке такой Содом и Гоморру, что все местные сволочи сами полезли бы туда, куда безвозвратно канул бедняга Труф, так им стало бы тошно!

И третье. Как ни фантастично, как ни маловероятно, но и такой вариант сбрасывать со счетов нельзя: с Лапцом может произойти несчастный случай! Вот только времени у меня в обрез, а ждать, когда карлик откинет копыта по нелепому стечению обстоятельств, можно до тех пор, пока на горе не свистнет рак. Вот если бы карлику кто-нибудь поспособствовал…

Раздавшийся позади знакомый металлический скрежет закрываемых дверей вывел меня из задумчивости. Через некоторое время скрежет повторился впереди. От нечего делать я стал считать количество проходимых нами невидимых преград. Когда отгромыхало в последний раз, я увидел перед собой возникшую будто из ничего цилиндрическую башенку, напоминающую надземную часть вентиляционной шахты старинного бомбоубежища. Минут через десять мы ступили на бетонированное кольцо, опоясывающее подножие цилиндра, и Клиск буркнул:

– Пришли!

Вблизи башня оказалась не такой уж маленькой: её высота достигала восьми, а диаметр – пяти метров. В верхней части сооружения находились узкие металлические жалюзи, сквозь которые проникал наружу тусклый желтоватый свет.

Клиск достал из нагрудного кармана полурукавки пластиковую карточку и, подсвечивая себе фонариком, вставил её в щель электронного замка. Тяжёлая плита откатилась, пропуская нас внутрь. Миновав тамбур, мы вступили во вместительный лифт – точную копию того, в котором карлики и охранники устроили мне перекатку. Клиск повозился у пульта, и кабина начала движение вниз.

Последние события не прибавили мне оптимизма, я чувствовал себя усталым, разбитым и опустошённым. И решил немного восстановиться, воспользовавшись последними методическими разработками. Они настоятельно рекомендовали нам отдыхать в ходе легкоатлетической подготовки не как обычно (то есть прохаживаясь и, полузакрыв глаза, встряхивая мышцами), а – можете себе представить! – сидя. Именно сидя восстанавливались мы в последнее время, когда, применяя интервальный и так называемый моделирующий метод тренировки, должны были пробегать 20 раз по 100 метров с трёхминутным перерывом или 15 раз по 400 метров с пятиминутным. Честно говоря, мы и без помощи тренеров самостоятельно дошли бы до простого способа отдыха в положении сидя, на каковом способе наши специалисты по общефизической подготовке ухитрились защитить полдюжины диссертаций, потому что после пятого-шестого забега в девяносто пять процентов силы (уточняю – силы, а не темпа) стали непроизвольно садиться, а потом и в изнеможении ложиться на травку. Помнится, Матюша Пепельной по прозвищу Рукосуй крайне нецензурно выразился о безымянном чудаке, с тяжёлой руки которого эту чёртову атлетику стали называть лёгкой. Мы не без основания подозревали, что свои липовые диссертации наши методисты высосали из пальца, вдохновившись старым журналистским тестом, предлагавшим написать как можно более объёмное и яркое сочинение о простом спичечном коробке, только вместо коробка они оттолкнулись от бородатой поговорки, гласящей, что в ногах правды нет…

Итак, я присел на корточки и, прислонившись спиной к стенке кабины, полузакрыл глаза. Помимо всего прочего мне хотелось посмотреть, какой будет реакция конвоиров на мою «нештатную» позу, не представляющую для них опасности. Да и, сказать по правде, стоять лицом к лицу с химерическими нелюдями при ярком, не в пример освещению ангара, свете было выше моих сил.

Моё относительно вольное поведение сошло мне с рук. Клубок мерно и мирно вибрировал в углу, не проявляя особых признаков неудовольствия и беспокойства, а монстры меня не тронули: в отсутствие командира им не было нужды демонстрировать рвение.

Внезапно свет в кабине замигал и начал меркнуть. Кабина задёргалась, жалобно и протестующе заскрипела и встала. Чтобы не клюнуть носом при толчке, я машинально оперся правой рукой об пол и вдруг ощутил под ладонью крохотный, размером не более пуговицы мужской сорочки, пластиковый кружок. В следующую секунду свет вновь стал разгораться, и движение лифта возобновилось, но я не убрал руку, продолжая прикрывать пустячную находку.

– Чёртов старикашка! – выругался поверх моей головы Мырк. – Наверное, опять нализался как свинья!

– А что ты хочешь, – брезгливо заметил Клиск, – он гуманоид, и этим всё сказано.

«Пожалуй, Клиск попал в самую точку!» – с горечью и обидой подумал я, и тут свет замигал и потух, а ход кабины замедлился.

Этого-то я и ждал. Воспользовавшись темнотой, я незаметно от конвоиров поднял пластмассовую пуговку и быстро сунул её в карман куртки, напоминающей старинный норфолкский жакет.

– Ну, я ему покажу! – в ярости посулил кому-то Мырк, беспрестанно шмыгая химерическим байпасом. Слава Богу, я был избавлен от созерцания столь омерзительной картины вблизи.

– Точно, опять квасит! – с завистью сказал Клиск.

Свет вспыхнул так ярко, что я сощурился как крот на солнцепёке. Сохраняя бесстрастный вид, продолжал преспокойно отдыхать сидя. Конвоиры ничего не заметили. Я не знал, зачем мне нужна пуговица, но вот взял и оприходовал её, как ту знаменитую верёвочку, что всегда пригодится в дороге.

Лифт тронулся и не останавливался до самого пункта назначения, но мигающий свет продолжал раздражать Мырка. В краткие мгновения темноты я молился королеве-девственнице, чтобы кто-нибудь из двоих монстров раздавил мощной сандалией на платформе ненавистный клубок, но поездка закончилась для Лапца благополучно, как и для меня, не получившего ни одной затрещины.

В маленьком холле, куда открылись двери лифта, не было ни души. Мы прошли его насквозь, и я с сожалением проводил взглядом большой диван и два стоящих подле низкого столика кожаных кресла, заблокировавших мои мозги не хуже самого карлика. За холлом находилось просторное, казённое на вид помещение. Его стены были увешаны дешёвыми картинами вперемешку с плоскими пультами управления, оснащёнными массой лампочек, рычажков и кнопок. Слева, у дальней стены, стоял вытертый топчан совершенно казарменного вида, журнальный столик с кипой газет и журналов и ободранный конторский шкаф. Напротив входной двери располагалась другая, обитая толстым звуконепроницаемым материалом. Ближе к входу у массивной тумбочки восседал на удобном кресле чисто умытый благообразный старикашка-гуманоид с вислым носом и дряблым лицом, напоминающий пропахшего пылью, книгами и дешёвым вином спившегося кабинетного интеллигента. На тумбочке стояла с видом невинной девицы открытая бутылка минеральной воды, стакан и тарелка с яблоками и горсточкой конфет. И наполненная специфическим запахом комната, и уютный старичок почему-то вызвали в памяти наши земные музеи – полупустые, редко посещаемые и мало кому нужные.

Завидев нашу разношёрстную компанию, старичок суетливо поднялся и сделал несколько шагов нам навстречу.

– Добро пожаловать, гости дорогие! – сильно грассируя, радостно приветствовал он нас – так одуревший от скуки Робинзон мог бы приветствовать случайно наткнувшихся на его остров круизменов или дайверов.

– Здорово, Лукафтер! – Клиск ткнул старикашку кулаком под рёбра. – Всё пьянствуешь? – он повторил шутливый, но чувствительный тычок. – Смотри не пропей последние мозги!

Старичок подобострастно захихикал.

– Минералочку, исключительно минералочку, ребятки! – заверил он монстров, которых нисколечки не боялся, несмотря на их ужасную внешность.

– Здравствуй, пропойца! – скорчив страшную гримасу, поприветствовал его Мырк тоном, в котором сквозила укоризна. – Опять у тебя лифт дёргается как необъезженная кобыла. Смотри, дождёшься! У нас в сортире желтяки плодятся что твои кролики. От тебя, пенёк трухлявый, и пузырей не останется!

– Я тут ни при чём, ребятки, я тут ни при чём, – комично затараторил старичок. – Автоматика барахлит, а она не в моей епархии. Да и тоннельные эффекты…

– Да ладно, что вам дался этот допотопный лифт? – оборвал светскую беседу Клиск и покрутил головой, принюхиваясь. Его явно интересовало нечто другое.

– Вы, надо полагать, с клиентом? – уточнил Лукафтер, искоса поглядывая на меня.

– Само собой! – нетерпеливо подтвердил Мырк.

Клиск похлопал меня по груди так, будто демонстрировал Лукафтеру новую модель робота-андроида.

– Ольгерт Васильев его зовут. А кличек у него – запоминать замучаешься. Иван Дурак, Лохмач, Гончий Пёс, Кобелина Невычесанный, Гуттаперчевая Душа…

– Так, так, – закивал старичок. – А кто сопровождающий?

Тут я заметил, что старикашка строит из себя дурачка.

– Эх ты, хрен безглазый, сексуально-оптический! – презрительно усмехнулся Клиск. – Когда ты успел разучиться различать клубки? Так подучись, вместо того чтобы квасить сутками напролёт! – Он прожёг старичка взглядом и ворчливо добавил: – Лапец его сопровождает, господин Слепая Кишка.

– Лапе-е-ц?.. – крайне фальшиво изумился Лукафтер. – А почему…

– Ладно, не тяни кота за хвост! – оборвал его Клиск. – Нальёшь?

Старичок покосился на меня как на нежелательного свидетеля.

– Ну что с вами поделаешь! – притворно всплеснул он узенькими ладошками и возвратился к тумбочке.

Наша великолепная четвёрка тоже подтянулась к ней.

– Гуманоиды говорят: относись к другим так, как желаешь, чтобы другие относились к тебе, – нравоучительно поднял указательный палец вверх Мырк, у которого быстро повышалось настроение.

– Да не унаследуют байпасовцы пороков гуманоидов! – шутовски закатив глаза, торжественно прокартавил Лукафтер и распахнул дверцу вместительной тумбочки.

Я непроизвольно вытянул шею, ожидая увидеть нечто интересное, однако тумбочка оказалась совершенно пустой.

Старичок пошарил рукой в щели между стеной и тумбочкой, и пустые полки неожиданно пришли в движение. Я опешил: внутрь тумбочки был встроен элеватор.

Мырк и Клиск как по команде задвигали байпасами.

Несколько секунд шли пустые полки, затем снизу медленно выползла первая батарея бутылок.

Клиск алчно завращал глазами.

– Постарее выбери! – посоветовал он с крайней заинтересованностью. – С винным камнем.

– И чтобы пробка была под сургучом, – подхватил Мырк. – Или нет, лучше под воском.

– Постарее, постарее, – невозможно грассируя, уютно мурлыкал Лукафтер, потирая интеллигентные ручки.

Когда появилась полка, на которой выделялась крупная, с залитым сургучом горлышком, замысловатая бутылка, Клиск радостно воскликнул:

– Глуши мотор, дегустатор хренов!

– Тормози! – облегченно выдохнул Мырк, активно поддержав товарища. – Экономь электричество!

– Слушаюсь! – отозвался Лукафтер, щёлкая переключателем. Он извлёк бутылку на свет божий и водрузил её на тумбочку. Бутылка была вся в пыли.

– Знают же толк в вине эти гуманоиды! – одобрительно заметил Клиск, энергично потирая дужку уродливого байпаса.

Старичок аккуратно притворил дверцу импровизированного бара, выдвинул верхний ящик тумбочки и достал два стакана в дополнение к стоявшему на ней. Клиск уже оббивал сургуч с горлышка, используя для этого фонарик. О нас с клубком, кажется, напрочь забыли.

Оббив сургуч, Клиск передал бутылку дружку.

– Давай, у тебя зубы крепкие!

Мырк лошадиными зубами ухватил высоко выступающую над краем горлышка старинную фигурную пробку и с трудом вытащил её.

Старичок почтительно-заискивающе смотрел в глаза страшным монстрам. Происходящее казалось мне тяжёлым кошмаром.

– Ты вот что, Лукафтер, – сказал Клиск, беря стакан и просматривая его на свет. – Время не ждёт. Вот клиент, – он кивнул в мою сторону, – покажи ему пару-тройку типичных простеньких гнусностей, больше ему не требуется. Ну, да ты сам всё знаешь. – Он повернулся к напарнику и подмигнул ему. – А мы с Мырком посидим пока в холле.

– Если ты, бурдюк винный, не возражаешь, – заржал Мырк, лаская пыльную бутылку.

– Налейте немного, ребятки, – с какой-то фальшивой жалобностью попросил старичок. – На ход ноги.

Клиск снова подмигнул дружку.

– Плесни ему, Мырк! – великодушно разрешил он.

Мырк демонстративно нацедил в стакан Лукафтера на два пальца минеральной воды из стоявшей на тумбочке бутылки и с кривой ухмылкой протянул его старичку.

Вспыхнувшие было глаза Лукафтера снова потухли.

– Ты пей, пей, – отечески сказал ему Клиск, пряча фонарик, – она для печени в самый раз!

– Учти, папаша, ты на работе! – предупредил старичка Мырк и погрозил согнутой в кулак свободной рукой. – Поэтому – ни грамма алкоголя! – Он повёл байпасом в мою сторону: – Этот клиент – такая гнилая падла, что ни приведи Господи!

– Благодарствуйте, ребятки! – безропотно пробормотал старичок, поднося стакан с минералкой к губам.

– Давай, папаша, помяни Труфа! – напутствовал его Клиск.

Лукафтер поперхнулся, расплескал минералку и закашлял. Не допив воду, он поставил стакан на место.

– Будь здоров, не кашляй! – заботливо пожелал ему Клиск, забирая с собой тарелку с конфетами и яблоками.

– Желтяки в ванной болтунам всегда рады! – как ни в чём не бывало весело заметил Мырк и подхватил с тумбочки чистый стакан.

Лукафтер молча переваривал плохую (а может, хорошую?) новость.

– Ступайте, нечего тянуть! – приказал Клиск, повернулся к нам спиной и направился в холл.

– Сделай трезвость нормой жизни! – развязно посоветовал старикашке Мырк и последовал за Клиском. Я услышал, как закрывая дверь, он вполголоса спросил Клиска: – Почему этот старый пердун сегодня трезв как младенец? Это же совсем нетипично!

– Это с ним иногда бывает, – лениво отозвался Клиск, и дверь за уродами затворилась.

Мы остались втроём, включая, естественно, клубок, болтавшийся под ногами, словно дерьмо в «кротовой норе». Тоже мне, «диггер мышиной возни»!

Сцепив ладони, Лукафтер просверлил меня вглядом оловянных глаз и со вздохом произнёс:

– Ну что ж, пойдёмте!

И он распахнул дверь в первую из открывшейся моему взору бесконечной анфилады комнат.


Глава 19

Из ярко освещённой приёмной мы вступили в полумрак каменного мешка со сводчатым потолком. Из углов тянуло сыростью и подземным холодом. Миновав несколько комнат, свернули налево и подошли к напоминающему магазинный прилавок барьеру, за которым располагался занимающий большую часть ниши матово-чёрный экран.

– Позвольте сначала сказать несколько слов о том уникальном учереждении, о той, так сказать, институции, где я имею честь работать, а вы – присутствовать, – сказал Лукафтер. – Это так называемый Павильон Гнусностей. Да вы, я полагаю, уже осведомлены об этом?

Я молча кивнул.

– Должен признаться, я сам не в восторге от названия, – доверительно сообщил Лукафтер. – Да, не в восторге, ибо представленные здесь гнусности, являющиеся по сути запечатлёнными фрагментами из жизни ваших прошлых, настоящих и будущих соотечественников или, если можно так выразиться, земляков, отождествляются ими самими как совершенно типичные, рутинные, не заслуживающие особого внимания эпизоды. – Он выжидательно посмотрел на меня, ища подтверждения спорному тезису, но поскольку я промолчал, старичок побарабанил пальцами по пластмассовому барьеру и, театрально вздохнув, продолжил: – Во многом я разделяю эту точку зрения, мой уважаемый юный клиент. Ещё древние знали: что естественно, то не отвратительно. Вы согласны с этим утверждением?

Применительно к распространённым у людей гнусностям и порокам фразочка выглядела явным софизмом, но я осторожно сказал:

– С некоторыми оговорками и допущениями – да.

Лукафтер удовлетворённо кивнул.

– Много лет проработав здесь, – снова монотонно зажурчал он, – я усомнился в том, что в этом печальном Павильоне хранятся именно законсервированные, так сказать, гнусности. Я не силён в логике и не ручаюсь за абсолютную правильность своих выводов, но, простите меня, что же это за гнусности такие, если они многократно тиражируются вашими земляками из поколения в поколение? Понимаете, что я имею в виду?

«Фанатик какой-то, – тоскливо подумал я и вспомнил о диковинной бутылке, прихваченной монстрами. – Лучше бы вином угостил!».

– Уверяю вас: от частого употребления и повторения они лишились ореола необычности, перестали быть экзотикой и, следовательно, потеряли право называться гнусностями, – ответил за меня Лукафтер, жмурясь, как кот на солнечной завалинке. – Что вы на это скажете, мой юный друг?

Я пожал плечами, мельком отметив, что у старичка действительно не всё в порядке с логикой.

– Ну, не знаю. Во-первых, я не столь юн, как вам кажется. А во-вторых, лучше один раз увидеть, чем…

– Один раз! – перебивая меня, патетически вскричал Лукафтер. – Да что вы такое говорите, слепец! В том-то и дело, что вы видели это десятки, если не сотни и тысячи раз!… – А-а-а, – вдруг торжествующе протянул он так, как если бы уловил на моём лице тень молчаливого одобрения своим полубезумным филиппикам, хотя я не дал старикашке ни малейшего повода для поспешно сделанного вывода, – это как раз укладывается в рамки моей теории! – Воспользовавшись тем, что моя безрукавная куртка была расстёгнута, Лукафтер ухватился за пуговицу рубашки – рубашки не своей, а той, которая находилась дальше от его тела.

«Всё, пропал!» – подумал я, понимая, что от доморощенного философа-мизантропа так скоро не отделаться. Оставалось надеяться на пировавших в холле монстров, в один миг могущих прервать наши псевдофилософские диалоги. Однако на бесконечной ленте элеватора должно поместиться бесконечное количество бутылок.

– Какие такие слова? – ошалело пробормотал я, машинально склоняя голову к желтоватой руке Лукафтера, терзающей мою не повинную в человеческих гнусностях пуговицу. И тут отметил, что одной пуговицы на рубашке не хватает. Это означало только одно: подобранная в лифте пуговица была моей собственной. Странно, я не слышал её падения, но может, виной тому хлюпавшие байпасы конвоиров?

Не переставляя забавляться с пуговицей, Лукафтер снова начал открывать рот.

– Да, молодой человек, – радостно провозгласил он, клещом вцепившись в полузадохшийся от его упражнений маленький пластмассовый кружок, – ваши слова подтверждают мою теорию наилучшим образом! Вы жаждете увидеть гнусности, вы ожидаете подлинных откровений от этого убогого Павильона? Напрасно! Повторяю: всё законсервированное здесь вы неоднократно видели, всё это вы по многу раз переживали. Более того, вам приходилось принимать непосредственное участие в этих, смешно сказать, гнусностях! Вы трусливо и равнодушно проходили мимо них, когда имели возможность наблюдать их воочию, или как ни в чём не бывало продолжали их творить, когда были их активным инициатором, не задумываясь над моральным аспектом своего поведения. – Он наконец выпустил пуговицу и лукаво погрозил мне пальцем. – Тем не менее я доволен, что мы с вами единомышленники. Лично я всегда был глубоко убеждён в естественной тяге человека к самым ужасным гадостям и гнусностям на свете.

«Скользкий старикашка! – с досадой подумал я. – Вон как вывернул: приписал мне собственные мысли да ещё и записал единомышленником».

Вслух же сказал:

– А этот ваш Определитель тоже так считает?

Забытый нами клубок вдруг вспыхнул ярче сверхновой звезды.

Улыбка вспугнутой змеёй сползла с лица Лукафтера, на секунду обнажив такой отвратительный оскал, что у меня сразу пропала охота шутить.

Однако этот стрекулист быстро овладел собой.

– А как же иначе! – горячо вскричал он. – Ведь именно потому, что так думает Определитель, думаем и все мы!

Я собрался выразить удивление, но вовремя раздумал. Мне давно стало ясно, что здесь разномыслие не в почёте, более того – оно жестоко наказуемо.

– Приспосабливаясь к социальным условиям, человек развивает в себе те черты, которые заставляют его желать действовать так, как он должен действовать, – задумчиво проговорил я, вспомнив известную работу о групповом самогипнозе.

– Совершенно верно! – радостно подхватил Лукафтер.

– Значит ли это, что вы разговаривали с Определителем на сию животрепещущую тему? – спросил я, тоже решив повалять дурака, оправдывая одно из своих кодовых имён, наполненное замечательным русским содержанием.

Лукафтер деланно рассмеялся.

– Не сочтите за насмешку, но ваш вопрос выглядит весьма наивно. – Он извинительно улыбнулся. – Миллионы людей разделяют взгляды Определителя, не общаясь с ним лично. Хотя конкретно в моём случае всё обстоит именно так… Да, да, – заметив мои удивлённые глаза, – развеял он сомнения. – Мне выпала честь несколько раз беседовать с ним. Мы все поголовно разделяем взгляды нашего лидера. Иначе наш мир не назывался бы Миром Определителя. Иначе наш мир просто рухнул бы.

«А наш старый двор не назывался бы Двором Вождя», – подумал я и небрежно обронил:

– В таком случае у Мира Определителя всё ещё впереди…

– Простите? – в желтоватых глазах старичка зажёгся злобный огонёк.

– Нет, нет, это я так, – успокоил я его. – Вы лучше скажите, какое впечатление произвёл на вас Определитель при личной встрече?

Лукафтер сперва оглянулся, проверяя, не подслушивают ли нас, и, убедившись, что нет, заговорщически наклонился ко мне:

– Представьте, самое обыкновенное. Определитель вообще самый обыкновенный человек. Как это по-вашему: среднестатистический. Или вот ещё, – он улыбнулся, – average person. Но в этой обыкновенности и состоит его уникальность. И именно в этом его сила. Определитель, если хотите, король посредственности. Поэтому-то все, ну или почти все, разделяют его взгляды и убеждения, обожают и любят его. Не могут не обожать и не любить.

– Почти все, – как эхо повторил я и вдруг понял, что ещё не всё потеряно.

– К сожалению, почти, – подтвердил Лукафтер с лёгкой грустью. – В семье, знаете ли, не без урода. – Последняя фраза прозвучала двусмысленно.

– Я знаю, мне предстоит встреча с вашим обожаемым лидером, – медленно проговорил я, размышляя вслух. Несомненно, Лукафтеру был известен мой маршрут. Что я хотел услышать в ответ?

Лукафтер сочувственно покивал головой.

– Понимаю, понимаю. Это пугает вас. И напрасно. Вспомните вашу прежнюю жизнь… Нет, нет, я не хочу вас обидеть, – он сделал извинительный жест, – просто говорю начистоту. Подумайте сами, стоит ли сожалеть о хаотичном и неорганизованном существовании, упорядоченном ещё менее броуновского движения молекул воздуха? Отриньте это, пожелайте же, наконец, действовать так, как вы должны действовать! Вы себе не представляете, насколько гармонично и стройно потечёт ваша новая жизнь, которую вы начнёте с точки вашего первого значимого грехопадения по формулам, законам и матрицам, разработанным нашими специалистами в соответствии с идеями Определителя! Мини-антенна на вашей попке доставит вам меньше неприятностей, чем хорошо поставленная зубная пломба, зато какие перспективы откроются перед вами! Это будет апофеоз единения с Определителем, экстаз наслаждения чувством локтя с миллионами и миллионами, идущими единственно верным путем, апогей согласованности и упорядоченности! Как в марше… Скажите, вы любите марши?

– Только один марш, – пооткровенничал я. – Он называется «Жёлтая подводная лодка». Остальные терпеть не могу. Полагаю, здешние марши мне тоже не придутся по сердцу. И вообще: я предпочитаю ходить не в ногу со всеми.

На благообразном лице старичка на секунду снова проявилась зловещая маска, но как и в первый раз, он быстро взял себя в руки.

– Прискорбно, – разочарованно протянул Лукафтер. – Я бы даже сказал, архиприскорбно. – Он помолчал и продолжил: – Первый этап Эстафеты вы уже преодолели, не так ли? Должен признаться, я полностью солидарен с консультантами, настоявшими на том, чтобы вам назаначили не слишком длинный маршрут. Теперь я вижу сам, что его неоправданное удлинение не способствовало бы необходимой модификации вашего сознания. Вы ещё относительно молоды… Поверьте старику: мочиться, извините, против ветра – это вопиющая… – И он умолк, выжидательно глядя мне в глаза.

– Ничего, – сказал я, блефуя не хуже чемпиона по игре в покер. – Мне известен способ избежать конфуза: надо пускать струю посильнее и, главное, направлять её прямехонько на противника. А то ещё можно тихонько помочиться ему в карман.

Лукафтер нахмурился, начиная терять интерес к разговору.

– В таком случае вы рискуете оказаться в Потенциальной Яме или на Большом Эллипсе, – холодно возвестил он, складывая сухие интеллигентные ладошки пирожком. – Но мне бы не хотелось такой печальной для вас развязки.

– Наша жизнь есть не что иное, как сплошная Потенциальная Яма, – философски заметил я. – Вот насчёт Большого Эллипса ничего пока сказать не могу. Если доведётся там побывать, непременно поделюсь с вами новыми впечатлениями. А пока психологически настраивайтесь на бесконечные рассказы вернувшегося с хаджа путешественника.

– Кажется, я вас не убедил, – раздражённо проговорил Лукафтер. – Что ж, приступим к осмотру. Он не займёт много времени. – С этими словами он откинул крышку «прилавка» и поиграл клавишами оказавшегося под ней пульта.

Комната погрузилась во мрак, а экран заклубился оранжевым дымом. Жирный и густой, дым меделенно колыхался, и мне стало понятно, что экран был на самом деле объёмной нишей. В клубах дыма возникали крохотные флуктуации, вокруг первичных уплотнений и неоднородностей происходила дальнейшая конденсация, сгустки увеличивались в размерах. Похоже, тут действовала сложная движущаяся модель, предназначенная для демонстрации процесса зарождения галактик или планетных систем из первичного облака межзвёздного газа. Плотный, тяжелее воздуха, оранжевый дым не перетекал из ниши в помещение, будто отделённый от него невидимой преградой.

Выросшие сгустки претерпевали сложные метаморфозы. Можно было уже определённо сказать, что перед нами разворачивается не процесс рождения миров, а нечто другое. Сгустки меняли цвета, поредевший дым терял окраску, становясь всё более невесомым и прозрачным, и вскоре сделался невидимым, как воздух. Форма сгустков постепенно усложнялась, они приобретали чёткие очертания, словно находящийся за кадром мистический лепщик быстро, уверенно и ловко придавал им «линейный» вид. В прорезывающейся, проявляющейся, вылупляющейся картине начала просматриваться объёмность, перспектива и многоцветье, но контуры оформляющихся предметов были пока слишком размыты, чтобы я мог уверенно прочитать изображение. И вдруг за одну-две секунды произошла окончательная фокусировка и настройка почти готовой картины. Было ли представшее глазам панно создано средствами голографии или стереоскопического кино, наблюдал ли я чудеса объёмной мультипликации или фарс в исполнении пластических роботов-андроидов – оставалось только гадать. Но реальность воссозданного в деталях кусочка или осколка нашей земной действительности потрясала.

Моим глазам открылась прямоугольная, площадью около двадцати квадратных метров, стандартная комната – ничем не примечательная ячейка одного из типичных муниципальных домов, презрительно называемых хрущобами. Даже сейчас такие дома составляют значительную часть городских кварталов, в большинстве своём унылых и безликих. Обстановка в комнате, её бесхитростный дизайн (точнее, отсутствие такового) были лишены яркой индивидуальности и не позволяли сказать что-либо определённое о находившихся здесь обитателях, кроме того, что они не могли похвастаться материальным достатком.

А их, жильцов, было в комнате трое: седая пожилая женщина со скорбным, безучастным ко всему лицом, неподвижно смотрящая в одну точку; пышногрудая особа лет тридцати пяти, одетая в дешёвый домашний халат, со встрепанными волосами и хамоватым выражением круглого полного лица, в чертах которого угадывалось явное сходство с внешностью старухи; расхристанный тип мужского пола с испитым, изрытым, словно оспой, лицом, в расстёгнутой едва ли не до пупа несвежей сорочке, куривший сигарету без фильтра и стряхивавший пепел прямо на полированный стол с явственно различимыми проплешинами старых следов утюга.

Увидев обретающихся в унифицированной городской ячейке людей на расстоянии не более двух-трёх метров, я инстинктивно отпрянул: мне показалось, они тоже видят нас, и это меня смутило. Но Лукафтер, загадочно блеснув в темноте глазами, укоризненно покачал головой и сердито пробурчал:

– Прошу не уклоняться от выполнения своих обязанностей.

Я вернулся на прежнее место. Лукафтер не удосужился сказать хотя бы пару слов о технологии создания пластической картины и о особенностях её демонстрации, и я просто представил, что мы располагаемся по другую сторону поляризованного стекла, отделяющего зал Павильона от комнаты. Самодовольно улыбающийся Лукафтер терпеливо ждал, пока я настроюсь на адекватное восприятие. На несколько секунд он отвернулся, переключая кнопки на пульте, и ненароком продемонстрировал мне свой неожиданно оказавшийся хищным профиль.

Картина в нише озвучилась.

Я только начал привыкать к неловкому положению стороннего наблюдателя, в буквальном смысле слова бесцеремонно разглядывающего чужую жизнь через увеличительное стекло, как донесшиеся из комнаты звуки внесли ещё один диссонанс в моё самочувствие. Он словно разрушили невидимую перегородку и устранили ощущение изолированности, поставив меня в идиотское положение – я не знал теперь, кем считать себя в разворачивающемся действе: актёром или зрителем?

Лукафтер как опытный смотритель Павильона со вздохом остановил движение фигур и убрал звук, подарив мне пару минут на то, чтобы я перестал дёргаться и приготовился внимать. Затем вновь оживил и озвучил действие.

Сидящие в комнате люди вели вялый, неторопливый разговор. Говорил в основном мужчина, медленно цедя слова. Мысли и желания его были предельно примитивны, и он выражал их примитивным, плоским, нерасцвеченным, невыразительным, шаблонным языком. И все его убогие, нехитрые желания, озвучиваемые на основе ограниченного, скудного словарного запаса, характерного для типичного плебея, люмпена и маргинала, вращались вокруг одной-единственной темы: деньги. Правда, за этой вечной темой проглядывала и вторая: вино, алкоголь, вообще любое спиртное. И похоже, она, вторая, и являлась главной в жизни этого человека, про которого можно было сказать, перефразируя небезызвестного Панурга: «Вот вылитый портрет алкоголика!». Но также несомненно, что на фоне огромного значения денег в его жизни все остальные проблемы приобретали известный оттенок вторичности, без труда улавливаемый на физиономии дымящего вонючей сигареткой расхристанного царя природы: «Будут деньги – будет и выпивка».

Мужчина клянчил у старухи деньги, которые она, по твёрдому его убеждению, безусловно имела, но где-то прятала и не хотела ему дать. Бия себя в худосочную грудь, царь природы клялся, что вернёт долг в самом скором времени. Глядя на эту плутоватую, не освещённую ни малейшими ваттами и люксами интеллекта опухшую рожу, трудно было поверить, что её обладатель когда-нибудь отдавал, отдаёт или отдаст долги. И тем не менее мужчина с обезоруживающей уверенностью и убежденностью в голосе доказывал, что через день-другой он достанет денег и возвратит долг. Он так и говорил: «Достану денег». Его простодушие и непосредственность были замечательными и не могли не вызвать улыбку: он ни разу не использовал в сочетании с существительным «деньги» глагол «заработать», лишний раз мимоходом доказав, что частота употребления слов «работать» и «трудиться» в обиходном словаре люмпена занимает одно из последних мест. Пышнотелая особа (надо полагать, его жена) не очень азартно, но довольно решительно поддерживала непутёвого муженька в неугасимом желании выцыганить деньги у матери.

Та же, видимо, в сотый раз переживая подобную, проигрываемую на манер музыкальной формы рондо или «круглосуточного рока» процедуру выманивания, выклянчивания денег, напрягалась, волновалась и мучилась, поставленная навязчивым и прилипчивым губошлёпом-зятьком в неудобное положение. На лице старой женщины проступал страх: она по долгому и печальному опыту знала, что тот не отстанет и будет нудеть и нудеть, и боялась предстоящих минут, а то и часов настоящего пыточного кошмара.

Выкладываемые мужчиной аргументы были на удивление смешны и прямолинейны. Он горячо доказывал, что старушке деньги совсем не нужны, и, судя по его лицу, искренне не понимал, зачем они ей. Он долдонил одно и то же, словно механическая игрушка-дятел, и каждая его вторая фраза была: «Зачем тебе деньги?». Этот простой, как пареный турнепс, вопрос ставил пожилую женщину в тупик своею железобетонной логикой, и она всё больше волновалась, не зная, куда девать глаза и руки под по-прокурорски неприветливыми взглядами полудурка с прилипшей к губе сигаретой.

Не добившись результата в лобовой атаке, мужчина зашёл с печально известного всем слабого фланга: пустился в неуклюжую лесть в надежде умаслить и разжалобить старушку. При этом он пошло и неумело врал, неся несусветную чушь о гранитном памятнике, который он клялся воздвигнуть на могиле сидящей перед ним пока живой матери своей жены. Удивительно, но он нащупал слабую струнку: в такие годы, груз которых несла на плечах старушка, думы о неминуемой смерти вполне естественно выходят на первый план, поэтому она слегка размякла от льстиво-лживых посулов зятя, клятвенно обещавшего придавить её после смерти дорогой и очень тяжёлой гранитной плитой. Но коса нашла на камень. Удовлетворив мазохистское, чисто женское тщеславие выслушиванием речевых фантазий о сладком памятниковом времени «послесмерти», старушка отрезвела и по-прежнему не проявляла заметного стремления разрешить финансовые проблемы завравшегося вымогателя, продолжавшего приканчивать окурками уже испорченную утюгом столешницу. А этот ублюдок с упорством маньяка продолжал капать на мозги несчастной женщине, не поддерживаемой даже собственной дочерью. Расклад сил тут был несколько нетрадиционным, и царь природы, пуская клубы сигаретного дыма в лицо старушке, чувствовал себя весьма уверенно. Он знал, что может добиться своего грубой силой, но для собственного самоуважения хотел заполучить желаемое малой кровью, не выходя за пристойные и полупристойные формы поведения.

Но старушка проявляла известную твёрдость, и красноносый царь природы постепенно отпускал тормоза и потихоньку стягивал маску относительного приличия. Тон его речи становился всё грубее и развязнее, в нём улавливались нескрываемые угрозы, спустя пару минут перешедшие с органолептического на вербальный уровень. Наконец мужчина окончательно стащил и, как окурок, отбросил не могущую никого ввести в заблуждение маску и опустился до нецензурной брани в адрес своей второй матери, что далось ему без труда.

Теперь старушка сидела, словно под градом камней, испуганно жмурясь и втягивая голову в плечи, и постукивала по столу в такт спутавшимся от страха мыслям слабым сухоньким кулачком, пытаясь этим подбодрить себя и придать себе хоть капельку уверенности. Её дочь продолжала сохранять видимость позорного нейтралитета, именно видимость, поскольку давно заняла сторону пройдохи-мужа. Во взгляде этой шалавы читалось презрение к собственной матери. Возможно, подобное отношение привил ей муженёк с помощью кулаков.

Мужчина распоясался совершенно. Он пустился во все тяжкие, чувствовалось, что дело тут добром не кончится. Неожиданно он в припадке истерического гнева плюнул в лицо старой женщине.

Лукафтер молча обернулся на меня. Мне показалось, в его глазах загорелись злорадные огоньки. Так ничего и не сказав, он вновь уставился на экран.

Краска стыда бросилась в лицо – будто мне продемонстрировали невыносимо дурной сон, где в глаза беззащитной старушки плюнул я сам. Мне не было стыдно за своего земляка. Но главным чувством, охватившим меня в этот момент, был не стыд за расхристанного мужика, а сдавливающая сердце жалость к старушке. Через пару секунд оно облилось кровью вторично: подвергающаяся моральному и физическому террору старушка выглядела внешне не отличимой от моей покойной бабушки! Как же я не заметил этого раньше? Меня корёжило, ломало и выворачивало наизнанку от этого мучительного сходства, но я не мог прекратить продолжающегося издевательства над старушкой и с перехваченным дыханием смотрел и смотрел на экран, бессознательно воскрешая в памяти детские и недетские проказы и просто грубые выходки, коих моя бабушка натерпелась от меня за свою нелёгкую жизнь. А ещё я вспоминал формальное и казённое отношение, душевное и сердечное равнодушие к баловавшей и любившей меня бабульке, которыми постепенно заменились естественные, искренние, добрые и дружеские чувства, когда эта никогда не обидевшая и мухи и жившая только для других людей женщина одряхлела и, вступив в растянутую во времени изматывающую фазу угасания, сопровождающуюся некоторым помрачением сознания, перестала интересовать окружающих и умирала не только и не столько от ослабления физических функций, но и от не менее убийственного для организма сенсорного голода.

Я согласился бы подняться на эшафот вместо Волика, лишь бы не видеть, как топчут человеческое достоинство. Ничего не мог с собою поделать – чувство сострадания и жалости к несправедливо обиженным было присуще мне с раннего детства, хотя у многих данное утверждение наверняка вызовет ироническую улыбку. Но я, как и любой человек, был ох как не прост, ох как неодномерен, ох как противоречив! Я знал за собой эту… нет, не слабость – я не хотел считать сострадание слабостью. Так могли называть это чувство лишь зачерствевшие инструкторы Департамента Безопасности, ревностно следящие за нашими физическими и психическими кондициями. Надо признать, кое-чего они добились: я, например, без особых рефлексий одним ударом ломал шейные позвонки какому-нибудь бандюгану. Но кое-чего даже зверюги-инструкторы не в силах были добиться, несмотря на жестокую психологическую обработку: я не способен был утопить безвинного слепого котёнка, даже не мог смотреть, как это делают другие. Мой друг Матюша Пепельной не советовал распространяться о подобных «интимных родинках» (его выражение). Он уверял, что каждый сотрудник Конторы, включая самого Шефа и тем более профессиональных психологов из команды белохалатных коновалов Эдуарда Лаврентьева, имеет несколько пунктиков-слабинок. Сам Пепельной до посинения боялся змей, но об этом, кроме меня, вряд ли кто знал. С такой «интимной родинкой» Матюша успешно нёс службу в ДБ, слывя одним из самых умелых и жёстких Исполнителей…

Урод с сигаретой давно бы принудил старушку выложить деньги, я в этом не сомневался. Я не считался хорошим физиономистом, но шестым чувством уловил, что старушка была чище, добрее и порядочнее своих чернодушных деток. Такой человек в силу незащищённости, неспособности противостоять циничному хамству и грубости, в силу естественного неумения и нежелания участвовать в дрязгах, разборках и сварах и тем более выходить из них победителем, уже сложил бы оружие и дал денег самоуверенному нахалу. И если старушка их до сих пор не выложила, это означало, что денег у неё нет и в помине.

Похоже, это наконец дошло и до расхлюстанного обормота. Он перестал донимать униженную и оскорблённую старушку и говорил теперь только с женой, все видом показывая, что считает её престарелую мать чем-то вроде бессловесной вещи, какой является, например, испорченный утюгом неряшливой хозяйки полированный стол.

Так они беседовали в течение трёх-четырех минут, словно позабыв о старушке и упоминая её исключительно в третьем лице, как если бы она не сидела всего лишь в метре от них, а находилась за тридевять земель отсюда. Потом у мужчины кончились сигареты, и в его адресованных пока только жене репликах опять зазвучали нотки раздражения. В конце концов оба снова накинулись на мать. Для сиволапого люмпена было настоящей трагедией остаться одновременно без выпивки и без курева, и он, как упрямый осёл, требовал: деньги, деньги, деньги! Новая вспышка гнева закончилась тем, что ничтожный гуманоид ещё раз плюнул в лицо совершенно затюканной и уничтоженной старушки и, решив, что тем самым открыл для себя наиболее приемлемую форму общения с пожилой женщиной, стал делать это регулярно, изливая злость с интервалом в одну-две минуты.

По морщинистому лицу старушки катились крупные слёзы, губы дрожали, руки потерянно бродили от стола к полам расстёгнутой на груди старенькой кофточки и обратно. Но она почему-то не покидала своего места, не уходила с линии мерзкого огня, даже не отодвинулась от брызжущего слюной безгорбого двуногого верблюда.

Внезапно мою тупую голову озарила страшная догадка. У старушки было явно что-то не в порядке с ногами, она просто не могла подняться из-за стола без посторонней помощи!

По какой-то сверхчувственной связи мы с Лукафтером одновременно обернулись друг к другу, и в его глазах я прочитал подтверждение собственной догадки, а кроме того – нехороший профессиональный интерес к моей персоне. Я знал, что в такие минуты моё лицо становится серым, и люди шарахаются от меня, как от свирепого монстра. Даже в полумраке было заметно, как встревожился Лукафтер, как беспокойно забегали его маленькие глазки. Клубок раскалился докрасна, будто вытащенная из печи металлическая болванка – он упреждал мой нервный взрыв или срыв. Я терял самоконтроль, и только чудесные способности блокировавшего меня клубка спасли Лукафтера от расправы. Если бы не Лапец, я бы в два счёта свернул шею злорадствующему смотрителю Павильона, хотя он вряд ли нёс ответственность за происходящее на нашей грешной Земле и теперь наблюдаемое нами.

Но гораздо сильнее мне хотелось наказать прокуренного типа. Я так жаждал расправиться с этим негодяем, что без всяких к тому оснований вдруг возомнил, что Лукафтер способен внедрить меня в демонстрируемую пластическую картину или на минутку перетащить того типа в нашу актуальную реальность, и тогда…

– Спокойно, молодой человек, спокойно, – бесплотная стариковская ладонь опустилась на моё плечо.

Меня трясло. Несколько секунд я подчеркнуто дышал носом и мысленно считал до десяти, урезонивая и утихомиривая себя. На экран я старался не смотреть. Немного оправивишись, попросил:

– Уберите это!

Лукафтер отрицательно покачал головой.

– Вот видите, – укоризненно произнёс он с нескрываемым торжеством в голосе, – а ещё хорохорились!

Я тупо уставился в одну точку, вспоминая, как блефовал перед Лукафтером всего пятнадцать минут назад. Сейчас моя гуттаперчевая душа была пуста. Из глубин подсознания во всей своей беспощадно обнажённой сути и аскетической простоте всплывал вопрос, с которым некогда риторически обратился ко мне мой собрат по несчастью Рудольф Ратунин: «Зачем мы вообще живём?».

Лукафтер пощёлкал переключателями на пульте.

– На первый раз, я думаю, достаточно, – потирая ручки, удовлётворенно заключил он.

Боковым зрением я видел, что картина в нише начала размываться и как бы отекать; одновременно пропал звук. Густой оранжевый дым вновь заполнял нишу, изображение мутнело. Дым густел, а в зале прибавлялось света. Вскоре перед нами опять чернел непроницаемый матовый экран.

Лукафтер с чувством хорошо исполненного долга аккуратно закрыл панель усталым движением виртуоза-пианиста, блестящего отыгравшего номер и выложившегося перед публикой на все сто.

– Надеюсь, вы в порядке? – сладеньким голосом законченного подлеца пропел он.

Я хмуро пробурчал в ответ что-то нечленораздельное.

– Ничего, ничего, – ёрнически утешил смотритель Павильона, – держите себя в руках. (Будто он не знал, что я нахожусь в руках этой сволочи и пакостника Лапца!) Думаю, просмотр ещё парочки лёгких гнусностей вам не повредит, – добавил он тоном убийцы-врача, продляющего пациенту больничный лист.

– Они все такого пошиба? – поинтересовался я.

– Ну что вы, – оживился Лукафтер, – ассортимент довольно широк. – Он на секунду поднял глаза, что-то прикидывая. – Давайте для разрядки посмотрим что-нибудь эротическое. Не возражаете? – И, так как я промолчал, заключил: – Ну вот и прекрасно. – Он сделал приглашающий жест. – Прошу в следующий зал.

Мы перешли в смежное помещение, затем проследовали дальше. Я сообразил, что для каждой гнусности предназначалась отдельная ячейка. Мы миновали с десяток не отличимых друг от друга демонстрационных залов, и я перестал отождествлять Павильон Гнусностей с милым провинциальным краеведческим музеем, а ассоциировал его с комнатой ужасов знаменитого музея восковых фигур мадам Тюссо. Я запутался в многочисленных дверях – в каждом смотровом зале их было три – и окончательно потерял ориентировку. Мы совершили несколько правых и левых поворотов, прежде чем Лукафтер объявил:

– Мы на месте. Сейчас вы расслабитесь на эротическом зрелище.

– Не по душе мне подобные зрелища, – вяло огрызнулся я.

– Неужели? – с иронией откликнулся Лукафтер. И добавил тоном опытного врача: – Сожалею, но вы обязаны строго исполнять все предписанные специалистами Определителя назначения.

– Меня уже тошнит от этих предписанных назначений, – откровенно признался я. – Но делать нечего – валяйте, крутите ваши назначенные предписания.

Лукафтер с видом, говорящим «Ну погоди, сейчас ты у меня запоёшь!», поднял крышку пульта.

Прошла знакомая фаза настройки изображения, начала оформляться пластическая картина. Ничего хорошего от предстоящего зрелища ожидать не приходилось – мы ведь находились в Павильоне Гнусностей! – но во мне не угасло естественное человеческое любопытство, и было интересно знать, что за гнусность называется на языке Лукафтера «эротикой». Спустя минуту я понял, что Лукафтер просто издевался надо мной, предлагая расслабиться на якобы эротическом зрелище. Я воспринял его слова буквально, лишь с небольшой поправкой на то, что пребывал в Павильоне, и ожидал демонстрации кусочка жёсткой, разнузданной, безумной порнографии. Я предполагал, что он продемонстрирует какую-нибудь оторву-нимфоманку, которую пользует во все мыслимые и немыслимые «кротовые норы» одновременно полдюжины накаченных наркотой мужиков. Грубый, низменный, жестокий, но всё-таки, черт побери, секс! Однако то, что мне довелось увидеть, мог называть сексом только подлец или циник.

Какой-то подонок с лицом олигофрена, неуловимо напоминающий плевавшего в старушку типа, подкараулил у лифта крошечную девчушку, затащил её в кабину и загнал лифт в подвал. Спустив брюки, слюнявый ублюдок второпях сорвал с малышки одежду, состоявшую из летнего платьица и крохотных трусиков и, опершись спиной о кирпичную стену захламлённого подвала, где рядами стояли устаревшие стиральные автоматы, принялся исступлённо насиловать несчастное дитя, держа трепыхающуюся, как застигнутая бездушным птицеловом маленькая птичка, девчушку на весу в гадких, липких и достойных лишь быть отрубленными руках. Если бы очумевшая от боли и страха крошка была даже вдвое старше, то и тогда разыгравшаяся в полутёмном подвале дикая сцена показалась бы нормальному человеку тяжёлым кошмаром.

В моём воспламенившемся мозгу пронеслась дурная, скотская ассоциация. Она пришла, конечно, из подсознания, и мне стало гадко и стыдно от того, что циничное сравнение выплыло из его глубин в такой неподходящий, трагический момент. Но оно вырвалось на свет и, значит, имело право на существование, значит, таков был я, Гуттаперчевая Душа, – человек, высокомерно отвергавший и самоуверенно не признававший кричащий громче маленькой девочки факт, что я в то же время есть и животное, и нелюдь.

Господи Боже, как она кричала! Но мокрогубый подонок с выпученными как у морского окуня оловянными глазами не обращал на жалобные вопли унижаемого и растаптываемого им беззащитного человечка никакого внимания. Малышка была для него чем-то вроде неодушевлённого предмета, подвернувшегося под руку случайного средства для удовлетворения скотской, а лучше сказать, нелюдской похоти. Но он был моим соплеменником, однопланетником, земляком, а значит, в определённом смысле это был я сам, тоже далеко не безгрешный Иван Дурак, с простонародным прозвищем Невычесанный Кобелина.

Завершив мерзкое дело, насильник отшвырнул испоганенное, осквернённое детское тельце в сторону, как использованную салфетку или презерватив. Он вытер свой свинячий пенис платьицем горько рыдавшей на куче хлама и битого кирпича девочки, застегнул неглаженные с момента покупки брюки и, подобрав слюни и даже не взглянув на хрупкое существо, которому две минуты назад походя покалечил здоровье и жизнь, как ни в чём не бывало зашагал к лифту.

Всё по тем же неконтролируемым ассоциациям мне впомнился случай из детства, произошедший вскоре после того, как я мысленно примеривался детской лопаткой к загривку Волика. Неоднократно возвращаясь к этому случаю, я всегда удивлялся себе и другим, разделявшим мои дошкольные забавы мальчишкам, которые уже в пятилетнем-шестилетнем возрасте начали интересоваться сексом. Сейчас в это невозможно поверить, а между тем это было только вчера. Один из пацанов постарше с прилипшим к нему прозвищем Сундук систематически возбуждал в нас интерес к противоположному полу. Однажды, решив, что мы созрели для перехода от теории к приятной и многообещающей практике, он научил нас, как завлечь в сети женщину.

Женщину – это слишком громко сказано, ибо той девчушке, которую я, воодушевленный инструкциями Сундука, решился соблазнить, не стукнуло и четырех лет. Она играла какой-то чепуховиной вроде бутылочных пробок и, наущенный Сундуком, я стянул прямо из-под носа юной леди одну из них. Этим я сначала вызвал с её стороны праведный гнев, а затем и неизбежное любопытство и даже внимание к своей незначительной персоне. По-рыцарски великодушно возвратив намеченной жертве рифлёную пробку, я щедро пообещал ей с десяток таких же и даже лучше, если она согласится пойти со мной за старые гаражи. Как сейчас помню, я просто легкомысленно болтал, не особенно надеясь, что юная красотка откликнется на мою просьбу. Однако женское любопытство взяло верх, и она согласилась быстро, будто только и ждала подобного приглашения.

Согласиться-то она согласилась, но поволокла за собой в тот укромный уголок, который я присмотрел для первых в жизни любовных утех, и своего меньшого брата, только-только научившегося говорить. Я допустил промашку, позволив малышу пойти с нами, а скорее всего сделал это, подсознательно готовя путь к отступлению, искусственно создав причину, по которой в любую минуту мог бы отказаться от задуманного.

Дальнейшее невозможно вспоминать без улыбки. Все трое, дружно и с энтузиазмом, мы принялись сооружать для пришедшей на заклание пятилетнему сексуальному зверюге-маньяку юной жертве уютное ложе из подручных материалов. Его предложил построить я сам, мотивируя это тем, что партнёрше будет неудобно возлежать на голой земле. Таким образом я оттягивал время наступления одного из самых значительных Моментов Истины в жизни каждого человека. Но вот ложе было построено, и принцесса, пока не раздеваясь, опробовала его: удобно ли будет? А я всё больше озадачивался и приходил в смятение, не представляя, как поплавнее перейти к ни разу не репетированной мной мизансцене. Сказать по правде, всё могло получиться, но меня крайне стеснял тенью ходивший за своей смелой сестрёнкой любопытный сопливый карапуз, инстинктивно проявляющий к предстоящему акту извечной, классической жизненной пьесы нездоровый интерес. Я стоял в тягостном раздумье, глядя на разлегшуюся на ложе девчушку, оказавшуюся решительнее меня, и боялся вступить в новую жизнь.

Мое «реноме» спас случайно заглянувший за гаражи автовладелец, ковырявшийся неподалёку в моторе и услышавший наши голоса, ведшие довольно необычные для карапузов разговоры. Автолюбитель сразу смекнул, в чём дело. Увидев роскошное ложе, он в изумлении покачал головой и подарил мне красноречивый взгляд, в котором читалось нечто вроде профессионального уважения к малолетнему половому разбойнику. Сам он проделывал то, что не решился проделать я, в своей прекрасной голубой машине, где его однажды застукал с малых лет сексуально озабоченный Сундук. Так неудачно закончилась моя первая попытка расстаться с девственностью.

Надо полагать, почти каждый человек, покопавшись в памяти, сумеет воскресить парочку подобных эпизодов из детской сексуальной практики. Более того, если бы каждый из нас был искренен с самим собой, то к своему неописуемому изумлению обнаружил бы, что его ранний сексуальный опыт зачастую носил признаки неосознаваемой по причине малолетства извращённости. Вот такие мысли и, так сказать, реминисценции пронеслись у меня в голове, когда, застыв как изваяние, я неотрывно смотрел на зарёванное личико маленькой девочки.

И вдруг меня как громом поразило. Несомненно, она была как две капли воды похожа на мою первую принцессу, так и не дождавшуюся решительных действий от неумелого принца. Как и в прежних случаях, такое совпадение не могло могло быть случайным. Всё это имело смысл, подтекст и подоплёку, слишком прозрачные, чтобы просто так отмахнуться от них. Мне намекали, в какого негодяя я мог превратиться, пойди жизнь чуть-чуть по-другому, – например, не окажись тогда поблизости любопытного автовладельца. И я даже готов был признать с некоторыми оговорками правомерность своеобразной «дидактики» такого драконовского, но может быть, необходимого метода воспитания.

Но вот чего я никак не мог понять и принять, так это забойного хирургического финала сомнительной душетерапии, когда Определитель и его слуги возвращали всех без исключения грешников к исходной, относительно свободной от патины грехов и грешков младенческой точке их бытия, чтобы затем под мудрым руководством вести человеческое стадо по жизни единственно правильным, по мнению горе-штурманов, путём. Хотя, надо признать, в отношении меня это пока выглядело декларацией. В глубине души я до конца не верил в предначертанную мне подобную незавидную судьбу. Но предельно красноречивая сценка с Володенькой Тишковым основательно поколебала надежды избежать детерминистского (читай: определяющего поступки, жизнь и судьбу) хомута. Каждый последующий шаг в гротескном Мире Определителя усиливал беспокойство и подрывал веру в благополучный исход моего беспрецедентного хаджа…

Сгущающийся оранжевый дым поглотил лежащую у кирпичной подвальной стены нагую девчушку, и я повернулся к Лукафтеру уже не с серым, а с почерневшим лицом.

На сей раз Лукафтер не скрывал злорадной ухмылки. Странный это был смотритель Павильона Гнусностей, если не сказать больше. С ним произошла разительная перемена. Я с трудом верил, что передо мной сейчас тот самый благообразный забитый старичок, с которым так бесцеремонно обращались зелёные монстры и который так покорно подчинялся им и лебезил перед ними. Этот неожиданно открывшийся новый Лукафтер, никогда бы не позволил манипулировать и помыкать собой и шутя поставил бы на место отвратительных монстров, безнаказанно хлещущих его коллекционное вино… Странно, откуда у него такое вино?

– Ну, как вам секс? – ровным голосом, словно интересуясь погодой, спросил Лукафтер.

Я направил на старикашку ненавидящий, испепеляющий взгляд, но он заставил меня первым отвести глаза. Понятное дело, не без помощи клубка.

– Сдвиги в лучшую сторону всё же есть, – тоном сухого аналитика подытожил Лукафтер, наткнувшись на моё презрительное молчание. – Понимаете, – продолжал он, – клиентов совсем необязательно пускать по Эстафете. Определитель имеет право делать с ними то, что считает безусловно нужным. Но ему не чужда гуманность. Он и все мы, его верные друзья и помощники, хотим только одного: клиент должен самостоятельно прийти к осознанию неправильности своей греховной вольной и независимой жизни. Он должен предстать перед Определителем человеком, готовым с верой в сердце и улыбкой на лице без колебаний нырнуть в кипящее омолаживающее молоко, из которого вот уже много лет выныривают счастливые винтики, направляемые по жизни твёрдой рукой Определителя. Чтобы помочь клиенту сделать единственно правильный, спасительный выбор, и существует Эстафета.

– Да? – нарушив негласный обет молчания, ёрнически удивился я. – В таком случае ваш Главный Бабуин – великий гуманист.

– Представьте – да! – сказал Лукафтер с вызовом. Он понизил голос: – Скажу вам по секрету: вас считают безнадёжным. Отсюда, как я уже говорил, назначение короткой Эстафеты. Мы не вправе расходовать столь дорогую сейчас энергию на упрямых глупцов. Но вы-то не глупец. Задумайтесь и передумайте, пока не поздно, пока ещё не всё потеряно. Не сочтите за пустое бахвальство, но на своём веку я видывал и более крутых, чем вы, парней. Один из последних наших клиентов, Владимир, если не ошибаюсь, Тишков поначалу тоже рвался набить всем морду. А кончилось тем, что он ползал в ногах у Определителя, умоляя не сажать его в Потенциальную Яму и не направлять на Большой Эллипс.

– Охотно верю, – согласился я. – Но я не претендую на звание крутого. Я не крутой, да и при чём тут это?

– Большой Эллипс – это то же самое, что и Эстафета, – как бы между прочим сообщил Лукафтер. – Разница между ними в том, что, находясь на Эстафете, вы мучаете или убиваете других, наблюдая за их страданиями, тогда как на Большом Эллипсе сами становитесь субъектом, которого обязаны мучить, калечить и убивать. Остроумно, не правда ли?

– Мне мучительнее видеть, как пытают других, чем страдать самому, – сказал я, стараясь голосом не выдать охватившей меня тоски, безнадёги и страха.

– Да я вижу, вижу, – ехидно улыбаясь, покивал сверхпроницательный Лукафтер. – В покер-то, наверное, не очень сильно играете?

Я в бессильной ярости заскрежетал зубами.

– Все стремятся казаться лучше, чем есть на самом деле, – философски заметил смотритель Павильона. – Ну ладно, – он сменил тон, – второй рекомендованный вам сюжет вы посмотрели. Но если помните, вас ждет ещё одна гнусность, на этот раз последняя. Вы как, не очень устали? – осведомился он, вновь переходя на насмешки.

– Да вроде нет, – в тон ему отвечал я, мысленно солидаризируясь с, так сказать, ранним Владимиром Тишковым. В том смысле, что до зуда в кулаках хотел набить морду здешним папуасам и особенно их местному царьку – Определителю. Вот только руки мне укоротили, и я до сих пор не мог вырваться из-под опеки Лапца.

– Тогда позвольте перейти в заключительный пункт осмотра, – предложил Лукафтер фальшивым тоном гида, окончившего ускоренные курсы.

Мы совершили пятиминутное путешествие по лабиринтам Павильона и остановились в не отличимом от прочих зале. Я старался не замечать суетливо мечущегося под ногами клубка-колобка.

– Есть свежий материал, – пояснил Лукафтер, ковыряясь в кнопках и клавишах пульта. – Из последних поступлений или, как у вас говорят диск-жокеи, new entry, – скабрезно хмыкнул он.

Перед моими глазами прошёл процесс построения пластической реальности из оранжевого дыма и, когда он завершился, сердце моё упало в третий за последние сорок пять проведённых в Павильоне Гнусностей минут. Да, хмыкал скользкий старикашка не зря. Подловил он меня, достал, «сука невычесанная», по выражению одного сержанта полиции.

Красный как рак, я в течении показавшихся бесконечными трёх минут со смешанным чувством жалости и отвращения смотрел на самого себя, не пикнувши повесившего похожего на Волика парня под интенсивным руководством зелёно-коричневой нелюди. Быстро они тут обрабатывали материалы из последних поступлений, надо сказать. Клепали, как выразился бы Вольдемар Хабловски, на заре туманной юности зарабатывавший на карманные расходы на прогоревшем впоследствии заводишке. Пришлось, как завсегдатаю элитарного киноклуба, досматривать пластическое кино до самого конца. Не дай Бог ещё раз испытать такой позор! Оранжевый дым заструился, затушёвывая картину, только тогда, когда Труф, Мырк и Клиск повели меня в туалет отмываться. Такое вот свежее документальное кино прокрутил мне напоследок гнусный смотритель Балаганчика Мерзостей.

Когда вспыхнул свет, я не знал куда девать глаза от стыда. Они постоянно натыкались на мою старую блевотину. Лукафтер, наверное, испытывал самый настоящий оргазм от толчками изливающегося из него злорадства.

– Свежий материал зачастую производит на клиентов самое сильное впечатление, – невозмутимо вещал он голосом человека, съевшего на гнусностях не одну шелудивую бешеную собаку. – Я сделал всё возможное, чтобы вам не было скучно. Извините, если что не так.

– Храни вас Господь, – искренне посочувствовал я Лукафтеру. Мне действительно было жалко старичка. Но себя, конечно, больше.

– Воспользуйтесь моим советом, молодой человек, – не замечая моей иронии, напомнил Лукафтер. – Прекратите силовую борьбу с клубком, не перечьте Ксакру и всем прочим и, само собой, Определителю. Если будете послушны, познаете настоящее счастье.

«Плевать я хотел на такое счастье!» – со злостью и ненавистью подумал я, ощущая беспричинный подъём энергии. Вероятно, Лапец всё-таки подустал. Я продекламировал вслух, но скорее для самого себя стихи своего русского соплеменника:


К чему стадам дары свободы?

..............................................

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич…


Сузив глаза, Лукафтер переварил услышанное, затем насмешливо произнёс:

– Вы плохо держите удары, а блефуете ещё хуже. Как бы то ни было, второй этап Эстафеты для вас завершён. – Он сменил тон на официальный: – Прошу на выход.

На обратном пути никто из нас не проронил ни слова. Только войдя в приёмную, Лукафтер предупредительно осведомился:

– Мне показалось, вам плохо. Минералочки не изволите?

– Благодарствуйте, – сухо отказался я, ёрнически скопировав его манеру говорить.

Лукафтер только пожал плечами.

– Ребята, вы там не заснули?! – громко позвал он конвоиров.

Вскоре из холла выплыли осоловевшие Мырк и Клиск, привычно пошмыгивая покрасневшими байпасами.

– Ну что ж, – обратился ко мне Лукафтер, – вот и закончилось ваше первое и последнее посещение Павильона Гнусностей. На…

– Пути Господни неисповедимы, – бравируя, перебил я Лукафтера.

– Исповедимы, у нас тут исповедимы, – желчно заверил он. И добавил издевательски: – Надеюсь, я не слишком утомил вас?

– Нет, что вы! – галантно ответил я. – Я сам могу притомить кого угодно. А то и зашибить ненароком.

Губы смотрителя разъехались в презрительную ухмылку, неестественно натянувшую у висков желтовато-коричневую старческую кожу лица, в данный момент сильно смахивавшего на хорошо пригнанную маску.

– Ведите этого хвастунишку в ангар! – бросил он монстрам и повернулся к нам узкой, чуть сутулой спиной.


Глава 20


Минут через двадцать я снова предстал перед Ксакром. Кошмарно уродливые зеленокожие твари встретили моё появление злобным, уничижительным смехом.

– Ну что, гвоздь экспозиции Павильона Гнусностей, – гнусно скалясь, недовольно проскрипел Ксакр, – надо бы тебе прибрать за собой.

– Что прибрать? – не понял я.

– Он ещё спрашивает! – обернувшись к уродливым сотоварищам, притворно возмутился Ксакр, вызвав на химерических лицах сгрудившихся позади него подчинённых страшные гримасы, означающие иронические ухмылки.

– Убивать-то он мастак!

– А к трупам брезгует прикасаться!

– Говорил я вам, что он чистоплюй!

– Заставить его для начала выскоблить наш сортирчик, а потом уж пусть хоронит своего висельника!

– А что, идея неплохая. Ксакр, попроси, чтобы лохматому мокрушнику включили в маршрут Эстафеты генеральную уборку нашей любимой параши!

– Промашку я дал, ребята, – прогнусавил Ксакр. – Маршрут Лохмача утверждён, он уже преодолел два этапа. Но обещаю, что один из следующих клиентов вылижет нашу конюшню до блеска.

Последние слова Ксакра потонули в одобрительных криках.

– Наконец-то нам повезло! Моё дежурство как раз следующее!

– Правильно, Ксакр! Нечего этим голокожим гуманоидам с курносыми носами болтаться без дела по Павильону Гнусностей – пусть займутся настоящим делом!

– Точно, Крек! Слабо нам, что ли, самим устроить клиентам парочку-тройку интеллигентных гнусностей?

– Верно! Хватит им развлекать старого пропойцу-смотрителя!

Плоская шутка анонимного остряка была встречена одобрительным смехом.

Отсмеявшись вместе со всеми, Ксакр попросил тишины.

– Мы своего добьёмся, – подмигнув монстрам, сказал он, снова вызвав приступ немотивированного веселья. – А сейчас проведите лохматого к катафалку. Лично я не намерен выкатывать тачку со жмуриком.

– Вот это по-нашему, Ксакр! Я всегда считал, что ты мужчина!

– Пусть Лохмач надрывается, теперь ему незачем беречься!

– Это как сказать! Может, его Лукафтер уже «обрюхавтер»!

– А-ха-ха! Ничего себе, «голубая рапсодия»!

– Такой не надорвётся. Он здоровенный как лось. Хорошо, что Лапец крепко взял его за одно место, а то бы…

– Лапца надо отблагодарить после финиша… Но вот что я скажу вам, ребята: по заведённому порядку вывозить катафалк со жмуриком за ворота должны мы сами. Как бы нам байпасы не поотрывали!

– Не бойся, Сморк, – перебил осторожного монстра Ксакр, – распорядок здесь устанавливаю я. В ангаре испокон веков заправляли байпасовцы. Я сказал, что Лохмач сам выкатит катафалк за ворота, значит, так оно и будет.

Байпасовцы возбуждённо загудели.

– Пропустите патлатого к трупу! – скомандовал Ксакр.

Все расступились, и я увидел грубую четырёхколесную деревянную повозку, к которой был приторочен голый парень, повешенный мною пару часов назад. От передка повозки отходили два длинных деревянных шеста, концы которых соединялись засаленной верёвочной мотнёй. Типичная старинная телега, только маленькая.

– Поворачивай оглобли, Лохмач! – приказал Ксакр под общий смех.

Он повернулся к воротам, которые начали разъезжаться с немыслимо громким лязгом, визгом и скрежетом.

– Шевелись! – поторапливал Ксакр, тыча бородавчатой ручищей в сторону открывшегося проёма, из которого странным образом лился яркий свет разгоревшегося дня, хотя только что мы с Мырком и Клиском возвращались в ангар в непроглядной темноте глухой ночи. – Живее, ну!

Оглобли были направлены в сторону, противоположную воротам. Под гогот, выкрики и улюлюканье байпасовцев я неумело развернул тележку и, впрягшись, покатил её за призывно мигающим клубком. Удостоившись на прощание пары-тройки плевков и десятка злобных подзатыльников, я вывез катафалк с телом за ворота.

– Проваливай, падаль гуманоидная! – тепло напутствовал меня Ксакр под непрекращающееся реготание монстров. – Желаю тебе самому поскорее оказаться на кладбище!

– Я тебя в гробу видал, джаки, джаки! Ты в белых тапочках лежал, джаки, джаки! – передразнил я обладателя сопливого байпаса и скрипучих белых сандалет фирменной приговоркой пацанов с улицы Двор Вождя, но мои слова заглушил скрежет закрывающихся ворот.

Неизвестно, какие испытания ожидали меня впереди, но было нехудо уже то, что какое-то время я мог отдохнуть от пошлой болтовни зелёно-коричневых тварей наедине с бессловесным клубком. «Интересно, что и как он сейчас чувствует?» – думал я, волоча скрипучую телегу по петляющей среди зелёных холмов дорожке. Горизонт был непривычно близок, а ландшафт казался искусственным, будто представлял собой декорацию, наклееную на специальный барабан, вращаемый перед кинокамерой асссистентом режиссера для создания иллюзии движения персонажа в примитивном кукольном мультфильме. День полыхал яростным полуднем, но не было никаких гарантий, что он в любую секунду не сменится непроглядной тёмной ночью. По твёрдому грунту тележка катилась легко, и я постепенно приноровился к роли ослика или сивого мерина – роли, с которой всегда успешно справлялись мои соотечественники-земляне.

Я вспомнил Вольдемара Хабловски и, пользуясь относительным одиночеством, принялся потихонечку напевать «Парень, ты должен нести этот груз». На самом деле я вёз, а не нёс.

Тут позади послышался привычный скрежет закрываемой двери. Под это несколько раз вступавшее какофоническое сопровождение я закончил песню, а когда последний металлический аккорд растаял в бездонной синеве неба, за очередным изгибом ландшафта открылся освещённый солнцем пологий холм с обнесённым частоколом двориком, на котором копошились человеческие фигуры и горел костер. С каждым шагом пригорок стремительно приближался, и через несколько минут я остановил телегу.

Похоже, я вышел к местному кладбищу. Изгородью ему служили потемневшие от времени толстые деревянные колья, усаженные высушенными солнцем и ветром до невозможной белизны человеческими черепами, что вызвало у меня приступ невольного смеха.

Но скоро смеяться мне расхотелось. Не знаю почему, но это кладбище производило жуткое впечатление. Наверное, такое впечатление и должен производить на живых людей настоящий погост – место, где обретаются призраки, духи, привидени, если принять во внимание, что по-английски «призрак» – “ghost”. Душа моя только-только начала отдыхать в нетрудной и спокойной дороге, но ей снова пришлось сжаться в тягостном предчувствии.

Я прокатил телегу между двух мощных кольев, обозначавших вход, и очутился на погосте.

Трава тут не росла, почва представляла собой плотный желтоватый песок. Справа от импровизированных ворот стоял одноэтажный домик, а прямо напротив них, в глубине «города», возвышался большой деревянный помост – почти копия эшафота, на который мне довелось взойти в ангаре в качестве палача, только без затянутой ширмой надстройки, зато со странной дверью, прилепившейся на самом краю дальней от меня боковой, продольной стороны прямоугольной платформы и навешенной таким образом, что эта «дверь» открывалась в воздух, в… никуда! Дверь чётко вырисовывалась на фоне ярко-синего неба с лениво плывущими по нему лёгкими белыми облачками.

Слева, вдоль опереточного забора, стояли несколько плотно прижавшихся друг к другу… клеток? Такие я видел в передвижном зоопарке: деревянные основания, приподнимающие пол над землей для более удобного осмотра зверей посетителями, сплошной деревянный потолок и толстые металлические прутья вместо стен. Но зверей в клетках не было, вместо них на полу сидели одетые в неописуемое рваньё страшно худые люди с землистыми лицами, измученными печальными глазами загнанных лошадей смотревшие сквозь прутья на щедро освещавшее необычный погост весёлое солнышко. Добрая половина окаймлённого изгородью пространства была занята скромными могильными холмиками, над которыми вместо привычных крестов возвышались загнутые буквой «Г» выросты, напоминающие самоварные трубы или примитивные перископы. Рядом отрывали новые ямы могильщики, которых я заметил ещё с холма. Неподалёку потрескивал костёр, на вертеле поджаривалась туша какого-то животного.

Я направил телегу с покойником к землекопам, чувствуя, что наши с клубком желания в данном случае совпадают.

Остановившись метрах в десяти от могильщиков и выпрягшись из телеги, я направился к ним. Они давно заприметили меня и, оставив унылое, неторопливое ковыряние в земле, стояли, опершись на лопаты и заступы, наблюдая за мной с ленивым интересом. Как и люди в клетках, могильщики были типичными гуманоидами, во всяком случае, на первый взгляд я не смог обнаружить в облике обнажённых до пояса пятерых загорелых мужчин существенных различий с представителями человеческой расы. Я собирался разжиться у них лопатой, так как мне предстояло похоронить казнённого мною парня.

– Здравствуйте! – приветствовал их я.

Ответа не последовало, только коротконогий мускулистый крепыш негромко пробубнил в пространство:

– Лапец новенького притаранил…

Над погостом воцарилось неловкое молчание. Растерянно оглядываясь, я отметил, что могилы, над которыми трудились землекопы, были ещё очень неглубоки. Похоже, ребята начали работу совсем недавно. Значит, я подъехал почти вовремя и за компанию с ними мне будет легче похоронить парня, которого я мысленно продолжал называть Волькой.

– Здравствуй, здравствуй, хрен мордастый! – нарушив молчание, наконец весело сказал коротко стриженный здоровенный детина с богато татуированной грудью и руками.

– Жак пришёл! – улыбнулся розовощёкий малый с голубыми глазами, не уступавший стриженому мощностью телосложения, но слегка заплывший жирком и не татуированный.

Могильщики покатились со смеху.

Я стоял, глупо улыбаясь, поскольку ничего не понимал.

– Дрыгг, ты бы рассказал новичку твой любимый анекдот, – вонзив лопату в землю, подал голос волоокий красавчик с по-женски густыми и загнутыми вверх ресницами.

– Давай, Дрыгг, потешь душу, – поддержал его татуированный, – а то я что-то подзабыл концовку!

Притворная жалоба татуированного гиганта на якобы плохую память вызвала у парней новый приступ смеха.

– Значит, так, – отсмеявшись вместе со всеми, начал розовощёкий Дрыгг. – Мужчины сидели за столом, перебрасывались в картишки. А женщины… женщины сидели… под столом, – Дрыгга распирало от смеха, он не удержался и скабрезно захихикал. – Сидели и от нечего делать… строчили… минет! Тут пришёл Жак, – он дурашливо ткнул в меня толстым, как черенок лопаты, грязным пальцем, – и все к чёртовой матери испошлил!

Могильщики заржали, я невольно присоединился к ним.

– Нехорошо смеётесь, болваны! – театрально урезонил приятелей долговязый прыщавый парняга с кудрявой и жёсткой, как моток проволоки, шевелюрой, который один не смеялся, а лишь кисло улыбался. – Новичок явился покойника определить, а вы зубы скалите!

– Да, хотелось бы разжиться лопатой, – благодарно взглянув на прыщавого, сказал я. – Если можно, конечно.

– Можно девку под забором, – негромко, но так, что все слышали, проронил коротышка. – Хотел, так проси!

Волоокий красавец с женственным лицом встрепенулся.

– Лопата тебе полагается. И даже кое-что ещё. На Эстафете всё предусмотрено. А прочие услуги – за дополнительную плату. – И он подмигнул остальным.

– И что это за услуги? – поинтересовался я.

– А вот, – волоокий ткнул лопатой в незаконченную, глубиной не более полуметра, могилу. – Я тебе её могу продать.

– Как продать? – не понял я. И тоже решил пошутить: – У меня, голубок, кошелёк подтибрили.

– Вот дурак! – поворачиваясь к приятелям и призывая полюбоваться на бестолкового новичка, сказал волоокий. – Он снова повернулся ко мне. – Видишь: моя могила на штык глубже, чем другие. Я тебе её продаю, но не за деньги. Понял? А иначе ты закончишь копать как раз к годовщине своей смерти. Жмурик твой наверняка испортится на такой жаре!

– Не смей называть его жмуриком! – попробовал я приструнить женственного красавца, и клубок тотчас выкатился на передний план, попав в поле моего зрения.

– Ты не обижайся, – ответила за волоокого татуированная горилла, почёсывая шерстистую бочкообразную грудь. – А самое главное, нас не обижай, а то худо будет!

– Ну что, по рукам? – кривляясь и нагло заглядывая мне в глаза, настаивал волоокий.

– И что ты просишь за свой недокопанный сортир? – Я понял, что надо мной издеваются, и решил подыграть им.

Красавчик наигранно почесал в затылке.

– Не слишком много. Пойдем со мной в домик. У тебя попка – апельсинчик!

Все захихикали, а я оторопел от такой наглости.

Но пока считал в уме до десяти, впомнил, что нахожусь на Эстафете, где в отличие от Большого Эллипса убивать меня запрещалось. Поэтому я посоветовал густоресничному и густопсовому педику, подстраиваясь под их арго:

– Ты бы попросил Дрыгга – может, он отсосёт тебе прямо из могилы, пока ты в подкидного поиграешь со своей слипшейся задницей!

– Ах ты, сука мокрохвостая! – завизжал красавчик и бросился на меня с кулаками.

Долговязый с татуированным остановили чересчур любвеобильного вонючего козла, ухватив его под микитки. Тот в течение минуты извергал чудовищную нецензурную брань, затем понемногу успокоился, плюнул пару раз мне под ноги и отошёл в сторонку, бросая на меня злобные взгляды исподлобья.

– Не стоит так опрометчиво шутить, приятель, – хмуро предупредил меня татуированный. – Прошло всего пять минут, как твоя гнусная рожа здесь нарисовалась, а ты уже оскорбил Дрыгга и Бетика. Был бы ты на Эллипсе, мы бы тебя уже давно в клочки разорвали, сшили и опять раскидали на фаршмак! – сообщил он, состроив страшную гримасу. – Ну ладно, – он обернулся к прыщавому: – Талли, принеси лопату для убийцы!

Талли сходил в домик и вернулся с лопатой.

– Этой лопатой ты будешь копать могилу для своего жмурика, – цедя слова сквозь зубы, возвестил татуированный, беря лопату у Талли и протягивая мне.

Специалист по лопатам из меня никакой, но взяв в руки предложенный шанцевый инструмент, я понял, что жестоко ошибался, мысленно называя орудия труда могильщиков «ржавыми». Лезвие этой штуковины, несомненно, было изготовлено из бездислокационной стали и наточено так, что мне захотелось опробовать его на своей отросшей щетине. Подержав лопату в руке за идеально отполированный черенок, я вдруг сообразил, что она особым образом отцентрована.

Татуированный, внимательно наблюдавший за тем, как я изучаю лопату, покровительственно усмехнулся:

– Хороша лопаточка? До меня дошли слухи, что ты мечтал иметь такую с пяти лет, а?

Контекст был ясен. «Куда ни кинь, всюду клин», – печально подумал я и сказал, ожидая жестокого ответного удара:

– Да, я мечтал заиметь такую, чтобы одним ударом отсечь твои потные яйца.

Вопреки опасениям, татуированный не тронул меня и даже не полез в бутылку, только сокрушённо покачал давно немытой головой:

– Эх, лохматый, что же ты наделал! Придётся тебе полюбоваться, как твоё хамство искупят другие! Дай-ка сюда лопату!

Завладев лопатой, он с необычайной ловкостью завертел её пропеллером вокруг запястья, одновременно посматривая на меня с презрительной усмешкой. Завершив минутное показательное жонглирование, он повернулся к клеткам и, поколебавшись, проговорил:

– Пожалуй, вон тот, в крайней левой… Талли, Коротыш, выводите чучело!

Прыщавый Талли и плотно сбитый Коротыш направились к клеткам, а меня прошиб холодный пот: я насчитал в них пять человек – столько же, сколько было могильщиков. Совпадение, надо полагать, не случайное. Как в бреду я поплёлся за Талли и Коротышом, клубок меня не задерживал.

Пока могильщики возились с замками и задвижками, я бродил взглядом по лицам находившихся в клетках людей. Все пятеро при приближении могильщиков вскочили на ноги и стояли, обхватив ладонями толстые прутья и ожидая своей участи. Их в буквальном смысле слова коробило от страха, я видел это совершенно отчётливо, так как находился совсем рядом. У них предательски тряслись бескровные потрескавшиеся губы, более того, до меня доносилось дробное клацанье зубов, будто томящиеся в заточении люди полминуты назад выбрались из проруби на двадцатиградусный мороз. Тела узников била крупная дрожь, при этом несчастные подвывали от страха, и выбиваемая зубами дробь, накладывась на нескончаемое «у-у-у…», создавала столь ужасную музыку, что настроение томящихся в клетках людей постепенно передалось и мне. Их глаза, полные мучительной, неизбывной, настоящей предсмертной тоски, ввергали меня в ужас. И только один человек в средней клетке пытался сохранять спокойствие и, кажется, это ему удавалось.

Худой, как скелет, малый, клетку которого открыли Коротыш с Талли, в отчаянии забился в угол, не желая выходить. Могильщики не поленились войти внутрь и пинками выгнали жертву на погост.

Дрыгг, Бетик и татуированный детина медленно направились к нам. Татуированный вразвалочку вышагивал впереди, беспрерывно поигрывая лопатой.

Поравнявшись с нами, он сделал знак, и могильщики, расступившись и образовав живой круг, вытолкнули человека на середину. Несчастный выглядел настолько худым и измождённым, что я затруднялся хотя бы приблизительно определить его возраст. Одно я определил совершенно точно: он был вылитый Волик…

Затравленно озираясь, человек неуверенно переминался с ноги на ногу на жёлтом утрамбованном песке мрачного погоста.

Татуированный неторопливо вышел из круга и остановился в трёх шагах от доходяги. Несколько секунд ражий детина брезгливо разглядывал съёжившего и подобравшегося от страха заморыша, потом, сокрушённо вздохнув, укоризненно проговорил:

– Чучело ты, чучело, зачем ты маму мучило? – И вдруг произвёл неуловимое движение лопатой.

Доходяга не успел среагировать на первый взмах, а татуированный уже проводил второй выпад.

Депрессируемый клубком, я не мог войти в рабочий ритм, поэтому не уловил, что произошло.

Татуированный стоял, как и раньше, в паре шагов от доходяги, уничижительно названного им чучелом, и с кривой ухмылкой поигрывал лопатой.

Человек вдруг тяжко охнул и застонал, замычал, как при сильной боли. Только сейчас я разглядел, что его голова кровоточит сразу в двух местах. Он еле удерживался на подгибающихся ногах, готовый упасть на песок, где уже валялись его отрубленные уши. Едва до меня дошло, что татуированный лишил бедолагу обоих ушей, как снова сверкнул на солнце отточенный острее ятагана штык лопаты, и бездислокационное лезвие горизонтально вонзилось в грудь человека.

Татированный с кряканьем выдернул лопату из обмякшего тела и вдруг быстро протянул её мне.

Я и глазом моргнуть не успел, как мои пальцы рефлекторно обхватили черенок. Я с ужасом смотрел на свои руки и на лопату и чувствовал, что делаю что-то не то, но выкатившийся из круга клубок буквально ослепил меня исходившим от него ощутимо весомым и красным, как человеческая кровь, светом, и не смог отшвырнуть орудие убийства.

– Воплоти в жизнь мечту детства, лохматый! – оглушительно прошептал мне в ухо татуированный. – Когда ещё представится такая отличная возможность?

От клубка исходил уже не просто свет, а тёмно-красные, напоминающие лепестки подсолнуха протуберанцы.

– Эй, ты, добей чучело! – угрожающе выкрикнул Бетик.

Тяжело раненный человек продолжал топтаться на месте, как пьяный, и всё никак не мог упасть. Я тупо подумал, что татуированная горилла хирургически точным ударом острой, как скальпель, лопаты умело подготовила жертву для завершающего удара.

Какая-то тёмная сила вытолкнула меня из круга. Схватив лопату наперевес, словно ружьё в штыковой атаке, я с непроизвольным, вырвавшимся будто из чужого горла сладострастным хаканьем вонзил бездислокационное лезвие точно в беззащитное сердце похожего на Вольку Кочнова человека.

Изо рта несчастного доходяги вырвался мокрый клёкот, и он замертво рухнул на землю.

А моё сердце пронзила такая острая и мучительная боль, будто в него тоже вонзили остро отточенную лопату.

Но могильщиков не интересовали мои чувства. Похоже, подобные эпизоды стали для них привычными, являясь малозначащим этапом устоявшегося и превратившегося в рутину бесконечно повторяющегося «производственного цикла» Эстафеты.

– Вот так-то лучше! – победно изрёк Бетик, вихляя тазом и делая в мою сторону непристойные жесты.

– Удовольствие гарантировано! – весело прищёлкнул языком татуированный, вырывая из моих рук лопату. – Ишь, вцепился как клещ!

– Ему понравилось! – дурашливо прокомментировал Дрыгг, здоровенную рожу которого улыбка округлила в масленый пористый блин.

– Кому ж не понравится! – охотно согласился татуированный. – Держи! – Он перебросил шанцевый инструмент Бетику.

Бетик ловко поймал лопату и стал разминаться, вращая её то в одну, то в другую сторону. Тем временем Талли и Коротыш выводили на погост вторую жертву.

Передо мной поплыли уродливые разноцветные пятна, глаза защипало от едкого солёного пота. Уж конечно, причиной тому было не яркое солнышко, зависшее прямо над кладбищем…

Я вздрогнул, ощутив на плече чью-то тяжеленную руку.

– Вот так-то, маменькин сынок! – похлопал меня по плечу татуированный. – Ну что, посмотрим теперь, как сработает Бетик? – дыхнул он мне в лицо смрадом паскудного рта.

– Сегодня у тебя пруха, Чалк! – с уважением сказал Дрыгг татуированному.

– Дует пруха в оба уха! – отозвался польщённый Чалк, массируя чудовищные грудные мышцы.

Если бы меня не сковывал клубок, я бы в первую очередь схлестнулся с Чалком. Мне до слабости в членах хотелось посмотреть реакцию этой скотины на веские аргументы моего рабочего ритма. Я готов был побиться об заклад, что со своей любимой лопатой Чалк имел бы жалкий вид пенсионера-огородника, пытающегося на ревматических ногах догнать полакомившегося его элитной клубникой проворного мальчишку.

– А у меня, мать её так, непруха! – раздражённо бросил Бетик, нервно подбрасывая и ловя лопату.

Тем временем Талли и Коротыш вытолкнули в круг другого несчастного.

Бетик стремительно, хотя и не так быстро, как Чалк, взмахнул лопатой, и человек в страхе сжался в комок и даже зажмурил глаза. Но Бетик не нанёс удар, он продолжал разминаться.

– Коротыш, ты что, не мог выбрать для меня вон того лопоухого? – с притворным негодованием выговорил он коротконогому. – Чёрт побери, мне ни за что не попасть в такие маленькие уши!

– А ты голову ему отсеки, – посоветовал розовощёкий Дрыгг и засмеялся. – А уши оставь.

– Пошёл в задницу! – огрызнулся Бетик, настраиваясь.

Р-раз! – и левое ухо так и не осмелившегося открыть глаза бедняги полетело на песок.

Человек вскрикнул, но с искажённым от боли лицом продолжал играть в жмурки.

Второй выпад Бетика получился менее удачным: не задев уха, лезвие лопаты свезло клок кожи с правой щеки жертвы.

– Говорю же, у меня непруха! – сквозь зубы процедил Бетик, всё более распаляясь. Очевидно, он не обладал высшим мастерством в фехтовании лопатой.

– Слабак! – поддел его улыбающийся как ясное солнышко Дрыгг.

Бетик добился своего только с четвёртого раза. Я в ужасе ожидал последнего, самого жестокого удара, который должен был сразить человека наповал. Однако Бетик, тяжело дыша, отошёл в сторону и, чертыхаясь, передал лопату Дрыггу.

Талли и Коротыш проводили искалеченного мужчину в клетку и вывели на импровизированную арену третью жертву. Это был человек, ведший себя мужественнее других узников.

Румяный Дрыгг, любитель скабрезных анекдотов, добродушно улыбаясь, держал черенок лопаты легко и изящно – кончиками сарделькоообразных пальцев огромной лапищи. Он выглядел гораздо увереннее не слишком удачливого Бетика и, по всей видимости, намеревался потратить на каждое ухо третьего доходяги не более одного удара.

– Давай, Дрыгг, – подбодрил его Чалк, скаля гнилые зубы, – отшиби уши этому полумёртвому ослу.

Дрыгг сделал выпад – такой же стремительный, какой выдал десять минут назад Чалк, – и мгновенно вернулся в исходную позицию.

Я вперил взгляд в доходягу. Как ни странно, тот всё ещё был с ушами.

Дрыгг что-то буркнул себе под нос и несколько раз перебросил лопату из руки в руку, отвлекая и запутывая финтами противостоящего ему безоружного человека. Вновь со свистом рассекла воздух лопата, и вновь человек чудом избежал встречи с отточенным острее бритвы лезвием. Толстые розовые щеки Дрыгга теперь по-настоящему раскраснелись, он явно не ожидал такого оборота дел и был сконфужен. Боясь промахнуться и в третий раз, Дрыгг долго готовился к удару, сопя, как бегущий носорог.

Мрачноватый Коротыш не удержался и подпустил неудачнику шпильку:

– Может, тебе сменить лопату?

Переставший улыбаться могильщик оставил замечание Коротыша без ответа. Грязно выругавшись, он бросился в очередную атаку на оказавшееся крепким орешком чучело. Сталь сверкала в течение минуты, после чего Дрыгг с залитым потом лицом дал себе передышку. Удивительно, но брошенный на растерзание грубому и безжалостному палачу человек не получил ни единой царапины. Тут уж я понял, что дело было не в недостаточной квалификации лопаточного фехтовальщика.

Между тем Дрыгг со звериным рычанием замахал лопатой в таком ужасающем темпе, что, казалось, она непременно должна нашинковать голову бросившего вызов гнусным садистам человека в мелкую сечку, в труху.

Но, как говорится, нашла коса на камень. В смысле, наткнулась лопата на удальца и хвата. Я влюбился в этого парня с жёстким хмурым взглядом, который, не тронув Дрыгга и кончиком пальца, умудрился, образно говоря, изящно отхлестать по щекам его а заодно и остальных горе-фехтовальщиков с могильными заступами. Конечно, Дрыггу ничего не стоило просто прирезать, прикончить, пришить человека из третьей клетки, попусту не гоняясь за его неуловимыми ушами, но могильщика взяло за живое, короля лопаты охватил юношеский азарт, а главное, была задета его профессиональная гордость и честь: как это он, сытый, здоровый, ловкий, натренированный и до наглости уверенный в себе живодёр не может отрезать уши заморенному хлюпику?

Опять раздался негромкий спокойный голос Коротыша:

– Нашему Дрыггу только сортиры копать лопатой…

С потемневшим от прилившей крови лицом Дрыгг бросился на Коротыша с лопатой наперевес.

Мощный Чалк заступил дорогу голубоглазому гиганту.

– Кончай! – властно рявкнул он. – Ты проиграл раунд чучелу, и никто в этом не виноват, кроме тебя самого. – Он вдруг обернулся и с беспокойством посмотрел на меня. – Видишь, ты сослужил нам всем плохую службу: лохматый расцветает!

Дрыгг обмяк, стушевался и неохотно передал лопату Чалку. Чувствовалось, что он горяч, но отходчив.

– Ну так я увожу чучело, – полувопросительно-полуутвердительно обратился к Чалку Коротыш.

Чалк без колебаний сделал разрешающий кивок, и Талли с Коротышом повели оставшегося живым и невредимым человека назад в клетку.

– Дрыгг, последи за костром, – попросил Чалк румяного, давая возможность опростоволосившемуся лопаточному фехтовальщику побыть одному и окончательно успокоить нервишки.

Дрыгг с облегчением покинул поле проигранной битвы и понуро поплёлся к костру, где занялся сначала подкидыванием дровишек, а затем принялся поливать нанизанное на вертел жаркое вином из большой оплетённой бутыли, принесённой из домика. Чалк дождался, когда Талли и Коротыш запрут геройски проведшего поединок человека в клетку, затем не глядя сунул лопату мне, словно давая понять, что не видит в эстафетчике опасного противника, и пригласил всех к костру.

Волчком вертевшийся под ногами клубок присоединился к нам.

– Жаркое почти готово, – сообщил опять начавший улыбаться Дрыгг, когда мы столпились вокруг аппетитно пахнущей туши. Довольно мурлыча себе под нос, он медленно вращал вертел.

– Да, – вдруг спохватился Чалк, – ты, лохматый, не копи понапрасну желудочный сок, а давай начинай копать. Ты ведь у нас маменькин сынок – человечину, я полагаю, не употребляешь?

У меня внутри всё так и обмерло. В самом деле, на вертел было насажено обезглавленное человеческое туловище! Но я же совершенно отчётливо видел, что несколько минут назад на костре жарилось нечто похожее на свинью или кабана! Ну и дела!

Я медленно обвёл взглядом странную компанию.

Лица могильщиков были непроницаемо серьёзны, но в их глазах читалась насмешка и злорадство.

– Две могилы копать или одну? – спросил я Чалка, с содроганием осознавая, что на моей совести уже второй покойник.

Чалк снисходительно улыбнулся.

– Одну, – пояснил он. – О чучеле мы сами позаботимся – оно на нашей территории коньки отбросило.

– А может, он для себя могилку хочет обустроить? – предположил Бетик.

– Рановато пока, – заметил Чалк с видимым сожалением. – Вот попадет на Большой Эллипс, я уж не поленюсь самолично отрыть ему земляночку!

Фантазии старшего могильщика были одобрены лошадиным ржанием приятелей.

– Где копать? – хмуро осведомился я

– Валяй вон туда, там посуше! – с издёвкой гаркнул Чалк, неопределённо махнув рукой в сторону могил.

– Расценки не сшиби! – еле сдерживая смех, предупредил снова пришедший в хорошее настроение Дрыгг. – Работа дурака любит!

Найдя свободный пятачок, я начертил на земле прямоугольник – траурный план будущей вечной обители, в которой предстояло покоиться праху повешенного мною парня. Грунт был свободен от травы, чист, плотен и твёрд. Именно в таком лучше всего получаются формочки для отливки свинцовых кастетов. В детстве мы вырезали их в земле перочинным ножом.

Я вонзил лопату в землю и начал копать. Физически я был подготовлен великолепно, но непривычная скорее в психологическом, чем в физическом смысле работа, а главное то, что я находился «под каблуком» у клубка-колобка, потребовали от меня значительных усилий. Будто прибитое гвоздями к небосклону солнце как нарочно зависло прямо над кладбищем, щедро одаривая меня теплом. Покопав минут пятнадцать, я взмок и уже подумывал раздеться, но не знал, как это естественное желание будет встречено клубком, и потому медлил.

Словно угадав мои мысли, Чалк крикнул от костра, где он сотоварищи насыщался человечиной:

– Ты, лохматый, не стесняйся, разденься, как мы! Поверь старому могильщику: хорошую могилу можно откопать только в голом виде.

– Чалк дело говорит, – встрял прыщавый Талли. – Так лучше чувствуешь землю.

– Он попку боится запачкать, чистоплюй! – съехидничал Бетик.

– Тебя он боится! – уточнил хмуроватый Коротыш, и все засмеялись.

Не обращая внимания на подковырки, я снял куртку и положил её на землю.

И сразу у меня зачесались руки: «спиттлер», родимый восемнадцатизарядный «спиттлер», преспокойно торчал в перевязи. Если бы мой верный слуга и товарищ был мужчиной, то его тридцативосьмикалиберный «фаллос» находился бы в состоянии непрерывной спонтанной эрекции – так страстно хотел он выстрелить в подлецов и подонков, которых здесь хватало с избытком.

Мастера фехтования на лопатах обалдело уставились на пистолет, на время перестав жевать.

– Жак-то, оказывается, при пушке! – удивлённо воскликнул Дрыгг.

– Что-то я не совсем понимаю… – озадаченно протянул Бетик, хлопая густыми ресницами так, что едва не загасил костёр.

Чалк лениво почесал татуированную грудь.

– Хрен поймёшь, а хорошо! – обронил он с видом хорошо проинформированного человека.

– А я, кажется, просёк, в чём тут фишка, – как всегда еле слышно объявил Коротыш.

– Ну так поделись с товарищами! – предложил въедливый Бетик.

– Просёк – и держи язык в заднице! – со злобной усмешкой посоветовал Коротышу Талли. – Язык не ухо – его в сто раз легче отрезать!

– Кончай базар! – оборвал могильщиков Чалк. – Эй, – позвал он меня, – у тебя, часом, пули не серебряные?

– Нет, а что? – рассеянно откликнулся я, продолжая раздеваться.

– Да ничего, салага, но уж больно ты грозен!

– Нет, что ни говори, всё-таки он настоящий Жак! – убеждённо сказал Дрыгг с набитым ртом, давясь одновременно и мясом, и смехом.

– Слышь, ты, деревенский дурень с пукалкой! – подал голос улыбающийся Бетик. – Ты не подумай ничего такого, но нас простыми пулями в могилу не отправить!

– Да не пальнёт он никогда! – презрительно фыркнул Чалк, снова принимаясь за еду. – Кишка тонка у чистоплюя.

Я остался в плавках и табельных «свиноколах» и вернулся к печальным земляным работам. Солнце палило нещадно, а на кладбище лежало два неубранных трупа. Могильщики на время забыли обо мне, увлёкшись извращенческой трапезой. Дрыгг сходил в домик за другой чудовищных размеров бутылкой, и они шумно пировали у костра на самом солнцепёке. Было непохоже, что эти разгильдяи способны толково кого-нибудь похоронить.

– Ты бы подкинул чучелам шамовки, – размякнув от вина и жары, попросил долговязого Талли Дрыгг, явный не дурак пожрать.

– Бесполезно! – отмахнулся долговязый могильщик. – Эти сдохнут, а человечину в рот не возьмут!

– Маменькины сынки! – вскользь заметил Чалк, чавкая как свинья. – Чистоплюи вегетарианские!

– Может, они постятся? – высказал смелое предположение смешливый Дрыгг.

– И ты бы попостился, – невнятно буркнул Чалк, обгладывая кость, – иначе тебе ни в жизнь не переиграть чучело! Да ты и не заработал сегодня на десерт!

Дрыгг смутился, крякнул и надолго присосался жирными губами к горлышку громадной оплетённой бутыли.

Чалк вдруг отложил кость, посмотрел в сторону клеток и задумчиво проговорил:

– А ведь они себя голодом уморят.

– У каждого своя тактика, – пожал плечами Талли. – Для иных лучше умереть, чем мучиться на Большом Эллипсе.

– Я не понял, Талли, – насмешливо проговорил дотошный Бетик, – доходяги нарочно хотят умереть, потому что не выдерживают тягот Большого Эллипса, или они хотят жить, но не могут переступить через себя и начать жрать человечину?

– Не знаю, – нахмурив брови, честно признался Талли. – Некоторые хотят умереть, некоторые нет. – Его налитые кровью прыщи были просто омерзительны: видно, человечина шла ему не в прок.

– Ну ты-то, Бетик, не стал бы колебаться? – вполголоса вставил неудобный вопрос Коротыш.

– Я и не колеблюсь, – не моргнув глазом с вызовом подтвердил Бетик и принялся со смаком обсасывать человеческое ребро.

– Длина твоего языка, Коротыш, обратно пропорциональна твоему росту, – желчно усмехнулся гориллоподобный Чалк, сыто отваливаясь от костра. – Надо бы соснуть часок-другой в тенёчке, – зевнув, сказал он. – А этот, – он обернулся и взглянул в мою сторону, – этот пусть копает. Эй, – позвал он меня, – ты давай не сачкуй, а то солнце выключат! А у нас по распорядку, понимаешь, сиеста! – Он заржал и с хрустом потянулся. – Лапца не обижай, уши надеру. – Халк повернулся к своим, и я услышал, как он с недоумением проговорил на два тона ниже: – Уши свои даю на отсечение, кто-то воду мутит. Лапец ведь так и не позволил лохматому уроду всласть популять в нас из пугача…

Воцарилось неловкое молчание, и вскоре все, кроме Талли, поплелись в дом.

Талли сходил сначала к клеткам, повозился там, и после этого проследовал к избушке. Когда дверь за ним затворилась, я бросил взгляд на клетки, и у меня вырвался непроизвольный вздох изумления: они выглядели как глухие деревянные ящики – без единой щёлки между окрашенными в тёмно-зелёный цвет досками! А я собирался перекинуться парой слов с идущими по Большому Эллипсу парнями.

Оглянувшись на неподвижный клубок, я отшвырнул лопату и нарочито медленным шагом направился к клеткам, ежесекундно ожидая молчаливого противодействия клубка. Однако он не препятствовал, и спустя минуту я стоял перед клетками.

– Эй, парни! – тихонько позвал я и прислушался. В ответ не раздалось ни звука.

Я снова окликнул скрытых от меня глухими ставнями людей, потом несильно постучал в стенку кулаком.

И едва дотронулся до зелёной доски, как меня отбросило метра на два, а тело пронизала такая острая, жгучая и пронзительная боль, будто мне в прямую кишку воткнули подключённый к электрической сети металлический стержень. Мыча от боли, я покатился по жёлтому песку, проклиная подлый Мир Определителя.

Минуты через две мне полегчало и я вернулся к своему невесёлому делу. Ритмичная физическая работа успокоила меня. Я не смотрел на часы, но как опытный спортсмен ощущал бег времени, поэтому меня удивляло, что солнце намертво зависло в зените. Когда яма стала глубиной по грудь, над кучей выброшенной земли показались заспанные рожи могильщиков.

– Ну, Жак, – демонстрируя ослепительно белые зубы, расплылся в улыбке Дрыгг, заглядывая в яму, – ты прирождённый могильщик.

– Что есть, то есть, – зевая согласился отдохнувший Чалк, почесывая пятернёй в мошонке.

– Убийца он прирождённый, – сказал Коротыш неприятным голосом.

– Если хочешь, чтобы дело вышло хорошо, мокрушник, делай его как для самого себя, – дурачась, провозгласил Бетик.

Тут Чалк и Дрыгг расстегнули ширинки и стали мочиться в могилу. Я едва успел увернуться от мощных струй. Бетик же превзошёл всех. Спустив брюки, он уселся на бруствере и стал испражняться, сопровождая дефекацию фальшивыми желудочно-кишечными аккордами вперемешку с издевательскими замечаниями в мой адрес. Закончив, он поднялся с корточек и покрутил перед моим носом своими пухлыми ягодицами. Задницу этого недоцелованного в детстве садиста украшала идиотская татуировка. На каждой ягодице был изображен землекоп с лопатой, и когда Бетик переступал с ноги на ногу на манер мима или клоуна, ягодицы перекатывались вверх и вниз, и вытатуированные землекопы приходили в движение, начиная забрасывать лопатами землю в анальное отверстие. Закончив показательное выступление, Бетик демонстративно подтёрся моей майкой, выуженной из кучи лежащих неподалёку вещей. Стоя как оплёванный в углу могилы, я поклялся нанизать негодяя на тот самый вертел, на котором жарилась человечина.

Клубок непрерывно катался по противоположному краю ямы, и я мысленно пожелал ему сорваться в могилу и шлёпнуться в дерьмо, но он, конечно, не сорвался.

Вдоволь покуражившись надо мной, могильщики отошли и стали о чём-то совещаться в четверть голоса. Наверное, перемывали мне кости.

Тем временем я очистил могилу от экскрементов и продолжил копание.

Через несколько минут над ямой возник Чалк.

– Заканчивай, уже и так слишком глубоко!

– Для могилы яма мелковата, – возразил я.

– А я говорю, хватит копать! – рявкнул он. – Иначе жмурику будет трудно вылезать из ямы.

– Что, что?! – я так и застыл с лопатой в руках.

– Ничего, – загадочно ухмыльнулся Чалк. – Давай наверх: мы тебе покажем, как надо одевать покойника к торжественному спуску в Преисподнюю!

Я выкинул лопату на бруствер и выбрался из недокопанной (по нашим понятиям) могилы.

– Подвози жмурика! – велел Чалк.

Я оделся, сходил к телеге и подкатил её к могиле. Талли и Коротыш забежали в дом и спустя минуту показались на крыльце с непонятными предметами в руках. Коротыш держал в охапку, как большой арбуз, нечто вроде шлема от тяжёлого глубоководного скафандра, а Талли тащил на плече похожую на миномёт железную трубу миллиметров сто двадцати в диаметре с фланцем на одном конце и загнутым под прямым углом другим концом. Я присвистнул от удивления: такие же трубы торчали над могильными холмиками.

– Так, – обратился Чалк к подошедшим приятелям, – давайте сюда «тыквочку»!

Коротыш передал ему шлем. Дрыгг с Бетиком приподняли лежащий на телеге труп парня за плечи, и Чалк напялил на его голову шлем таким образом, что срезанная, плоская часть сферы оказалась со стороны затылка. Я как зачарованный следил за необычными приготовлениями, забыв напрягать клубок-колобок. Чалк ловко прикрепил шлем к плечам и груди мертвеца специальными ремнями и прихватами. Отступив на полшага, он полюбовался своей работой и подмигнул мне.

– Как влитой сидит, будто на заказ делали! – удовлетворённо произнёс он, похлопывая широченной ладонью по выпуклой поверхности диковинного шлема.

А я был в прямом смысле слова ошеломлён.

Образованный торчащим из сферы коротким патрубком круглый иллюминатор (?) пришёлся напротив лица покойника. На конце патрубка была нарезана резьба.

– Талли, перископ! – весело скомандовал уверенный в себе Чалк.

Талли приставил трубу к иллюминатору и удерживал её вертикально, а мощный Чалк гориллоподобными ручищами начал наворачивать на патрубок имевшуюся на конце трубы высокую накидную гайку. Он вращал её, пока буртик гайки не дошёл до упора.

– Прикинули жмурика! – удовлетворённо заключил Чалк, утирая со лба пот тыльной стороной ладони.

– Теперь у покойника крыша точно не поедет, – улыбаясь, как щелкунчик, объявил розовощёкий Дрыгг.

– Для чего вы это сделали? – сгорая от любопытства, осмелился поинтересоваться я.

– Для спроса! – тотчас отклинулся Бетик, относившийся ко мне хуже остальных.

– Ты, Жак, живи сам и дай спокойно умереть другим, – сказал Дрыгг наставительно.

– Теперь твоему жмурику точно труба, – мрачно ухмыльнулся Талли, отряхивая ладони.

– На то и перископ покойнику, чтобы живые не дремали, – вполне серьёзно заметил Коротыш, себе на уме.

Чалк, тихонько посмеиваясь, дал всем выговориться и разъяснил специально для меня:

– Эта штука называется устройством сигнализации о воскрешении мнимых покойников. Мы таких учитываем. Когда покойничек вылезет на свет Божий, его надо обязательно замочить по второму разу, иначе он нам никакого житья не даст. – Он обвёл глазами погост: – Видишь?

– Лес труб, – подтвердил я.

– Всё шутишь? – недобро сощурился Чалк. – Он ткнул мне в грудь толстым указательным пальцем. – Учти, ты сейчас тоже покойник для всех, кто тебя раньше знал. Но пока только мнимый. – Он сделал многозначительную паузу. – Просекаешь?

– С трудом, – съязвил я.

– Станешь реальным покойником, если будешь возникать! – злобно посулил встрявший в разговор Бетик. – Третий этап идёшь по Эстафете, а всё из себя фраера корчишь! – Он пренебрежительно сплюнул мне под ноги. – За десять минут ты троих оскорбил: меня, Чалка и Дрыгга.

– Коэффициентик шестьдесят процентов, – быстренько подсчитал Талли, видимо, обладавший математическим складом ума. – Для десяти минут – выдающийся результат.

– Неуживчив ты, лохматый, – хмуро резюмировал Коротыш, провоцируя меня на очередной оскорбительный ответ.

Я не стал вступать в спор с Коротышом и Талли, так как не желал, чтобы в отместку за мою дерзость они отрезали или, по крайней мере, сделали попытку отрезать уши тем двоим доходягам, которых ещё не выводили из клеток.

– Признайся, Жак, – выкобениваясь, обратился ко мне Дрыгг, – что мы добрее байпасовцев. Твоё счастье, что ты попал в хорошую компанию.

– Для меня любая компания – несчастье, – проникновенно сказал я. – Я бреду по жизни как кот – сам по себе.

Дрыгг не перестал скалиться, но в его глазах зажглись злобные огоньки.

– Хорош трендеть! – остановил нашу пикировку Чалк. – Он подержался похожей на лапу гигантопитека рукой за трубу инфернального перископа, проверяя, не качается ли она, и, удостоверившись, что нет, удовлетворённо кивнул: – Хорошо стоит!

– Как у молодого покойничка! – весело подтвердил сексуально озабоченный Бетик.

– Жмурика на отстой! – бросил Халк.

Отстранив меня от телеги, могильщики подготовили труп парня к спуску, просунув под него украшенные непонятными надписями широкие ремни, и, подняв увенчанного шлемом покойника, поднесли его к откопанной мною могиле. Чалк одной рукой поддерживал снизу шлем, называемый им «тыквой», а другой – трубу.

Встав по двое над противоположными краями ямы, они стали медленно опускать оснащённый идиотским устройством труп в могилу. Эта чугунная арматура была необычайно тяжелой, и её внушительный вес, вдобавок ко всему нарушивший центровку, усложнял нормальное погребение. Даже самоуверенный Чалк, стоящий в голове покойника и наблюдавший за трудоёмкой операцией, почему-то занервничал и начал подавать советы четверым нехристям, у которых ещё не выветрились из голов алкогольные пары.

Внезапно ремень выскользнул из рук худосочного Талли, бывшего физически слабее остальных, и покойник нырнул в яму головой вперёд.

Все испуганно вскрикнули. Державшие конец другого ремня Бетик и Дрыгг поспешили выправить крен, точнее, дифферент. Работавший в паре с Талли Коротыш тем временем пытался вытянуть свой конец ремня.

Как только покойник прочно улёгся на грунт, Бетик в бешенстве забрызгал слюной на сконфуженного Талли:

– У-у, дистрофик безрукий! Выдави сначала прыщи, потом хватайся за ремень! – Он сделал шаг в сторону стоявшего от него по диагонали Талли и едва не свалился в могилу. – Чует моё сердце, вгонишь ты нас всех в гробешник вслед за этим неудачником!

– Ты что же это, Талли? – укорил приятеля Дрыгг, многозначительно наматывая на руку ремень. – Переходи на ручной привод, чтобы силу в кистях накачать!

Сразу сделавшись похожим на чучело из клетки, Талли развёл длинными руками:

– Бес попутал, – выдавил он извиняющимся тоном.

– Ты же знаешь: когда покойник стукается о дно могилы, это очень плохая примета, – размеренно выговорил ему мрачный, как тропический лес, Чалк. – Теперь мы ночами глаз не сомкнём. Если этот ударенный жмурик окажется ещё и мнимым, ты, что ли, будешь мочить его по второму разу?

– А ведь бес недалеко, – негромко вымолвил Коротыш, одаривая меня красноречивым взглядом и старась привлечь ко мне внимание остальных могильщиков.

– Заткнись, ты, пузырь на ножках! – рявкнул на Коротыша донельзя раздосадованный Чалк. – Сам-то только на подначки мастак!

На минуту над кладбищем повисло воистину гробовое молчание.

– Бери лопату! – наконец приказал мне медленно остывающий Чалк.

Я начал закидывать могилу землёй, а могильщики отошли в сторонку и принялись ожесточенно спорить о чём-то, но, к сожалению, вполголоса, так что мне ничего не удалось разобрать. Клубок держался подальше от лопаты, откатившись к другому краю могилы. Вынутого ранее грунта едва хватило, чтобы сформировать вокруг нелепо торчащей трубы небольшой холмик, остальная часть «надгробия» получилась вровень с землей.

Вскоре вернулся Чалк.

– Достаточно! – Он отобрал у меня лопату. – Ещё немного развлечёшь нас – и катись на следующий этап со своим клубком! – Он показал рукой в сторону деревянного помоста. – Двигай туда!

Клубок покатился в указанном направлении, за ним поплелись Чалк и все остальные.

Мне велели подождать у подножия лестницы. Чалк достал из кармана три полоски чёрной материи и передал их Коротышу и Талли. К моему удивлению, они завязали глаза самому Чалку и двум другим могильщикам. Поддерживая Дрыгга и Бетика под локти, они помогли им взойти на помост и поставили метрах в двух от края, предварительно разведя на несколько метров друг от друга. Я вдруг обратил внимание на то, что и Дрыгг, и Бетик держат в руках лопаты. Тоже вооружённый лопатой Чалк отказался от услуг поводырей и направился к помосту без посторонней помощи.

– Я тут каждый гвоздь найду с закрытыми глазами, – отстранив руку Коротыша, спокойно сообщил он и, не держась за перила, уверенно взбежал по лестнице и встал за Бетиком и Дрыггом, точно выдержав интервал.

– Эй, ты меня видишь? – насмешливо окликнул меня Чалк, вызвав хихиканье могильщиков.

– И вижу, и слышу, – отозвался я, – вот только тронуть не могу.

Теперь они не захихикали, а оскорбительно засмеялись.

– Самоуверенный тип! – качая головой в чёрной повязке, сказал Бетик. – Каким был, таким и остался!

– Типичный Жак! – произнёс Дрыгг с выражением.

– Да пусть себе болтает! – презрительно бросил Чалк. – Талли, сходи открой ставни!

Талли и Коротыш направились к клеткам, а Чалк объявил:

– Значит так, лохматый задавака! По моей команде поднимешься на помост и пойдёшь по самому краю. Двигаться будешь медленно, с постоянной скоростью. Предупреждаю: дёрнешься, как невротик, -попадёшь под лопату; спрыгнешь с помоста – придётся повторить заход. Да ты не трясись, как перископная труба перед выкапыванием мнимого покойника: нам тебя заколбасить резона нет – мы за испорченный органический материал своими шкурами отвечаем… Всё понял?

– Ни черта не понял, – ответил я, по неистребимой привычке валяя дурака.

– Не дури! – пригрозил Халк. – Минуешь последнего в ряду – и можешь катиться с нашего этапа к чёртовой матери. – Он не оборачиваясь ткнул большим пальцем себе за спину – туда, где у противоположного края помоста нелепо торчала ведущая в никуда одинокая дверь. – Выход там!

Не ответив, я повернул голову в сторону клеток. Талли и Коротыш куда-то испарились; оставшиеся в живых четыре чучела смотрели сквозь прутья в нашу сторону.

Словно почувствовав это, Чалк крикнул:

– Болельщики переживают за тебя! Не подведи их!

– Ну, трусливый убийца Жак, не вздумай испошлить нам праздник!

– Не дрейфь, лохматый: Дрыгг и в слона не попадёт! – съехидничал неугомонный Бетик.

– Кончай трепаться! – грубо оборвал дружков Чалк.

Над погостом повисла тишина, слышался лишь шорох медленно покатившегося вдоль подножия эшафота клубка.

– Вперёд! – решительно скомандовал Чалк.

Я поднялся по скрипучей лестнице и, стараясь выдерживать постоянную скорость, медленно засеменил по самому краю настила, отрешённо глядя прямо перед собой.

Засверкал на солнце штык лопаты Чалка, стоявшего первым на моём пути. Лезвие рассекало воздух с размеренностью метронома – я просто не мог не напороться на него. Инстинктивно я замедлил шаги, но вслепую махающий лопатой Чалк тотчас заорал:

– Держи постоянную скорость, дурак!

Сглотнув, я восстановил темп движения. Пот стекал с меня в три ручья на полустёртые доски настила. До мелькающего лезвия оставалось не более полуметра. Сам не знаю как я заставил себя надвинуться на слившийся в сплошной круг металл, ставший похожим на включённую циркулярную пилу. Я крепко зажмурил глаза, продолжая механически переставлять ноги и чувствуя, как свистящий штык лопаты раз за разом проходит всего в каких-нибудь двух-трёх сантиметрах от лица.

И вдруг создаваемый бешено вращающейся лопатой смертельно опасный сквозняк оказался уже за моим взмокшим затылком.

Я открыл глаза и увидел перед собой Бетика и стоявшего дальше Дрыгга.

– Не останавливайся, болван! – подстегнул меня Бетик, начиная вращать лопату.

Бетик был послабее Чалка, и я действительно едва не спрыгнул с помоста прямо на катящегося параллельным курсом клубка. Почти уже наложив в штаны, я умудрился проскочить и Бетика. Вернее, это он умудрился не рассечь меня надвое.

Осталось избежать встречи с лопатой Дрыгга. Сохраняя постоянный темп движения, я приблизился к голубоглазому весельчаку и, снова не выдержав пытки страхом, закрыл глаза и сунулся в мясорубку.

Пережив третий за две-три минуты кошмар и чудом не получив ни единой царапины, я в охватившем меня столбняке продолжал двигаться вдоль края платформы, как заведённая механическая игрушка.

– Валяй на выход, придурок! – закричал мне сорвавший с глаз повязку Чалк. – Или тебя ткнуть в дверь твоим наглым носом?!

– Канай отсюда, Жак! – топнул ногой по дощатому настилу Дрыгг.

– И не просто канай, а канай к матери! – заорал Бетик.

Оцепенение слетело с меня. Я заметался по помосту, и взгляд мой наткнулся на четверых узников, прильнувших к прутьям клеток. Секунду я смотрел на них, затем опрометью бросился к двери. Уже толкая её плечом, я услышал собственный, но будто доносящийся со стороны голос, в эйфорическом, истерическом припадке кричавший криком, с которого содрали кожу:

– Прощайте, люди добрые!!!

Вопль мой потонул в клубах пара, ворвавшихся в распахнутую дверь, будто её открыли зимой на мороз, и оборвался слабым сипением. Машинально захлопнув дверь, я обнаружил себя стоящим на каменном, в три ступеньки, крылечке. Смеркалось, сверху летела гнусная мешанина из снега пополам с дождем и чёрными, будто с атомного пожара, хлопьями сажи.

Сбежав с крыльца и обернувшись, я увидел, что дверь ведёт в трёхэтажный каменный дом, единственный на пустынной улице, обрамлённой тянущимися за горизонт сплошными каменными заборами. Клубка нигде не было видно. Всё ещё в сильнейшем возбуждении, я не мешкая побежал направо, вдоль дома, и, когда миновал угол, неведомая сила подтолкнула меня к высокой ограде, представлявшей собой жёсткую, туго натянутую металлическую сетку. Просунув пальцы в ячейки, я прильнул к сетке лицом.

Внизу, пятнадцатью метрами ниже, медленно струилась холодная неприветливая река, тускло блестевшая свинцом ёжащейся под пронизывающим ветром серой воды. Я тупо уставился на гуляющую по поверхности стаей рыбёшек мелкую рябь, пытаясь понять, что со мной происходит, пока раздавшийся за спиной шум не заставил меня обернуться.

Уперев руки в бока, на меня насмешливо глядели Талли и Коротыш, а между ними малиново сиял появившийся как чёртик из коробки клубок.

– Наслаждаешься видом? – с угрозой в голосе спросил Талли.

– Убийцы часто бывают сентиментальными, – с ленцой пояснил Коротыш, подходя ближе.

Я и глазом моргнуть не успел, как они схватили меня за руки и, разогнавшись, бросили лицом на сетку.

– Это тебе за Коротыша, гадёныш! – тяжело дыша, злобно объявил Талли. – А сейчас будет за меня.

Пока я отскрёбывался от сетки, они подскочили ко мне и отвели метров на пять от забора для повторного разбега.

– Видел ли ты когда-нибудь, как течёт река? – издевательским тоном поинтересовался Коротыш, и жёсткая, как стальное литьё, металлическая сетка со страшной силой ударила меня в лицо.

Я издал короткий болезненный стон и без памяти рухнул на холодную каменистую землю.


Глава 21


Я понуро плёлся за клубком по неширокой грунтовой дороге. С окружающей природой творилось что-то непонятное. Пять минут назад я очнулся валяющимся под сетчатым забором, почувствовав на лице ледяные капли смешанного со снегом дождя, а сейчас вышагивал по абсолютно сухой земле, согреваемый ласковым закатным теплом медленно остывающего красноватого солнца. За это время оно умудрилось перескочить с полудня сразу на закат, который, как и полдень, грозился затянуться на несколько часов.

От нечего делать я прокручивал в голове последние события. Мысли мои возвращались к людям в клетках. Судя по разрозненным репликам могильщиков, эти несчастные находились на Большом Эллипсе. Значит, Эстафета не вышибла их из седла, и после её прохождения они сказали Определителю «нет». Им предоставили шанс одуматься, пустив по Большому Эллипсу. На Эллипсе всё специально обставлено так, чтобы люди как можно скорее сломались и пришли с повинной к Определителю, признав за ним право переписать заново их неправильную, по его представлениям, жизнь. На Эллипсе они, помимо всего прочего, должны были питаться человечиной – в противном случае им грозила голодная смерть. Те, кого я встретил, пытались сопротивляться, пытались оставаться людьми. По словам Талли, они отказывались есть человечину, и я верил, что он говорит правду, ибо люди в клетках находились в последней стадии дистрофии. Я не мог не уважать их всех, как бы они ни относились ко мне, убившему их товарища, и как бы они ни вели себя в неравном противостоянии с могильщиками – настоящими, махровыми садистами.

Я вспоминал парня из первой клетки, которого Чалк приказал отдать на растерзание в отместку за моё, как он это назвал, «хамство», усмотрев ничтожную «сломицу» в моём глазу, но не заметив громадного бревна в своём собственном. Я размышлял о странном кладбище, в котором пересекались маршруты Эстафеты и Большого Эллипса. Здесь идущие по двум различным кругам ада люди попадали в тяжёлое положение. За дерзость, ересь и неповиновение, проявленные находящимся на Эстафете человеком, сразу же наказывались люди с Эллипса – так выкручивались руки и тем, и другим. Делалось всё, чтобы угодивших в лапы Определителя несчастных повязать кровавой круговой порукой. Вроде той, из арсенала подлых приёмчиков, бывших в ходу у почти забытых всеми эсэсовцев. Эти ребята живьём закапывали в землю пленных, отказавшихся заживо закапывать своих товарищей. Поэтому особый интерес вызывал у меня хмурый парень из третьей клетки, не побоявшийся дать отпор садистам. Он явно действовал против Дрыгга в сверхъестественном темпе рабочего ритма – иначе как бы ему удалось избежать прицельных ударов отточенного до толщины молекулы лезвия лопаты? Похоже, человек из третьей клетки был настоящим профессионалом. В течение минуты я продолжал размышлять о храбром парне и вдруг хлопнул себя по задубевшему лбу.

Но ведь я-то тоже профессионал!

Чёрт побери, почему я не сообразил этого раньше? Парень свободно применял свои профессиональные навыки, а это означало, что он выведен из-под опеки карлика или какого-либо другого конвоира, – неважно, в каком виде к нему приставленного: в естественном или трансформированном, как Лапец, в клубок-колобок.

Я даже вспотел, сделав маленькое, но важное для себя открытие. Получается, что направляемые на Эллипс люди не конвоируются длиннорукими полуидиотами-карликами, способными парализовывать психическую сферу человека и подавлять его волю. Интересное кино! Ну а как же остальные узники? Почему они выглядели столь вялыми и пассивными в бою? Наверное, потому, что в отличие от того ловкого малого они не обладают навыками рукопашной борьбы. Это же ясно как день. Как и у всяких нетренированных, психически и физически плохо подготовленных людей, различие уровня их реакций и стиля поведения в свободном и депрессированном состояниях слишком неявно, неярко выражено, малозаметно. Именно такими является большинство штатских «мешков». Значит, в клетках четыре штатских «мешка» и один профессионал. Мне никогда не раскусить особенности Эллипса, если бы среди чучел случайно не оказался парень, на фоне потрясающей ловкости и быстроты которого профессиональный убийца Дрыгг сам выглядел всего лишь заурядным штатским «мешком». Впрочем, «раскусил» – слишком громко сказано: просто стиснутая лапищей карлика голова очень медленно соображает. Но зачем подготовленного в отношении боевых искусств человека выпустили на Эллипс без навязчивой опеки карлика? На этот вопрос я ответил, основываясь на скромном опыте общения с дёртиками – ядерными террористами. Видимо, здесь исполнялся определённый ритуал, основанный на вскользь упомянутых Вомб Ютер традициях. Думая о дёртиках и об их «куклах», выполнявших аналогичную с чучелами роль спарринг-партнеров для боевиков, я предположил, что Главному Бабуину и его слугам было бы скучно и неинтересно выпускать на Большой Эллипс только обезволенных, измождённых и не способных к сопротивлению людей. Им хотелось, чтобы чучела хоть иногда трепыхались, огрызались, сопротивлялись, создавая какие-то проблемы для тупых палачей и помогая боевикам поддерживать форму. Плюс ко всему тут присутствовал элемент своеобразной игры – игры предельно жестокой, но с кое-какими правилами: не стали же они умерщвлять хмурого спарринг-партнёра Дрыгга! Впрочем, я мог ошибаться, рассуждая о выявленной мной особенности Большого Эллипса: наверняка существовали и другие формы контроля за чучелами помимо использования необычных способностей карликов-мутантов. В противном случае парень из третьей клетки разметал бы могильщиков по всему погосту. Может быть, чучел «отпускали» на время неравных схваток, не знаю. Как бы там ни было, мне следовало извлечь из нового знания практическую выгоду. А она для меня состояла в том, что после окончания Эстафеты я всеми правдами и неправдами должен отсрочить то, что сотворили с Владимиром Тишковым, и добиться, чтобы меня обязательно отправили на Большой Эллипс. Я оттяну момент моего «разжалования в чине-возрасте» и унизительного отфутболивания к точке первого значимого грехопадения. Большой Эллипс – это очень опасно. Там в любую минуту могут замордовать до полусмерти или вообще пришлёпнуть как надоедливую муху с помойки. Зато по выходе на Эллипс появляется реальный шанс на спасение. Свободный от надзора карлика, я вырвусь из Мира Определителя или, на худой конец, устрою здесь грандиозный, подстать размерам Большого Эллипса, тарарам. Если выразиться каламбуром, Большой Эллипс – мой спасательный круг. Кстати, надо спросить, почему он называется Эллипсом да ещё Большим? Впрочем, это неважно. Важно, что я буду держаться за спасательный круг обеими руками, оставаясь на плаву и исподволь готовясь к побегу. Я превозмогу себя и даже стану жрать человечину, лишь бы продержаться подольше. Я пойду на всё…

Господь с тобой, Гуттаперчевая Душа, неужели ты в самом деле пойдешь на всё?! Неужели те двадцать-двадцать пять лет твоей прежней сумбурной, нескладной и полной мучительных ошибок жизни, которые одним махом срежут магические временные «ножницы» матушки Вомб, стоят того, чтобы ты расчеловечился, вступив в ряды людоедов и совершив другие мерзкие поступки, годящиеся только для Павильона Гнусностей? Задавая себе этот полный подводных камней, минных полей и ловчих ям вопрос из разряда «уловки двадцать два», я уже давно ответил на него утвердительно, потому что с юных лет на дух не переносил всякого рода тиранов, вождей, правителей, начальников, наставников и тому подобное собачье дерьмо. Я не любил, когда вмешивались в мою жизнь, тем более распоряжались и управляли ею. И меня тянуло на «харч», на двенадцатитактный «блюз» от одной лишь мысли о том, что мне придётся жить по матрице Определителя, которого я мысленно называл Главным Бабуином. Плясать под чужую дуду – в этом мне, наивному Ивану Дураку, виделся самый страшный грех. Может, некоторые и были бы рады влезть в удобную шкуру мучного червя или безропотно принять сытную роль денщика и мальчика на побегушках, имея к тому же веские оправдания в виде ссылок на неодолимую силу, что снимало со сделавшего выбор человека всю ответственность за вынужденный поступок. Но я ещё хотел потрепыхаться, побороться за независимость и свободу, пусть бы они и были нужны мне как пятое колесо телеге.

Оценивая иллюзорные шансы, сулимые выходом на Большой Эллипс, я ни на минуту не забывал о примитивном плане борьбы с клубком, составленным по дороге в Павильон Гнусностей. «Да, Гуттаперчевая Душа, – с горечью внутренне усмехнулся я, – тебе осталось преодолеть всего два этапа Эстафеты. Каждый раз ты даёшь слово не ослаблять нажим, держать хвост пистолетом и быть молодцом. И всякий раз ты срываешься, попадая в очередной сюрреалистический балаган, где тебе нарочно запудривают мозги, вешают на антенны дерьмо, выхолащивают душу и запугивают, запугивают, запугивают…

Вот и тупые могильщики вызвали у тебя неподдельный псевдонаучный интерес, ты настолько увлёкся изучением этих ублюдков, что напрочь забыл о своих наипервейших обязанностях прессинговать клубка по всему полю, вернее, по всему погосту. Сейчас клубок подведёт тебя к четвёртому этапу Эстафеты, к очередному «питательному пункту марафона», так что смотри, бродяга, держи себя в ежовых рукавицах…»

Уже отгромыхали невидимые засовы, а передо мной лежал всё тот же буколический пейзаж, в котором не ощущалось и следа присутствия человека и вообще цивилизации, даже такой гнилой, как Мир Определителя. Мы перемещались на запад, на закат, а это на жаргоне Исполнителей означало отдавать концы, идти на тот свет. Клубок с прецизионной точностью выдерживал заданную скорость, бесстрастно проглатывая расстояния, а я наслаждался временной передышкой. Низкое закатное солнце светило прямо в глаза, и потому очередной «питательный пункт марафона» возник впереди совершенно неожиданно, будто резко выдвинутый из складок ландшафта всесильной рукой Определителя.

Это был большой сарай с плоской крышей и примыкающим к нему навесом на тонких деревянных столбах. Под навесом хранилось никак не меньше целой рощи деревьев, изрубленных на дрова. Примерно половина дров была уложена в поленницу, протянувшуюся вдоль боковой стены сарая. Другая половина в виде хаотичных груд и куч занимала большую часть перекрываемого навесом участка земли. Рядом, на открытом месте, на тёмном пятне золы от старого костра лежали сложенные колодцем свежие дровишки. Над ними на массивной разлапистой подставке возвышался вместительный сейф (?) или несгораемый шкаф с характерным штурвалом и Т-образной ручкой на закрытой в данный момент дверце.

Около незажжённого костра с несчастным видом восседал на деревянном ящике полуобнажённый жирный человек. Его топорно проработанная голова имела такие внушительные габариты, что великолепно подошла бы для затыкания пробоин на морских кораблях. Тёмные курчавые волосы обрамляли огромную плешь, на которой свободно могла разместиться реклама лучшего средства против облысения или так называемый гугол – число «десять» в степени «десять» в десятой степени, притом в развёрнутом виде. Маленькие поросячьи глазки под иссечёнными застарелыми шрамами и швами бровями; большой, с горбинкой, однако с чрезвычайно сильно приплюснутым кончиком нос; толстые, «развесистые» губы; изорванные и помятые, словно жёванные коровой уши известного типа «цветная капуста» и массивная квадратная челюсть, несколько дней не лобызавшаяся с бритвой, – так выглядело его лицо, где всё, кроме губ, выдавало в человеке старого боксёра-профессионала. Впрочем, здесь эти приметы мало что значили, детина мог быть кем угодно. Вообще он сильно смахивал на стареющего педрилу в фазе начинающегося климакса, на мясника или палача на пенсии. Мышцы его, носящие следы былой накачки, затянуло безвольным жирком, в полном соответствии с законом Ньютона скопившимся в области живота и утопившим пупок, оказавшийся как бы в дальнем конце тоннеля, куда свободно можно было воткнуть, например, сигару. Плечи, руки, грудь и – я заключил сам с собой пари десять к одному – невидимая пока мне спина заросли такими же чёрными и курчавыми, как и на голове, волосами, спутавшимися подобно тропическому подлеску, сквозь который можно продраться разве только с помощью мачете. Из одежды на человеке были одни лишь холщовые штаны, из-под обшлагов которых выглядывали босые грязные ступни.

Мячиком перепрыгивая через разбросанные повсюду поленья, клубок подкатился к детине. Тот со скучающим видом посмотрел на квазикарлика, затем поднял глаза на меня.

– Эстафетчик? – спросил он слюнявым голосом, едва не пуская пузыри.

– Эстафетчик, – не стал разуверять его я.

– Как зовут? – Он вытащил из кармана огромных, как Галактика, штанов пачку сигарет.

– Ольгерт Васильев, – назвал я своё имя, звучавшее в этом гнусном мирке как классическая музыкальная строка среди какофонии наркотизированного авангардистского джаза.

– А-а, Лохмач, значит. – Он сунул в рот сигарету и прикурил от потешной зажигалки, в утрированном виде изображавшей байпасовца. – Можешь называть меня Глутом.

Я исподволь осматривался, гадая, какие мерзости и гнусности могут гнездиться в дровяном складе. По крайней мере, снаружи он выглядел совершенно обыденно и отнюдь не зловеще и не таинственно. Да и дрова пахли хорошо.

Глут выпустил в мою сторону длинную струю вонючего дыма.

– Что-то вы с Лапцом запоздали, – сварливо прошлёпал он мокрыми губами.

– Настоящие мужчины никогда никуда не торопятся, – спокойно ответил я, испытывая неодолимое желание услышать звук, который получится, если по лысине Глута дать хороший щелбан с оттяжкой.

– Ишь ты! – ухмыльнулся Глут. Он помолчал, с интересом разглядывая меня и собираясь с мыслями. – Однажды мой мальчишка, хулиган каких мало – ну прямо вылитый ты в детстве! – подразнил одного очкастого типа на улице: сказал ему, что его, понимаешь, отец, то есть я, сегодня в пять часов будет этого типа трахать, – начал Глут без видимой связи с предыдущим. – А тот возьми да и погонись за сынишкой. Малец сдуру побежал домой, и прохожий нагнал его у самых дверей. Взял моего пацана за ухо, позвонил в дверь и, значит, давай мне жаловаться: ваш сын, говорит, сопляк этакий, мне сейчас на улице сказал, что вы меня сегодня в пять часов трахать будете. Примите, дескать, меры и всё такое. – Глут прервался, сделал мощную затяжку и продолжал: – Ну, я сунул ему под нос часы и говорю: « Чего же вы, мол, так рано – сейчас только половина третьего!». – Глут мерзко захихикал. – Пока этот идиот разевал варежку, я ему съездил по очкам, а потом отправил вниз считать ступеньки. Он, значит, пересчитал их все до одной, встал на площадке – плащ в кошачьем дерьме, очки разбиты, сам чуть не плачет – и грозит снизу кулаком: «Подождите у меня!». Ну, я ему тогда и выдал: «Подожду, подожду, не сомневайся: настоящий мужчина, мол, никогда никуда не торопится!» – Глут закончил рассказ и довольно заржал, обнажив жёлтые, через один в примитивных коронках, зубы.

Похоже, я был сотым или тысячным человеком, которому он пересказывал эту пошлятину, и, чтобы сменить тему, я указал на металлический ящик и спросил:

– Это что?

– Это? – сплюнув, переспросил Глут. – Отвечаю специально для тех, кому выписывают очки, а они их не носят: это несгораемый шкаф.

В другой раз я бы выписал пару свингов его телячьей башке и за счёт фирмы бутылку свинцовых примочек как залог дальнейшего плодотворного сотрудничества, но клубок исправно нёс свою нелёгкую службу, и пришлось жирняге остаться без невкусного лекарства.

– Собираетесь испытывать огнём? – проглотив издёвку, поинтересовался я.

– Испытывать будешь ты, – ткнул в меня жирным пальцем Глут, – а я уже сыт этими испытаниями по горло! – Он провёл ребром ладони по чрезвычайно мощной шее.

– Ну и шея! – притворившись удивлённым, с уважением сказал я.

– Пивко сосу! – самодовольно отозвался Глут.

– Да ты что хочешь соси, а шею-то мыть надо! – вразумил его я.

– Ах ты вонючка! – задохнулся от гнева Глут. – Опять на нас пипирку дрочишь? Ну ничего, лохматый, после испытания запоёшь по-другому!

– Может, дуэтом повоем? – любезно предложил я, но теперь мне не удалось раскрутить Глуту мозги.

– Ты повой один, а я пока покурю, – парировал он, снова впадая в полусонное состояние.

– И в чём же заключается испытание? – немного подождав, задал я неизбежный вопрос. – В том, чтобы несгораемый шкаф остался невредимым, что ли? Не сгорел то есть?

Глут в две-три затяжки прикончил сигарету, набитую, вероятно, сухим дерьмом байпасовцев, и с силой отшвырнул окурок. Таким слюнявым бычком побрезговало бы самый последний бомж.

– Я и так знаю, что он не сгорит, – сообщил Глут, почёсывая под мышкой. – А вот ты, приятель, крупно погоришь, если не согласишься добром принять попечение Определителя! – Он оставил подмышку в покое и запустил пятерню в густую волосню на обрюзгшей груди, одновременно сверля меня изучающим взглядом. Блохи могли спать и размножаться спокойно: в таких дремучих дебрях Глут мог искать их годами.

– Тогда в чём же оно заключается? – пропустив его слова мимо ушей, повторил я вопрос.

– Говорю же тебе, – устало выдавил Глут, – всё давно испытано. Это просто работа, понимаешь? Обыкновенная работа. Рутинная. И я хочу, чтобы её сделал ты. – Он высморкался в два пальца на сложенные колодцем дрова. – Ты физику учил? – вдруг спросил Глут суровым тоном школьного инспектора. Впечатление усиливалось тем, что он сидел, в то время как я стоял как отвечающий урок школяр.

– Учил вообще-то, – обалдело выдавил я, чувствуя, что снова безнадёжно увязаю в кошмарной трясине сюрреалистического болота.

– Значит, ты знаешь, что происходит с телами, когда их нагревают? – продолжал допытываться Глут.

Я снисходительно улыбнулся.

– Полагаю, что знаю.

– А как ты думаешь, что держат в таких консервных банках? – показав на несгораемый шкаф, хитро прищурился Глут.

– Ну как что? – замялся я, чувствуя подвох. – Можно хранить документы, ценные бумаги, деньги…

– Вот! – обрадованно прервал меня Глут. – Деньги! – повторил он вожделенное слово, смакуя его в слюнявом рту. – Он уставился на меня водянистыми глазами. – Там, откуда ты родом, есть деньги?

– Не у всех, – коротко ответил я, и это была чистейшая правда.

– Да ты, парень, шутник, как я погляжу! – осклабился Глут. – Ну прямо весь в меня! – Он похлопал себя по жирному животу, как-то странно поглядывая на сейф. – Ну ладно, – он опять принял серьёзный вид. – А теперь смотри: если мы положим деньги в несгораемый шкаф и нагреем его, что получим в результате?

Не понимая, куда клонит Глут, я растерянно промямлил:

– Не знаю…

– Эх ты! – пристыдил меня Глут, поражаясь моей тупости. – Деньги от нагревания расширятся и их станет больше! – Он заржал, довольный тем, что купил меня на глупый розыгрыш.

Я его не поддержал, и он оборвал смех. Наступила долгая пауза.

Затем Глут заговорил уже другим тоном:

– Мне надо отлучиться по делам. А ты разжигай костер и поддерживай огонь, пока я не вернусь. – Он кряхтя поднялся с ящика, с шумом выпустив газы, достал из кармана спички и протянул коробок мне: – На вот! Щепок для розжига кругом полно, бумаги тоже. – Он окинул меня брезгливым взглядом и насмешливо спросил: – Ты хоть раз в жизни разводил костёр?

Я подумал, что было бы неплохо развести огонь побольше и побрить волосатого потного жирнягу известным от века свинячьим способом. Побрить с головы до самых пяток.

– Карлик вот с таким хреном не разрешает мне с огнём играть, – валянием дурака в ответ на дуракаваляние попытался окоротить я Глута.

– Что ещё за карлик? – насторожился Глут.

– Да этот… Лапец ваш. В смысле, клубок-колобок.

– А-а, Лапец, – успокоился Глут. – Лапец – босой конец. – Он хихикнул и пробормотал себе под нос: – Чудаки эти карлики. От горшка два вершка, а концы у них… Как-то мы зашли в одно уютное местечко, где можно получить по маленькой неразбавленного и при случае навешать кому-нибудь по морде, если прежде не успеешь схлопотать сам, – завел он очередную затёртую пластинку. – Мы туда иногда с дружками захаживаем, чтобы, значит, подразмяться. Ну, наши все проходят для начала по первому кругу через Дранка – он обычно сам за стойкой ближе к вечеру: «Два пива – и звездец!». А в нашу любимую забегаловку заплыл в тот вечер какой-то шальной иностранец. По-нашему двух слов связать не может. Пялился, пялился на нас, потом подгребает к стойке и, значит, подзывает Дранка. «Пжальста, – говорит, – мне пиво и два звездеца!». Ну, Дранк так и сполз за стойку, мы его потом еле откачали. Меня даже зло взяло: сколько раз мы хохмили над ним с ребятами, и никогда он больше чем на кислую улыбку не раскалывался. А этот чудак с первого захода перевёл его в партер. Ну, значит, когда мы прислонили Дранка обратно пузом к стойке, он в сердцах нацедил иностранцу по полной, чего за ним отродясь не водилось. Тут уж я сам чуть не рухнул на опилки от такой несправедливости. Пока чудак сосал своё пойло, мы с ребятами проглотили ещё по два пива. Он слез с табуретки, вежливый такой, расплатился новенькими купюрами – это ж надо! – и поканал себе на выход. Тут Жморк нам мигнул – и мы, значит, как бы между прочим потянулись за чудаком. Отвели его потихоньку в укромный переулок и выдали ему, как просил, целых два звездеца! Здорово позабавились! Помню, кошелёк у него был из какой-то редкой кожи. А набит, как сумка у почтальона перед большим праздником. Деньги мы поделили, а лопатник Жморк себе забрал. Вроде как на память. А чудака мы в бак для протухших овощей сунули. Вниз головой. Чтобы, значит, не подглядел, куда мы пошли… – Глут закончил рассказ и, помолчав, сказал: – Вот так, Лохмач! Давай жги костёр, я разрешаю. Только сарай не спали, – он поднёс к моему лицу огромный волосатый кулак. – На моём этапе у эстафетчиков никогда никаких проблем не бывает. И не может быть. Ясно? – Он убрал кулак и пальцем попытался достать до своего пупка. – Желаю приятно провести время! – Глут повернулся ко мне спиной и направился под навес. Пари я сам у себя выиграл: спина у него действительно была волосатая.

Через несколько шагов Глут остановился и стал обшаривать глазами землю, явно что-то ища.

– Куда она запропастилась? – раздражённо буркнул он, распихивая босой ножищей валявшиеся как попало поленья. – У-у, лохматый, – одарив меня уничтожающим взглядом, прошипел Глут, – всю память с тобой отшибло! Посмотри у ящика – может, она там? – приказал он, не объяснив, что искать.

Я послушно обследовал землю вокруг ящика и обнаружил лежавшую неподалёку метровую стальную пластину, раздвоённую на одном конце как змеиный язык.

– Эта, что ли? – я показал железяку Глуту.

– Она самая! – подтвердил он, оставаясь на месте. – Я тебе забыл сказать: каждые полчаса ты должен этой вилкой стравливать давление. Там на крышке есть такой клапан. Видишь без очков?

– Вижу чётко, как в очках.

– Рад за тебя, – облегчённо вздохнул Глут. – Давай работай!

Он шагнул за груду дров и, пока я смаргивал, его и след простыл.

Я озадаченно почесал в затылке, но размышлять над загадкой мгновенного исчезновения Глута не стал: сначала необходимо разжечь костёр, а уж потом спокойно всё обдумать и даже покайфовать у огня. Подкидывай себе изредка дровишки и наслаждайся жизнью. Глут был прав: развести огонь оказалось не так-то просто. Дров хватало с избытком, но толстые поленья не разожжёшь спичками – даже теми знаменитыми, которыми нас снабжают перед выходом на задание. Хотел заглянуть в сарай, найти топор или нож, чтобы настрогать лучинок, – безуспешно: клубок очертил мне зону обитания и не выпускал за её пределы. С тем же результатом закончилась попытка обойти сарай кругом.

Пришлось собирать валявшиеся повсюду щепки и скомканные клочки бумаги. Я напихал бумагу под приготовленные для костра поленья и поджёг. Костёр стал понемногу разгораться. Пока пламя не набрало силу, я продолжал подкладывать щепки и бумагу. Машинально развернув один из смятых клочков, я вдруг понял, какого рода бумагу собирал по двору. Глут использовал её по прямому и последнему для большинства видов бумаги назначению. Я попался на один из его пошлых розыгрышей, на которые он, судя по всему, был большой мастак. Глут поглумился надо мной и вдобавок добился того, что я привел в порядок его двор.

Проклиная любителя вшивых шуточек, я раскочегарил костёр и смог наконец устроить седалище на ящике, до блеска вытертом необъятным задом Глута. Через несколько десятков минут несгораемый шкаф нагрелся, и клапан начал тихонько сипеть. Я выждал положенное время и с помощью двузубой вилки приподнял головку клапана. Из отверстия вырвалась тонкая струйка пара. Она быстро потеряла напор, и я убрал вилку, позволив клапану сесть на место. До следующего сброса давления оставалось около получаса. Подбросив в костёр побольше дровишек, я отодвинулся от него подальше, чтобы не угореть, и улёгся прямо на нагревшейся за день земле, подложив под голову поленья.

Несколько минут я наслаждался теплом и покоем. В голове лениво ворочалась мысль о том, какую новую пакость преподнесёт мне Глут по своём возвращении. Клубок откатился к поленнице и затих, не проявляя признаков беспокойства. Разомлев от тепла, я незаметно для себя задремал.

Мне приснился нехороший, невыносимо тягостный сон. Будто я полез в старую заброшенную шахту и забрался в тесную горизонтальную галерею, освещавшуюся невесть откуда проникающим туда светом, угнетавшим меня сильнее, чем теснота и низкий потолок. Глиняные стены, кое-где обшитые гнилыми заплесневелыми досками, сочились влагой. Страх разрастался во мне поднимающимся тестом, подступая к горлу душащим комком, но странная мистическая потребность и неодолимое болезненное любопытство гнали меня вперёд.

Галерея становилась уже, и волей-неволей мне пришлось встать сначала на четвереньки, а затем лечь на живот и далее продвигаться по-пластунски. Но земляной тоннель сузился настолько, что протискивание через него давалось ценой неимоверных усилий, вот-вот я должен был просто-напросто застрять. Стиль моих судорожных движений напоминал одновременно змеиный «полз», перистальтические сокращения буравящего почву земляного червя и конвульсии глиста в тонком кишечнике. Духота становилась невыносимой, я вконец измучился, скорость движения упала почти до нуля. Я интуитивно чувствовал, что назад мне хода нет, и единственное, что остаётся – продвигаться вперёд, надеясь на безумную удачу.

На счастье, впереди замерцал свет. Но легче на душе не стало: я вдруг совершенно отчётливо понял, что в тесную земляную тюрьму проникает вовсе не свет белого дня. Будучи на грани безумия, я испытал ещё один тяжелейший удар, нанесённый осенившим меня открытием. Несколько минут я лежал, отдавая тепло тела холодной влажной земле, постепенно превращаясь в покойника. Затем, стиснув зубы, продолжил бессмысленный путь в никуда.

Свет становился ярче; мучительно медленно, но верно я приближался к его источнику, не в силах угадать, что ждёт меня по выходе из земляной кишки. И вот я выполз на развилку. Здесь сходились три галереи, одна из которых ответвлялась влево под прямым углом. Потолок над подземным «перекрёстком» был немного выше, чем в горизонтальной норе, к тому же непонятно как и кем был обшит досками, из щели между которыми свисала на коротком шнуре злектрическая лампочка, излучавшая притягивавший меня тусклый свет. Но даже этот слабый свет поначалу ослепил меня.

Когда мои глаза к нему привыкли, я обалдел от изумления. В идущей навстречу такой же узкой галерее всего в каком-нибудь метре впереди маячило бледным, бескровным пятном лицо человека, подобно мне застрявшего в ней, как глист в евстахиевой трубке. Я вгляделся в это лицо, и меня захлестнул ужас. Оно выглядело как скверная маска, как плохо сделанная карикатура, как являющаяся злой пародией на лицо нормального человека дегенеративная физиономия мутанта, родители которого подверглись мощному радиационному удару: непроработанные, едва намеченные черты, вызывающие в памяти заброшенный ленивым скульптором на антресоли неудачный глиняный эскиз-заготовку, так и не принявший облик человеческой головы. Лишь очень широкий, непропорциональный рот был более или менее чётко очерчен на этом страшном лике. Слепая, как у мучного червя, опухшая, отёчная, голова неизвестного безвольно моталась из стороны в сторону, губы судорожно дёргались, на скошенный дегенеративный подбородок стекала клейкая слюна.

Неоткрывающиеся, как у сломанной куклы, глаза незнакомца всё же почувствовали свет, и голова его перестала бестолково мотаться из стороны в сторону и медленно поднялась к свисавшей с потолка пыльной лампочке.

На лице человека не отразилось никаких эмоций, но меня словно пронзило током: из-за врождённой «вчувствованности» или, как выражаются психологи, эмпатии я остро ощутил вспыхнувшую в его недоразвитом, имеющем очень слабую электрическую активность мозгу слабую надежду на спасение: он тоже не хотел умирать. Несколько секунд мы пребывали в едином психическом резонансном поле. Он не произносил ни слова, молчал и я, но мы оба прочитали бившуюся у нас в головах одну и ту же мысль: нам нужно разминуться, чтобы спасти себе жизнь.

Я кое-как продвинулся на несколько сантиметров вперёд и заглянул в боковое ответвление за обшитый досками угол.

И увидел то, о чем смутно догадывался: там была не галерея, а всего лишь крохотная глухая ниша, однако же чуть более широкая, чем заткнутые нашими с незнакомцем телами норы. Но выбирать не приходилось: если поднатужиться, заползти в нишу и сжаться в комок, дорога незнакомцу в мою галерею будет открыта. Пропустив его, я смогу продолжить путь туда, откуда приполз он. О том, чтобы каждому из нас повернуть назад, не могло быть и речи – и не только потому, что мы не могли развернуться на сто восемьдесят градусов в слишком тесном лазе. Внутренний голос подсказывал мне, что я ни в коем случае не должен возвращаться назад, иначе меня ожидает неминуемая гибель. В моём положении на такую мелочь, как запрет возвращаться старой дорогой, вряд ли стоит обращать внимание. Главное – пробиться к свободе, к воздуху, к свету.

Мне следовало взять инициативу на себя и попытаться протиснуться в нишу, потому что источающий невыносимый покойницкий смрад человек, судя по всему, был неполноценен физически и психически и к тому же находился в ещё более плачевном, чем я, состоянии. Он сдавленно хрипел, его бледное, как у призрака или мертвеца, лицо заливал обильный пот.

Усилием воли я заставил себя подробно осмотреть его жуткую голову.

И тут меня поразил самый настоящий шок, от которого я стал потихоньку умирать. Я понял, почему голова и лицо человека выглядят столь странно. Ответ напрашивался сам собой: он жил и блуждал в подземелье десятки, сотни, тысячи лет! С годами он ослеп подобно кроту, а его голова приобрела отвратительный облик слепого червя.

Зажатый холодными, молчаливыми и равнодушными земляными стенами, я взвыл от отчаяния. Значит, там, откуда приполз жуткий человек-червь, нет никакого выхода, а если он и есть, то отстоит от места нашей встречи на многие тысячи километров, на несколько световых лет! Проблема выбора встала передо мной во всей жестокости: сзади подстерегала неминучая смерть, дыхание которой я уже ощущал физически, а впереди маячили бесконечные скитания по затхлым подземным лабиринтам и жуткая перспектива превратиться в тупого выродка – полуглиста-получеловека.

Несколько минут я пролежал в глубоком оцепенении, уронив голову на влажный край доски и тупо созерцая мучения человека напротив, которому становилось всё хуже и хуже. Я оказался в буквальном смысле слова загнанным в угол. Обречённость жёсткой шершавой рукой сдавила сердце, трепыхающееся в неосознанном желании прорваться к свету дня. Паника овладела мною. Владея несколькими приёмами выхода из кошмарных снов, я в отчаянии попытался применить их, ухватившись за эту последнюю гнилую соломинку. Всё было тщетно: мне не удалось отделаться от назойливого кошмара и возвратиться в спасительную реальность. Более того, очередное из шедших непрерывной цепью кульминаций прозрений донесло до меня страшный факт: оказывается, я вовсе не спал, а на самом деле существовал в этой жуткой подземной реальности!

Теплившаяся во мне жизнь билась неугомонным пульсом, звучащим как перестук колес безвозвратно удаляющегося поезда: «Не оглядывайся назад, не оглядывайся назад, не оглядывайся назад…» Ситуация требовала действий, и я наконец решился.

Оторвав голову от прохладной, покрытой бледными пятнами плесени доски, я повторно внимательно обследовал нишу, прикидывая, как ловчее забраться туда, чтобы не застрять, и в каком положении устроиться там, чтобы дать беспрепятственно проползти человеку в мою галерею. Я убедился, что задуманное в принципе выполнимо, и уже собирался приступить к осуществлению простого и очевидного плана.

И тут меня бросило в жар: я перестал слышать дыхание человека!

Я пристально посмотрел на него. Его уродливая голова безжизненно уткнулась в полусгнившую доску. В эту кошмарную минуту она показалась мне огромной бесформенной точкой, поставленной в конце моего смертного приговора, начертанного на отсыревших гробовых досках страшного подземелья причудливыми разводами плесени. Итак, человек умер, закрыв своим телом дорогу к моей свободе.

Как ни странно, в первый миг я испытал неожиданное облегчение. Значит, теперь мне не надо тысячелетиями ползать по тесным подземным лабиринтам, постепенно превращаясь в слепого червя. А ведь я страшился даже думать о том, что стану таким, как этот умерший на моих глазах мутант. Разумеется, я тоже умру – это вопрос всего одной-двух недель, – но умру человеком, а не мутантом. Невыносимо жутко медленно угасать заживо замурованным в затхлой дыре, но это лучше, чем закончить жизнь глистоподобным выродком. Так подумалось мне в первые секунды. Оставалось только устроиться поудобнее, насколько позволят размеры ниши, и с относительным комфортом провести последние дни в трепетном ожидании спасительной смерти.

Но тут я сообразил, что никакой комфорт здесь просто невозможен. Умирание и комфорт несовместимы в принципе, и обстоятельства, в которых я оказался, готовились безжалостно доказать правильность этого фундаментального тезиса. Ведь мне придётся около двух недель – а именно столько можно продержаться без воды – жить рядом с разлагающимся трупом и выносить все сомнительные прелести этого вынужденного сожительства!

И снова лихорадочно заработал мозг, вновь в страхе заметалась душа, ища выход из положения. Я изменил своё мнение и готов был превратиться в безмозглого земляного выползка, только бы не лицезреть гниющего рядом покойника и не торчать в тупом бездействии на одном месте. Но чтобы заслужить право не разделить смертное ложе с «мёртвым мясом», мне предстояло решить трудную задачу. Забравшись сначала в нишу, я должен буду каким-то образом вытащить застрявший труп из щели и пропихнуть его в освобождённую мною дыру.

Я стал прикидывать, как рациональнее провести эту трудную в условиях неимоверной тесноты операцию. Сейчас свежий труп начнет остывать, через некоторое время он окоченеет, и я не смогу справиться с ним. Значит, придётся подождать, пока он разложится, затем разгрести отвратительную трупную гниль, в буквальном смысле слова расчистить путь к свободе, хотя бы к иллюзорной, мнимой. Но в любом случае – попытаюсь ли я перетаскивать труп сейчас, либо буду разгребать его мерзкие останки спустя несколько дней, – я не застрахован от жестокого поражения. Где гарантия, что тело мутанта не вытянуто на несколько метров или даже десятков метров в длину? От не такого уж нелепого предположения я снова впал в отчаяние.

Внезапно в распухшей и плохо соображающей голове пропел тонкий мелодичный звоночек, и через мгновение пробившийся откуда-то извне слабый голос холодно и отчуждённо проговорил:

– Вот видишь, что ожидает тебя, упрямый и неразумный. Этот несчастный, отправленный на Большой Эллипс, мёртв. Но не сострадай перенесшему неисчислимые муки покойнику, а завидуй, что ему было позволено умереть. Тебе же мучения – да какие! – только ещё предстоят, если ты добровольно не отдашь линию своей жизни и судьбы в руки нашего мудрого наставника – Определителя…

Снова тихо и высоко тренькнул колокольчик, и его затухающее эхо висело в затхлом воздухе подземелья необычайно долго – несколько десятков секунд. Затем установилась воистину гробовая тишина, и я вновь обратил затуманенный отчаянием взор на лицо покойника.

От него исходило нечто, наполнявшее меня смутной тревогой. За эскизно проработанным лицом прятались другие, вполне реальные живые лица реальных живых людей, которых я некогда знал. То есть лицо мертвеца являло собой усреднённый, обобщённый портрет практически всех людей, встреченных мною в течение жизни. Часть их нанесла какую-нибудь обиду мне, другим я сам причинил зло, третьи… третьих просто не было. Все, с кем мне приходилось иметь дело, либо подавляли меня и издевались надо мной, либо сами подвергались насилию с моей стороны. Глядя на загородившего дорогу мертвяка, я остро ощущал эту горькую правду.

Тем временем с трупом творились удивительные вещи. Он начал разлагаться и гнить с бешеной скоростью, нарушая все законы природы и подрывая устоявшиеся представления о покойниках. Из его рта потекла отвратительная жёлто-зелёная гнусь, лицо распухло и почему-то покраснело, пористая кожа покрылась мелкими бисеринками пота, словно покойника внезапно поместили в парилку русской бани. Вдобавок ко всему от трупа повалил густой пар, аппетитно пахнущий фирменным бабушкиным студнем.

Я и сам взмок от переживаний и быстро заполнявшего тесную могилу горячего пара. Инстинктивно отпрянул назад, но плотно обжатое холодными земляными стенками тело намертво заклинило в норе, и всё, что мне удалось сделать, – втянуть голову в плечи. Я понял: смерть моя близка. Ещё несколько секунд я боролся с щекочущим ноздри одурманивающим паром, и когда стал задыхаться, нервы не выдержали, и я завопил так громко, дико и страшно, что, казалось, покойник должен непременно проснуться и в страхе уползти прочь, освободив дорогу…

Я открыл глаза и увидел темнеющее небо с бегущими по нему клубами белых облаков, в просветах между которыми начали загораться первые тусклые звёздочки. Я лежал спиной на остывающей земле, затылок покоился на жёстких поленьях. Справа шипел и потрескивал прогоревший костер, синие язычки умирающего пламени облизывали багровые угольки и нехотя гасли.

Рядом горой возвышался Глут. На его лице, подсвеченном снизу красным отблеском мучительно умирающего костра, играла зловещая улыбка. В правой руке он держал двузубую вилку, приподнимая ею головку клапана на крышке несгораемого шкафа. Из клапана с громким шипением вырывалась тугая струя перегретого пара. Растекаясь и теряя напор, пар плотными белыми клубами поднимался в вечереющее небо. Именно эти клубы я поначалу принял за облака. Когда клапан перестал сипеть и окончательно выдохся, Глут убрал вилку, позволив ему сесть на место.

Разбитый и опустошённый, находясь под впечатлением кошмарного сна, я медленно поднялся с земли, плохо ориентируясь в действительности.

– Забыл ты свои обязанности! – не предвещающим ничего хорошего тоном упрекнул меня Глут, делая шаг навстречу.

Я машинально отступил и едва не угодил в какую-то яму. Глянул под ноги – и увидел круглую чёрную дыру, вызвавшую у меня слабость и головокружение. Дыра была прикрыта положенными крест-накрест длинными поленьями.

Я поднял глаза на Глута. В одной руке он держал вилку, в другой – незажжённый фонарик.

Глут начал медленно приближать вилку к моей шее.

Я судорожно сглотнул и приготовился к самому худшему.

Хищно улыбаясь, Глут продолжал «рапидно-рапирные» игры. Прошло пять секунд, десять… Наконец он громко фыркнул и повернулся к несгораемому шкафу. Отложив вилку и фонарик, Глут достал из карманов широченных штанов рукавицы и, напялив их на свои лапищи, стал обеими руками вращать торчавший из передней стенки штурвал. Затем он взялся за ручку и попробовал открыть дверцу.

– Тьфу ты, чёрт! – в сердцах выругался он, танцуя вокруг раскалившейся ручки как боксёр на ринге. – Горячая, стерва!

С третьей попытки ему удалось открыть странный сейф. Он широко распахнул массивную дверцу и, сбросив рукавицы, нагнулся за фонариком. В воздухе стал распространяться сытный горячий запах, и я подумал, что уже несколько часов у меня во рту не было ни крошки. Я смотрел в сторону сейфа, но здоровенная спина Глута заслоняла обзор.

– Посмотрим, что ты тут настряпал! – плотоядно проговорил Глут, в нетерпении крутя головой.

Глут зажёг фонарик и направил луч внутрь несгораемого шкафа, но я по-прежнему видел лишь его мохнатую, как у медведя, спину. Удовлетворенно хмыкнув, он потянулся за вилкой. Потыкав ею внутри, Глут что-то промурлыкал себе под нос и шумно облизнулся.

– Эй, – позвал он, – полюбуйся на свою работёнку!

Глут посторонился и осветил фонариком внутренности несгораемого шкафа. Мертвенно-бледный луч упёрся в обнажённое тело скорчившегося человека. Оно разварилось и разбухло, приготовленное в буквальном смысле слова на пару в этом чудовищном сейфе, оказавшемся обыкновенной кастрюлей-скороваркой, только очень большой.1 Посмеиваясь, Глут направил луч на лицо сваренного живьём человека.

Мне будто ударили в спину ножом. Это было лицо незнакомца, умершего у меня на глазах в подземной галерее.

Я не закричал. В бессилии опустился на землю и, безвольно уронив на грудь буйную лохматую головушку, завыл, как степной койот, как обманутый и брошенный хозяином пёс, как те несчастные люди на кладбище, запертые в металлические клетки. Внутри у меня всё сжалось и мелко-мелко затряслось; наверное, я постарел сразу на десять-пятнадцать лет. Как сквозь вату до меня доносилась слюнявая болтовня безнадёжной скотины Глута, вызывая в памяти полузабытое нынче слово «эсэсовец».

– Слышь, Лохмач, да ты, оказывается, прирождённый кулинар! Сроду не стряпал – и так легко сдал экзамен! – Он помолчал, прислушиваясь. – Эй, ты чего, оглох, что ли?

– Заткнитесь! – вяло огрызнулся я. Меня трясло и тошнило.

Сноп света ударил мне в лицо.

– Э-э, дружище, так не годится! – упрекнул меня Глут, не убирая фонаря. – Я к тебе всей душой, а ты…

– Уберите свет, – попросил я, чувствуя неимоверную тяжесть во всём теле.

– Па-а-жалста! – фыркнул Глут, отводя фонарь. – Но учти, чистоплюй: всем у нас уже известно, как здорово ты готовишь человечину!

– Это не я его… приготовил, – тихо откликнулся я, пускаясь в нелепые, постыдные и ненужные препирательства. – Вы же знаете, я спал как убитый. Я развёл костер и сразу заснул. Шкаф не мог нагреться за полчаса. Вы это понимаете? – Я говорил и сам начинал верить, что всё именно так и произошло.

Глут слушал молча, балуясь фонариком.

– Шкаф не мог нагреться за полчаса!!! – заорал я так, что Глут сморщился и протестующе замотал головой. – Дрова подбрасывал кто-то другой, а я спал, понимаете, спал!

– Покричи, покричи – легче станет! – засмеялся Глут.

– Я спал, я спал! – продолжал в отчаянии повторять я.

И тут до меня дошло. Я неуклюже поднялся с чужой, враждебной, ненавистной мне земли и негнущимися ногами сделал шаг навстречу Глуту.

– А-а… Это сделал ты, вонючая скотина, эсэсовец, людоед! – задыхаясь от гнева, бросил я ему в лицо, не заметив, что впервые с момента встречи называю этого ублюдка на «ты».

– Ты мне лазаря не пой! – окрысился Глут. – Наломал дров, а вину валишь на других. Вот все вы такие, эстафетчики!

– Нет, я спал, я спал, – глупо повторял я как заведённый.

– Не спал ты, Лохмач! – веско сказал Глут. – Кого ты хочешь обмануть? – всё больше наглея, издевательски спросил он. – Знай, дурень: у меня на дворе никто никогда не спит.

– А я вот заснул, представляешь? – зациклился я, не выпуская из рук жалкую соломинку, которая не давала мне окончательно утонуть в липком сюрреалистическом кошмаре.

– На подконтрольном мне этапе я никому спать не даю! – жёстко повторил Глут и ухмыльнулся. Он ткнул рукой в мою сторону: – Ты посмотри на себя, враль записной. На дворе песок, а ты где-то умудрился вываляться в грязи как свинья. Знаю я прекрасно, где ты был и что делал, – добавил он скучным голосом. – Кому ж это знать, как не мне.

Я скинул куртку и стал её осматривать, понимая, что выгляжу глупо, жалко и смешно. Куртка была вся в грязи, брюки и «свиноколы» тоже. Я провел рукой по волосам и ощутил застрявшие в шевелюре комки влажной, не успевшей окончательно высохнуть глины. Вгляд мой непроизвольно упал на прикрытую скрещенными поленьями дыру.

– Ну, убедился? – торжествующе спросил наблюдавший за мной Глут. – Не спорь – именно ты сварил того малого. Неблагодарная ты скотина, Лохмач. Я паренька перед тем, как засунуть в шкаф, оглушил маленько. Чтобы он тебя, чистоплюя грёбаного, не раздражал поросячьей визготнёй. Понял? А ты, подлец, не оценил мою нежную заботу!

– Ну и гад же ты! – сорвался я. – Эсэсовец поганый!

– Остынь, идиот! – посоветовал Глут беззлобно, отлично зная, что я не смогу причинить ему вреда. – Вот отправят тебя на Большой Эллипс, попадёшь опять ко мне в когти – тогда я тебя сам подогрею. – Он демонстративно постучал вилкой по дверце людоедской скороварки. – Тогда уж сможешь накаляться докрасна!

– Почему он называется Большой Эллипс? – тупо задал я идиотский в данных обстоятельствах вопрос, давно вертевшийся у меня в голове.

– Потому что если ты туда попадёшь, – торжественно изрёк Глут, – у тебя сразу сделаются большие глаза. Ну прямо квадратные. Как эллипс. – Он заржал так, что даже самая грязная свинья пришла бы в смущение от этих мерзких звуков.

– Попаду обязательно, – уверил я. – Хочу посмотреть, как ты обделаешься в свои холщовые шаровары после знакомства с моими ногами и кулаками.

– Эх, а я-то хотел предложить шеф-повару поужинать со мной! – глумливо посетовал Глут. – Но видать, придётся мне в одиночку снимать пробу с твоей готовки!

– Настанет день, когда я тебя заставлю самого себя попробовать! – пообещал я, глупо и попусту бравируя.

– Не хочешь – как хочешь, – пожал плечами Глут. – Хозяин барин. – Он приблизился и, обдавая меня смрадом людоедского рта, зло процедил: – Как бы там ни было, а подконтрольный мне этап ты преодолел. А теперь вали отсюда!

Людоед грязно выругался, ухватил ручищей воротник моей куртки и, повернув меня спиной к себе, дал огромной босой ножищей мощного пинка под зад.

Я кубарем покатился по земле, больно ударяясь о разбросанные повсюду поленья. Немного полежал, глядя на подмигивающую мне в ночном небе слабую звёздочку. Заметив у поленницы недовольно пульсирующий клубок, вскочил на ноги и покорно последовал за ним.

Клубок-колобок завернул за угол дровяного склада и вывел меня на неширокую дорожку, выложенную тускло блестевшим булыжником. Пройдя несколько метров, я почувствовал неладное и, присев на корточки, исследовал необычно светлые булыжные камни, непрочно сидевшие в земле.

И с ужасом понял, что это не камни, а человеческие черепа.


Глава 22


Страшная «булыжная» мостовая вскоре кончилась, доведя нас до арочного мостика, перекинутого через полувысохшую речушку. Миновав мост, мы выбрались на грунтовую, хорошо накатанную дорогу. Вероятно, граница подконтрольного Глуту этапа Эстафеты проходила по середине реки.

Я чувствовал себя опустошённым, я был выжат, как лимон, побывавший в руках Вольдемара Хабловски. Я не знал, что отныне должен думать о себе. У меня хватало явных грехов и пороков, а вкупе с пороками и грехами тайными, беспощадно извлечёнными из моего подсознания на всеобщее обозрение, получался такой букет, с которым можно жить, только поглубже спрятав голову в песок. Они здесь все оказались правы: достаточно одной лишь короткой Эстафеты, двух-трёх тычков в собственное дерьмо, чтобы любой человек почувствовал отвращение к прежней жизни, ощутил себя зверюгой, нелюдью и подлецом и добровольно (и с облегчением!) последовал по пути Владимира Тишкова – по пути наименьшего сопротивления. Определитель и его приспешники умело педалировали человеческие пороки и недостатки, заманивая оболваненных обывателей в райские кущи безмятежного конформного и комфортного существования. Они понимали: огромное большинство людей никогда бы не согласились принять покровительство Определителя просто так, за здорово живёшь, бесплатно. Нужна была какая-то приманка – пряник, который склонил бы их к растительному предопределённому, детерминированному существованию. Такой пряник местный Главный Бабуин им предлагал: возвращая человека к точке первого значимого грехопадения, он откладывал, оттягивал, переносил на «послезавтра» его смерть, добавляя человеку несколько лет жизни. Чем старше был человек, тем больший соблазн он должен был испытывать, тем сильнее было искушение отдалить, отодвинуть, отсрочить смерть и прожить как бы ещё одну жизнь, пусть и под фальшиво-лицемерную дуду Определителя. Неизвестно, сколько людей попало в его цепкие лапы (наверное, имя им было – легион), но можно предположить, что пряником прельстились многие. По оценке социологов, существует весьма большая группа людей (около сорока процентов от общего числа в популяции), являющихся типичными непротивленцами, соглашателями, конформистами. Их процент, как и процент левшей (равный, для справки, пяти), остаётся постоянным на протяжении всей человеческой истории. Эти люди не могут обходиться без универсальной всеохватной тоталитарной дудки (флейты, а лучше всего большого барабана), под которую можно маршировать в ногу со всеми, ни о чем не задумываясь и не стараясь быть Кем-то. Примечательно, что как в цивилизации, только начинающей осваивать примитивные химические ракеты, так и в мире, где буквально пожирающие пространство тахионные звездолеты станут привычнее автомобиля, Определителю обеспечен одинаковый процент согласных вверить ему свои жизни на предмет, так сказать, упорядочения. (« – В конце, – сказал Великий Инквизитор, – в конце они положат свою свободу к нашим ногам и скажут нам: «Сделайте нас рабами, но накормите нас».) Остальные шестьдесят процентов в той или иной мере станут оказывать сопротивление. Способы сопротивления могут варьировать в зависимости от привходящих обстоятельств и от возможностей и таланта попавших в беду людей…

Между тем ни шатко ни валко, а мы с клубком добрались до пятого, заключительного этапа предписанной мне Эстафеты. Громыхнули невидимые двери и засовы – и вот он, финиш, обозначенный зданием причудливой формы, напоминающим башню старинного замка. Дай-то Бог, чтобы это был лишь промежуточный финиш моей жизни…

Клубок пересёк границу отбрасываемой башней глубокой тени и подкатился к её основанию. Нас, вероятно, ждали: у подножия башни чернел зёв открытого люка. Исчезли последние сомнения: это была вовсе не башня, а космический корабль, имевший вертикальную компоновку.

Клубок ловко перепрыгнул через комингс, на ходу меняя цвета от оранжевого до бордового. За ним с лёгким волнением шагнул в проём и я. Миновав тамбур, мы очутились в тесном корабельном лифте – неизбежной принадлежности звездолётов вертикальной компоновки. Кабина тронулась вверх, а я испытал непонятную тревогу. Медленно полз лифт, и так же медленно, но неотвратимо смутная тревога приобретала отчётливые, просто убийственно чёткие контуры.

Ружьё должно стрелять, а космический корабль – летать. Значит, меня увозят с этой вшивой планетки! Неприятное открытие! Теперь обратную дорогу будет отыскать стократ труднее. Похоже, резиденция Определителя находится на другой планете. Чувствовался утилитарный, профессионально прагматичный подход местных «упорядочивателей» и «определителей» к организации Эстафеты: дабы не терять понапрасну времени, они решили провести пятый этап издевательств надо мной в ходе космического перелёта. Как выразился бы Глут: чтобы я, значит, не сомлел от скуки.

Лифт встал. Герметичные двери раздвинулись, и я вслед за клубком вступил на упругий пластиковый пол круглой корабельной рубки. В самом святом уголке выдраенной до блеска космической посудины просто не могло найтись места виселицам, могилам, людоедским скороваркам и прочим гнусностям. Я невольно оглядел побывавшую во многих переделках одежду. Ну и ну – она была чиста!

– Приветствую тебя на межзвёздном космическом корабле «Луп»!

Я обернулся на голос.

Богатырского роста и телосложения человек в ладно сидящем комбинезоне пересекал рубку, направляясь ко мне.

– Я пилот и капитан этого звездолета Крутл, – отрекомедовался богатырь. – Мне нравится, когда меня называют пилотом. А ты Ольгерт Васильев, не так ли?

Жёсткие как бездислокационая сталь серые глаза смотрели спокойно. Правильные черты лица, открытый взгляд, волевой подбородок, аккуратно причёсанные волосы – малый никак не тянул на человека, способного на подлости в стиле Ксакра, Лукафтера или Глута. Но судить о книге по обложке вряд ли стоило.

– Да, я Ольгерт Васильев, – я заставил себя улыбнуться. – Здесь меня назвали Лохмачом.

– Ну так вот, Лохмач! – весело сказал улыбнувшийся в ответ пилот, придвигаясь ко мне вплотную. – Если у тебя есть оружие, будь любезен, сдай его мне на хранение до прибытия в пункт назначения!

Похоже, я опять недооценил каверзных организаторов Эстафеты. Требование пилота было бы логичным, встречай он меня на входе в Мир Определителя. Но запоздалое, аж на пятом этапе, рвение выглядело по меньшей мере странным. Впрочем, ничего нестранного здесь я пока не обнаружил.

Клубок пассивировал мою руку в смысле хватательных рефлексов относительно «спиттлера», вероятно, уже устаревшего и морально, и физически, поэтому я лишь неопределённо пожал плечами, что мне пока дозволялось.

Понимающе усмехнувшись, Крутл помог мне снять куртку и уверенно распряг, освободил от пистолетной сбруи-перевязи – как лошадь. Запасную обойму он тоже не забыл оприходовать.

– Хороша машина! – одобрительно заметил пилот, взвешивая в руке перевязь со «спиттлером».

– Стараюсь соответствовать, – скромно ответил я, испытывая сложные чувства. – А что случилось? – поинтересовался я и со сладко замершим сердцем подумал: «Неужели Лапец выдохся?!».

– А что случилось? – спокойно переспросил пилот, бросая на меня испытующий взгляд. – А-а, вон ты о чём… Так знай: мне плевать, какая шлея попала под хвост разработчикам твоей Эстафеты! – в его голосе зазвенели стальные нотки. – Пока я здесь капитан, ни одна штатская сволочь не вправе отменить установленные на моём корабле порядки!

– Ясно, – пролепетал я.

Пилот повернулся ко мне спиной и направился к квадратной дверце, располагавшейся в полутора метрах от пола.

– Пушка будет храниться в моём личном сейфе, – сообщил он будничным голосом. – Открыв дверцу, Крутл запихнул внутрь перевязь со «спиттлером» и запасную обойму, запер сейф ключом и опустил ключ в карман комбинезона. – Бережёного Бог бережёт!

Затем переместился к креслу и поманил меня пальцем:

– Иди сюда!

Я на полусогнутых дошлёпал до кресла.

Пилот похлопал огромной ладонью по упругому сиденью.

– Садись!

Я плюхнулся в удобное кресло и ощутил, как сильно устал за последнее время. Нервы находились на пределе. Впечатления, которые нельзя назвать иначе, как чудовищными, переполняли меня.

– Пристегнись! – приказал Крутл.

Я послушно выполнил приказ.

Крутл надвинул на мою голову прикреплённый к креслу колпак – нечто вроде фена из женской парикмахерской.

– Знаешь, что это? – донёсся до меня приглушённый колпаком голос.

– Понятия не имею, – безразлично ответил я.

– Ну и видок у тебя, – усмехнулся пилот. Он постучал по колпаку костяшками пальцев. – Это аппарат электросна. Сейчас мы стартуем и благополучно продрыхнем до момента корректирующего манёвра. Понятно?

– Вполне. – Я уже начал клевать носом безо всякого электросна.

Пилот проверил ремни и сказал:

– Надеюсь, ты не будешь возражать, если я накину на тебя браслетики?

Языком я мог возражать сколько угодно, да толка от словесных аргументов никакого не было.

– Валяйте, – уныло вздохнул я.

– Да ты не раскисай, приятель! – подбодрил Крутл и ловко притянул мои руки и ноги к креслу специальными поножами и наручами. Он запер их ключом от сейфа и отступил, любуясь своей работой и критически разглядывая меня. – Так оно спокойнее будет! – удовлетворённо причмокнув языком, объявил пилот. – И тебе, и мне. А главное, Лапцу. – Он хихикнул. – Пусть хоть немного отдохнёт от тебя… Ну всё – сейчас стартуем!

Пока Крутл шагал к пилотскому креслу, я подумал, что никаких особенных событий на пятом этапе не предвидится. «Спиттлер» отобрали, привязали к креслицу – все признаки приближающегося финиша налицо. Я изменил мнение, созревшее во время подъёма на лифте. Сейчас я предположил, что пятый этап – простая перевозка, элементарный перегон, типичное рутинное этапирование.

Лёгкая вибрация пронизала корпус звездолёта, затем раздался ослабленный герметическими переборками низкий гул, и я почувствовал, что корабль отрывается от земли. Перегрузка вдавила в кресло. Гул перешел в вой, потом в свист, и наконец установилась относительная тишина.

Примерно через четверть часа в шлемофоне послышался голос Крутла.

– Включаю электросон. Будешь храпеть – займусь тобой вплотную. Береги яйца: меня научили одной фишке против храпа.

– Способность храпеть во сне не входит в число моих значимых грехов, – зевая, отозвался я и канул в небытие.

И тут же проснулся, ощущая удивительную бодрость.

– Очнулся? – раздался в шлемофоне неприветливый голос.

– Да, а что?

– Через плечо!

– Неужели я захрапел?

– Нет, к твоему счастью. Ты просто идеальный пассажир.

– А нельзя ли идеального пассажира избавить от браслетиков? – бросил я пробный камешек.

Пилот ответил не сразу. Он освободился от шлема, отстегнулся и вразвалочку приблизился ко мне. Откинул колпак, наклонился и заглянул мне в глаза.

– А стоит ли?

– Почему нет? – спросил я. – Пистолет вы у меня отобрали, Лапец отдохнул. Наконец, я не храпел во сне.

– Всё верно, – со странным выражением в глазах вздохнул пилот. – Только я чувствую, ты принёс на корабль беду. – Он умолк, в раздумье барабаня пальцами по откинутому колпаку. – Так и быть, я тебя отстегну.

– Да какую такую беду я могу накликать? – повеселев, риторически вопросил я, следя за ловкими руками пилота, освобождающего меня из капканов. – Беду на корабль может принести только женщина.

– Волосы у тебя длинные, как у бабы, – проворчал Крутл. – Давай вставай, разомнись немного до начала манёвра. – Он кивнул на фосфоресцирующий клубок: – Этот круглый идиот любит тебя как женщину!

Крутл пытался шутить, но от меня не ускользнуло, что он чем-то озабочен.

– Так что же всё-таки случилось? – в упор спросил я.

Крутл посмотрел на меня с интересом.

– А ты бывал в космосе?

– Я проводил там всё свое свободное время.

Он скептически фыркнул и задумчиво сообщил:

– Приборы показывают избыток массы. Боюсь, маневровый импульс не сможет положить звездолёт на нужный курс. – В его голосе сквозила тревога. – Что ты об этом думаешь?

– Думаю, это полная чушь. Разве у вас горючего в обрез?

– Именно это я и говорю.

«Ну, опять начинается! – подумал я с весёлым бешенством, видя насквозь плохого актера в новеньком пилотском комбинезоне. – А я уже собрался заскучать».

– Можете выкинуть за борт хоть полкорабля без особых последствий для безопасности полёта, – с серьёзным видом посоветовал я, поддерживая глупую игру, дальний прицел которой пока не мог уловить.

– По условиям этого делать нельзя, – отрицательно покачал головой Крутл.

Я насторожился.

– По каким условиям? – спросил я, ощущая усиливающийся запах очередного сюрреалистического кошмара.

– Это не твоего ума дело.

– Нечего тогда валять дурака, господин космический водила! – в сердцах выпалил я. – Или фантастических романов начитались?

– Верно говорили, что в тебе очень много дерьма, приятель! – нахмурился пилот. – Тебе не кажется, что именно оно и создаёт избыток массы?

– Не уверен. Хотя нет, постойте. Я где-то читал, что один полководец проиграл сражение, вовремя не сходив по большой нужде. Отведите меня на горшок, я хочу слить из радиатора закипевшую воду и очистить топку от шлаков.

С полминуты Крутл рассматривал меня с видом человека, ненароком проглотившего большую трупную муху.

– Пойдём, засранец! – наконец проронил он.

В сопровождении клубка мы вышли из рубки и пилот подвёл меня к неприметной двери.

– Сортирчик-то хоть тёплый? – дурачился я.

– Твою бы задницу выставить на холод абсолютного нуля! – кровожадно помечтал Крутл.

– Отличное название для космического сортира – «Абсолютный нуль», – тотчас развил я свежую мысль. – Даю слово, господин капитан-ассенизатор, что не сбегу из гальюна, как сплошь да рядом бывает в детективах.

– Шевелись! – подтолкнув меня к двери, устало поморщился пилот. – Не то наделаешь в штаны.

Я взялся за ручку двери туалета, выполненную на манер поездной, повернул её и толкнул дверь.

Дверь не пожелала отвориться.

– Заперта изнутри, – с виноватым видом доложил я и снова подёргал ручку – с тем же результатом.

– Я же просил тебя воздержаться от фокусов, шут гороховый! – рявкнул Крутл. – Дверь не можешь открыть!

Я равнодушно пожал плечами:

– Попробуй сам, если ты такой ловкий!

Крутл отстранил меня и стал с силой дёргать ручку, но упрямая дверь не поддавалсь грубому натиску. Пилот побагровел от ярости и после нескольких безуспешных попыток затравленно обернулся ко мне.

Мы обменялись недоумёнными взглядами, и я увидел, что лицо пилота бледно, как Млечный Путь.

Крутл был совершенно растерян.

– В гальюне кто-то есть, – мстительно подсказал я с самым умным видом, на который только был способен. – Может, там застрял предыдущий эстафетчик? Заснул на толчке, а вы про него забыли!

Крутл зарычал как беспородная дворняга, сделал шаг назад и вытащил из кармана маленький пистолет. Таким идиотским способом он хотел придать себе уверенности.

Я поплотнее захлопнул клюв во избежание резких спонтанных реакций пилота на вшивые шуточки. В конце концов я был всего лишь гостем, пассажиром, хуже того – зависимым от этих типов, весьма смахивающих на эсэсовцев, эстафетчиком! Пусть Крутл разбирается с форс-мажорной проблемой самостоятельно – на то он и капитан звездолёта.

За дверью вдруг раздалось клацанье отпираемого запора. Указательный палец левой руки пилота прижался к губам, призывая меня не шуметь; правая рука сжимала взятый наизготовку пистолет. Створка двери медленно отворилась, освобождая проём.

Глаза капитана сделались похожими на глаза стрекозы и вдобавок выкатились на лоб. И Крутл, и я застыли, будто на нас пахнуло космическим холодом. В самом деле, нуль был абсолютным – хоть по Цельсию, хоть по Кельвину, хоть по Фаренгейту.

В дверях туалета стояла молодая девушка.


Глава 23

1. Первая петля. Классический сюжет.


В первый момент я решил, что наше с Крутлом «одиночество вдвоём» скрасил тривиальный космический «заяц». Ситуация выглядела настолько хрестоматийной, что губы мои невольно растянулись в улыбке. В российской и мировой фантастической литературе бытовал огромный пласт «заячьего» фольклора, но чтобы в роли космического «зайца» выступала женщина? Нет, это отстояло от хрестоматийности на целый световой год!

Когда же оторопь спала, я с раздражением подумал, что женщина на корабле – определённо к несчастью.

Крутл судорожно сглотнул и продолжал молчать, не опуская пистолета. Как ни гадко было у меня на душе, я посочувствовал пилоту. Но позавидовать не сумел.

Девушка смотрела на двух перетрусивших мужчин странными глазами – они напоминали калейдоскоп. Её зрачки были расширены, но не по причине близорукости и не оттого, что пилот направлял на неё пистолет. Мне показалось, что незванная гостья находится под легким гипнотическо-сомнамбулическим или наркотическим «шофе» и не вполне осознаёт, на какой «аэродром» посадил её выработавший наркоресурс психоделический «трип». Удачный полет звездолёта завершается мягкой посадкой, удачный «наркотрип» – более или менее болезненным отходняком.

Крутл же принял девицу за одну из тех малохольных, которые путешествуют космостопом, – это я прочитал у него на лице. Как оказалось, мы оба ошиблись – жестоко.

Девушка смущённо переминалась в дверях, с опаской поглядывая на пистолет. Пилот перехватил её взгляд и убрал пушку в карман.

– Что же вы стоите на пороге? – наконец проговорил он неестественным голосом. – Заходите, раз уж пришли!

Девушка тихонько выдвинулась в коридор и притворила за собой дверь. Ей было на вид лет двадцать-двадцать пять. Миловидное лицо с минимумом косметики, большие серо-зелёные глаза, полные чувственные губы, светлые волосы, собранные в строгую высокую прическу, оставляющую открытыми маленькие полупрозрачные ушки. На девушке была свободная блузка, дорожные брюки и теннисные туфли. На плече у нее висела холщовая торба, откуда выглядывала светло-коричневая куртка. Типичная экипировка для путешественницы автостопом. Вернее, космостопом. Или астростопом.

Тут у меня ёкнуло сердце. Если бы не собранные в пучок волосы, девушку можно было принять за Секлетинью Глазунову – одну из наложниц главаря дёртиков. Наши с тётей Клетой пути пересекались трижды. Когда это произошло в третий раз, Секлетинья была мертва. Все три встречи были случайны и мимолётны, но лицо эффектной блондинки, страдавшей неумеренным пристрастием к алкоголю, намертво зафиксировалось в памяти. Я навсегда запомнил, как стоял в морозильнике Переходника, держа на руках обнажённое, не только остывшее, но и успевшее покрыться инеем прекрасное тело, и не верил, что Секлетиньи больше нет. Миловидная «зайчиха» выглядела почти в точности как тётя Клета, и это не могло быть случайностью.

– Пожалуйте в рубку, – напряжённым голосом обратился к гостье пилот.

– Вы очень любезны, – кокетливо прощебетала залётная пташка и зашагала впереди нас по коридору в указанном пилотом направлении.

Но не сделав и пяти шагов, остановилась как вкопанная.

– Ой, что это?! – испуганно воскликнула она, глядя на мерцающий призрачным светом клубок-колобок.

– Не пугайтесь, – ободряюще улыбнулся Крутл и небрежно указал на меня: – Это «психологический намордник» для беспокойного пассажира.

– А-а, – протянула девушка понимающим тоном, но по-моему, она так ничего и не поняла.

В рубке, мы все, кроме клубка, расположились в креслах. Компашка подобралась пёстрая. Пилот Крутл – слуга Определителя и руководитель этапа; этапируемый греховодник с дремлющими, латентными садистскими наклонностями; охраняющий меня карлик Лапец, трансформированный в квазиживой клубок-колобок; и, наконец, симпатичная умноглазая девица – космический «заяц».

«Может, эта девица – подсадка, и подсадка не только в прямом, но и в переносном смысле», – мельком подумал я.

– Скажите, как вас зовут и что вы здесь делаете? – нарушив молчание, обратился к девушке пилот.

Вторая часть вопроса прозвучала крайне глупо – это был чистейшей воды кретинизм. Я бы на месте Крутла спросил красотку в упор: «Каким образом вы умудрились попасть сюда?».

– Меня зовут Лизель, – назвалась девушка. И добавила тихо, но твёрдо: – Мне нужно обязательно попасть на Шафт.

– Очень приятно, – сдержанно кивнул пилот. – Я Крутл, пилот и капитан этого корабля. А это пассажир, его зовут Ольгерт Васильев, – представил он меня. – Он не обижается на кличку Лохмач.

«Я-то не обижаюсь, – с внутренней ухмылкой подумал я. – А ты вот наверняка обиделся бы, назови я тебя безнадёжным болваном. Да ты и есть таков, потому что позволил этой зассыхе проигнорировать вторую и наиболее важную часть вопроса».

Девушка дружески по-особому кивнула мне. У меня сжалось сердце: это был фирменный жест Секлетиньи Глазуновой.

В рубке повисла тягостная пауза. Пилот сурово хмурил брови. Девушка тихонько вздыхала, опасливо поглядывая на фосфоресцирующий клубок. Я пристально рассматривал потолочные панели.

Пилот судорожно вздохнул и открыл рот:

– Мне очень жаль, Лизель, но из-за наличия избыточной массы корабль не сможет достичь пункта назначения. Не говоря уже о системе Шафт. – Он отвёл глаза и мягко произнёс: – Вы не маленькая, должны прекрасно понимать, что это означает.

– А что это означает? – простодушно спросила Лизель, переводя взгляд с пилота на меня и обратно.

Крутл поморщился как от зубной боли. Я его искренне пожалел: ему предстояло принять очень трудное решение.

– Это означает, милая девушка, что я как капитан корабля должен избавиться от избыточной массы, – терпеливо пояснил он. – Иначе нас всех ожидает смерть.

– Но я не хочу умирать! – мгновенно отреагировала девушка. – Если нельзя повернуть на Шафт, я согласна лететь туда, куда направляетесь вы.

«Во даёт! – мысленно восхитился я. – Засношает она беднягу пилота до смерти!».

– Вы согласны, – грустно усмехнувшись, повторил Крутл. – Вы просто очаровательны, Лизель. – Улыбка не сходила с лица пилота, но глаза его не улыбались. – Я бы предпочёл, чтобы на вашем месте оказался какой-нибудь громила с криминальным прошлым и татуированными пудовыми кулаками! – Он с досадой стукнул таким же пудовым, но без татуировок, кулаком по подлокотнику кресла. – Вы понимаете, в какое положение вы поставили меня, капитана?

Лизель уронила голову на грудь и минуты три оставалась неподвижной. Мы не мешали ей и тоже хранили молчание.

Наконец девушка подняла голову и полубезумным взором медленно обвела рубку. Её зеленые глазищи задержались на мне. На хорошеньком личике читались страх, растерянность и мольба. Девушка неотрывно смотрела на меня.

«Если в этом состоит очередная каверза Эстафеты, какой в этом смысл?» – мысленно пожал я плечами. – До встречи с Определителем убить меня не должны – это точно известно. Так зачем дешёвые актёришки исподволь вынуждают меня выброситься в открытый космос якобы для спасения этой странной девушки? И потом: смерть в вакууме быстра и относительно безболезненна. Насколько я успел узнать здешних сильно смахивающих на эсэсовцев «гуманистов», это было бы не в их стиле. Нет, бродяга, что-то здесь не так…»

Мне надоело ломать голову над неразрешимой проблемой и я решил чуть-чуть подыграть им – так, для смеха.

– Крутл, вы можете располагать мной по своему усмотрению, – едва заметно кивнув девушке, предложил я смиренным тоном кающегося грешника.

– Не играй в героя, Лохмач! – сурово осадил меня Крутл. – Он повернулся к гостье: – Это не простой пассажир, Лизель. Он приглашённый, понимаете?

Глаза девушки расширились от удивления.

– Вы на… Эстафете? – участливо спросила она.

– Да, он на Эстафете, – мрачно подтвердил пилот. – Я бы с превеликим удовольствием вышвырнул паршивца за борт, но не имею такого права. Я должен доставить эстафетчика до пункта назначения живым и невредимым во что бы то ни стало. Даже ценой собственной смерти.

Пока пилот говорил, девушка вздрогнула дважды: при слове «вышвырнул» и «смерть».

– Господин пилот высшей категории! – бутафоря, обратился я к капитану старой каракатицы. – С какой целью вы несёте бредовину насчёт избыточной массы? Зачем пугаете ни в чём не повинную девушку?

– Тебя забыли спросить! – язвительно парировал пилот. – Он брезгливо отвернулся. – Послушайте, Лизель, – сладко запел он тоном пуритански воспитанного импотента-папашки. – Существует так называемое “Положение о космических «зайцах»”. Очень толковое «Положение». Оно предусматривает единственную меру наказания в отношении людей, тайком пробравшихся на борт специального звездолёта. Очень жёсткую меру, но безусловно правильную. Будь она мягче, «зайцы» за сравнительно короткий срок парализовали бы космические сообщения. Мне очень жаль, но «Положение» должно выполняться неукоснительно. Мне очень жаль.

– Несусветная чушь! – незамедлительно выдал я язвительную микрорецензию на весь этот бред.

Девушка с надеждой посмотрела на меня, приготовившись выслушать мои аргументы.

– Несусветная чушь! – повторил я громче. – Он лжёт вам, Лизель!

Пилот скривился, сделавшись похожим на покорежённый мусорный контейнер.

– Милая девушка, разве вы не видите, что это грязный эстафетчик? – брезгливо произнёс он. – Я вам не лгу. – Он кивнул на печально притихший клубок. – Вот его сопровождающий. Поймите, если я не доведу Лохмача до пункта назначения, погибнут десятки людей. Хуже, чем погибнут. Их отправят на Большой Эллипс. Их спустят в Потенциальную Яму. С ними сделают то, что нам с вами невозможно представить. Мне очень жаль, Лизель, но выбора у вас нет. Мужайтесь, милая девушка, и утешайтесь тем, что ваша гибель спасёт жизни десятков соотечественников!

– Эй, пилот! – попытался я привлечь внимание космического демагога.

– Помолчи! – с искажённым гримасой гнева лицом прикрикнул на меня Крутл. – Ты должен заткнуться, понимаешь?!

– Значит, меня вышвырнут в открытый космос, – отрешённо проговорила Лизель, рассуждая вслух на печальную тему неминуемой близкой смерти.

Пилот в изнеможении помотал головой, как племенной бык, заводимый в станок к муляжу бурёнки на предмет отбора семенного материала. Казалось, он вот-вот обиженно замычит на весь космос.

– Пойми, крошка, – устало вымолвил он. – Это не каботажная лоханка, это не рейсовый звездолёт, это даже не межзвёздный военный крейсер. Это специальный корабль для перевозки крайне опасных эстафетчиков, понимешь?! Я бы выбросился в космос сам, но не могу просто взять и удавиться, потому что тогда мою жену, детей и всех родственников до двенадцатого колена посадят в Потенциальную Яму или отправят на Большой Эллипс.

В рубке установилось невыносимо тягостное, сквозь землю провальное молчание. На глазах девушки медленно выступали слезы. Жалобно хныча, она покачивалась взад и вперёд, как сомнамбула.

Крутл, чтоб ему пусто было, шумно заёрзал в кресле.

– Пятнадцать минут до начала манёвра, – сообщил он извиняющимся тоном. Его дерьмовый политес выглядел как припарки для мертвяка.

– Выкиньте за борт мою сумку, выбросьте ещё что-нибудь, – предложила выход из положения не перестающая плакать девушка. – Неужели у вас нет ненужного хлама?!

Пилот поднялся и вновь набросил на меня наручи и поножи.

– Хотите, я пересплю с вами? – вдруг бесстрашно предложила девушка.

Крутл стремительно обернулся и посмотрел на неё так, как, наверное, смотрят в перископ на оставленный ими ненадолго белый свет мнимые покойники с того более чем странного погоста, где мне недавно довелось побывать.

– Это по его части, – восстановив дыхание, наконец ответил Крутл, оглаживая широкой, как лопата могильщика, ладонью мою пышную шевелюру. – Лохмач с пяти лет интересуется женщинами. – Он взглянул на часы: – Двенадцать минут, Лизель.

В который раз в рубке повисла неловкая тишина.

– Хорошо, я согласна, – еле слышно прошептала девушка. – Что мне нужно делать?

Похоже, я переоценил её. Что-то она слишком быстро сдалась. Уж не клубок ли тому виной?

Забыв запереть четвёртый браслет, Крутл не глядя на девушку направился к круглому выпуклому люку, нижний край которого находился на уровне пола. Он пощёлкал тумблерами на встроенном в переборку пульте. Раздалось громкое шипение, крышка откинулась, и из проёма выдвинулся на направляющих двухметровый цилиндр.

– Ну и подлец же вы, космический водила! – попытался я растормошить пилота.

Крутл проигнорировал меня и сдвинул выпуклый непрозрачный фонарь.

– Залезайте! – мрачно буркнул он.

Девушка покорно сползла с кресла и двинулась к цилиндру. Не доходя до него, обернулась ко мне.

– Прощайте, Лохмач! Отомстите им за меня!

– Даю слово, Лизель! – отозвался я, ощущая жгучий стыд.

– Прощайте!

– Трепло! – пренебрежительно бросил Крутл и подал девушке руку, помогая ей забраться в капсулу.

– Не надо! – Лизель решительно отстранила лопатообразную длань пилота. – Я сама.

– Оставьте сумку, – переиграл пилот от избытка чувств. Он чётко исполнил свой нелёгкий долг, и его задница переполнялась радостью от того, что неприятный инцидент разрешился быстро и почти безболезненно, без шумного неприглядного скандала.

– Я к ней привыкла, – отвечала Лизель, не отдавая сумку.

Она забралась в капсулу и, всхлипывая, улеглась лицом вверх – как покойница. Теперь я видел только её сложенные на груди ладони.

– Это будет недолго, – снова переиграл пилот. – Вы ничего не успеете почувствовать.

Девушка не ответила.

Крутл надвинул глухой фонарь, ещё раз внимательно осмотрел капсулу и переместился к пульту. Послышалось шипение, и цилиндр медленно исчез в проёме люка. Крышка захлопнулась. С полминуты капитан выжидал, затем с возгласом отчаяния ухватился за торчавший из панели красный рычаг и рванул его вниз. На пульте зажглась красная лампочка, зловеще подсветив искажённое гримасой лицо. Вскоре лампочка потухла. Крутл судорожно поковырялся в тумблерах, люк открылся, и оттуда выполз цилиндр капсулы. Процедура вышвыривания «зайца» заняла не более минуты.

Пилот опасливо сдвинул фонарь и заглянул внутрь.

– Всё! – выдохнул он со смешанным чувством неловкости, досады и облегчения.

Крутл вернул капсулу на место и задраил люк. Отряхнув руки, подошёл ко мне.

– Что бы ни случилось, я доставлю тебя на место! – возвестил он с каменным лицом.

Раскрепостившись в отсутствие девушки, я решил поводить этого дурика «за салом».

– Послушай, – развязно начал я, – ты случайно не подрабатываешь в свободное от основной работы время сдачей спермы в генетический банк?

Несколько секунд Крутл осмысливал нестандартный вопрос, потом наклонился и со злорадной ухмылкой приблизил свой крупный нос к моим глазам.

– Представь, не подрабатываю, – с вызовом ответил он, ощущая себя полным хозяином положения. – А почему это тебя волнует?

– А потому, что твой отрицательный ответ дает мне право, – размеренно начал я и быстро закончил: – отшибить твои потные яйца!

Я шевельнул левой ногой, которую Крутл забыл пристегнуть, делая вид, что хочу заехать носком «свинокола» ему в промежность. Но клубок-колобок не позволил провести настоящий убойный удар, и моя нога лишь коротко дёрнулась – точь-в-точь как растянутая на подвеске препарированная лягушачья лапка, в которую полоумный экспериментатор ткнул лабораторным электродом.

Крутл отскочил от меня, как от прокажённого. Двухметровая гора мышц и костей до смерти боялась прикованного к креслу и почти парализованного клубком эстафетчика!

Я оскорбительно засмеялся.

Крутл побагровел как при трёхдневном запоре.

– Сейчас ты увидишь, наглая рожа, что такое небо в алмазах! – грозно пообещал он, сжимая огромные, как смертный грех, кулаки.

– Да пошёл ты! – гаркнул я и осёкся, будто в горло мне вонзили холодный скользкий кинжал.


2. Вторая петля. Рыцарский жест.


Когда удивление прошло, мне подумалось, что ничего более глупого эта крошка не могла бы уже отколоть. Ситуция с космическим «зайцем» была стопроцентно хрестоматийной, поэтому я не сдержал улыбки. В среде прожаренных чужими солнцами космических пилотов бытовал обширнейший, непрерывно пополняемый всё новыми и новыми байками «заячий» фольклор. Но вот девушка в роли космического «зайца» – в этом мне виделся некий элемент новизны.

Пилот шумно дышал, засунув язык в одно место. Вряд ли я ему завидовал в этот миг. Девушка сконфуженно стояла в дверном проёме, с почтением и страхом поглядывая на капитанский пистолет. Крутл понял причину её смущения и неохотно сунул ствол в карман.

– Нечего стоять на пороге, – принуждённо выдавил он. – Входите, раз уж вы здесь.

Девушка шагнула в коридор и притворила дверь. Ей было примерно двадцать-двадцать пять лет. Не восхитительно прекрасное, но приятное, миловидное лицо с едва заметными следами косметики, большие серо-зелёные глаза, пухлые яркие губы, светлые волосы, собранные в строгий пучок, оставляющий открытыми маленькие беззащитные ушки. На незнакомке была спортивная полурукавка, бумажные брюки и матерчатые туфли на эластичной подошве. На плече у неё висела сумка, из которой выглядывала светлая ветровка. Типичный вид для путешествующей автостопом. Вернее, астростопом. Или космостопом.

Вдруг у меня захолонуло под ложечкой. Если бы не причёска, девушка была бы вылитой Секлетиньей Глазуновой – подружкой главаря дёртиков. Моя линия жизни трижды пересеклась с линией жизни тёти Клеты. Когда я увидел её в третий раз, она была мертва. Несмотря на всего лишь шапочное знакомство с Секлетиньей, я испытал настоящее потрясение, обнаружив её обезображенный труп в холодильнике созданного дёртиками импровизированного морга. Если бы тётя Клета оказалась мнимой покойницей, она выглядела бы точь-в-точь как эта симпатичная незнакомка. И это поразительное сходство очаровательной «зайчихи» с Секлетиньей Глазуновой вряд ли могло быть случайным…

– Пройдёмте в рубку! – пробубнил пилот деревянным голосом девственника-шестиклашки, зазывающего в обклеенную фотографиями старлеток комнату вполне созревшую для плотских утех соседку-девятиклассницу.

– Очень мило с вашей стороны, – пропела залётная пташка и продефилировала по коридору в указанном пилотом направлении.

Но не сделав и трёх шагов, остановилась в нерешительности.

– Что это?! – удивленно воскликнула она, глядя на сияющий холодным светом клубок-колобок.

– Не пугайтесь, – успокоил пилот. – Это психофизическая уздечка для беспокойного пассажира. – И он ткнул пальцем в мою сторону.

– Ага, – машинально кивнула девушка, хотя вряд ли поняла суть дела.

В рубке мы все, за исключением клубка, уселись в кресла. На некоторое время установилось напряжённое молчание. Ну и компания собралась в звездолёте! Пилот – ревностный служака Определителя, командир этапа; я – молодой да ранний греховодник, этапируемый по Эстафете; Лапец – мой злобный сторож, пребывающий в странном облике клубка; а теперь вот и привлекательная девушка – настоящий космический «заяц». Уж не подсадка ли она – подсадка и в прямом и в переносном смысле?

– Как ваше имя и что вы тут делаете? – с трудом вытащив язык из одного места, обратился к девушке пилот, не замечая бьющего по ушам идиотизма, содержащегося во второй части сложносочинённого вопроса.

– Моё имя – Лизель, – скромно представилась девушка. И добавила с подкупающей откровенностью пополам с детской непосредственностью: – Мне во что бы то ни стало нужно добраться до системы Шафт.

– Очень приятно, – церемонно поклонился пилот. – Меня зовут Крутл. Я пилот и капитан звездолёта «Луп», на котором вы имеете честь находиться. А это пассажир, его имя Ольгерт Васильев. Кстати, парень охотно откликается на прозвище Лохмач.

Мы с девушкой легонько кивнули друг другу. У меня ёкнуло сердце: она приветствовала меня фирменным жестом Секлетиньи Глазуновой.

Разговор не хотел завязываться, в рубке снова повисла неловкая тишина. Пилот потирал квадратный подбородок. Девушка нервно посматривала на светящийся клубок. Я с интересом разглядывал потолок и стены.

Пилот робко кашлянул и сказал извиняющимся тоном:

– Я очень сожалею, Лизель, но избыточная масса не позволит кораблю долететь до места назначения, тем более до системы Шафт. – Он сделал паузу, потом, не смотря на девушку, вкрадчиво произнёс: – Вы ведь понимаете, что это значит?

– А что это значит? – с обезоруживающим простодушием спросила девушка и поглядела сначала на пилота, затем на меня.

Крутл наклонил голову набок и тяжко вздохнул. Мне стало искренне жаль его: он должен был принять решение, которое бы устроило всех.

– Это значит, что я как капитан обязан удалить лишнюю массу с корабля, – сохраняя выдержку, объяснил Крутл. – В противном случае мы все обречены на гибель.

– Я боюсь умирать, – заявила девушка. – И умереть боюсь… Если корабль не сможет дойти до системы Шафт, я полечу туда, куда и вы.

– Туда, куда и вы, – иронично-печальным эхом откликнулся пилот. – Это просто замечательно… Лучше бы в туалете спрятался какой-нибудь тупой бандюга! – Он в расстройстве ударил мощным кулаком по коленке. – Вы поставили меня в безвыходное положение!

Лизель медленно перевела взгляд на меня. В её серо-зелёных глазах засветилась робкая надежда. Ну конечно, она подумала, что ради неё капитан корабля пожертвует пассажиром мужского пола!

«Если это очередная предназначенная мне подлость, где тут здравый смысл? – пронеслось у меня в голове. – Эстафетчиков запрещено убивать – это известно точно. Зачем же третьеразрядные актёришки подводят меня к тому, чтобы я сам попросился выброситься в космос якобы для спасения этой простушки? Нет, им не нужна моя смерть: они могли пришить меня уже давно. Да и не похоже это на местных придумщиков-затейников – посылать человека на сравнительно лёгкую смерть, каковой является гибель в открытом космосе».

– Придётся вам выбросить за борт меня, – всё-таки решив сыграть в предложенную игру, объявил я и заметил, как в глазах девушки что-то мелькнуло.

– А заодно и Лапца вышвырнуть, который в твоём отсутствии превращается в ненужный балласт, – ухмыльнулся пилот. – Не рассчитывай отделаться так легко! Он обернулся к девушке: – Это не совсем обычный пассажир, Лизель. Он, так сказать, приглашённый, понимаете?

Глаза девушки наполнились ужасом и отвращением.

– Так вы… на Эстафете? – Она смотрела на меня как на прокажённого – даже хуже.

– Да, этот фрукт на Эстафете, – ответил за меня пилот. – Не скрою: я бы с большим удовольствием отправил его за борт подышать свежим вакуумом, но не имею права. Зато имею строжайший приказ доставить Лохмача до места в целости и сохранности. И, клянусь космосом, я умру, но сделаю это!

Девушка судорожно вздохнула и поёрзала в кресле. Она смешно морщила лоб, что-то напряжённо обдумывая.

– Господин пилот межзвёздной категории! – насмешливо сказал я. – Извините, но вы порете откровенную чушь. Кто поверит в допотопные сказки насчет лишней массы, будто бы мешающей кораблю прибыть в пункт назначения? Зачем вы так глупо лжёте?

– Тебя не спросили, умник! – отрезал Крутл. – Послушайте, Лизель! – обратился он к девушке тоном занудливого папашки. – Я обязан руководствоваться в своих действиях “Положением о космических «зайцах»”. А оно, да будет вам известно, предполагает единственную меру наказания для лиц, незаконно оказавшихся на борту космического корабля. Будь эта мера не такой жёсткой, «зайцы» в два счёта расстроили бы всю систему космических перевозок. «Положение» имеет силу закона. Оно одобрено и подписано самим Определителем.

– Чепуха, – спокойно прореагировал я на сценарные реплики великана в пилотском комбинезоне.

Пилот уставился на меня как кастрированный баран (валух) – на новый тесовый портал в параллельный или скрещивающийся мир.

– Че-пу-ха! – раздельно повторил я, повышая голос. – Лизель, он нагло лжёт нам!

– Ты не шути! – пригрозил Крутл. – Неужели вы не понимаете, что перед вами гнусный эстафетчик? – воззвал он к Лизель, с брезгливой миной указывая на меня. – Вот его ведущий, – кивнув на клубок, опять принялся объяснять он. – Если я не выполню приказ доставить Лохмача до места, десятки ни в чём не повинных людей будут спущены в Потенциальную Яму или отправлены на Большой Эллипс. Такие вот дела.

– Эй, господин звёздный драйвер! – попытался я привлечь внимание пилота. – Эта ваша выдумка – несусветная чушь!

– Заткнись! – с нескрываемым презрением посоветовал Крутл. – Не то я помогу тебе, и помощь моя будет очень существенной!

– Значит, я должна погибнуть на космическом холоде, – потерянно-рассудительно проговорила Лизель, словно уговаривая себя пойти на Голгофу.

Пилот замычал и замотал головой – не слишком умной.

– Не везёт так не везёт, – устало выдохнул он. – Я так и знал, что волосатый эстафетчик накличет беду на мой корабль.

Вновь в рубке повисло напряжённое молчание. Девушка беззвучно плакала, закрыв лицо ладонями. Я сидел и гадал, что предпримет в непростой ситуации Крутл. Он сопел, как закипающий чайник, и нервно кусал губы, но в отличие от чайника так и не засвистел, хотя и был близок к этому.

Девушка отняла ладони от лица, подняла голову и с надеждой посмотрела на пилота.

Крутл не выдержал взгляда, заёрзал, отвёл глаза и бесцельно уставился в потолок.

– Сделайте же что-нибудь, капитан, – умоляюще обратилась к нему Лизель. – Ну хотите, я выкину за борт свою сумку? Или избавлюсь от одежды? Я прошу вас. Неужели в корабле нет какой-нибудь рухляди, которую не жалко вышвырнуть вон?

– Двадцать минут до начала манёвра, – хриплым голосом объявил Крутл.

Он поднялся и вновь принялся приторачивать меня браслетами к креслу.

Девушка продолжала жалобно плакать тоненьким голоском.

– Я согласна спать с вами, капитан, – сказала она вдруг с затуманенным взором и совсем по-детски разрыдалась.

Бормоча сквозь зубы проклятья, пилот прекратил возиться с браслетами и обернулся к Лизель. Утерев обильный пот с мощного, как у годовалого бычка, лба, он обиженно сказал:

– Невысокого же вы мнения обо мне, милая девушка!

Крутл отошёл к пульту, покопался в ящичках, выудил из заначки мятую сигарету и закурил. Синий дымок заструился по рубке, наполняя её домашним, кабинетным уютом. Присев на подлокотник кресла, пилот неторопливо покуривал, что-то напряжённо обдумывая. Девушка тихонько всхлипывала. Я молчал, готовый к любой неожиданности.

Докурив сигарету до фильтра, Крутл тщательно загасил окурок и убрал его в выдвижную пепельницу.

– Целый год не баловался табаком, – сообщил он и подчёркнуто взглянул на часы: – В нашем распоряжении всего пятнадцать минут.

– Может, хватит ломать комедию? – иронически улыбнулся я. – Скажите прямо, чего вы добиваетесь?

Крутл повернулся ко мне лицом, за считанные секунды приобретшим землистый оттенок. Тяжело ступая, направился в мою сторону. Я инстинктивно вобрал голову в плечи в ожидании крепкого тумака. Но вместо того чтобы вложить мне ума в задние ворота, пилот зачем-то освободил меня от наручей и поножей. Затем подошёл к круглому люку, находившемуся в переборке близко от пола рубки.

– Поди сюда, Лохмач! – негромко позвал он.

Я выбрался из кресла и неуверенно приблизился к капитану.

– Вот пульт управления выкидной капсулой, – взяв быка за рога, объяснил Крутл, открывая щиток в стене. – Это кнопка управления внутренним люком. Этот рычажок управляет выдвижением капсулы. А красный рычаг открывает внешний люк и одновременно включает катапульту. – Он заглянул мне в глаза: – Уразумел?

– Да, – ответил я. – Не беспокойтесь, сделаю всё как надо… Вы настоящий мужчина, капитан!

– Ладно, без пафоса! – Крутл посмотрел на часы и нажал кнопку привода внутреннего люка.

Послышалось шипение, крышка откинулась. Пилот передвинул рычажок, и в рубку выехал на направляющих металлический цилиндр. Крутл сдвинул непрозрачный фонарь так неохотно, будто открывал крышку гроба с подлежащим эксгумации трупом.

– Прощайте, Лизель, – глухо молвил герой, на секунду обернувшись к девушке, и, не дождавшись ответа, полез в капсулу. Его почти двухметровое тело с трудом разместилось в ней. Устроившись, Крутл коротко бросил: – Действуй, Лохмач!

– Прощайте, Крутл! – сквозь обильные слёзы крикнула девушка и горько разрыдалась.

Я надвинул фонарь и нажал кнопку управления внутренним люком. Капсула исчезла в открывшемся проёме, люк с отвратительным шипением захлопнулся. Теперь я не видел ничего, кроме большого красного рычага. Мне почудилось, рычаг зловеще усмехается мне в лицо. Секунд пять я стоял, собираясь с духом, потом зарычал как дикий зверь и резко перебросил рычаг вниз. На панели загорелась красная лампочка. Когда она погасла, я вновь вывел капсулу в рубку.

Медленно сдвинул фонарь, подсознательно желая, чтобы пилот оказался на месте, живой и невредимый. Но капсула была пуста – как гроб сбежавшего с того света мнимого покойника. Я вернул всё в исходное положение и закрыл щиток настенного пульта.

Вдруг мой затылок ощутил взгляд остававшейся в кресле девушки.

Я медленно обернулся.

Лизель смотрела на меня насмешливо-презрительно. От её прежнего жалкого вида не осталось и следа. Она привычным движением достала из сумки длинную дамскую сигарету, прикурила от миниатюрной зажигалки и снова устремила на меня пристальный изучающий взгляд.

Я почувствовал себя весьма неуютно – будто мне за шиворот плеснули ледяной воды.

– И что дальше? – выпустив в потолок длинную струю дыма, спросила Лизель тоном, полным глубочайшего скепсиса.

– Что дальше? – тупо переспросил я, не понимая куда она клонит.

Странная девушка поудобнее устроилась в кресле и заговорила. Каждое слово, попадая мне в уши, буквально пригибало меня к земле – то бишь к полу рубки.

– Первая ошибка: вы не взяли у пилота ключи от сейфа. Вторая ошибка: вы забыли попросить пилота показать, как совершается манёвр и вообще как управляется корабль. Третья, самая главная: что толку в манёвре, если эта посудина доставит вас туда, куда вы очень не хотите быть доставленным… Короче, вам следовало узнать у Крутла, каким образом повернуть назад, чтобы как можно быстрее вернуться в исходную точку.

Я покрылся липкой, как слизь кругорота головозадого безобразного, испариной. Перед глазами расплывалось чернильное пятно; я не понимал, как от меня ускользнули такие очевидные вещи. Мы остались втроём в неуправляемом корабле: странноватая всезнающая девица; клубок-колобок, годный лишь на то, чтобы «держать и не пущать»; наконец, я сам – опростоволосившийся, сбитый с толка чужак – инородное тело в гротескном Мире Определителя…

Я кое-как доплёлся до кресла и в изнеможении рухнул на упругое сиденье.

Лизель мягко, как кошка, перебралась ко мне на подлокотник.

– Время – деньги, – одновременно с запахом сигаретного дыма долетел до меня насмешливый шёпот этой штучки, оказавшейся далеко не простой. Наклонившись, она загадочно прошептала мне в самое ухо: – Вы не поверите, каких огромных расходов стоит даже небольшой прыжок назад.

– Что вы такое говорите? – вяло откликнулся я, ни черта не поняв в тарабарщине, которую несла забравшаяся с ногами в моё кресло самоуверенная девица.

– Вот, вот, все вы такие, – отстраняясь, упрекнула меня Лизель. – Все мужчины – законченные эгоисты. Видите только себя, слышите и слушаете только себя, думаете и говорите только о себе.

Она обиженно надула губки и вернулась в своё кресло, продолжая курить.

Я никак не мог уловить наверняка имевшегося в банальной на первый взгляд информации подтекста. К тому же клубок оставался при мне – это означало, что сложившаяся ситуация искусственно смоделирована теми, кто вёл меня по Эстафете. Одно я знал: от меня ничего не зависит. «Возможно, они остались недовольны прежним инструктором и передали его функции девушке, – подумал я. – И, как всегда, сделали это с присущей им тягой к дешёвым сценическим эффектам. Да, но каким образом…» – И я заскрипел извилинами, прикидывая, как потактичнее поставить на место эмансипированную «зайчиху», но тут девица ловким щелчком метнула в меня дымящийся окурок. Он ударился мне в грудь и упал на брюки.

От подобной наглости я просто ошалел.

– Что вы себе позволя… – начал было я, но вдруг мне в живот будто всадили кабаньим ударом выдержанный на холоде абсолютного нуля огромный ледяной кинжал, и голос мой прервался на полуслове…


3. Третья петля. Жестокое сердце.


Когда мне удалось захлопнуть отвисшую челюсть, я с досадой подумал, что волей-неволей становлюсь участником слишком известного сюжета с космическим «зайцем» в главной роли. Сюжета настолько хрестоматийного, даже избитого, что он давно стал анекдотом с огромной бородой. Каждый уважающий себя межзвездный бродяга всегда имел в запасе парочку свежих историй о космических «зайцах» – историй, непрерывно пополняющих и обогащающих неувядаемый жанр космического фольклора. Но мало кто из прокалённых чужими солнцами вечных странников Вселенной мог похвастаться встречей с «зайцем в юбке». Впрочем, стоявшая перед нами с пилотом милашка была не в юбке, а в летних брюках.

Крутл облизнул пересохшие губы и шумно сглотнул. Девушка переминалась в дверях с ноги на ногу, с почтением поглядывая на пистолет, который пилот держал как дверную ручку. Тот перехватил её взгляд и, повертев пушку в руках, сунул оружие в карман.

– Проходите! – пригласил Крутл незнакомку тем самым тоном, каким встречает непрошенных гостей муженёк, собравшийся потереть жене спину в ванной. – Нечего стоять на пороге.

Я едва не прыснул смехом и удивлено подумал: «Что несёт этот беспросветный болван?».

В самом деле, пилот разговаривал с девушкой так, будто она пришла к нам из дома напротив. Но чёрт побери, мы же находились в открытом космосе!

Незнакомка переступила порог и, оказавшись в коридоре, прикрыла за собой дверь. Я дал бы ей лет двадцать-двадцать пять. У неё было скорее миловидное, чем красивое лицо, не перегруженное косметикой, широко расставленные большие зелёные глаза, полнокровные губы и светлые волосы, собранные в высокую прическу, оставляющую открытыми маленькие полупрозрачные ушки. Девушка была одета в блузку-полурукавку, молодёжные хлопчатобумажные брюки, сидевшие на ней как влитые, и лёгкие спортивные туфли. На плече у неё висела видавшая виды торба, из которой выглядывала светло-коричневая ветровка. Я бы сказал, что так одевается большинство путешествующих автостопом. То есть космостопом, применительно к данной ситуации. Или, чёрт меня дери, астростопом.

Внезапно моё сердце тревожно сжалось. Незнакомка была вылитой Секлетиньей Глазуновой, одной из последних любовниц дёртика Кащея. Я имел с тётей Клетой три короткие, мимолётные встречи, обстоятельства которых не способствовали возникновению односторонней или взаимной симпатии. В первый раз Секлетинья выступала в роли подсадной утки дёртиков, на которую мне предстояло клюнуть; во второй раз она была пьяна до бесчувствия; когда я увидел Клету в третий раз, она была мертва. Появление на корабле миловидной «зайчихи» слишком явно похожей на Секлетинью, насторожило меня. Сходство не могло быть случайным, но скрытый смысл этого поразительного сходства был не совсем ясен. В отличие от Волика и Александра Чернина, которым я когда-то причинил зло и по отношению к которым испытывал мучительное чувство вины, я не сделал Секлетинье Глазуновой никакой, даже самой мелкой пакости. Может быть, просто не успел сделать?

– Прошу вас пройти в рубку, – задушенным голосом обратился к девушке Крутл.

– Благодарю вас, – прочирикала перелётная пташка и пошла по коридору, покачивая бедрами и демонстрируя аккуратную округлую попку.

Я с интересом и неподдельным восхищением рассматривал девушку со спины, пилоту же в данный момент было не до женских прелестей.

Не сделав и полудюжины шагов, девушка остановилась как вкопанная.

– Ой, что это? – повернувшись к нам и смущённо улыбаясь, спросила она.

У противоположной стены переливался радужными огнями вездесущий клубок.

– Смелее! – снисходительно улыбнулся Крутл. Он кивнул в мою сторону. – Это всего лишь конвоир моего нестриженного пассажира.

– Ах вот как! – окинув меня быстрым взглядом чудных зелёных глаз, произнесла девушка ничего не значащую фразу.

В рубке мы разместились в креслах. Минуты две царило тягостное молчание. Собравшаяся здесь компания была, что называется, из рук вон. Пилот – туповатый педантичный служака; я – старый греховодник, «протягиваемый» по Эстафете как сквозь строй; карлик Лапец, трансформированный в целях более эффективного исполнения своих обязанностей в идиотский клубок-колобок, круглым куском концентрированного дерьма болтающийся от стены к стене и обратно; наконец, виновница намечающегося «торжества» – то есть жёсткой капитанской разборки. Я мысленно пожалел девицу: участь космического «зайца» и без того незавидна, что уж говорить о «зайце», пробравшемся на литерный звездолёт, предназначенный для этапирования людей по Эстафете!

– Как вас зовут, милая девушка, и почему вы здесь оказались? – с тяжёлым сердцем обратился к незнакомке пилот, когда молчание сделалось невыносимым.

– Меня зовут Лизель, – спокойнее, чем можно было ожидать, ответила девушка. И, обведя нас с пилотом ироничным взглядом, добавила: – Я должна как можно скорее попасть в систему Шафт.

Девушка говорила так уверенно и непринуждённо, словно просила городского таксиста подкинуть её до дома, находящегося всего в нескольких кварталах отсюда.

Тон гостьи обескуражил Крутла.

– Очень приятно, – автоматически выдавил он. По его лицу я прочитал, что он мысленно клянёт самоуверенную девицу последними словами. – Я Крутл, пилот и капитан звездолёта «Луп». У меня на борту опасный пассажир Ольгерт Васильев по кличке Лохмач и конвоирующий его клубок. Как видите, нас всего трое, – заключил Крутл, недвусмысленно намекая девушке, что она здесь, увы, четвёртая лишняя.

Девушку намёк не смутил, а может, она его не уловила. Она легонько кивнула поочередно каждому из нас, включая горевший ровным светом клубок, и с обезоруживающей улыбкой продолжала молча сидеть в кресле.

У меня встрепенулось сердце: таким неповторимым движением кивала головой Секлетинья Глазунова.

В рубке снова воцарилась неловкая тишина. Крутл что-то напряжённо обдумывал, бесцельно барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Я то просверливал взглядом дыру в потолке, то изучал носки «свиноколов». Девушка спокойно улыбалась, время от времени поглядывая на фосфоресцирующий клубок.

Крутл завозился и громко сглотнул, явно намереваясь обратиться к девушке с не совсем приветственной речью. Завидовать в его положении было нечему. Я испытывал к возникшей ситуации всего лишь праздное любопытство – интересно посмотреть, как будет выбираться пилот из свалившегося ему как снег на голову дерьма.

– Мне очень жаль, Лизель, – едва не заламывая огромные, как у робота, руки, начал Крутл, – но на корабле обнаружился избыток массы. – Он оглянулся на меня, словно ища поддержки, и продолжал: – В данных обстоятельствах я не в состоянии довести корабль до пункта назначения. Тем более до системы Шафт. Вы ведь понимаете, что это значит? – с горечью в голосе мягко спросил Крутл, усилием воли заставив себя посмотреть в глаза девушке.

– А что это значит? – с подкупающим простодушием и непосредственностью огорошила его контрвопросом неподражаемая Лизель, поочерёдно разглядывая нас с пилотом.

Крутл то ли жалко улыбнулся, то ли поморщился как при введении катетера в мочеиспускательный канал.

Несмотря ни на что, я пожалел капитана корабля. Не приведи Господь вляпаться в подобную ситуацию. Она разрешается только хирургически, и сделать экстренный аборт должен сам капитан. Естественно, никто из «лишних людей» не захочет оказаться в роли космического выкидыша.

– Это значит, что я как капитан обязан удалить с корабля избыточную массу, – терпеливо разъяснил Крутл. – В противном случае мы все погибнем.

– Так удаляйте быстрее! – проронила девушка так, будто это её никаким боком не касалось, и принялась рыться в торбе. – Вы не будете возражать, если я закурю?

Квадратная челюсть пилота стала медленно отвисать. Он наливался глубоким багрянцем – точь-в-точь негодующий клубок.

– Послушайте, Лизель! – Крутл заставил себя улыбнуться. – Вы потрясающая женщина. Но клянусь, я отдал бы многое, чтобы вместо вас здесь сейчас сидел какой-нибудь космический гангстер. – Он с досадой ударил пудовым кулачищем по подлокотнику кресла. – Уж я бы ни минуты не сомневался, как мне с ним поступить!

А вот я бы ни минуты не сомневался, как поступить с самоуверенной космической «зайчихой». На месте пилота я стащил бы с неё штанишки да прошёлся вожжами по нежным ягодным местам. Правда, вожжей здесь взять было негде, да и брюки у нас с пилотом держались вовсе не на ремнях, но на худой конец для этой благородной цели сгодилась бы моя пистолетная перевязь, которую этот недотёпа запер в сейфе.

– Так здесь можно курить или нет? – вертя в изящных пальчиках длинную дамскую сигарету, повторно осведомилась Лизель.

Пилот закашлял как курильщик, вынужденно перешедший на другой сорт табака.

– Курите, – безнадёжно махнул он рукой.

Лизель привычно чиркнула миниатюрной зажигалкой, прикурила и, элегантно выпустив дым, поудобнее устроилась в кресле, давая понять, что выкурить её из корабля будет ой как непросто.

– Мы не дети, капитан, – переглянувшись со мной, с достоинством объявила она. – Но даже ребёнку известно, что на звездолётах всегда есть какие-то резервы.

– Так то ребёнку, – теряя терпение, едко парировал Крутл.

Ответом ему был серебристый как колокольчик смех Лизель.

– А вы не очень-то любезны, капитан.

– Как вам угодно, – сухо сказал Крутл. – Мне очень жаль, но я должен без промедления принять единственно правильное в данной ситуации решение.

«Интересно, вспомнит он о моей перевязи ли нет? – подумал я. – Может, подсказать ему?».

– Ну так принимайте ваше единственно правильное решение, – хладнокровно посоветовала Лизель, будто отражая зелёным льдом своих прекрасных глаз полярное сияние. – Я уверена, что в вашем захламлённом корабле найдётся масса ненужных вещей. Как и в моей походной сумке, – игриво добавила она и обворожительно улыбнулась пилоту.

– Вы ошибаетесь, – не обращая внимания на женские штучки, возразил пилот. – На моём корабле нет ничего лишнего.

– Это очень странно, – выпустив длинную струю дыма в направлении Крутла, заявила Лизель тоном следователя, советующего подследственному побыстрее расколоться. – Ну хорошо! – вдруг на что-то решившись, сказала она. – А как насчёт вашего потешного пассажира?

Крутл был ошеломлён не меньше меня. Пока он дико вращал глазами, то ли собираясь с духом, чтобы покончить с собой, то ли мысленно приказывая себе успокоиться, чтобы жить в этом театре абсурда и дальше, я подумал: «Неужели дешёвый спектакль в исполнении двух актёров-любителей затеян только для того, чтобы заставить меня выброситься в космос якобы для спасения этой понравившейся мне женщины? Но ведь эстафетчиков на Эстафете не убивают – где же здесь логика?». И всё-таки я решил им подыграть и посмотреть, во что дешёвый фарс выльется, чем закончится.

– Капитан, я хочу заявить, что буду рад пожертвовать собой ради такой удивительной женщины, – торжественно объявил я со всей возможной искренностью, но фраза прозвучала настолько глупо и фальшиво, что Лизель с капитаном громко расхохотались.

И это дало мне повод лишний раз усомниться в серьёзности создавшейся на корабле ситуации.

– Куда можно выбросить окурок? – отсмеявшись, спросила у пилота Лизель.

– Пепельница в правом подлокотнике, – любезно подсказал Крутл и повернулся ко мне: – Да-а, ну ты и урод…

Я прикусил язык и заёрзал в кресле.

– А что «да»? – избавившись от окурка, неожиданно пришла мне на помощь Лизель, невозмутимо разглядывая пилота – так женщины разглядывают мясо на витрине мясной лавки. – Ваш пассажир хотя бы делает вид, что он настоящий мужчина. А вот вы, капитан, даже не пытаетесь притвориться рыцарем! – И она шаловливо погрозила Крутлу изящным пальчиком.

Положительно, девушка нравилась мне всё больше и больше. Я вдруг вспомнил чёрт-те где и когда вычитанные слова некоего капитана Шарки: «Клянусь дьяволом, девочка с изюминкой!». Правда, капитанил пират Шарки (то есть Акула) не на звездолёте, а на морском корабле.

– Хорошо, буду с вами откровенен, – решительно проговорил пилот, сбрасывая маску мямлящего нецелованного юноши. – Этот невоспитанный пассажир может сколько угодно играть в героя или издеваться надо мной. Он прекрасно знает, что ему не грозит быть выброшенным за борт!

– Вот как! – Лизель удивленно подняла брови, и в ее зелёных глазах зажёгся интерес.

– Именно так! – подтвердил пилот. – Этот нахал не простой пассажир. Он приглашён к нам… приглашён извне… Вы понимаете?

– О-о, – улыбнулась мне девушка. – Так вы на Эстафете?

В её голосе я не уловил ни брезгливости, ни страха, ни сочувствия – лишь мучительно непонятный нездоровый интерес.

– Вы правы – он на Эстафете, – мрачно сообщил пилот. Он постучал слоноподобным башмаком по пластиковому полу рубки. – Я бы мигом вышвырнул этого типа в открытый космос, но у меня строжайший приказ доставить его к Определителю. Любой ценой. Даже ценой собственной смерти.

– В смысле, жизни, – слегка подредактировал я плохого провинциального трагика, по непредсказуемой прихоти судьбы напялившего на себя пилотский комбинезон.

– Погоди у меня, умник! – пилот одарил меня свирепым взглядом и начал приподниматься с кресла, но девушка тут же разрядила обстановку:

– Это так интересно! Я готова отказаться от своего намерения попасть на Шафт и согласна лететь с вами.

Я беззвучно засмеялся, а капитан обмяк как после сочного апперкота.

– Сорок три тридцать четыре! – буквально простонал он, едва не сломав правый подлокотник. – Вы очаровательны, Лизель. Я говорю это искренне. И я надеюсь, что вы столь же умны, сколь и красивы. Постарайтесь же понять, что вы попали не на каботажное корыто, не на старую межпланетную калошу и даже не на вполне современную межзвёздную лоханку. Повторяю: вы находитесь на специальном корабле для этапирования эстафетчиков. Корабль называется «Луп», я пилот и капитан корабля Крутл. Есть ещё вопросы?

– Есть, – подобрав под себя ноги и устроившись в кресле как перед долгим разговором, сообщила бесподобная Лизель. – На ваши специальные корабли специально назначают пилотами записных грубиянов?

Пилот не нашёл достойного ответа, и в рубке повисла неловкая пауза. Только клубок как будто что-то бормотал себе под несуществующий нос, потрескивая электричеством у стены.

Спустя минуту пилот заговорил, потерянно размышляя вслух:

– Вот не везёт так не везёт! А ведь меня предупреждали. Не послушался доброго совета – сдуру завербовался на перевозку эстафетчиков. Соблазнился лёгкими деньгами. – Он сокрушённо покачал красивой крупной головой и поднял глаза на девушку, наблюдавшую за ним с довольно скучным видом: – Если я выкину Лохмача в космос, – размеренно проговорил он, – пострадают десятки ни в чём не повинных людей. То же самое произойдёт, если выброшусь в космос я сам.

Лизель начала открывать рот, но я её опередил:

– Господин аттестованный извозчик литерного звездолёта «Луп» и вы, прекрасная незнакомка! Может, хватит ломать комедию? По правде сказать, мне надоели ваши Эстафеты и прочее. Давайте без обиняков: чего вы добиваетесь? Я с трудом выношу весь этот бред об избыточной массе, о необходимости выбрасываться в космос… Слушайте, у меня есть отличная идея! Прогуляйтесь за борт вдвоём, а? Да прихватите с собой в вечерний остывающий вакуум вон тот лучезарный кусок дерьма!

– Вы меня не так поняли, – быстро прореагировала Лизель, спуская ноги с кресла.

– Заткнулся бы ты, приятель! – рявкнул пилот. – И поплотнее! – Он повернулся к Лизель и стал разъяснять с возрастающим напором: – Он вне закона, понятно? В любом другом месте я бы за световой год обошёл этого говнюка стороной, а если бы он сам стал липнуть ко мне, не раздумывая свернул бы ему шею. Но мы находимся в специальном космическом корабле. Даже капитаны обычных каботажных мыльниц и консервных банок в случае обнаружения на борту постороннего лица или лиц неукоснительно руководствуются “«Положением о космических «зайцах»”. И как бы я ни ненавидел этого лохматого урода, я обязан поступить согласно «Положению», одобренному и утверждённому самим Определителем. А оно гласит, к великому моему и величайшему вашему сожалению, что «заяц», кем бы он ни был, подлежит обязательному немедленному выбросу в открытый космос…

– Даже если бы «заяц» был самим Определителем? – издевательски ввернул я.

– Как ты мне надоел! – с трудом установив на место отвисшую было челюсть, гаркнул Крутл. – Ты должен заткнуться, понимаешь?!

– Всё вами наговорённое есть форменная чушь! – отчеканил я.

– Не шути со мной, Лохмач! – прорычал Крутл, приподнимаясь в кресле.

– Та-а-к! – со странно знакомой интонацией вдруг жёстко вступила Лизель, и я прикусил язык, а пилот вновь повалился в кресло. Она сказала это точ-в-точь как Секлетинья Глазунова за секунду до того, как её тогдашний любовник Кащей накинул мне на голову мешок. – Значит, я как «заяц» должна быть выброшена в открытый космос, – медленно проговорила она, словно обращалась к себе самой.

Пилот мучительно застонал и на секунду закатил безумные глаза к потолку.

– Пойми же, крошка! – проникновенно провещал он. – Ты должна подчиниться. Иначе целая куча безвинного народа будет спущена в Потенциальную Яму и отправлена на Большой Эллипс!

Лизель посмотрела на нас обоих с нескрываемым презрением.

– Совсем измельчали мужики! – Она поднялась с кресла. – Хорошо, я подчинюсь закону и облегчу вашу жизнь, – совершенно спокойно объявила Лизель. – Где тут у вас можно взвеситься?

Я был огорошен, Крутл тоже. «Что она задумала? – недоумевал я. – Неужели космическая «зайчиха» сможет уболтать тупого космического носорога?».

Крутл покинул кресло и с некоторой опаской подтянулся поближе к непредсказуемой девице.

– А зачем это вам? – поинтересовался он. – В данных обстоятельствах конкретная величина вашей массы не имеет никакого значения. Сколько лишних килограммов прибыло на корабль, столько и покинет его. Разве это непонятно?

– Да всё мне понятно, – с досадливым нетерпением ответила Лизель. – Вы самый настоящий бука, капитан. Не разрешаете взвеситься, тогда хоть переспите со мной. С условием, что оставите меня на борту вашего дырявого специального корыта.

Крутл аж отпрянул от нахалки. Я видел, что он доведён зеленоглазой ведьмочкой до белого каления и с великим трудом удерживается от того, чтобы не залепить ей вполне заслуженную пощёчину. Крутл заскрипел зубами так, будто его мучили глисты.

– Мне очень жаль, – сказал он серьёзно. – Я сам не мог бы вести себя более мужественно в подобной ситуации. Ради всего святого, не испытывайте моего терпения! Я…

– Я сделала вам деловое предложение, – прервала Лизель неумелые расшаркивания «капитана Шарки». – И жду положительного ответа.

– Сорок три тридцать четыре! – воздевая очи горе, воззвал к небесам Крутл. – Мне очень неприятно, но вы обратились не по адресу.

– Зато вам будет приятно переспать со мной, – рассматривая Крутла как неразумную вошь, не отставала Лизель. – И потом, я всегда полагала, что все мужчины проживают по одному и тому же адресу, когда им делают подобное предложение.

– Сорок три тридцать четыре! – в третий раз за вечер произнёс Крутл свою математико-психоделическую мантру. – По этому адресу проживаю не я, а мой непутёвый пассажир. Насколько мне известно, он сексуально озабочен с пяти лет.

– Жаль, не он тут капитан! – саркастически усмехнулась неподражаемая Лизель.

– Благодарите судьбу, что вы проникли именно на мой корабль! – пускаясь во все тяжкие, заорал затюканный пилот. – Если бы вы пробрались на рейсовый звездолёт со стандартной пятёркой экипажа, они сперва накормили бы вас «пирогом с пальчиками», а потом с шутками и прибаутками всё равно выкинули за борт!

– Значит, компромисса не хотите? – улыбаясь как Джоконда, спокойно резюмировала Лизель – казалось, её невозможно выбить из колеи. Она зажгла сигарету и в раздумье сделала две-три затяжки. – Дадут мне здесь взвеситься в конце концов или нет?!! – вдруг завопила она в голос так, что мы с Крутлом вздрогнули от неожиданности.

Несколько секунд Крутл и Лизель играли в гляделки, потом капитан не выдержал и отвёл взгляд.

– Да взвешивайтесь сколько хотите! – сказал он беззлобно, подошёл к дальней переборке и, опустившись на корточки, сдвинул находившуюся вровень с палубой неприметную шторку.

Я не утерпел, любопытство вынесло меня из кресла, чтобы дать возможность наблюдать театр абсурда вблизи. Я занял удобную позицию в метре от вмонтированных в палубное перекрытие весов.

Лизель явилась на процедуру взвешивания с холщовой торбой-ксивником в одной руке и недокуренной сигаретой в другой. Сигареты ещё оставалось много.

– Сделайте одолжение, капитан, взвесьтесь сначала сами! – угостила Лизель пилота очередным сюрпризом.

Крутл сделал над собой усилие и, бормоча под нос проклятья, взгромоздился на весы.

Я вытянул шею и зафиксировал в памяти отметку, на которой задержалась стрелка.

– Сто семь килограммов! – объявила девушка кровожадным тоном, повергшим нас в лёгкий шок.

– Да, сто семь, – машинально повторил пилот и сошёл с весовой площадки.

– Теперь посмотрим, сколько вешу я, – пыхнув сигаретой, кокетливо проговорила Лизель и, как-то пьяно качнувшись, сделала шаг к весам.

– Сумку оставьте! – подсказал Крутл.

– Пустяки! Сколько лишних килограммов прибыло на корабль, столько и покинет его, – передразнила его Лизель, становясь на весы вместе с сумкой и сигаретой. Она даже не взглянула на шкалу, предоставив сделать это нам.

Мы с капитаном как зачарованные смотрели на стрелку, замершую на нуле – казалось, шкала весов показывает нам язык.

– Что за чертовщина? – протянул Крутл растерянно. – Наверное, весы неисправны, – попытался он обмануть самого себя.

– Или неисправен капитан корабля, – подгребнула его Лизель.

Крутл, чертыхаясь, опустился на корточки, дабы исключить оптический обман – застывшая на нуле стрелка продолжала нагло ухмыляться ему в лицо. Заинтригованный Крутл распрямился и подозрительно поглядел на девушку, с гордым и независимым видом продолжавшую стоять на весовой площадке. Вид у капитана был совершенно ошалелый.

– Дайте затянуться, – попросил Крутл хрипло.

– Смолите на здоровье!

Пилот дрожащей рукой взял сигарету и несколько раз подряд глубоко затянулся. Так и не удосужившись взглянуть на шкалу, Лизель величаво сошла с весовой площадки – так сходят с подиума претендентки на звание Мисс Вселенная. Не успев получить кайф от первой затяжки, пилот снова полез на весы – за живое взяло беднягу.

– Сигарету оставьте! – вновь передразнила его девушка.

Капитан пропустил шпильку мимо ушей; они у него горели – хоть сигарету прикуривай. Он прочитал показания шкалы с высоты своего немалого роста, потом для верности опустился на корточки и, удовлетворённо цокнув языком, отступил на палубу.

– Сто семь килограммов, – протянул он задумчиво и, поочерёдно переглянувшись с девушкой и со мной, снова глубоко затянулся никак не желавшей уменьшаться в размерах чужой сигаретой.

Крутл до сих пор не понимал, что Лизель издевается над ним. Зато это хорошо видел я. Видел, но был настолько заворожён калейдоскопическими глазами девушки и странно ведущей себя стрелкой весов, что не мог предугадать концовку необычного театрального этюда на интимную тему «Капитан и дева».

– Что за чертовщина! – озадаченно проговорил пилот.

Он вернул сигарету девушке и сделал правой рукой знакомое движение – так обычно заламывают шапку отчаянные спорщики, храбрецы и забияки перед тем как очертя голову броситься в бездонный омут – если голова пока не слетела с плеч долой. Пилот встал на четвереньки, отклячил поджарый зад и, высунув от усердия длинный, как у собаки, язык, принялся истово вращать оребрённое колесико точной установки стрелки весов на нуль.

– Сейчас я вас взвешу поточнее! – пообещал он девушке, которая вчуже наблюдала за мышиной вознёй круглого идиота.

Я ничего не успел заметить, сообразить и предпринять. Лёгкий сквознячок коснулся моих раскрасневшихся щек, мелькнуло перед глазами мульфильмово смазанное пятно, послышался звук тупого удара – и капитан Крутл, позабыв даже охнуть, повалился навзничь, упершись потным носом в весовую площадку.

– Господи, как же осточертел мне этот тупица! – громко возвестила Лизель.

Я пригляделся – и обомлел.

Лизель держала в правой руке гантель с одним отпиленным шаром. Очевидно, эта штуковина, более уместная в мускулистых руках Мистера Олимпия, нежели в хрупких пальчиках очаровательной космической автостопперши, до поры до времени покоилась в сумке.

Лишь спустя несколько секунд я догадался спросить себя: «Почему клубок допустил нападение на пилота?». Я нашёл его глазами, но он фосфоресцировал стабильно, сохраняя полное безразличие к произошедшему. Впрочем, его задачей было пассивировать только меня, а я-то вёл себя как пай-мальчик.

– Сто семь килограммов мышц и дерьма – и ни капли мозга! – презрительно бросила Лизель, по-хозяйски пряча гантелину в торбу-ксивник. – Она ободряюще улыбнулась мне: – Помогите перетащить этого борова в медицинский отсек.

Я перевернул лежащего без сознания Крутла на спину. Лизель решительно вцепилась в отложной воротник комбинезона пилота. Я ухватил парня за ноги, и мы вынесли его из рубки.

Лизель вела себя так, будто десятки, если не сотни раз тренировалась в преодолении маршрута «капитанская рубка – медицинский отсек». Я начал подозревать, что всё время до приведения в действие гантели она напропалую блефовала. Девочка действительно оказалась с изюминкой. Она безошибочно привела меня в корабельный лазарет, ни разу не заколебавшись на развилках коридоров.

Медицинский отсек звездолёта «Луп» отчасти напоминал лазарет старинного английского боевого парусника. Это «отчасти» заключалось в том, что пол и стены медицинско