Людмила Григорьевна Бояджиева - Возвращение мастера и Маргариты

Возвращение мастера и Маргариты 1049K   (скачать) - Людмила Григорьевна Бояджиева (удалена)

Бояджиева Мила
Возвращение мастера и Маргариты

М.Бояджиева

Возвращение мастера и Маргариты

Часть первая. Половина первая

Посвящается памяти отца

Григория Нерсесовича Бояджиева

НА ОБЛОЖКУ

Прощай же, книга! Твой мир, разделившись с моим, уходит в прошлое. Все дальше, все тише играет музыка... Они собрались на самом краю - на последней страницы прочитанного романа - и смотрят на меня сквозь голубой воздух времени - такие живые, такие близкие, такие непостижимые булгаковские герои. Я не хочу расставаться с ними, я пытаюсь удержать любимых заклинанием слова.

Услышат ли? Примут ли приглашение к новой встрече?

Не знаю.

Я молю их об этом.

Затаив дыхание, я заглядываю в их лица, останавливаю слезы и биение сердца.

И тут...

Тут начинается колдовство...

Персонажи романа - образы собирательные. Внешнее сходство или совпадение имен с реальными лицами - случайно. События вымышлены.

БОЯДЖИЕВА ЛЮДМИЛА

Эпиграф:

"Прощай же, книга! Для видений

отсрочки смертной тоже нет.

С колен поднимется Евгений,

но удаляется поэт.

И все же слух не может сразу

расстаться с музыкой, рассказу

дать замереть... судьба сама

еще звенит и для ума

внимательного нет границы

там, где поставил точку я:

продленный призрак бытия

синеет за чертой страницы,

как завтрашние облака, и не кончается строка."

В.Набоков

П Р О Л О Г

Огромное солнце, наливаясь рубином, медленно скользило к елкам. Они темнели, редели, расступались, пронизанные прощальными, ласковыми лучами. Со всех сторон - из глубины цветущих каштановых крон, из зарослей темнолистых кустов, усыпанных дикими розами, из ароматной белизны черемухи подкрадывались сиреневые сумерки, а вместе с ними начиналась затейливая перекличка птичьих голосов. На лужайке среди окутанных розовой кипенью яблонь стоял увитый виноградом дом. В его распахнутых венецианских окнах ослепительно сияло изломанное солнце, над островерхой черепичной крышей поднимался дымок - в Вечном приюте все проистекало так, как было обещано. Ничего лучшего Мастер и Маргарита, глядя в мутное от подтеков дождя и грязи окошко их арбатского убежища, вообразить не могли.

Здесь никогда не бывало ни холода, ни изнурительного зноя, ни беспокойства, ни скуки. Бороться с пылью, грязью, гнилостью, разрушением, мыть посуду, пропалывать сорняки, поливать цветы, заботиться о пропитании, одежде и вещах не было никакой нужды. Время отсутствовало, а следовательно - ничего и никогда не приходило в негодность, не теряло устойчивого равновесия порядка. Ровно тогда, когда нужно, массивный овальный стол покрывала сервировка чеканного серебра, а в случае гостей из чистого золота. В канделябрах вспыхивали свечи, затевая в хрустале радужную игру. Еда и питье были отменны, но лишь те, что когда-либо пробовали или воображали хозяева - из запасов их собственной памяти и приятных мечтаний.

Дожди и грозы приходили в Вечный приют только тогда, когда их ждали и продолжались столько, чтобы не повергнуть в тоску и уныние. Осень и зима пролетали в несколько дней, дав возможность похрустеть пышным сугробом, вобрать ноздрями запах осенней земли, пошептаться у огня, слушая завывания вьюги в трубе, сладко повздыхать. Один, два, три вечера - и довольно. Мастер и Маргарита предпочитали весну, лето. И опять весну. Сирень, розы, ландыши, стремительные летние ливни, светлые прозрачные ночи, теплые, расплавленные солнцем дни, тихие вечера - все то, что сопутствовало их земному счастью.

Что вспоминали они, держась за руки и заглядывая друг другу в глаза? - Многое, очень многое. Но вовсе не так, как делали это прежде. Ушли горечь, обида, отчаяние. Ушли горячие мечты, мучительные сомнения, дрожь риска, хмельная отрава дерзания. Их место заняло тихое понимание простейших истин:

Каждый, рожденный на Земле, проходит свой тернистый, полный ошибок путь, чтобы в конце его осознать: быть Богом - трудно. Сатаной невыносимо. Тяжко малому, немощному, сирому и еще горше тому, кто родился с душой Мастера.

Боль разочарования настигает дерзнувшего. Бросившемуся в водоворот суетных желаний не стоит ожидать поощрения. Здесь ловушка, хитрая ловушка, смертный. Оставь знамена с пышными воззваниями и возлюби себя. А потом уже и не менее того - ближнего. Самого ближнего. Не помышляй о переустройстве мира, не стремись к недостижимому совершенству. Постигни радость простого бытия, мудрость исправленной ошибки. Действуй, не устремляя взор к горизонту, а сосредоточив его на кончики протянутой руки. Это твое пространство, твоя личная, Богом данная ответственность. Усвоив это, ты станешь покойным и сильным, не ведая ни поражений, ни обид, ни гордыни, ни зависти.

Так говорили они, взирая на земные дела с высоты Вечного приюта, даровавшего Покой.

Познавшему Покой смешны уловки земного разума, а земному разуму не дано постичь мудрость покоя. Память тех, кто получил Покой, исколотую острыми иглами память, залечил бальзам отрешенности, хитрейшие рецепты застывшего времени. Мастер и его возлюбленная знали все, имели все и ничего больше не хотели...

Вообразите: каждый вечер, когда Мастер и Маргарита выходили проводить заходящее солнце, песчаную дорожку, ведущую от дома в сад, осыпало конфетти вишневых лепестков. Среди пронизанных розовыми лучами деревьев кружила легкая белая метель. А утром к траве, играющей алмазами росы, склонялись тонкие гибкие ветви, вновь покрытые едва распускающимися бутонами. Тлена нет. Нет боли, старости, уродства, смерти. Это ЕГО дар.

Седина осталась в волосах Мастера, но сумрачные глаза покинул страх, мучивший, ломавший черты. Как же прекрасен, как светел он был такими вот вечерами - мудрый, бесстрашный Мастер... Кудри Маргариты, над которыми прежде с горячими щипцами колдовал парикмахер, никогда не развивались. Ее легкое, летучее, как утренний туман, одеяние не теряло свежести, а черная шапочка мастера выглядела так, словно только что явилась из старательно сделавших ее рук. Золотом горела на смоляном атласе вышитая Маргаритой буква "М".

Утром, в спальне со скошенным потолком, помещавшейся под самой крышей, на постели лежали цветные лучи от пестрых стекол в верхнем круглом оконце. Сквозь дрему Маргарита чувствовала этот радужный свет, медовые ароматы сада, плечо мастера под своей щекой. И всякий раз заново, всякий раз как впервые - ныряла в волну тихого, убаюкивающего счастья.

Потом они завтракали на балконе и, хотя могли увидеть на своем плетеном столике все, что угодно, "заказать" французские сыры, паштеты, венские пирожные, китайский чай или бразильский кофе, с наслаждением грызли ломтики поджаренного ржаного хлеба, присыпанного крупной солью. Частенько лакомство украшали кусочки "Советского" сыра. А кофе был с цикорием, из шершавой картонной коробки. Нет, они не шиковали тем давним московским летом. Они не изменили своему вкусу и здесь, хотя там, в подвале, особенно в дождливые дни, частенько воображали, как прибудут в Париж или Рим. Заморенные прогулкой и музейными впечатлениями, усядутся на тенистой террасе знаменитейшего своими кулинарными изысками ресторана и, глотая слюнки, развернут увесистое меню. А итальянский дворник, напевая "Санта Лючию", будет поливать из шланга разогретый за день древний булыжник. И будет с шипением бить о мостовую вода, совсем как за окном подвала...

...После завтрака на балконе Мастер удалялся в свой кабинет. Вот уж чудесное место, эта огромная, а иногда и тесноватая комната! Пространство, как и время - ручные зверьки, подлежащие дрессировке. Мастер научился превращать свое рабочее место в мастерскую средневекового Фауста, полную реторт, змеевиков, тиглей. Тогда он занимал себя задачей выращивания гомункулусов или поиском философского камня. Он мог увлечься астрологией, приникая к прячущемуся на чердаке телескопу. Мог писать гусиным пером при свечах. Стихи, прозу, сопровождая текст затейливыми виньетками на полях.

"...В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца ниссана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат..."

Сочинялось упоительно быстро. А потом вновь забывалось.

Маргарита часами стояла у мольберта, садилась за фортепиано или ткала ковер, натянутый на толстую дубовую раму. Нижняя часть пейзажа уже появилась на основе - это был город с пряничными башнями, золочеными куполами, с изогнутой блестящей лентой реки. Город, увиденный с холма теми, кто на закате прощался с ним. Марго не завершала ковер, распуская узор, возникавший над крышами - то ли зарево, то ли клубы дыма, то ли торжественный, как звуки органа, закат. Она не знала. И всякий раз испытывала смутное беспокойство, всматриваясь в вечерний город.

Полагаете, что кто-то из обитателей Приюта умел взгрустнуть о прошлом, посетовать на неудачи, улыбнуться доходящим сюда лучам той странной, изуверской славы, которую называли посмертной? - Ничуть. В прошлом, настоящем и будущем они чувствовали себя как рыба в воде, поскольку знали, что все едино. А муки оскорбленной гордыни, восторги удовлетворенного тщеславия представлялись как нечто забавное, крайне причудливое и совершенно далекое.

Вечерами, когда старый слуга разносил по комнатам подсвечники, загоняя в углы бархатные тени, когда пахло черемухой из распахнутых окон, когда гудела метель или шумел, стекая по островерхой крыше дождь - такой желанный для скрытых в тепле и уюте, в Доме появлялись гости. К хозяевам приходили те, кого они любили, кто был приятен им и не мог встревожить. У гостей были благостные, освещенные мудростью лица, воспоминания о превратностях земных скитаний звучали не страшнее няниной сказки, а затеваемые концерты никогда не надоедали - разве могут наскучить Шекспир или Вивальди?

Бокалы приятно отягощали руку, терпкое вино имело привкус далеких безумств, невинных, как детские сны. Люди за овальным столом говорили о том, как сладко и мучительно бремя дара, как уступчива порой совесть и как непосильна подчас несгибаемость. Но говорили легко, словно о прочитанной давным-давно книге, не печалясь и не смущая душу сомнениями.

Пропуск в Приют обитателям Тьмы не выдавался. А те, кто получил статус Путника, кто, под грузом земных страданий оступился, сдался, не выстоял, имели вид уставших странников. Вечных, вечных странников.

У Владимира Владимировича, хоть и скрученного смирительной рубашкой Тьмы, хоть и убаюканного коротким покоем Приюта, были опасные, отчаянные глаза. С глазами ничего не поделаешь, пусть даже говорит Путник лишь то, что ощущает сейчас здесь - на островке чужого блаженства. Марго жалела Владимира, хотя и не пыталась приложить свой носовой платок к его кровоточащей ране. Он выстрелил себе в сердце и попал. Он не знал, что самоубийство не исправляет ошибок, а рукописи не горят. Их даже нельзя переписать. Стыд и боль мучили его на Земле, и даже в Приюте кровоточила вечная рана - знак капитуляции. В своих коротких побегах на Землю поэт торопился исправить написанное. Он упоенно правил свои стихи кровью, а иное - сжигал. Но на листах не оставалось пометок, а в сожженных книгах торжествовало злое бессмертие - ушедший не властен над прошлым.

В гостиной Мастера и Маргариты он всегда сидел в высоком готическом кресле, с удовольствием говорил о Париже, перемежая рассказы женскими именами. Здесь они не мучили его, как не мучили Марго неувядающие цветы. А стихи Владимира, вычеканенные густым низким голосом, звучали в прошедшем времени:

"Я хотел быть понят родной страной. Но а если не был - так что ж: по стране родной я прошел стороной, как проходит косой дождь..."

Метались по шелковым обоям тени, звенел хрусталь, звучали речи, вдохновленные мудростью понимания... Вы завидуете им? Не стоит.

Боги, о боги! Что за тоска в Вечном приюте! Как навязчив несокрушимый покой, не выдыхающийся аромат духов, как возмутительны не роняющие лепестков розы - все, что лишилось пряной горечи страсти, боли ошибок, тернового венца смертности.

Мал человек, слаб, но велик в страдании своем. И в сострадании. Даже громады египетских пирамид - источенные тысячелетиями камни - трогают его сердце жалостью. Потому что смертны и столь малы в безбрежной реке времени, как и хрупкая стрекоза, раскачивающаяся на стрелке осоки, как ватага крикливых юнцов, пронесшихся вдоль озера на позвякивающих велосипедах. Как все спутники человечества в поезде бытия - кровные братья и сестры перед лицом Вечности.

От первого вздоха до последнего мчится человек в неведомое, торопясь оставить после себя нечто важное- кому-то помочь, кого-то убрать, что-то доказать, внести свою лепту, осуществить... - успеть. Успеть... Он с равным самозабвением открывает звезды, изобретает порох, печет пироги, пишет доносы, сочиняет пакты о мировом порядке, рубит врага, капусту, шагает, хрустя яблоком, сквозь спелое ржаное поле, меняет пеленки, молится, проклинает, придумывает лекарства, яды, спит, ест, считает монеты, проигрывает состояние, убивает время, спасает жизнь ... Все его деяния способы противостоять тлену, забыть о неотвратимом конце.

И вот - смерти нет. Нет движения - лишь замкнутое в кольцо сонное течение бесконечного бытия. И дано совершенство Покоя - готовенькое, сытое, полное, не нуждающееся в вашем участии. Можете отдыхать, люди!

Боги! Вы смеетесь над нами, боги?

... На подушке - цветные лучи от пестрых стекол в высоком окошке. Ветер качает душистые ветки яблонь, под щекой - плечо Мастера.

"Это то, что я желала. Самое лучшее, что способна вообразить, говорила себе Маргарита. - Да, да, лучшее!" Давно не плакавшая, забывшая, что такое слезы, она удивилась набухающей в глазах влаге. И сжимающей грудь тоске.

"Когда-то я был безумно несчастлив. Безумно... - спокойно думал Мастер. - Тяжко бремя земных испытаний. Благостен путь сквозь прохладу вечных лугов Приюта. Вот истина, истина... Истина". Он ощутил, как теплеет его плечо. Что это? Тонкая, острая игла проникла в грудь, целясь в сердце. И пронзила его - Мастер сел, сраженный печалью. Горячи и солоны слезы любимой.

- Я с тобой! - он крепко прижал, покрывая торопливыми поцелуями ее вечно юное тело и покачивая, словно дитя, повторял: - Я здесь, здесь, Марго...

- Мы вместе. Навсегда, - заклинала она, тихо всхлипывая, ощущая уже его боль, его тревогу. - Мы дома, любимый! - И замолчала испуганно, стирая ладонью не унимающиеся слезы.

Размеренно тикали ненужные здесь часы, в кронах каштанов перекликались щеглы. Мастер ощущал, как зреет под ребрами, рядом с давно утихшим сердцем, забытая томительная тревога.

- У нас был другой дом. Ты плачешь о нем, - деревянно выговорил он, когда тяжесть в груди стала невыносимой, оживляя боль памяти. - У нас была другая жизнь.

- Нет! - Маргарита вырвалась, тряхнула головой, откидывая со лба спутавшиеся пряди и заглядывая в его глаза. - Подвал сгорел. Давно сгорел. Все ушло, ушло! И страх и обида и терзания потерь - все позади!

- Но не это: оконце у потолка и твоя туфелька с замшевым бантом, стучавшая в стекло... Как замирало мое сердце! Я ждал, умирая от счастья... Твои шаги на лесенке... Я зажмуривался, переставал дышать... Господи, как колотилось мое сердце... Маргарита!

- Твои рукописи, Понтий Пилат, Иешуа... Твои мечты, Мастер...

Они долго смотрели друг другу в глаза, узнавая тех, давних. А потом схватились за руки, как люди, вступившие в заговор. Двое во всем мире. Они больше не могли усыплять память, подчиняясь закону Покоя. Заговорили наперебой, вытаскивая из распахнувшейся сокровищницы воспоминаний все новые и новые драгоценности.

- Раковина с водой в прихожей и примус... Я жарила хлеб, резала сыр, заваривала кофе... Как безрассудны, как счастливы мы были...

- Ты обнимала меня на скрипучем диване. Реденький плед скрывал нас от мира. Два теплых тела, прильнувших друг к другу, как щенки в лукошке...

- Когда я уходила - каждый вечер, - это было так, словно я умираю. Я жила лишь для того, что бы снова помчаться в наше убежище. О, Боже, как взрывалась во мне радость, когда я видела твое лицо!

- Твое лицо!.. Марго, твое единственное лицо... Всякий раз вспыхивало, всякий раз удивляло заново своей непомерностью счастье: ТЫ и Я! Помню, я все помню!.. - Мастер резко отстранился, отпустил ее руки, замотал головой. - С нами что-то случилось здесь, правда? Не вдруг, не сейчас постепенно. Ты ткала ковер. А я не задавал вопросов... Тут не бывает полнолуния. Но сегодня во сне под бледным диском луны я видел город! Тот самый. Я узнал его. И слезы... Знаешь, такие горячие слезы хлынули разом... А потом кольнуло вот здесь, в груди... Ты понимаешь меня?! Ты согласна? Сжав ее плечи, он вопросительно заглянул в темные глаза, пугаясь от того, что увидит там. В глазах Маргариты сиял восторг.

- Да... - С облегчением выдохнула она. Прижалась к груди Мастера, втиснула лицо в теплую выемку между плечом и шеей. Прошептала нежно и твердо. - Да.

Он сидел в кресле, едва выделяясь из затаившейся в углу тени. Острый подбородок с клинышком смоляной бородки уперся в грудь, зеленый, фосфором мерцающий глаз в упор смотрел на стоящих перед ним. Другой был пуст.

Старый слуга затворял окна, усмиряя паруса взвившихся штор. На дом надвигалась гроза. Лиловая туча выползала из-за елок, захватив полнеба и почти касаясь их верхушек желтым опасным брюхом. В гостиной сгущался мрак.

- Вы звали меня, и я тут, - пророкотал облаченный в черное гость. На бархатном камзоле и панталонах не обнаруживалось ни единого изъяна. Безупречен был заломленный набок берет с петушиным пером и высокие сапоги со звездчатыми шпорами.

Сжав пальцы возлюбленной, Мастер твердо посмотрел в узкое лицо визитера:

- Тот, кто выше всех, одарил нас покоем. Щедрый дар... - начал он.

- Мы вознаграждены за страдания... Нас... Нас настигло счастье... лепетала Марго, чувствуя, что фальшивит.

- Настигло?! Настигает убийца. Или вот он. - Черный гость кивнул - за его креслом поблескивал стальными доспехами демон-убийца Азазелло. Прежде, чем позволить вам сделать необдуманное, я бы сказал, скоропалительное заявление, должен указать на ошибку, - Воланд поднял глаза, вспыхнувшие опасными искрами. - Вы заявили, что награждены Вечным приютом "тем, кто выше всех". Нонсенс, плод примитивного мировоззрения. Тьма не находится в подчинении Света. Это равноправные начала Вселенной, а следовательно, не стоит делать реверансы в сторону главнейшего.

- Прошу прощения. Привычка ставить добро над злом неискоренима. Даже у обитателей Приюта, - Мастер не опускал взгляд. - Мы знаем, что попали сюда по обоюдной договоренности сторон.

- Это точнее. Хотя... вы понимаете, что в качестве ориентации в законах мироздания имеете лишь достаточно тривиальную для православия модель. С отступлениями в пределах личной фантазии и представлений, Воланд взметнул отливающий сумраком ночи плащ. - Мой облик, признайтесь, театрален и несколько пыльноват. Дань милой, наивной традиции.

- Благодарю за понимание, мессир, за плащ и берет,- Мастер примирительно кивнул. - Оставим все, как есть. И ваш бархатный камзол, и мефистофельские усики, и мое невежество... А также то, что два верховных, противостоящих друг другу ведомства совместными усилиями определили нашу участь и прислали сюда.

- Вот это уже ближе к делу. Причем... - Воланд назидательно поднял бледный палец, на котором сверкнул лиловый глазок перстня. - Причем, заметьте: тот, кто заведует Светом, предполагал, что делает вам бесценный подарок. А другой, повелевающий Тьмой, - сильно в этом сомневался... Чем, позвольте поинтересоваться, вам не устроил Покой?

- Всякое начало во Вселенной имеет свою противоположность. Свету противостоит тьма, добру - зло, гармонии - хаос, жизни - смерть. Отсюда постоянное движение! А покой... Покой равен нулю. - Бросив вызов, Мастер смотрел твердо.

- У нас затевается весьма увлекательная беседа, - Воланд с усмешкой откинулся на спинку готического кресла и кивнул почтительно застывшему слуге. - Ужин, милейший, на шесть персон. Все, как обычно.

На большом овальном столе в блюде литого золота появилось нарезанное кусками сырое мясо, подобно стражам застыли возле него бутылки темного, запыленного стекла. У каждого из шести приборов искрились хрустальные бокалы и лежала острая длинная пика, похожая на миниатюрную шпагу.

- Прошу, - Воланд поднялся, стулья вокруг стола отодвинулись, приглашая на трапезу.

Места тотчас заняли те, кто был в комнате и кто появился незаметно: рыцарь в лиловом камзоле с бледным, никогда не улыбающимся лицом, демон в серебряных доспехах и худенький юноша - то ли паж, то ли молодой герцога с портрета Гойи.

- Представлять мою свиту не надо. Это ваши давние знакомые. Я позвал их, как только понял, что визит обещает быть интересным.- Мессир окинул взглядом сервированный стол. - М-да... должен заметить, дорогие мои... Ваши кулинарные запросы лишены изысков. Я просматривал смету содержания постояльцев Приюта. Огромная экономия в бюджете за счет дешевого кофе, вы полагаете? Но фабрики "Путь к коммунизму", выпускавшей кофе с цикорием "Здоровье" ценою в 28 копеек давно не существует. Воссоздать этот сорт было не менее сложно, чем краски, которыми писали мастера Возрождения. Но мы старались, выполняли условия договора - вы имели все, что могли пожелать. Желали, увы, бесхитростно, как постояльцы провинциального пансиона. Сегодня я слегка оживлю ваше меню. - Воланд движением век указал на слугу, водрузившего в центр стола нечто большое, горячее, шипящее.

- Что это? - Маргарита отшатнулась от металлического котелка на низких ножках. Под медным днищем, вспыхивая синими язычками, тлели угли, внутри кипело масло, распространяя аромат корицы и перца.

- Милая! Милая Маргарита Николаевна, а ведь ваш гость, господин Маяковский, проживавший в Париже и разных других интересных городах, которые вы так и не успели посетить, знает. И ел, с удовольствием ел. Запомните название: фондю. Делаем вот так... - он потянулся своей шпажкой к блюду с нарезанным на мелкие кусочки мясом. - Нанизываем кусочек, опускаем в кипящее масло, ждем, пока он примет необходимую вам консистенцию и отправляем в рот.

Воланд с наслаждение проглотил извлеченный из кипящего масла кусок и взялся за вино.

- Бутыль я узнал... Коварный напиток, - встрепенулся мастер. - Но ведь мы уже отравлены?

- Вы слишком подозрительны для интеллигента, отсидевшего десятилетие в Вечном Приюте. Расслабьтесь, уважаемый. Сегодня юбилей. Никто никого не травит. Компания старых друзей собралась за скромной трапезой, чтобы вспомнить былое... - Подняв заигравший рубином бокал, Воланд сквозь него посмотрел на влюбленных и покачал головой. - Понимаю, понимаю... Десять лет - не шутка, если они протекли сквозь пальцы. За них, господа. За трудный покой!

- Гроза отменяется, мессир? - поинтересовался Бегемот.

- Не станем торопить события, мальчик. Туча подождет. Мне нужна тишина - я готов выслушать Мастера. - Воланд поднял на сидящего визави человека свой пустой глаз. - Так вы, как я понял, намерены отказаться от полученного с высочайшего соизволения дара? От возможности время от времени потолковать вот так, за дружеским столом с нами? Жаль... Мы полагали, что симпатичны вам. - Воланд оглядел свою свиту, принявшую прежнее обличье. За столом сидели грязнуля Коровьев в треснувшем пенсне, рыжий, бельмом сверкнувший Азазелло и черный кот средней пушистости, ловко поджаривающий в кипящем масле ароматный кусок телятины. - Обаятельные, по-моему, ребята.

- Да, да! О, да! - Маргарита сжала ладони. - Клянусь! Вы были так добры к нам... Я знаю, что возмездие и жестокость не одно и то же. Знаю, что в вашем ведомстве, мессир, идет борьба против злоупотреблений, ну... против превышения власти, бесчинств, бессмысленной бойни, крови... Смутившись, Маргарита опустила глаза.

Воланд с сожалением покачал головой:

- Злоупотребления неизбежны. Возмездие часто оборачивается жестокостью, а справедливый гнев превращается в тупую ярость. Трудно удержать равновесие.

- Но позвольте заметить, у них там, - вмешался Коровьев, закатив глаза к потолку, - у них там, в ихнем хваленом Свете, тоже нередко берут через край... Распевают на все лады: святость, святость! Великомученничество, воздержание, лишения... Брр... вот уж мерзость! Противно даже вообразить... Непонятно и противоречиво: раз уж ты даровал жизнь и наделил человека инстинктами... Ну, вы знаете, о чем я говорю. - Он стал загибать пальцы с грязными ногтями. - Инстинкт выживания, размножения, то есть еды, питья, житья-бытья... Наделил, значит, всем этим сомнительным добром с превеликой щедростью и объявляет: грех! Тяжкий грех! Размножаться со смаком, вкусно питаться, обогревать свой задик пуховичками всякими в виде, так сказать, материальных благ - скверно! И как же, скажите на милость, обходиться в такой кошмарной ситуации живым людям? Может, пошлем ноту протеста, мессир? По поводу воздержания и хваленого ихнего Приюта. Они подпишут! - Растянув рот в любезной улыбке, Коровьев кивнул на притихших влюбленных.

- ТАМ, как известно, не приемлют возмездия. Подставляют вторую щеку, врачуют скверны добром... И что же получается, извольте видеть? - сверкнув бельмом, мрачно проворчал Азазелло: - Насвинячат, а нам разгребать. В результате совершенно запустили ситуацию. Ведь это же парадокс! Надо стать ведьмой, чтобы свершить святое, извините за выражение, возмездие, и справедливо наказать врагов!

- Верно, - молвила Маргарита выпрямившись и вздернув подбородок. - Я наслаждалась расправой с литераторами, травившими Мастера. И не жалею об этом.

- Вот, милая! - прорычал Азазелло, ощерив желтый клык. - А не вмешайся мы - сидели бы, подставляя другую щеку. По уши в... неприятностях, со всеми своими добродетелями.

- Именно! - подхватил Коровьев. - Вообразите хотя бы на минуту: никакого дьявола нет, как утверждал покойный Берлиоз. Никто не являлся майским вечером на Патриаршие пруды. МОССОЛИТ процветает. Затравленный мастер в дурдоме, да не в таком уж ладненьком, как мерещилось ему сквозь пелену бреда. А в натуральном - с двадцатью коечками в палате и милейшими сотоварищами по страданию. Естественно, он буйствует, прогрессирует в своем слабоумии, глядишь - и ручки на себя наложил! Что ж случается в результате сего с вами, Маргарита Николаевна? Вы туда же, уверяю, дражайшая. Таблеточек из пузырька наглотались - и в ящик, мужа - в лагеря отправляют за неполадки на стройке. А уж жертв, жертв!.. - Он скорбно закачал головой, сжав виски с сутенерскими баками неопрятными руками.

- Жертв и так оказалось не мало, - нахмурилась Маргарита, увидевшая прошлое по-другому. Не так, как виделось из вечного Приюта - сквозь розовую пелену предзакатных лучей, а в упор - с побежавшими по коже мурашками. - Мы пережили страшные дни.

Воланд обратил узкое лицо к Мастеру. На нем светились презрением зеленые тигриные глаза, с вертикальными штрихами зрачков.

- Что скажите на это, герой? Догадываетесь, каковы причины упомянутых Маргаритой Николаевной бед? - Ваша гордыня, тщеславие, честолюбие... Трусость, в конце концов! Да, да, милейший добрый человек - трусость! А уж прелюбодеяний за вами числится - и напоминать не стоит... С Маргаритой Николаевной вы проживали, как сами понимаете, в смертном грехе.

Послышались горестные всхлипы - Бегемот и Коровьев пустили слезу.

- Нет, - скрипнул зубами Мастер. - Не верю. Наша любовь была ниспослана свыше.

- Разумеется, вам несказанно повезло тогда, в весеннем Московском переулке. Полагаю, это ОН вложил в руки Маргариты Николаевны желтые цветы и подтолкнул вас друг к другу, чтобы роман о Иешуа смог состояться. Но просчитался... Ах, как же ОН обидно просчитался! Свой великий роман, свой пропуск в Свет, Мастер предал. Струсил, сжег дело своей совести, жизни. Вдобавок едва не сошел с ума от униженной гордыни и уязвленного тщеславия... А ваша любовь? Ваша великая, тайная, воровская любовь? Нежнейшая преданная возлюбленная, обманывая состоятельного мужа, бегала в подвал к нищему изгою. Он же, ее герой, взвалил на плечи дорогой ему женщины все свои тяготы, обиды, страхи и при этом вообразил себя мучеником!

Мастер поник, в сорвавшемся голосе обозначилась хрипотца:

- Мне надо было, непременно надо, чтобы роман понравился людям! Чтобы он не лежал в столе, в подвале, а явился публике. Чтобы о нем говорили на каждом углу, меня узнавали в лицо, а товарищи, мнение которых я уважаю, трепетно жали руку...

- Благодарствуем за откровенность! - обрадовался Коровьев. - Все слышали? Вот она, хваленая бескорыстность интеллигенции! - Придав лицу неправдоподобную искренность, а голосу ехидную мягкость, он обратился к Мастеру: - Вы, славный сочинитель, полагали, что вдумчивый советский читатель захиреет без ваших откровений, а литературный процесс иссякнет? Не стесняйтесь, голуба, это вполне нормально: творец стремится к пониманию и признанию широкой общественности. А получив признание, становится членом МОССОЛИТА, ест порционного судачка, в Грибоедове. И дом в Перелыгино берет! Непременно берет!

Голос Мастера прозвучал глухо:

- Теперь я знаю, как следовало поступать, что бы получить право на Свет... - он шумно вздохнул и продолжил с напором человека, открывшего истину и готового сражаться за нее до конца. - Каждый должен научиться справляться со злом сам. Научиться побеждать трусость, отчаяние, зависть... На этот счет ему даны твердые указания. - Мастер вскинул голову и отчетливо выговорил заледеневшими губами: - Заповеди.

Воланд встал, скучающим взором обежал комнату.

- И вот с этими своими открытиями вы рветесь все начать заново... Я понял правильно - вы просите о Возвращении!?

- Мы должны пройти через страдания, чтобы снова возжелать покоя. Мы должны расстаться, чтобы снова найти друг друга. - В глазах Маргариты блеснули слезы. - Мессир, самая великая ценность, которой владеем мы, наша любовь. Нескончаемое благоденствие Приюта убивает ее! Любовь не знает покоя. Она может стать настоящей, верной и вечной, лишь побеждая смерть...

- Это, видимо, последнее слово... Ну что ж - будь по-вашему! "Любовь, побеждающая смерть!" - экое поэтическое откровение. Да как свежо! - Воланд захохотал и страшен был его смех.

Он стал вдвое выше, прозрачнее, сквозь зыбкий силуэт гиганта бледно светилось окно с застрявшей на полпути лиловой тучей. Свита, сбросив шутовские маски, стояла рядом в напряжении завершивших переговоры секундантов. Электрические разряды потрескивали в воздухе. Туча медленно двинулась к Дому.

- Будь по-вашему... -тихо повторил Воланд с иной, раздумчивой интонацией и взглянул искоса, словно прицениваясь. - Полагаю, есть повод развлечься. Тяжко быть всеведущим, колеся по кочкам времени и пространства. Заезженные дорожки, знаете ли... Ведь вы от этого бежите. Бежите в неведомое... Хотя подозреваете, подозреваете ведь, что возвращение в Приют может не состояться. МОЖЕТ НЕ СОСТОЯТЬСЯ. И тогда вас растворит в себе Тьма. Вечная Тьма! Не холодит вашу кровь дыхание бездны? Не захватывает дух петля опасности и неведения? - Сумрачный великан пригвоздил взглядом прижавшихся друг к другу людей. Они молчали. И тогда громом раскатился кличь:

- Сыграем же, господа!

И взметнулся, закружив вихрь, черный плащ, и расступились стены, открывая безбрежный мрак. Вихрь подхватил влюбленных, швырнул в бездну. Крошечные песчинки, они неслись в неизвестность, не разжимая объятий. Свита Воланда парила во тьме, то приближаясь, то удаляясь в кружении могучего смерча.

Маргарита охнула и крепко зажмурилась: они оказались на краю гигантской, засасывающей воронки. Заворачиваясь винтом, по-волчьи завывая, проваливалась в пустоту тьма.

- Это вход в Бездну. Туда вам пока рановато. Не стоит торопиться... Жребий, Азазелло! Они должны тянуть жребий! - Воланд поднял руку, сверкнув черными алмазами на раструбе перчатки, и взоры влюбленных обратились вверх.

Скрылась во мраке страшная воронка. Нечто огромное, переливаясь сапфировым светом, приближалось, росло, и вот возник перед лиловым рыцарем вращающийся барабан. Он был прозрачен, гулок и наполнен сверкающей звездной пылью.

- Это жизни. Те, что еще не являлись на свете, и те, что никогда не появятся. Кто первый рискнет сыграть?

Мастер приблизился к барабану, опустил руку в прорезь. Его пальцы растопырились, погрузившись в мириады искр, и сомкнулись.

- Ваша очередь, леди... - учтиво предупредил паж, беря из рук мастера выуженную искру и передав ее Воланду.

Марго подошла к барабану, щурясь от света. Рука, погрузившись в зародыши бытия, ухватила нечто живое, пульсирующее.

- Ловко вы действовали, - приняв добытого светлячка, паж передал его Воланду. Тот помял в ладонях добычу. Искры оказались скрученными листочками тончайшей бумаги, на которой проступали мерцающие знаки.

- Поздравляю. Вы попали в девятку!

- Как?! - вспыхнула радостью Маргарита. - Вы узнали нашу судьбу?

- Вам выпала жизнь. Она будет. И это единственное, что я пока знаю. Остальное ведомо лишь ЕМУ. Путь тех, кто избрал возвращение, скрыт туманом непредсказуемости. Нынче на Земле 1950-й. С этого мгновения там, неведомо когда и неведомо у кого родятся дети. Славные такие мальчик и девочка. Может, сейчас, а может - пройдет вечность. Далеко не факт, что вы вообще встретитесь. Вы можете пройти мимо, не узнав друг друга. Вы можете ошибиться, поддаться искушению и соскользнуть во тьму. Всякое случается с обычным смертным.

- Все начнется заново! - воскликнул Мастер, уже трепеща от одержанной победы. - Мы непременно найдем друг друга. Нашим проводником станет любовь.

- Искренне озабочен тем, чтобы этот "прибор" не сыграл с вами злую шутку. Впрочем, надежность избранной тактики вам предстоит оценить самим. Сделка состоялась, господа!

Духа тьмы поглотил сгустившийся мрак, пронизывающий и мертвящий. Лишь глаза светились из бездны, а голос, переливаясь эхом, звучал со всех сторон:

- Игра началась. Запомните же: играете не вы - а вами. Я и ОН!!!

"...Я и он... Я и он... " - повторяли, перекликаясь, холодные, далекие голоса.

- Я и ОН! - хохот Воланда был похож на обвал в горах, грохот камней и стоны раздавленных ими жертв. Или это свирепо взвыл ветер?

В уши Маргариты ударил свист, сердце подпрыгнуло и сделало глухой толчок- наверно, так замирает душа у альпиниста, сорвавшегося в пропасть. Когда звон утих и темнота рассеялась, она разглядела, что стоит у дверей дома, завитого диким виноградом, а рядом, словно путник с посохом - Мастер.

- Прощайтесь! - разнеслось с высоты.

Избегая смотреть друг на друга, они обошли дом. Холсты Маргариты, рукописи и реторты Мастера, навсегда опустевшая кровать в спальне. Покинутое вечное пристанище. Вечный Покой, вечная красота, вечное тепло...

Шквал накатил тотчас же, срывая цветы и листья, унося их по песчаной дорожке к горбатому мостику. Тучу пронзили огненные стрелы и рвануло, загрохотало со всех сторон. Старый слуга кинулся закрывать окна, ловя взвившиеся шторы, и замер, упустив вырвавшуюся раму - звеня, посыпались на мраморный пол разбитые стекла. Но старик не заметил случившегося - не отрывая слезящихся глаз он смотрел на хозяев. Вместо того, чтобы присесть в обнимку у запылавшего как обычно в грозу камина, они уходили! Распахнули дверь, остановились на пороге. Протянули друг другу руки, но их пальцы не соприкоснулись, словно встретив стекло.

- Ты уверен, Мастер? - Маргарита рванулась к нему, как с подножки уходящего поезда, прильнула к незримой стене. - Уверен!?

- Уверен, - он распластал ладони поверх ее, прижатых к прозрачной преграде и озарился радостью: - Я слышу, как бьется твое сердце! Мы живы! Живы, Марго!

- Мы не можем потеряться... Нет! - кричала она беззвучно. - Правда!? Ведь правда?

Он заглянул в глубину ее зрачков и проговорил веско, чеканя клятвой каждое слово:

- Я найду тебя. Жди.

Порыв ветра разметал их волосы, парусом вздымая молочный шелк одежд, унося слова. Незримая сила тянула расставшихся в стороны. Ослепив, трижды сверкнула молния. Взорвался и раскатился стоголосый гром. Дождь хлынул стеной, скрыв сад, елки, кусты сирени, ирисы - все то, что должно было принадлежать им вечно.

- Помни! Помни обо мне, любимый! - кричала Маргарита сквозь бушующий водопад и чувствовала, что поднимается вверх, оторвав босые ноги от каменной ступени.

- Маргарита! Марго... - неслось ей вслед. Мастера уже нигде не было видно.

Зажмурившись в сплошном потоке ледяной воды, Маргарита летела все выше и выше, словно ныряльщик, поднимающийся из пучины. А когда открыла глаза, набрав воздуха в разрывающиеся легкие, туча была внизу - круглая, серебряная, нестрашная. Она таяла, подобно льдинке, и вскоре исчезла совсем, открыв островок. В его центре, в окружении садов и полян блестела красная черепица дома. За полянами поднимался частокол темных елей, а за ними - во все стороны простиралась бескрайняя ширь океана.

- Прощай, ласковый мираж Вечного приюта... Прощай, бессмертие!

Я приду! Я обязательно приду!

Ты только позови, Мастер...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Сентябрь в Москве выдался чудесный. Солнечно, как в Риме, тепло, как в Лондоне, а в Париже, что сознавать особо приятно, дожди и сплошные тучи. Обитатели российской столицы отдыхали у телекарты прогноза погоды, ощущая собственное преимущество перед членами европейского содружества. А когда ехали загород на свои участки, то смотрели только в сборник "Русские поэты о временах года" или в окно электрички на отдаленно-общий план, где плавно скользили одетые в багрец и золото перелески, широкие нивы и уютные поселения пейзан. При известном навыке медитации, умении отстраняться от досадной, впритык текущей реальности, можно было даже вызвать в себе чувство полного удовлетворения и глобальных позитивных перемен .

Впрочем, повышенное внимание к погодным условиям и природным явлениям свойственно людям праздным, не обремененным иными заботами. То есть тем, у кого ничего нет и не будет, или тем, кто получил от жизни все и навсегда. К последней категории любителей загородного проживания относился и Альберт Владленович Пальцев, имевший в ближнем Подмосковье комфортабельный до неприличия коттедж. Руководитель фонда "Культура и гуманизм" при клубе творческой интеллигенции "Муза", человек вдумчивый, тонко чувствующий, он не смог бы отличить ясеня от липы, не говоря уже об экзотических растениях, высаженных в его парке. Однако именно на пленэре решил устроить А.В.Пальцев судьбоносным солнечным днем чрезвычайно важную встречу.

В уютной гостиной, отделанной панелями необтесанного камня, обвешанной алебардами, аркебузами, пучками сабель, старинных ружей, шкурами тигров, головами клыкастых кабанов и рогатых косуль, встретились непримиримые враги, разделенные общей мировоззренческой несовместимостью личной неприязнь. Альберту Владленовичу удалось уговорить гостей, прибывших с персональной охраной, оставить секьюрити в гостевом павильоне, гарантируя сверхнадежную защиту. Лишь одного из них уломать оказалось не просто. Крайне левый общественный деятель Рамзес Свеклотаров - родной брат известного писателя Ивана Свеклотарова, так и не отделился от своего тесно державшегося стражника, словно связанного с ним общей пуповиной.

Юрий Кленовский - фигура на политической и финансовой арене чрезвычайно значительная, сочувственно ухмыльнулся краем сочного сионистского рта, окинув из-под тяжелых век впечатляющую пару - мелкого, сивенького вожака патриотических сил и мощного амбала за его спиной. "Мышь у подножия Фудзиямы" - тихо прокомментировал олигарх возникшую живописную композицию.

"Такого вшей зашибешь" - тоже вроде про себя, но довольно громко, шепнул в сторону неприятного ему патриота-экстремиста депутат Госдумы Перманентов. Свеклотаров сказанное услышал, медленно приблизился к длинному, жилистому, сильно напоминавшему Кису Воробьянинова в исполнении актера Филиппова, парламентарию, покачался на носках, воинственно задрав голову, но ничего не сделал. Только смачно плюнул на драгоценный арабский ковер, непосредственно к носку непрезентабельного депутатского ботинка и отошел к окну, прикрываемый с тыла амбалом. Тот на секунду задержался, одарил многообещающим взглядом тучного, кровь с молоком, Кленовскийа и хилого, желчь с "Жигулевским", Перманентова, давая понять, что историческая справедливость восторжествует: в один сильно прекрасный день Рамзес собственноручно превратит их в экспонаты для такой вот охотничьей экспозиции.

- А вот и отец Савватий! - поспешил к последнему прибывшему хозяин, разряжая обстановку. - Представлять, думаю, не надо.

Крупный, осанистый батюшка в безупречном облачении с массивным крестом и живописной марксистской шевелюрой, смиренно поклонился собранию и опустил очи долу, словно созерцая пышную каштановую, опрятно содержащуюся бороду. От него веяло чистотой и целомудренными церковными благовониями.

Присутствующие знали, что отец Савватий, являясь не последним лицом в Епархии, частенько представлял интересы Православной церкви в общественных и государственных собраниях. Как правило он выдерживал лояльно-центристскую позицию и старался не обострять противоречий. В напряженные моменты дискуссий батюшка уходил в себя и было ясно, что он со смиренной молитвой обращается к Господу. Взгляд у отца Савватия был многопретерпевший и сочувствующий, лицо - располагающее к исповедям, а молчаливость обнадеживала.

Удобно и весьма покойно расположил на витиеватом неудобосидимом диване внушительные телеса Курман Камноедилов - человек неопределенного, скорее все же, почтенного возраста и почтенной же репутации. С политикой Камноедилов соприкасался плотно в любых режимах и умел находить консенсус с фракциями разных конфигураций.

Внешность Каноедилова не оставляла равнодушной женщин, среди которых встречались как страстные поклонницы, так и злейшие врагини. Последние утверждали, что перекинутая от уха до уха через оливковый череп плоская смоляная прядь и узкие усики над улыбчивой губой скульптора - крашенные, и что именно с таким вот насмешливым изуверством умыкали предки Курмана беззащитных женщин. С позиции же здравой объективности, необходимо отметить, что заботливый семьянин лично никого не умыкал, направляя недюжинную энергию в творческое русло, а его произведения, украсившие Москву, оставляли у людей самого разного склада чувство глубокого потрясения. Особенно много противоречивых откликов вызывал монумент И. С. Шаляпину, поставленный на Стрелке, против возрожденного Храма. Отвергнутый Советами гений оперной сцены был изображен стоящим на попранных скипетрах и державах в тот момент, когда, отыграв спектакль, вдохновенно освобождал свою мощную фигуру от облачения "царя-ирода". Причем, в облике загримированного певца явно просматривались черты Ивана Грозного, а шапку Мономаха, он держал на отлете незабываемым движением Ильича, вдохновенно взметнувшего каменной (гипсовой, бронзовой) десницей свою, очевидно, не менее тяжелую для государственной головы кепку. В толкованиях скрытого смысла впечатляющей скульптуры, творческая интеллигенция изощрялась до безобразия, договорившись до того, что ваятеля больше заботило не увековечение образа великого артиста, а визуальная пропаганда в самом сердце столицы крайне опасных тоталитарных и шовинистических настроений.

Восседавший под блестевшими саблями Камноедилов с тихим умилением глядел в распахнутое окно гостиной, любуясь погожим сентябрьским днем и никак не реагировал на желание заговорить соседа по креслу, разглядывающего его старинные, усыпанные алмазами перстни.

- Обалденные цацки! Но у меня от бриллиантов чакры ноют, - напевно сообщил пренеприятнейший сосед, изогнувшись спиной с грацией обольщающей стриптизерши.

Бася был одет в затейливый шелковый блузон из коллекции своего друга Гальяно, высветленная шерстка короткого перманента облегали голову аккуратной шапочкой. Тщательный макияж, свидетельствовавший о серьезной подготовке к визиту, имел явный перебор по части пудры, но отличался общей сдержанностью. В паспорте известного шоумена, певца, танцора, режиссера значилось: Василий Кузьмич Телкин. Такая фамилия больше похожа на псевдоним сатирика-концептуалиста или воровскую кликуху. Бася же был нежен, изыскан, глубок. Как творец - начинен декадансом - его надломом, порочной экзальтацией. Как деятель, рвущийся к вершине власти на ТВ и эстраде неутомим, изобретателен, дерзок. Не голубое большинство вызывало у него чувства, которые испытывает римский патриций, созерцающий из-под мраморной колоннады стадо копошащихся в грязи вонючих рабов.

Попав в компанию чуждых ему по ориентации лиц, Бася изображал полную раскрепощенность. Демонстративно поправлял перед зеркальцем макияж, таращился на бриллианты скульптора, с выражением отчаянной скуки разглядывал экипировку высшего эшелона - костюмы от Армани, рубашки от Версаче, обувь от Бали или Гуччи. Сутану проходившего мимо батюшки пощупал и установил, что она сшита из первоклассного фрачного крепа. А вот галстук толстомордого актеришки Барнаульского, с трудом поместившего свой зад в изящное антикварное кресло, куплен у китайцев в переходе метрополитена.

Юлик Барнаульский был самым, видимо, случайным членом странного сообщества, попавшим сюда благодаря дружбе с Кленовским и своей активной жизненной позиции. Неутомимый борец за выживание российской культуры, занятый в различных творческих объединениях, обществах и союзах, Барнаульский делал активную карьеру на телевидении. Сейчас, талантливо изображая лицом добродушную толерантность, Юлик успел послать каждому из присутствующих приватный взгляд, свидетельствующий о личном расположении и солидарности во враждебном лагере.

Напольные часы, украшенные резными химерами, словно Собор Парижской Богоматери, медленно пробили двенадцать. И тут же раздался торжественный баритон хозяина.

- Благодарю за то, что приняли мое приглашение, друзья, - пропел он, стоя у ведущей наверх лестницы с величием графа Орлова, открывающего бал в оперетте "Летучая мышь". - Прошу подняться в кабинет. Докладчик ждет.

Между тем на веранде готовился к обеду торжественный стол. Звенел хрусталь, мелькала сервировочная тележка, подвозящая напитки и блюда, занимали свои места серебряные приборы возле тарелок российского царского двора, возникли в низких вазах изящные цветочные композиции. Все приготовления совершал один человек - гибкий восточного типа брюнет с лучезарной улыбкой и пластикой циркового наездника. По примеру гарсона во французском бистро или полового из русского трактира, его узкие бедра охватывало длинное белое полотенце. Над полотенцем чернел совсем недешевый смокинг, а у гладко выбритого подбородка притихла коллекционная Корденовская "бабочка". Колдуя над столом, он напоминал фокусника Акопяна, выполняющего забавный трюк. Завершив программу, окинул орлиным взглядом содеянное и победно воздел руки: "Алле!"

Игорь Везун трудился у Альберта Владленовича второй год. В ленинградском детдоме имени Клары Цеткин и Розы Люксембург, где вырос Игорь под дурацкой фамилией, данной ему невесть кем из дирекции, его считали наивным. Двухнедельного младенца нашла повариха баба Дуся на приютской помойке в лютом январе. Завалившийся в бак с тухлой капустой мальчик не замерз и даже не заболел. Но рос замкнутым и чересчур доверчивым. Баба Дуся опекала "рахитика", засовывая в его кулачок булочку или яблочко. Но и эти лакомства вечно голодный пацаненок умудрялся подарить или выменять старшим товарищам при малейшем нажиме. Так же легко манипулировал по дешевке приобретенным сокровищем и Альберт Пальцев.

Получив должность персонального повара при человеке, имевшем манеры дореволюционного барина и репутацию борца за духовное возрождение России, Игорь старался угодить ему изо всех сил. Он крепко уважал Пальцева, стараясь не замечать бурления темных вод под солнечной гладью созидательной деятельности хозяина. А бурление происходило, и было оно тлетворным. Наивный Гарик не сразу понял, что нет более опасной и заразной инфекции, чем страсть к накопительству. Деньги - власть. Власть - деньги. Вот главные составляющие сатанинского рецепта, способного отравить всякое качественное блюдо, под каким соусом его ни подавай. Прилипчивая зараза передается с удручающей быстротой и приобретает масштабы массового психоза. Свидетелем именно такого явления и стал в тот вечер Игорь.

Еще накануне по деловитой сосредоточенности хозяина и распоряжениям относительно стола, повар понял, что ожидается прибытие важных персон. Из дома за неделю до того была выпровожена на средиземноморский курорт супруга Пальцева Ангелина, с утра же в день приема удалена прислуга и усилена охрана.

Игорю пришлось шустрить одному. Не удивительно, что накрыв на террасе стол, он позволил себе отдых на скромном балкончике второго этажа. Окна кабинета Пальцева, распахнутые по случаю теплого дня, были совсем рядом, и происходящее внутри доносилось до Игоря с четкостью радиопостановки. Передавали нечто в жанре фантастического триллера.

Гости, расположившиеся на мягких диванах, упорно помалкивали, выдавая свое присутствие нервным покашливанием. Затем в комнате, представленный Пальцевым "А это наш гость", появился еще некто - судя по голосу, впечатлительный вегетарианец с хроническим насморком. Во всяком случае, заикание у него, видать, возникло на нервной почве. От волнения докладчик активно шуршал бумагами, ронял папку и гундосил нечто научное, типа: "Наш технический отдел благодарит за оказанное доверие... мы взяли на себя задачу беспрецедентной сложности... Теория торсионных полей привлекла внимание крупных ученых всего мира..."

Из доклада язвенника Игорь понял, что наши российские мозговитые парни разработали в своих "ящиках" некую фигню, способную при умелом пользовании коренным образом изменить ситуацию в государстве. Люди в кабинете Альберта Владленовича собрались именно для того, чтобы уточнить, кто именно, как и при каких условиях будет направлять страну. А, главное, куда.

- Подведу итоги... - пророкотал оперным баритоном Пальцев, выпроводив докладчика. - Убежден, что в вашем лице, господа, могу рассчитывать на полное взаимопонимание... - Он сделал эффектную паузу, звякнул бокалом с боржоми. - В любой момент может вспыхнуть цепная реакция стихийного бунта, перерастающая в глобальную гражданскую войну. Бунт, власть толпы, анархия крайний негативный полюс так называемой демократии. Времени на кропотливую селекцию полноценной личности гражданина у нас нет. Придется действовать оперативным путем. Нам следует поблагодарить Всевышнего, давшего ученым новый инструмент воздействия. Не концлагеря и пыточные камеры станут очищать общество от скверны, а деликатное и методичное врачевание больного сознания. - Альберт Владленович остановился, прислушиваясь к воцарившейся тишине и весомо продолжил:

- Уровень жизни масс может быть поднят лишь при качественных изменениях в сознании каждого гражданина. Вот когда он будет не о чужих доходах размышлять, а землю копать - тарелка жирных щей обеспечена. При этом - никаких задолженностей, кризисов, авралов. Все сыты, обуты, спокойно, с уверенностью в завтрашнем дне размножаются. С бандитско-нищенским существованием страны будет покончено. - Послав в полумрак кабинета, где затаились гости, магнетический взгляд, которому учился у Юрия Лонго, он продолжил:

- Хочу подчеркнуть главное: нас объединяет неравнодушие к будущему народа. Именно такая команда должна стоять во главе обновленного государства, избегая хаоса борьбы за власть. Сегодня мы должны решить принципиальный вопрос - кто с нами, а кто против нас. Прошу поднять руки.

С минуту молчали, потом начали поднимать. Получив полную поддержку, Альберт Владленович в качестве председателя нового союза перешел к обсуждению его названия - "прогрессисты".

Игорь не смел шелохнуться. Из всего услышанного он понял нечто, совершенно запредельное: уже поднял золотую голову восстанавливаемый Храм Христа Спасителя. Недалече возвышается монумент, возведенный скульптором. В полой сердцевине гиганта разместят передатчик, способный держать под прицелом и Храм и Кремль. Он станет совершенно незаметно внушать свою программу, которую люди смогут принять за духовное просветление. Программу выживания страны, зависящую от каждого гражданина!

В течении двух часов особняк нежился на солнышке, объятый таинственной тишиной. После чего преисполненные какой-то новой значимости мужчины высыпали на веранду к накрытому столу.

Чудесный осенний день, полный ласкового прощального тепла, клонился к вечеру. Бархатный газон был зелен и свеж, мореный дуб балясин надежен и благороден. Между золотистых берез зеркалом лежала гладь извилистого озера с поросшими кудрявым ивняком берегами. От воды тянуло прохладной арбузной свежестью, дымок, поднимающийся за елками, пах пряной вишневой горечью и дивными шашлыками.

- Хорошо!.. - расслабившись в плетеном кресле, Юрий Кленовский расстегнул верхнюю пуговку рубашки. Пальцы изящно подхватили очередной крошечный пирожок с хрустящей корочкой и невообразимо пикантной начинкой. Дивная рецептура!

- А я мучного совсем не ем, тем более с мясом, - Бася Мунро с нескрываемым превосходством окинул взглядом отяжелевших мужчин.

- Вы, дорогой, думаю, зря мясом пренебрегаете. Мясо надо кушать. Какой мужчина без мяса, - по-отечески вмешался с наставлением Курман.

- Вот вам бы как раз, Курман Камноедилович, в вашем возрасте, да с такой комплекцией, и с вашей, я бы сказал, своеобразной творческой потенцией, не мешало бы привлечь хорошего диетолога и воздержаться от мясного. А то уже на каждом углу вопят, что Курману гормоны в голову ударили. Что ни скульптурный шедевр - торчит, как понимаете ли... этот, извините, Шаляпин! - сделав рукой малоприличный жест, невинно отбрил советчика Бася.

- В мою работу я вложил всю любовь к народу этой страны, уважение к его культуре, истории, - озарившись доброй улыбкой, произнес Камноедилов. Монумент великого русского актера, слившегося с образом царя-кровопийцы, но в то же время - его отрицающий - это... - Курман изобразил гибкими руками нечто большое и обтекаемое, словно виолончель.

- Говно, - отрезал с аппетитом кушавший Свеклотаров. Он использовал самое мягкое, можно даже сказать, хвалебное определение из своего привычного лексикона. Курман дрогнул, позеленел и с рождественским звоном уронил бокал. Отец Савватий, опустив очи, перекрестился.

Двадцать секунд на террасе, обдуваемой наивным ветерком, царило идеальное молчание. При этом лучше всех, глубже всех и мертвеннее молчал оскорбленный скульптор. Затем он поднялся, сверкая глазами и бриллиантами, и все догадались, что певца в полу-царском виде Камоедилов лепил с себя.

- Мхыч тыл абгаз! - произнес художник с интонацией старейшины, провозглашающего кровную месть до седьмого колена.

- Можно вас на минутку, Рамзес? - взяв под локоть Свеклотарова, Альберт Владленович увел его в дом, где деликатно объяснил, что искрометный юмор - дело хорошее, но не во всеуслышание. А вполне понятную неприязнь к лицам русофобской национальности, следует до время придержать в интересах дела.

После чего Свеклотаров опорожнил стоя два фужера водки и, ссылаясь на дела в Комитете освобождения России, отбыл. Проводив соратника, хозяин вернулся к столу, где заметно сплотившаяся компания бурно заверяла Курмана в неоспоримой гениальности его творений. Значительно заглянув в глаза скульптора, Пальцев прижал ладонь к груди:

- Извини, Курман. Разница менталитетов, воспитания... Не станем портить суетным великий момент. - Альберт Владленович поднял бокал, обвел присутствующих увлажнившимся взглядом:

- Хочу напомнить, друзья, что всех нас объединяет беззаветная любовь к Родине. Ради нее мы будем работать, невзирая на отдельные разногласия и поверхностные антипатии. За нашу великую Родину!

Выпили молча. Да что еще добавить к таким словам и хрустальному звону над Екатерининским сервизом?

Глава 2

Вначале занялся мелкий мусор, солома, затем огонь перескочил на картонные ящики с гордой наклейкой "Кипр" и коробки из-под кулинарных изделий отечественного производства. Запах гнилых апельсинов задушила кислая, серой отдающая вонь и ностальгические ароматы "застойного" общепита типа "гуляш второй категории, соус основной". Жадные языки мужавшего на дармовых харчах пламени, смачно потрескивая, взвились к балкам потолка, прихватывая по пути висящее на веревке тряпье, клочья газет и прочие предметы домашнего обихода, оставленные бомжами. Из темноты под выбитым оконцем метнулись два полуголых тела, жалобно запричитала женщина, загрохотало, заскрипело, задымило. Чердак пылал, превращаясь в бушующий над крышами домов факел.

- Баста! Сдохнем здесь все, как Лазо в топке белофашистов, - щуплый господин в лиловой дутой куртке и желтой каскетке с изображением Золотой пальмовой ветви Каннского фестиваля, махая руками и кашляя, с грохотом покатился вниз по лестнице не обитаемого подъезда.

- Совсем охренел, Сеня?! С твоей астмой?! - подхватил его под руки крепыш в карпатской овчинной безрукавке, изображая выпученными глазами крайнюю обеспокоенность. - Ведь обещал же, обещал всему коллективу! Подумай о нас, об искусстве, мать его так! Извини за пафос.

- Не умею халявничать, - тяжко подвесившись к локтю крепыша, простонал увенчанный пальмовой ветвью и, выбравшись из подъезда в узкий помоечный дворик, обратил на своего заботливого спасителя трагический взор: - Душа болит, Ливий!

Они стояли обнявшись посреди осеннего неуюта - единомышленники, мастера экрана, соавторы ленты "Пламя страсти", которой предстояло потрясти кинематографический мир.

Режиссер - Касьян Тарановский был мал, худ, зелен лицом. При этом почему-то на всех киношных тусовках Сеню путали с Роланом Быковым, а в печатных информациях - с Арсением Тарковским и даже, бывало, с Андреем. Ирония судьбы неиссякаема и порой, многозначительна. Понимаешь на конкретном примере, что зло неотвязно сопутствует добру, искажая его лик своей дурной харей, а за великим человеком следует персональный пародийный двойник.

Постепенно Касьян не только смирился с участью двойника, но и научился извлекать из нее рациональные зерна. Кроме Быкова и Тарковских он охватил довольно представительную группу киномастеров отечественного и зарубежного происхождения, чьи идеи, приемы, персонажи появились в его лентах в изгаженном, но все же - обидно-узнаваемом виде. В процесс переваривания им совокупного продукта мировой культуры включались ядовитые ферменты мелкого сквалыги, приспособленца и неудачливого прелюбодея. От "метода" Тарановского за версту несло похабщиной и сивушным новаторством отечественного разлива.

Перестройка подкосила, но не сломила певца социалистического реализма. Из персонального кризиса режиссер вынырнул с помощью деятельной супруги, возглавившей торговую фирму "Полет" по обмену через страны третьего мира баллистических ракет среднего радиуса действия на "ножки Буша". Отъевшийся окорочками, подобревший Арсений, признал себя пост-пост-модернистом, влился в процесс возрождения отечественного кинематографа и, наконец, покусился совместно со сценаристом Закрепой на реализацию монументальной задумки.

В среде советского интернационального кинематографа Ливий Закрепа олицетворял русско-украинскую дружбу и резко отвергал домогательства настырных юдофобов, утверждавших, что у враждебной национальности все наоборот и даже кровь наследуется по матери. Это был крупный, фонтанирующий жизненной энергией здоровяк, проживающий на Перелыгинской даче в постоянной близости к природе и традиционным методам активизации творческого потенциала.

Бабушка Ливия Софья Мужмук в период становления социалистического реализма сочиняла батальные морские рассказы под псевдонимом Штурман Жорж. Пережив семидесятилетие, она весьма несвоевременно, с точки зрения культурной ситуации развитого социализма, написала откровенные мемуары, целиком посвященные высоко поэтическим отношениям с известным литератором А.М.Берлиозом. Помимо шокирующих признаний писательницы о чувственных и художественных отношениях с известным исследователем раннего христианства, в мемуарах С. Мужмук имелся документальный отчет об истинной причине его трагической гибели под колесами трамвая. Ликвидация мыслящего интеллигента нежелательной национальности, председателя МОССОЛИТа Берлиоза была проведена сталинскими чекистами со свойственным им цинизмом. Причем доподлинно выяснялось, что некий агент ОГПУ Степан Лиходеев, выступавший под кличкой Аннушка, лично разлил на трамвайные рельсы противотанковое масло, сыгравшее столь роковую роль в судьбе отечественной литературы.

Сам Ливий вскрытием социальных язв не увлекался. Соавторствуя с видными мастерами, Закрепа вносил жизнеутверждающие ноты в многоплановые реалистические полотна самого искреннего в мире киноискусства государства свинарок и пастухов. Особенно удавались ему пышные колхозные свадьбы, шумящие под бурно цветущими яблонями, комсомольские, с огоньком и задором праздники, овеянные романтикой палаточные радости геологов, а так же остросатирические и ресторанно-бордельные сцены для лент исторического и обличительного характера.

В общественной жизни сценарист занимал активную позицию, не чураяся изнурительной административной работы. В быту являлся одноженцем и многолюбом.

Перестройка раскрыла новые грани дарования Ливия. Он осуществил наконец-то хрустальную мечту своей жизни - фразы его текстов, как гоголевские, пушкинские или грибоедовские, растаскивались на цитаты. "У женщин свои секреты...", "Целый день я с Кефри...", "Все мои семеро детей занимаются танцем", "Чему не помешает больший объем?" - эти, а так же многие другие крылатые выражения выпорхнули из-под нержавеющего пера Ливия на телеэкраны и незамедлительно сделались народным достоянием.

Столкнувшись в ресторане Дома кинематографистов на тематическом банкете "Так жить нельзя", Закрепа и Тарановский посмотрели друг другу в глаза, напились до полного взаимопонимания и затеяли совместный проект.

- Крепись, партайгеноссе. Мы плюнем с тобой в вечность. - Тарановский, положив перед коллегой романа М.Булгакова "Мастер и Маргарита"

Последовавшая за этим напряженная работа на даче Закрепы в Перелыгино полностью обновила устаревший роман по линии пересмотра его слабоэротической направленности. В ярком, провокационном сценарии Маргарита и ее заумный любовник должны были явиться широким массам на крыльях столь близких этим массам основных инстинктов.

Бог с ним, конечно, с Булгаковым и намозолившим всем мозги Понтием Пилатом. Главное - испепеляющая страсть, сатанинские проделки Воланда, сводившиеся к тому, чтобы спалить в горниле плотского пожара весь город - а в сущности - государственную систему в целом.

По задумке авторов действие фильма разворачивается в "застойные" времена. Высокодуховный интеллигент написал нечто диссидентское и, пострадав за правду в лагерях, вышел на волю заметно преображенным: раздобрел на баланде и сменил умственную ориентацию на физиологическую. На вокзале его встречает истомившаяся воздержанием возлюбленная. Вместо того, чтобы затеять глубокую дискуссию о свободе слова, ужасах воспитательных учреждений строгого режима и застойного тоталитаризма, герой тянет подружку на чердак близлежащего дома. Происходит любовь. Волнующая, подробная, для зрителя в данном контексте - неожиданная. От обнаженных тел начинает тлеть солома и картонное рванье. Пламя охватывает чердак. Едва подхватив штаны, герой бежит со своей неудовлетворенной спутницей на чердак близлежащего дома. Снова секс - и снова возгорание - пламя страсти охватывает город. Любующийся панорамой столицы с Останкинской башни Воланд отмечает дымные хвосты над горящими точками и в экстазе воспламеняет саму башню. Прибывшие на места происшествий врачи и пожарные вместо того, чтобы заняться своим делом, вступают в беспорядочные половые отношения с пострадавшими.

Тарановский энергично взялся за пожарные сцены, торопясь высказать самое главное. На дворе - осень, мокрота и уныние. По замыслу же сценариста Москва должна предстать либо в майском цвету, либо уж утопать в снежной белизне, на фоне которой эффектно полыхают пожары. Пламя страсти, охватившее столицу - образная кульминация ленты, апофеоз в апогее (или апофигей, по меткому замечанию известного писателя). А чердачный неуемный секс героев - главная изюминка апофигея, которую следовало обсосать со всех сторон, как лакомую косточку. Кто мог подумать, что столь удачно начавшийся съемочный процесс упрется в героиню! Да в какую "героиню" - тьфу! Дура, растяпа, чертовка...

Выбор Юлика Барнаульского на главную роль был предопределен изначально - он-то и "пробил" этот фильм, найдя спонсора в лице Кленовского. С актрисой дела обстояли сложнее. Ей предстояло в одиночку вытягивать линию большого искусства, осуществлять спайку современности и классики. Просмотрев целый ряд фактурных актрис, считавших, что обнаженное тело в искусстве не должно вызывать низменных чувств, как Венера Милосская, к примеру, Сеня приуныл. Мрак! Все равно, что переснять феллиниевского "Казанову" силами ансамбля "Яр".

Гадкое у него было чувство. Мысли о собственной бездарности стали появляться с типичной для крупного художника настойчивостью. Сеня не стрелялся и не травился. Он пошел другим путем: у режиссера объявилась астма. Так полагала его супруга, разбуженная ночью хриплым хлюпаньем - Сеня храпел, уткнувшись лицом в подушку. Такого раньше никогда за ним не водилось.

Идея астмы Тарану понравилась - аура страдальца не помешает человеку искусства. Он продолжил поиски героини, смотря наобум мало-мальски значительные фильмы последних лет и скоро увидел ЕЕ. Совсем молоденькая, какая-то прозрачная, хрупкая, словно стеклянный кузнечик, с хвостиком на аптечной резинке и глазищами в пол-лица. А в глазах такое! Арсений раз за разом прокручивал кадры не замеченного зрителем фильма о войне. Крошечная роль второго плана: сельская девчонка трепетная, чистая полюбила в амбаре немецкого солдатика просто так - из жалости. Она была похожа сразу и на колдунью Марины Влади, и на Кабирию Джульетты Мазины и на ту единственную, которую, всякий понимающий мужик ищет до гробовой доски. Ищет, движется к далекой звезде, меняет в дороге ненужных спутниц, но посвящает ей, не встреченной, самое ценное, что вырастил в себе и пронес за душой через истребительные лихолетья.

Нечто колдовское, порочное и одновременно ни к чему житейскому не причастное было в ее прозрачных, слегка косящих глазах...

Касьян навел справки. Оказалось, что роль в фильме - единственная работа не профессионалки. Мара Илене работала медсестрой в городской больнице, в кинематограф и в фотомодели не рвалась. Однако на приглашение из киностудии откликнулась охотно и прибыла без всякого опоздания.

- Ждет, - сообщила помрежа Танечка, заглянув в комнату, где заседал худсовет в составе сценариста, оператора и главного героя под предводительством Тарановского. При этом Танечка сделала такое лицо, что стало ясно - снимать надо ее, а не замухрышек, подобранных черт знает где.

Девушка вошла, ошарашив комиссию отсутствием "звездности".

- Садитесь, деточка. Мария, Машенька? - сделал обаятельное лицо Тарановский.

- Мара. Мара Валдисовна... Я отчасти литовка. Немножко молдованка и капельку немка. А вообще - русская...

- Понятно, понятно! - обрадовался Касьян, словно это оправдывало его симпатию. - Ударный коктейль. Говорят, смешение кровей...

- Профессионального образования у вас, значит, нет? - угрожающим голосом вмешался Закрепа, с самого начала не одобрявший идею с использованием не фактурной героини. Он предлагал другую кандидатуру. Данные получше, чем у Мадонны и без всяких силиконов. К тому же киноработник.

У явившейся русской литовки, увы, зацепиться было не за что. В прямом и переносном смысле. Глаза, конечно, наличествуют. Но ведь они тут не Достоевского снимают. Закрепа сделал тяжелое лицо:

- Профессиональному мастерству не учились, а сниматься хотите, прозвучало как обвинение.

- Хочу. Я медсестрой работаю. Деньги нужны, - прямо ответила немецко-латышская русская низким тихим голосом. Вроде бы жалобно, но при этом ее тонкая бровь насмешливо приподнялась, то ли от стеснительности, то ли куражась. Не понравился этот взгляд сценаристу. А Тарановский прямо взвился, как ужаленный:

- Можем вам кое-что предложить, Машенька... - засуетился, вспотел плешью астматик. - Мы здесь планируем запуск...

- Ну, это пока в перспективе, - пресек завязывающуюся беседу Барнаульский. - Идут пробы. Претенденток много. Булгаков, дело серьезное.

- Булгаков?! - озарился стеклянный кузнечик, затрепетав крылышками. Это же мой любимый писатель!

- Не важно. - Строго осадил ее Барнаульский. - У всех любимый. - Он громыхнул стулом и стал нарочито шумно собирать со стола бумаги.

Было очевидно, что Мара ему тоже в душу не запала. Ситуация требовала борьбы, Касьян обожал махать кулаками, особенно в присутствии дам. Окинув членов немногочисленной комиссии равнодушно-усталым взглядом, он устало распорядился Танечке:

- Поставь Мару Валдисовну на завтра. Буду пробовать, - и зашелся в изнурительном кашле.

Мару Илене на роль взяли, Закрепа и Барнаульский затаились, ожидая неминуемого взрыва. Не та это была Мара, не из той оперы...

На вокзале - в сцене встречи с возлюбленным девушка проявила недюжинные способности - ей удалось натурально пустить слезу в семи дублях. Барнаульский даже вроде оттаял. Но ждал своего часа. Он пробил на чердаке предназначенного под огонь дома.

Группа в этот день действовала четко - все ладилось, клеилось, совпадало во времени. Ничего не разбили, не потеряли, никто не спутал график, не попал в Склиф с переломами, не вылетел срочным порядком для отдыха на Аляску. Даже пожарные подтянулись вовремя, а пиротехники отличились сообразительностью: рассчитали необходимую продолжительность бедствия и его масштабы, вместо того, что бы, опережая график, в порыве энтузиазма спалить весь район.

"Не к добру", - смекнул режиссер, привыкший к тому, что самый качественный материал добывается в кровавой схватке с обычной киношной безалаберностью. И угадал.

В процессе подготовки "горячей" сцены сразу же возникли противоречия. Нищая медсестра осмелилась диктовать Касьяну Тарановскому свои условия! Сводились они к следующему - если нужен "раздетый секс", пусть ищут дублершу. Дублершу, а? Она-то сама, кто, - Марина Влади?! Пошептавшись, Касьян и Барнаульский решили идти в своих художественных исканиях до конца.

К моменту технической готовности Барнаульский, натянувший в реквизиторском фургоне тельник и замусоленные тренировочные штаны прямо на голое тело, бодро поднялся на чердак. В углу на ящике темнело нечто категорически не сексуальное - кутающаяся в ватник героиня. Под ватником она была одета нарядно. Девичий стан облегали: мини-юбочка из тянучки и китайская кофтюля с люрексом. Ближе к телу имелось, по указанию режиссера, кое-какое кружевное бельишко, которое в порыве страсти должен был срывать распаленный колдовскими чарами влюбленный.

Актрисе предстояло показать камере спину, лишившись бюстгальтера. Так следовало из предварительного расклада. Но Касьян задумал подлянку, а Барнаульский целиком поддержал затею, предполагая оправдать свое поведение импровизацией. Мог же он, в конце концов, войти в роль? Не мужик, что ли? Не заслуженный разве артист? И не снимать же семь дублей с голой задницей на холодрыге пока эта цаца не осознает художественную оправданность режиссерского решения?! Разденет он ее, помнет как следует, а дальше пиротехники пустят дым, и сквозь него, ну прямо как у Феллини, начнет разворачиваться интим.

Солома, сплющенные картонные ящики, тряпье - вот и ложе любви. Партнеры пристроились, избегая смотреть друг на друга. Запылали софиты, щелкнула хлопушка, включилась камера. Подождав с минуту обычного заявления оператора: "Пленка кончилась, растудыть их в гнездо!" ( вошедшего в обиход профессионалов после трудных съемок бюджетно урезанной ленты "Забытое гнездо"), Тарановский мысленно перекрестился.

На фоне замутненного грязью окна герои жадно прильнули друг к другу. Барнаульский - настоящий талант - орудовал умело и киногенично. Облапив, словно спрут, крошку со всех сторон, он успел сдернуть собственные штаны и явить взору камеры белый рыхлый зад. Девушка взвизгнула, поваленная в солому, оператор взял "крупняк". Истосковавшийся по жениному телу дисседент-реобелетант, рвал девичью одежду, впивался зубами то в бретельки бюстгальтера, то в плечо. Маргарита яростно сопротивлялась. Однако выглядело это так, словно она торопилась завершить раздевание и насытиться долгожданной близостью.

- Ё-моё! Кусается, блин! - Барнаульский вскочил, обеими ладонями держась за седалище. - Ну, дает! Охренела совсем! Может, она ядовитая!

Касьян сделал отмашку, приостановив творческий процесс, и шагнул в кадр. Актриса плакала, прикрываясь обрывками одежды. Худенькое плечо дрожало, являя взору покрывшуюся мурашками кожу. Было совершенно не понятно, однако, как ей удалось укусить партнера ниже талии.

- Объяснитесь, Илене, - жестко потребовал режиссер. - Вы сорвали работу, искалечили партнера, испортили пленку и задолжали коллективу несколько сотен условных единиц.

- Не она... - Прогундосил с явной неохотой Юлик. - Крыса... Не могут площадку подготовить! Гнать всех взашей, никакой ответственности. Не видно что ли? Они же пищат!

После шумной разборки с техническим персоналом и главным художником выяснилось, что никто совершенно не виноват. На чердаке заброшенного дома сами по себе развелись крысы. Художник не обязан копаться в мусоре, а у помрежа - цветущий ринит в результате перенесенного на ногах чилийского гриппа. Касьян, лично осмотрев пострадавшего, высказал спорное предположение, что тот попросту напоролся на гвоздь. Юлий, еще не сообразивший, чьей жертвой предпочтительнее пасть в глазах общественности крысы или гвоздя, отстаивал теперь уже обе версии, открыв любопытным коллегам доступ к своему телу. Ознакомившимся с ситуацией, коллективу с помощью зеркала удалось доказать Барнаульскому, что следов зубов нет, а есть царапина, которую никак не могла оставить крысиная пасть. Заспорили о размерах крысиных зубов и вероятности перенесения ими вируса СПИДа. Переснимать не стали. Тарановский покинул пылающий чердак на грани астматического удушья в дружеских объятиях Ливия Закрепы...

Через полчаса возгорание было отснято со всех нужных точек и подчистую ликвидировано державшимися на стреме пожарными. Светотехники спешно загрузили аппаратуру в фургончик с надписью "Киносъемочная", в серебристо-обтекаемом микроавтобусе не новой, но впечатляюще японской модели, разместился творческий состав группы. Окна автобуса запотели, скрыв от глаз съемочной группы мрачный облик обреченного на слом дома, красную лаковую "пожарку" у облезлого, обезображенного копотью фасада. По рукам пошли стаканчики кофе, наполняемые из двухлитрового термоса улыбчивой Танечкой

- Сворачиваемся, Сень? - с надеждой осведомился Закрепа, бодро глянув на требовательного режиссера. - Офигенный материал, ей богу. Захочешь зиму - нет проблем. Пены у бутафоров до хера. Запалим на заснеженном макете панорамные пожары и задницу как ты хотел отснимем крупняком.

- Я хотел ее здесь, - нахохлился оклемавшийся после дымного чердака Касьян. И вспыхнул свойственным ему в моменты художественного напряжения необузданным влечением к иностранной лексике: - Едрена мазер! Бл-ли-ндаж по шею!.. Ху из ху? Я спрашиваю, кто здесь ху из? А? Растудыть всех этих задниц! В монастырь бы шли! В учительши... Так нет - все в секс-символы подались. Ебаут, натюрлихь, в леди! А для искусства собственную жопу жалеют... Жизнь свою на алтарь кладешь, кровью почти харкаешь... Тарановский сник и показательно закашлялся.

Все с осуждением посмотрели в хвост салона, где на последнем сидении скукожилась под каким-то тряпьем сорвавшая съемку героиня. Несчастная дрожала, но стаканчики с горячим кофе не доходили к ней.

- Понимаю, Касьян Никифорович, - подала она робкий голос, - у вас астма. А у меня - стыд... Мы же договаривались - только по пояс и без крупных планов.

- А вдохновение? Творческий порыв? Да ты знаешь, как наши мастера на площадке работали? По горло в ледяной воде на амбразуру лезли... Без дублеров! - Тарановский хлебнул из нового, заботливо поданного Таней стаканчика, обжегся, плюнул: - Бл-ли-ндаж!... Да кого это, вообще, колышет - "по пояс общим планом"?! А Ким Бессинджер, а Марлон Брандо! Федерико Феллини, если угодно...

- Вот я же не возражаю! В смысле Брандо, - осторожно подсел поближе к режиссеру с акцией миротворчества герой. Он периодически ощупывал левую ягодицу и одет был крайне странно - в помойный куртец средне-школьного размера, под которым полосатилась тельняшка, и серебристую норковую шапку. - Отснимусь, как скажешь, в соответствии с творческими планами и порывами твоего вдохновения. А кого условия не устраивают... - Он бросил взгляд на строптивую партнершу.

- Мы так поняли, что вы не намерены соответствовать требованиям режиссера? - прокурорским тоном осведомился у молчавшей виновницы конфликта Ливий.

- Раздетой сниматься отказываюсь, - твердо вымолвила та, прервав затянувшуюся паузу.

- Можете, милочка, считать себя свободной. Иск о компенсации материального и морального ущерба вам будет предъявлен в зале суда, торжественно изрек Тарановский, заметно переосмысливший образ героини фильма после вчерашнего инцидента.

Накануне натурных чердачных съемок персональная репетиция с главной исполнительницей затянулась. Касьян Никифорович затеял целую лекцию об эротическом элементе в искусстве, начиная с древнего Египта. Но исторической хронологией пренебрег. Неожиданно перейдя к ритуальному искусству любви у индусов-тантристов, он заторопился и вызвался подвезти Мару к метро. По дороге нервничал, дрожал коленом, нарушал правила движения и почему-то оказался в темном тупичке между заборами и новостройкой. Припарковавшись к безхозному кустарнику, задумался о любви к природе, о таинствах мастерства, непроизвольно схватил и сжал руку девушки, стал говорить горячо и непонятно. Мара неловко жалась к дверце, отцепляя от своего пальто мятущиеся руки астматика. Пробормотав что-то о младшей сестре, она ухитрилась выскочить из машины на грани насильственного поцелуя. И этим решила свою судьбу в искусстве.

Таким совершенно косвенным образом конфликт с неугодной исполнительницей вылился в заявление о разрыве сотрудничества, суде и материальной компенсации.

После чего удовлетворенный Барнаульский, уже отрицавший крысу, но опасавшийся, что поранивший его гвоздь был ржавым, отправился в поликлинику делать противостолбнячный укол. Режиссер и сценарист - на дачу последнего, осмысливать содержательную канву фильма и рассматривать кандидатуру новой героини.

Переодевшись в стеганую куртку на китайских перьях, виновница всех неприятностей побежала к метро. Симпатичный осветитель Виталик предложил подвезти девушку на собственном авто, но она решительно отказалась: "Мне далеко".

Больница, где работала Мара Илене, и впрямь находилась у самой кольцевой. На время съемок она взяла отпуск и плюс сколько надо обещала дать будущей кинозвезде за свой счет зам.зава отделением 1-й гнойной хирургии Валерия Юрьевна. С медсестрами здесь сложилась острая напряженка, дураков вкалывать за гроши в столь неприятном месте нашлось не много. После ухода Мары на все отделение осталась одна Шура - пенсионного возраста необъятная толстуха, тяжело переваливавшаяся на слоновьих ногах. Следом сонно ходили две вызывающе здоровые практикантки, все упорней думавшие о том, что подавать пиццу в какой-нибудь кооперативной харчевне куда веселее и прибыльнее, чем надрываться в здравоохранительном учреждении, убивающем юный оптимизм уже одним только неистребимым карболочным духом. А поэтому за техникой внутривенных уколов ученицы наблюдали слабо и общаться с пациентами-доходягами старались меньше - и без того жизнь не радует.

Ранний больничный ужин давно завершился, посетители покинули страдальцев, из старшего медперсонала осталась только дежурившая зам.зав.отделением Валерия Юрьевна. Она уже перекусила в ординаторской домашним бутербродом с котлетой и решила расслабиться под чай просмотром "Санта-Барбары". Черно-белый телевизор "Юность", был подарен врачам родственниками ракового усопшего, боявшимися взять обратно домой инфицированный предмет.

Лишь только раздались победные звуки музыкальной заставки и на экране побежали знакомые картинки, дверь тихо отворилась и перед Валерией Юрьевной появилась та, кому завидовал весь женский персонал отделения, та, которая уже больше принадлежала заэкранной кепвеловской фантасмагории, чем тутошнему реализму.

Вся больница неустанно перемывала косточки везучей девушке - бывает же такое! Наиболее трезвомыслящие особы обсуждали умственные способности неизвестного покровителя, протащившего Илене в кино. Всем было ясно, что без покровителя на экран не попадают, а тем более туда ни в коем случае не попадают такие, как Мара.

- Ой, что это ты?! - Валерия Юрьевна сняла очки в китаеобразной оправе и уставилась на Мару, как жители разгромленной квартиры на вызванного к ним заслуженным спиритом Барабашку.

- Восстановиться на работу хочу. Заявление на ваше имя писать? - Мара куталась в узорчатый акриловый шарфик и выглядела не лучше, чем санитарка Людка после семейных разборок с неумеренно пьющим супругом.

- С какого числа? - не верила ушам Валерия Юрьевна.

- Хоть с сегодняшнего. Я в ночь могу. Переодеться?

- Успеешь, - остановила ее заведующая и выключила звук. - Хочешь чайку? Как раз пить собиралась. Мне такие конфеты подарили! Набор в три слоя, немецкий. - Валерия Юрьевна поднялась с неожиданной для ее цветущей комплекции прытью, выставила на стол яркую коробку в полевых маках, наполнила в раковине и включила электрочайник. Села, пододвинув Маре стул и внимательно присмотрелась.

- Что-то у тебя губы какие синюшные...

- Перемерзла. Все время мерзну. - Мара положила ладони на блестящие бока чайника. - В кино отснялась. Кончено.

- Быстро теперь работают, - удивилась заведующая, подумав, что, может, никакого кино и не было. А было что-то совсем другое. - Сколько отвалили?

- Пока не знаю. Как Куракова?

- Из семнадцатой палаты? Ай, ты ж в курсе ее семейного положения... Сволочи мордатые. То дочь, то сын ко мне сюда ходили и подарки совали. Плакались все, что брать мамашу им некуда. Ну, отправили в хоспис. - Нина Юрьевна надкусила вторую конфету и изобразила полное обалдение от ее непередаваемого вкуса. На экране среди неувядающего цветения гостиной Си-Си дамы в вечерних туалетах ссорились у рождественской елки. В коридоре гнойной хирургии, от души громыхала ведрами не твердо державшая швабру в руках Люська. "Не сыпь мне соль на сахар, не наступай на грудь..." - пела с полной самоотдачей зычным деревенским фальцетом.

- Понятно... Жалко Куракову, безропотная, - Мара рассеяно вертела в тонких пальцах фигурную шоколадку в лиловой фольге. - Из стареньких кто-нибудь остался?

- Семушкин. Третий раз нагноение вскрываем. Так ведь какой сквалыга! Никому ставить капельницу не дает, только Шуре. А я и говорю, пусть идет в платную и там выбирает персонал. Мы на госбюджете. Лечить будут те, кто есть.

- У него вены плохие, - заступилась за привереду Мара. - Даже я с трудом попадаю.

- Ой, Марочка! - Валерия Юрьевна придвинула девушке коробку в маках. Ты у меня - сокровище. Вот только с журнал назначений поаккуратней. Больным родственники дорогие лекарства сами достают а потом, после летального исхода, отчет требуют: мы, де, пятьдесят ампул покупали, а получили сорок три укола. Остальные, стало быть, персонал себе украл.

- Да я ж остатки по неимущим раскидываю! Прихожу вечером - все в палате на меня глядят, обезболивающего ждут. Глаза такие... мучительные. Выходит, кому купить не на что, или кто безнадежный - лежи, завывай... Вот и колю чужое. - Мара откусила конфету и с облегчением вздохнула: - Ой... Хорошо здесь как. Пойду, разберусь с Семушкиным...

Проводив взглядом девушку, Валерия Юрьевна долго смотрела в молчаливый телевизор, осмысливая случившееся и механически жуя конфеты. Потом спохватилась, спрятала в стол коробку с маками и включила звук.

"- Это мы еще посмотрим, кто нужен Иден!"- сквозь зубы процедил мужественный Круз Кастильо и профессиональным ударом швырнул соперника в нарядную елку.

Глава 3

Саун-клуб, содиректором которого являлся Пальцев, назывался "У Патриарших". Находился он в арбатрских двориках и предназначался для узкого круга творческих работников. На втором этаже имелись пять номеров, в которых иногда проживали особо важные гости, внизу - стильный холл, украшенный приметами московского пейзажа времен сталинских пятилеток.

В большом двухэтажном зале без окон, изображающем то ли дворик, то ли часть бульвара, всегда царил покой летнего вечера. Здесь была пара скамеек на чугунных ногах с бумажным обрывком "Осторожно - окрашено!", сутулый фонарь с Бульварного кольца, тяжелые урны небесного колера, несколько зеленеющих лип, ловко вписанных в интерьер, и масса деталей ностальгического характера: старые афиши на круглой тумбе, магазинные вывески, жестяная табличка с буквой "А", украшавшая "лоб" трамвая "Аннушка". Барная стойка пряталась за киоском "Соки-воды", а в самом баре должны были обретаться давно забытые марки сигарет, соков и вод, дающих обильную парфюмерную пену. Однако задумка не оправдала себя - злачным местом для работников искусств клуб "У Патриарших" не стал. Прежде всего потому, что не было у рядовых работников искусств денег для подобного времяпрепровождения и никто из заслуженных деятелей не рвался отдать пол пенсии за эксклюзивные папиросы "Наша марка". А.В.Пальцев на подобный эффект рассчитывал, поскольку строил клуб, в сущности, для себя - принять нужных людей, очаровать компаньонов вдали от любопытных глаз, самому с друзьями расслабиться.

Антикварные урны, конечно, трогают душу вымирающего вида коренного москвича, и от синюшной сосиски, любовно прозванной гражданами СССР "пальцем мертвеца" - тоже кого то, наверно, прошибает слеза, но не господина Пальцева. Всяческая помойная дребедень из недалекой истории не цепляла душу хозяина клуба. Не бегал он пацаном по московским дворикам, не балдел с "Гамзой" под Окуждаву, не экономил рубль десять, дабы угостить застенчивую сокурсницу порцией эскимо и не зачитывался романом, события которого начинали разворачиваться именно на всенародно почитаемых Патриарших прудах. Другая была биография у Альберта, другие жизненные декорации.

Мальчик из подмосковного городка, выросший в семье добросовестных технарей с пожизненной зарплатой сто двадцать рэ, обладал ярко выраженным физическим магнетизмом положительного социального героя и был сызмальства устремлен к прекрасному. Именно эти качества помогли ему с первого захода попасть в одно из столичных театральных училищ, замахнуться на роль Павки Корчагина и быстро войти в круг "золотой молодежи", состоящей из сильно пьющих богемных гениев, лихих номенклатурных сынков и урлы. Не закончивший обучения Альберт был привлечен к судебной ответственности по делу о спекуляции валютой и торговле антиквариатом. Благодаря именитым соучастникам противозаконных махинаций, сумевшим спустить обвинение на тормозах, Пальцев в колонии пробыл меньше года, вышел в свет, умудренный новым опытом и полезными деловыми связями. Занять солидное общественное положение человеку трудной жизненной школы помогла ловко проведенная "операция захвата" в качестве супруги дочери заметного ГБшного чина. Память о тюремных днях изгладилась в прямом смысле - исчезло из архивов досье Пальцева, а из его биографии упоминание о судимости. Восстановились прежние дружеские связи, появились научные интересы - Альберт успешно окончил экономическое отделение ГИТИСа, покрутился в мире эстрады в качестве администратора и вовремя уловил свежие веяния. Здесь ему помог вернувшийся из длительной загранкомандировки Вадик Савченко- большой специалист по части зарубежных связей и сложных экономических отношений.

Это было чудесное время. На российской почве только-только начинали подниматься финансовые пирамиды и одновременно вдохновляла оптимистические умы идея возрождения культурных ценностей. Удачно компилировав обе тенденции, компаньоны открыли банк под названием "Муза" для творческой интеллигенции, дающий огромные проценты на вклады, но не всем, а лишь терпящим лишения людям искусства. Не удивительно, что таковых оказалось достаточно.

Вклады акционеров и пайщиков "Музы" помогли сделать первые шаги банку. Потом, с легкой руки Вадима и под покровительством налаживающего связи Пальцева, завертелись такие дела, что можно было бы и Дом ветеранов культурного фронта на Черноморском побережье открыть, и второй Большой театр отгрохать. Но открывались и строились совсем другие объекты, не общекультурного, а частнобытового значения. И не в России. Руководство предпочитало Европу.

Когда пирамидальные банки начали обваливаться один за другим, "Муза" держалась. Мало того, именно в эти экономически нестабильные дни А.В. Пальцев выступил инициатором проведения телемарафона для сбора средств на возрождение Храма Христа Спасителя. Сутки звучали на телеэкранах проникновенные слова и мелькали поступающие от организаций и частных лиц суммы пожертвований. И тут грянула беда: злоумышленники ликвидировали Савченко и скрылись, прихватив средства телемарафона и счета "Музы". При этом таинственным образом исчез сам Пальцев. Кое-кто пустил слух, что директор банка крутанул не только вкладчиков, пожертвователей благотворительного фонда и государство, но так же супругу и многочисленных любовниц. Однако вскоре, ко всеобщему изумлению, Альберт Владленович нашелся и с риском для жизни дал разоблачительное интервью в средствах массовой информации. Печальная участь добропорядочного бизнесмена предстала во всем ужасе криминального беспредела. Как оказалось, Пальцева цинично подставили, пытаясь свалить на него обвинение в хищении средств и убийстве содиректора. Держали в плену, требуя выдачи денег "Музы", часть которых мужественный и предусмотрительный директор заблаговременно сумел переправить на секретный счет. Альберт Владленович открыто назвал имена врагов, поблагодарил за помощь друзей, среди которых были самые звучные имена из мира искусства. Злоумышленников с похищенными миллионами обещали найти, но расследование затянулось.

Переживший сильное нравственное потрясение бизнесмен категорически отстранился от финансовой сферы. Под давлением общественности Пальцев возглавил благотворительный фонд "Культура и гуманизм", а полюбившееся москвичам название "Муза" унаследовал элитарный клуб работников искусства.

Понятно, что ностальгия по пыльным и нищим улочкам московского центра Пальцева не мучила. Он предпочитал солнечные острова в теплом море, благовонную кипарисовую тень над столиками южных ресторанов, европейский комфорт, смуглых темпераментных женщин и азартные игры. Правда, увлекался всем этим, не переходя черту разумного и превыше всего ценил грандиозное шоу под названием "Жизнь".

Проведя утром собрание работников искусств, Альберт вместе с ближайшим своим соратником отцом Савватием удалился на "Патриаршие" для встречи с одним из членов общества "прогрессистов" - Рамзесом Свеклотаровым.

После сентябрьской встречи в особняке Пальцева Рамзес проявлял обеспокоенность и, наконец, потребовал личной встречи с главой тайного союза.

На встречу Свеклотаров прибыл, естественно, под охраной тесно льнущего амбала и войдя в холл клуба, похожий на сцену из спектакля по пьесе Арбузова, внимательно огляделся. Его окружали стены высотой в два этажа, изображавшие московский дворик и часть бульвара. Над входом в искусно изображенную Парикмахерскую висел плакат: "Вша - враг социализма". Выше был виден балкончик с цветочными горшками и гирляндой белья на веревке памятным ассортиментом панталон, кальсон, маек. Посреди дворика в тени бутафорских лип за грубо сбитым столом на стульях эпохи коммунальных кухонь расположились с кружками пива элегантно одетый Пальцев и вовсе несовместимый с окружением своим культовым обликом отец Савватий. Откуда -то из окон доносился голос Утесова, удивлявшегося задорной скороговоркой: "Ах, что же это движется там по реке?..." Общепитовский фаянсовый супник с румяными раками и зеленью источал влекущий знатока аромат, удачно соответствуя обстановке. Голые доски дубового стола густо присыпала хрупкая шелуха, а золотящееся в кружках пиво тонко вписывалось в заданную цветовую гамму.

- Уютно устроились, - зло прокомментировал мизансцену Рамзес, но к столу не приблизился. Пальцев устремился навстречу гостью, дабы сообщить о полной непроницаемости помещения для посторонних лиц и убедить в безопасности его визита. Выслушав заверения хозяина, Рамзес пошел на компромисс. Амбал был отослан на бутафорский балкончик, где замер, скрываясь между голубыми панталонами, ситцевыми бюстгальтерами и майками с эмблемой общества "Спартак". Сам же затравленный сионистами лидер национал-патриотов занял место за столом поближе к стене дома, прикрываясь с тыла своим охранником. Рамзес считал себя крутым малым, ходящим по лезвию ножа, и полагал, что всякое расставание с заслоном в виде восьмипудового тела бывшего многоборца - рискованная игра со смертью.

- Техника безопасности переговоров в моем уютном уголке, смею заверить, на высоте. Можете изъясняться без обиняков, Рамзес, - Пальцев лично сходил к бару и доставил к столу ящик германского пива. - Федул - мой ближайший товарищ и доверенное лицо. Мы готовы внимательно выслушать вас.Альберт Владленович сделал характерный взмах головой и пробежал пятерней по темному чубчику, торчащему перед лаковой плешью, подобно кустарнику, окружающему каток. Своеобразие прически было единственным уязвимым местом во внешности Пальцева. К остальному придраться было трудно, особенно женщинам, ценящим в мужчинах барственную основательность и наличие хорошего портного. Даже в "арбатском дворике" своего саун-клуба Альберт Владленович выглядел так, будто собрался давать интервью на ТВ въедливому журналисту.

- Перехожу к делу без всяких реверансов, - сунув руки в карманы черной кожаной куртки, Рамзес раскачивался на ножках стула, как хулиганистый школьник. - Не знаю, какую там программу состряпает вся эта жидомасонская сволота, именуемая "прогрессистами", но я настаиваю на внесении собственных пунктов в договор, который мы подпишем не медля. Вот мои тезисы, согласованные с товарищами по партии. - Рамзес щелчком послал через стол листок бумаги в сторону Пальцева.

- "Параграф первый, - прочел тот. - Внушение населению при помощи генератора стойкого рвотного рефлекса, сопровождающегося желудочно-кишечными спазмами: а) - к продукции иностранного производства, б) - к лицам враждебной национальности, в) - к любой попытке употребления физической или лексической - элементов чуждой культуры. Как следствие стихийная ликвидации торговых точек и прочих заведений не национального образца, истребления инородцев. Основная задача - очистить столицу от иностранной нечисти..."

- Кхе-кхе... Прошу пардону... - Раздалось среди лип. Перебравшись через чугунный бордюр, улыбаясь и раскланиваясь оттуда выступил господин странной наружности. Как если бы в декорации "Зойкиной квартиры", забрел персонаж из "Тартюфа".

- Офигенный кулёр лёкаль! Современный колорит - корошо! - он одобрительно поднял большой палец и тут же веселость сменило выражение трагизма, а исковерканный французский - чистая русская речь: - Прошу прощения, что явился невольным свидетелем беседы. Хм, явился и огорчился...

Сидевшие за столом переглянулись. Смущало прежде всего то, что гость никак не мог попасть сюда без ведома Пальцева, а так же убеждение, что ему вообще не пристало появляться таким вот нелепым образом. На посетителе ловко сидел парчовый камзол эпохи Мольера. Вместо панталон и чулок, однако, имелись обычные, хорошо отутюженные брюки, но под острой маленькой бородкой клубился шелк пышного банта. Гость был высок, сух, черноволос и обладал подвижным лицом, столь хорошо передающим свойственную народам Аппенинского полуострова смесь трагизма и жульничества.

- Соображения высокой секретности заставили меня нанести сей нежданный визит, - мягко молвил вошедший и любезно поклонился: - Представлюсь без церемоний - Шарль де Боннар.

Отец Савватий торопливо сгреб в супник гору раковых останков и украдкой сунул его за бордюрчик в укрытие липового ствола. Затем ловко обмахнул стол рукавом рясы.

Пальцев поднялся, радушно приветствуя прибывшего и стараясь сдержать эмоции крайнего удивления. Авантюрист международного масштаба типа Хаммера, вездесущий и удачливый Шарль де Боннар уже месяц крутился в российской столице. Крутился, конечно же, неспроста. Он явно затевал грандиозную сделку, упустить которую было бы непростительной оплошностью. Пальцев судорожно искал подходы к французу. И вот он возник сам, проявив чудеса изворотливости в обходе неподкупной охраны клуба.

- Рады встрече. Чрезвычайно рады, - Пальцев предложил гостю скрипучий венский стул довоенного образца, тот сел, положив перед собой обшарпанную зеленую папку с ботиночными шнурками.

- Что будете пить? - оживился Пальцев, справившись с потрясением. Засиделись тут с друзьями в ностальгической атмосфере. "Что сказать вам, москвичи, на прощанье..." Как насчет пива?

- К сожалению, тороплюсь. Умоляю - сан фасон, без церемоний. Забежал на минутку, буквально залетел. Дело, как вы поняли, спешное - камзольный господин пододвинул в центр стола свою папку. - Здесь документы, отражающие суть нашего предложения. Не стану предвосхищать события. Ознакомьтесь, обдумайте все хорошенько и дайте знать. Для заключения договора в Москву прибудет мой шеф.

- Э-э-э... - несколько смутился стремительностью событий Альберт. Нельзя ли слегка прояснить суть дела? - И покосился на Свеклотарова. Тот, демонстрируя полное пренебрежение к иностранцу, явно навострил уши и уходить не собирался. Раскачивался на задних ножках стула, смотрел издевательски, поплевывая в клумбу с астрами.

- Увы! Ни своих полномочий, ни заинтересованную в контактах с вами организацию назвать не могу, - иностранец сделал печальное лицо и развел руками, озадачив русских побочными наблюдениями: француз, везде появлявшийся с переводчиком, в совершенстве владел русским. Причем, и непонятный акцент и хрестоматийные галлицизмы вкрапливались в его речь спонтанно и бесследно пропадали. Вместо затемненных очков, являвшихся неотъемлемой деталью мелькавшего на телеэкране де Боннара, на его переносице косо сидело реликтовое пенсне с треснувшими стеклами. А голос у пятидесятилетнего энергичного мужчины оказался скрипучий, как у электронного синтезатора. И ему он ухитрялся придавать гибкие ноты вкрадчивой просьбы.

- Так вы уж будьте любезны, друзья мои, внимательно изучите документацию. Не затягивайте, и умоляю, соблюдайте крайнюю осторожность.

- Можете не сомневаться, - значительно улыбнувшись, Пальцев прижал к груди потрепанную канцелярскую папку, на которую уже положил глаз Рамзес.

Иностранец обвел присутствующих настороженным быстрым взглядом из-под пенсне, забарабанил нервными пальцами по дубовой столешнице, весело пробормотал: "Ну что-с... Посмотрим, посмотрим". Затем увидел листок, предложений Цитрусова, пробежал глазами написанное и скривился, словно разжевал лимон. В следствии омрачившей узкое чело гостя печали, речь его исказилась грубыми лексическими погрешностями:

- Фи, какой грязный гадость! Конфуз, конфуз воняйт, господа! Позвольте, мы полагали, что ваша организация основана на принципах космополитизма! А что тут я вижу? Это же недорезанный фашизм, товарищи! Не ожидал. Мое профессион дэ фуа, то есть - исповедание веры, мое пуэнт д,онёр - как поняли, дело чести - не позволяйт! Лишают, так сказать, всякой возможности вступить на путь взаимовыгодного союза! Э-эх, голубы, и когда же до вас дойдет, как плохо гадить на свой собственный голова... - С горьким сожаление взглянув на Свеклотарова де Боннар поднялся.

- Вали, вали отсюда, козел вшиворогий! - процедил в след гостю Рамзес, - гнида американская! - саданув кулаком по столу, он резко качнулся, ножки стула с громким хрустом подломились, роняя лидера юных патриотов на декоративный асфальт. В тот же момент бдивший на балкончике амбал вскинул пистолет, выпустил пару пуль, сбивших плакат "Плюй в урну она твой друг". При этом сделал слишком резкий выпад, проломил бутафорский барьер и, роняя цветочные горшки, обрывая веревку с бельем, рухнул вниз непосредственно на распростертый среди обломков венского стула охраняемый объект. Сто двадцать кг чистого веса с высоты пяти метров! Что-то противно хрустнуло, заклокотало, ухнула в утробе амбала порвавшаяся струна. И тишина. В весеннем воздухе дворика задушевно разливались ласковые голоса: "...Дорогие москвичи, доброй ночи! Доброй ночи - вспоминайте нас..."

Альберт и Савватий молча стояли над грудой тел в черной коже. Лежавших живописно прикрывали голубые дамские панталоны и связка натуралистически заношенных носок, прикрепленных к опутавшей тела веревке деревянными прищепками. Голова стража была вывернута столь неестественно, что в переломе шейных позвонков сомневаться не приходилось. Из-под массивного тела охранника виднелись бледная скрюченная рука патриота, словно поднятая в традиционном приветствии "Хайль!" и пара развернутых по чарли-чаплински армейских ботинок. Свеклотаров напоминал цыпленка "табака", распростертого под чугунной плашкой.

- Готовы. Это проклятье Курмана,- скорбно молвил отец Савватий, сложил ладони и забормотал нечто подобающее случаю из духовной практики.

- Это урок истории. Шовинизм не пройдет! - вдохновенно изрек Альберт и огляделся, ища глазами иностранца. Де Боннара и след простыл, что можно было понять в сложившейся ситуации. Зато у киоска "Пиво-воды" появился личный секьюрити Пальцева Юран. На свободном от мыслей лице парня играл здоровый румянец, крепкие челюсти без устали молотили жвачку "Орбит".

- Убери здесь, - поморщился Альберт. - Напакостили перед самым ужином.

- Живенько организуем, - Юран подхватил за ноги тело амбала и поволок в "кулисы", не переставая жевать и двигаясь в заданном вокалом ритме. "А когда по домам вы отсюда пойдете, как же к вашим сердцам подберу я ключи? Что бы песней своей помогать вам в работе, дорогие мои москвичи..." Может, диск сменить? Здесь Витас больше подходит.

- Отставить музыку. Куда иностранец делся? - нахмурился Пальцев, восстанавливая мизансцену со столом и двумя стульями.

- Прошмыгнул на выход и сказал, что вы меня вызвали, - справившись с первым пострадавши, Юран взялся за Свеклотарова. - Будут захоронены в соответствии с ГОСТОМ. - Он хохотнул, обозначив обычное место погребения "отходов" - городскую свалку.

- Ловкий мужичек! - наконец собрался с духом Пальцев, думая о визите Шарля. А папку с документами все же оставил! К чему сей сон? - Покряхтел, пошерстил челку, обмозговывая случившееся, развязал тесемки, сосредоточился на машинописном тексте, отпечатанном под синюю копирку. Озадаченно перелистал страницы, заглянул в конец и устало вздохнул: - Похоже, шантаж.

- Зря стараются. И на старуху найдется проруха, - отрубил Федул, воспринявший иностранца сразу же с большой настороженностью.

- Ты вот что, батюшка, просмотри бумаги внимательно. Здесь, кажется, по твоей части. Следи за текстом, возможна шифровка. Завтра доложишь. Пальцев пододвинул папку своему немногословному собеседнику. Только к себе не ходи. Здесь ночуй, на верху все свободно.

- А с ужином как?

- В самый раз попоститься. А меня, уж извини, ждет встреча с прекрасным, - Пальцев сорвал с "клумбы" желтую астру и вдел ее в петлицу тысячедолларового пиджака.

Глава 4

В маленьком, но чрезвычайно комфортабельном номере клубных апартаментов, отец Савватий на скорую руку перекусил экзотическими фруктами и уселся за письменный стол. Зажег солидную настольную лампу, выложил на зеленое сукно стопку листов из ветхой папки и в недоумении переворошил их. Документами тут и не пахло. Машинописным образом, даже не на компьютере, был не слишком профессионально набран текст, который, скорее, относился к художественному, чем к деловому жанру. Повествование смахивало на роман из дореволюционной жизни, в котором действовал какой-то оперный тенор, его раскрасавица дочка и боевитый ухажер - артиллерийский офицер. Тенор пел, ухажер ухаживал, а между тем надвигалась гражданская война и на Россию пер немец.

Все больше озадачиваясь, Федул тщательно осмотрел картонную папку, надорвал для изучения угол, проверил бумагу на свет и решил, что имеет дело либо с очень изощренной шифровкой, либо с наглым надувательством. Размышляя и откусывая сочную грушу, отец Савватий еще раз пролистал страницы и споткнулся на вопросе, который его заинтересовал.

"...Кто ты и зачем? Что, задумался? Не поймешь, как не тщись. Измучившись сомнениями, ты успокоишь себя присказкой: время покажет, время рассудит. Время все расставит по своим местам, объяснит, кто прав, виноват, кто друзья, кто враги. А главное - оно определит, но потом, уже после того, как можно что-либо исправить, кто ты есть сам и как провел на земле отведенный тебе срок...

Так думал преподобный отец Георгий дождливой мартовской ночью 1930 года. Хотя полагалось ему и по натуре и по званию вывести совсем другую формулировку - Бог поймет, Бог и рассудит. Не справлялся, видать, с осмыслением бурного бытия слабый человеческий разум. И вера, выходит тоже, не справлялась?

Сторожка, служившая обиталищем отца Георгия, находилась в цокольном этаже громадного, темного и пустого Храма. Как ни крепил отец Георгий свой дух молитвой, как ни повторял себе, что даже в богооставленной стране не может опустеть дом Господен, не должны впустить мрак его своды, страх не отступал, а сомнения одолевали с бесовской яростью. И наступали, давили стены коморки, а в горле, тесня дыхание, застревал крик. Тогда со свечей в руке он обходил Храм - пустой, гулкий, смотрел, как метался по ликам святых бледный свет, вдыхал запах сырости и тления, вытеснивший благовоние ладана и восклицал:

- Спаси, о Господи, от сомнений, милостию своею вразуми, подскажи, что должно исполнить мне во благо твое, какое дерзновение свершить, какую муку принять? Не наказывай неведением верного раба своего. Не отступись, не оставь!

И чудился ему далекий, с высоты купольных сводов идущий голос: "Верь в мудрость мою и силу и светлый замысел мой. Живи как живешь, твори, что творишь, ибо такова воля моя."

А что, что творить-то? Как уберечь от поругания Храм, когда сгинули от рук нехристей защитники его, а слабые духом отступились? Ни дров, что бы согреть, ни электричества, чтобы осветить, ни денег, чтобы пресечь разруху. Нищий Храм, заброшенный, пропадающий. Возвышается исполином во всем своем могучем великолепии - забытый, оставленный. Лишь птицы по-прежнему галдят на куполах и звонницах, как перед праздником. Только молчат колокола, наглухо закрыты резные дубовые двери. Холоден и страшен поселившийся под сводами мрак.

Что стряслось с Россией: с соизволения ли Господа завладели ею ироды в человеческом облике? А вся кровь, все муки Россию полонившие, ниспосланы ли Отцом Всевышним? Ой, нет! Ой, нет! Осилил видать сатана Всемилостивейшего и идет промеж ними битва смертная...

От сих крамольных мыслей жидкие волосы на мелкой голове отца Георгия шевелились, топорщилась метелкой скудная борода и жестокий кашель сотрясал узкую грудь, перевязанную поверх рясы и овечьей кацавейки бурым бабьим платком. Затворялся тогда он в своей келье, ставил на стол тонкую свечу и открывал Евангелие. А потом, проверяя веру смирением, доставал из ящика стола стянутую блестящим скоросшивателем папку и начинал читать, тщась изо всех сил вникнуть в смысл случившегося и простить. Но не приходила к отцу Гергию понимание. И прошение не приходило.

В 1918 отделили Советы церковь от государства. Разбирайтесь, мол, сами со своим имуществом, мракобесы, изверги, лицемеры, разум сограждан ложью затуманивающие. Наше дело сторона. Хорошо, если б так. Так ведь не дали большевики церкви покоя. С мая 1920 пошли аресты священнослужителей, коим предъявлено было обвинение в противогосударственной деятельности. И оказались под судом больше ста священников, среди них - почти все служители Храма. Стало ясно, что нужна комиссарам полная власть над людскими душами и делить они ее ни с кем не намерены. А значит, станут изводить церковь до последнего конца.

Издали коммунисты декрет об изъятии церковных ценностей, дозволяющий государству грабить Храм. Зачастили сюда начальники всякие, составляя протоколы и описи. Говорили начальники так: страна голодает, бедствует, измученная войной и разрухой, а ризница Храма завалена ценностями, хитрыми попами от народа припрятанными.

Заворожила из ризница. Статуи и подсвечники, лари и книги в переплетах серебряных, словно в царской сокровищнице. Так и сверкают, так и переливаются в зыбком свете оплывших свечей оклады икон, каменьями осыпанные, прельщает великолепием увесистая, изукрашенная драгоценно церковная утварь, манят глаз медали массивные старинной чеканки. Золотая вот - толщенная, больше ладони! С одной стороны изображено Око Всевидящее и написано "Не нам, не нам, а имени Твоему". На другой отчеканен фасад Храма и означено: "Завещал Александр I, начал исполнять Николай II". Эта медаль в честь закладки Храма выпущена. А есть и в честь окончания строительства. На одной стороне Ополченский крест 1812 года. На оборотной - Храм с надписью вокруг его: "Храм во имя Христа Спасителя в Москве. Заложен 1839 года, окончен 1881 года".

Ясно помнил отец Георгий визит в ризницу новых хозяев России, свое заблуждение тогдашнее забыть не мог. Ведь сразу понял по жадному блеску в глазах замухрышного комиссарика, по спокойной ухмылке начальника сытого, сквозь очки по стенам ризницы зыркающего, что не смягчит души этих людей Божьим словом, а унять себя не мог - про Храм, про доблести его, про памятный для русских людей смысл возведения святыни рассказывал. И надежду в душе лелеял.

- Над украшениями сиими, внимание ваше обратившими, большие мастера трудились. И многие - приносили в дар. Рамки для икон, подсвечники, люстры, канделябры, кресты решетки и поручни, а так же фонари на крыльцах, внутренние двери, шатер над иконостасом исполняли на фабриках Коротова, Хлебникова и Шопена. Сорок выносных образов, шесть серебряных хоругвей сделаны лучшими Московскими мастерами. Полный вес утвари, состоящей из ста семнадцати вещей, превышает семьсот восемнадцать фунтов... А медали - дело особое...- Отец Георгий перевел дух и понял, что не слушали его расхаживающие по ризнице товарищи. Очкастый начальник подержал на ладони юбилейную царскую награду, прикинул вес, поморщился. Мешал ему речами ходивший по пятам поп. Талдычил все про дух российский, на святыни напирал, свою линию гнул - на Бога, мол, надеяться надо, молитвами в испытаниях утешаться. Это в голоде, в холоде, да в разрухе! Скрипнул зубами инспектор, брань сдержал, хмуро уточнил:

- Семьсот восемнадцать фунтов серебра, стало быть, тут укрываете? Н-да-а... - И кивнул помощникам: - Оформить протокол изъятия предметов культа на переплавку.

Мертвые срама не имут. А они были мертвыми. Мертворожденная власть, сатанинский ублюдок во чреве злобы и невежества зачатый.

Прослышав про изъятие, попытались верующие спасти от переплавки особо ценные предметы. Собрали пол пуда серебра. И блюда подсеврюжные аршинные тут были, чаши да кубки памятные, и столовые приборы увесистые и колечки тоненькие, и медальончики простенькие с рамочкой под образок. Представили сии пожертвования комиссару. Перетряс тот собранные в ларях вещи, брезгливо повел плечами:

- Это вы побирушкам, надо полагать, старье выкинули? Государство не побирается! Оно экспроприирует собственность, обманом нажитую на народном невежестве. То есть - забирает свое. Ясно, гражданин поп, выражаюсь?

Он шагнул в ризницу, где громоздились подлежащие конфискации ценности и дал знак:

- Выносить!

А вскоре вернулись комиссары за собранным верующими серебром. Не побрезговали. Теперь они и вовсе не церемонились, изрекая с боевитым запалом:

- Храм не нужен строителям светлого справедливого будущего и должен освободить место! - такие вот разговоры теперь велись. Да мало ли что вопят в немощи своей душевной нехристи? Пугают.

"Не посягнут они на главный Храм России. Не возьмут грех на душу, устрашатся. - Уговаривал себя отец Георгий, сгорбившись над сатанинскими бумагами. - Не допустит Всевышний гнусного поругания!" - произнес он в темноту грозным голосом. Но не вышел клич. Просипело больное горло петухом, зашмыгал вспухший на холоде нос, скатилась в бороденку горючая слеза.

Торчащие из обрезанных рукавиц пальцы озябли, не гнулись, расплывались слова в декретах. Завывал за окном ветер, чадила оплывшая свеча и чем слабее становилось ее пламя, тем смелее входили в коморку и хозяйничали в ней опасные зарницы и тени. Стало казаться отцу Георгию, что нет уже Храма, что еле держат низкие своды скорбные обломки и скоро погребут его здесь те, кто хозяйничают и шумят в мартовской ночи на том берегу реки.

А шумела, полыхала кострами и прожекторами у самой Москва реки огромная, суетливая стройка. Два года рычали и рыли землю сильные машины. Вначале разгромили и смяли в кроху слободу Верхние Садовники, после стали копать в глубь, засыпая землей кладбище при церкви Николая Чудотворца у Берсеневской решетки. Крестился отец Георгий, сухо покашливал и упрямо думал. Но чем больше думал, тем меньше понимал. Лучше бы и вовсе не видеть творящегося окрест, не знать ненужного, полагаясь на скрепленное верой чувство. Чувство же говорило: кощунствуют, святотатствуют суетящиеся на том берегу люди, за что законную кару примут. А разум ехидно оспаривал: отрекаются бедолаги от ветхого нищенского прошлого, строят новую, лучшую жизнь. Дом себе хороший ставят, ведь не может быть свободен и силен духом тот, кто обретается в лишениях и унизительных бедствиях. Так объяснил отцу Георгию стройку его странный ночной гость.

Впервые гость забрел на огонек, когда в котловане забивали сваи. Грохот и жар от костров стоял адский. Сильное смятение охватило отца Георгия, не сиделось ему в кладовой. То со свечой в руке обходил приделы Храма, молился, то наружу выбегал и стоял там под дождем, закинув клинышек бороды. Смотрел в непроглядное небо на плывший в вышине купол Храма, на кровавые отсветы, заливавшие позолоту.

Его окликнули тихо, хрипло:

- Погреться пустишь, мил человек?

Засомневался сторож, но пришельца впустил.

- Что ж ты не испугался, что я тебе по горлу ножичком чиркну и грабить ризницу пущусь? - спросил гость после, потягивая кипяток из толстостенной глиняной кружки. Потягивал с удовольствием, а заодно и руки грел - узкие жилистые кисти - цепкие, бледные, не пролетарские.

- Ризница пуста. А я давно уже Богу доверился. Ежели он меня на такое дело поставил, стало быть, и охранить должен, - поколебавшис, отец Георгий достал банку из-под какао "Эйнем" с сушеным липовым цветом и мятным листом. Бросил щепоть в чайник. - Сахару, уж извините, не держу. - Он потуже перетянул крест на крест завязанный поверх овечьей безрукавки платок.

Раздувая ноздри крупного горбатого носа и щурясь, гость с удовольствием вдыхал аромат трав.

- Спасибо за доверие. Сахарок за мной будет.

Отец Георгий пожал плечами, но спрашивать не стал за какой такой надобностью пришел сюда ночью этот человек и зачем новый визит планирует. И так понятно - сексот.

- Я недалеко здесь в переулках проживаю с семейством, - объяснил тот озираясь исподтишка с любопытством. - Сон, знаете нейдет. Фронтовая контузия. Вот и прогуливаюсь по интересным местам.

- Стало быть, любопытствуете? Может сочувствуете, судьбой Храма озадачены?

- Многим я озадачен. Многому сочувствую, - уклонился гость от ответа, дернув уголком рта и представился: - Николай Игнатьевич. Служащий.

- Отец Георгий. Последний страж сего святого места... Н-да... Вы не смущайтесь, все как надо спрашивайте. Дознавайтесь. Раз служащий, значит и служите. Вам ведь за это ОГПУ деньги платит. Может, обыск потребуется? Так на это бумага нужна. Без нее в хранилище не пущу.

- Клясться на кресте не стану, поскольку и креста на мне нет и в целом, как заметили наверно, научному атеизму привержен. Но скажу так: не из того я ведомства, чтобы допросы и обыски устраивать, хотя многим здесь интересуюсь.

- В пределы Храма тоже не пущу, - отрубил отец Георгий. Не хотелось ему Храм в поругании и нищете кому попало показывать. Не сострадать ведь будет, торжеству своему радоваться. Из ОГПУ или из других мест, но ежели без креста - с ними заодно. На то они - атеисты - от Бога отреклись, чтобы ни жалостью, ни стыдом, ни запретами, ни святынями себя не обременять. Свободные. От совести, от души в полном освобождении.

- Понимаю, что крайне вам неприятен. Но врать, личину лживую на себя натягивать не хочу. Каков есть, таким и представляюсь. И вообразите, батюшка, стыда не испытываю. Воевал честно, жизнью не раз рисковал за идею свою, которой готов служить до последнего. Так что в этом смысле разницы между нами особой нет.

- Вы что ж, сагитировать меня решили? - отец Георгий невесело рассмеялся, показав щербатые зубы. - Идеей прельстить? Что бы без Бога, значит, на земле православной хозяйствовать? Что бы от души отречься, от совести, от заповедей Господних?

- Не затевай диспута, мил человек. Не на собрании. Не за проповедями я сюда пришел, - мрачно пробасил гость. - Не на исповедь! - Он саданул кулаком по столу - встрепенулся, заметался язычок свечи. Но тут же остыл оратор, покачал сокрушенно наголо бритой лобастой головой. - Извини, хозяин, с просьбой я... Ежели посмотреть на хозяйство свое не дозволяешь, то хоть расскажи, что да как.

- Как строили или как грабили? - Громыхнув ящиком, отец Георгий достал папку с надписью "Дело" и пододвинул гостю. - Любопытствуйте. Ваших товарищей сочинения. А на мой роток давно накинут крючок.

Николай Игнатьевич глянул исподлобья на жалкого попика, поправил свечу и открыл папку. Наугад пролистнул страницы и уставился туда, где шла подробная опись Храма, составленная в 1918. Уголки узкого рта дернулись, вроде он силился улыбнуться но не вышло.

- Большое хозяйство блюдете, Георгий...

- Михайлович. Так ведь всем миром строили, не скупились. По копеечке собирали. Вроде как главное дело для Руси делали.

- Главное дело.. - раздумчиво повторил лысый. - А вон те, что день и ночь дом на том берегу строят, тоже убеждены, что делают самое главное первое в мире жилье для свободного труженика со всеми надлежащими человеку удобствами. Был я как-то в прусском замке - богатство и порядок неимоверные. А в клозетах - выгребные ямы. Для королевских персон, а? Наш труженик будет пользоваться современной канализацией, постоянной горячей водой, лифтами, специальным спуском для мусора от самой крыши, плитами газовыми с духовыми шкафами... Школа у него будет, клуб, телеграф, амбулатория, библиотека и даже кинематограф - все тут!

- А что, свободные пролетарии изволят на богослужение сюда являться? - съязвил отец Георгий.

- Не изволят. У них свой бог - коммунизм. Это значит - каждый именно каждый - сам хозяин мира. А мир наш основан на братстве, свободе и равенстве... Другие теперь законы, другая вера. Совесть, ответственность перед самим собой, перед делом своим, перед потомками - вот наши заповеди. - Гость горячился, говорил все громче. И видно было, что речи вдохновенные произносить и командовать он мастер. И еще кое-что примерещилось попу в напористых словах речистого - слабость заблудшего.

- А мне вас, товарищ бодрый, жаль. Силу вижу и жар. Только не от той свечи ваш костер запален. Не от правильной. Не от Божьего огня, а от адского пламени. И путь ваш опасный, темный... - страх появился в блестящих, глубоких глазах сторожа. Трижды мелко и быстро осенил он себя крестным знаменем. - Нехорошую тень за спиной твоей, отступник, вижу. Проклятие черное, несмываемое.

Николай Игнатьевич ухмыльнулся, молча поднялся, взял с гвоздя свою ушастую шапку, подбитую щипаным кроликом.

- Зря меня пугаешь и жалеешь зря. Я не иллюзиями живу, не сказочками усыпительными. Реальным делом, на всенародное благо направленным. Я новую Москву даже во сне вижу. Вижу, как стоит этот самый Дом против Кремля, словно могучий корабль - гость из будущего. Окна светятся, а за каждым счастливый человек.

- Какое уж счастье без веры, - пробормотал отец Георгий, торопясь выпроводить гостя. А проводив, задул свечу и подошел к окну, вглядываясь в стройку.

С той ночи он часто присматривался к работе на противоположном берегу, размышляя о словах лысого и думая о тех, кто строит.

Быстро рос Дом и забрезжила в глубине сознания сторожа мысль соблазнительная: "А что как не смогут и в самом деле свободные пролетарии без Бога? В Храм потянуться, заступятся, помогут. Ведь прямо перед окнами ихними стоять будет златоглавый призывом к их совести! Если хороший человек и в добре живет, не может душа оставаться пустой. Не может она не взыскать веры. Вот когда горячая вода из кранов польется и станут румяниться в газовых печках сытные пироги, прислушаются люди к тишине. И разнесется тут со звонниц Храма благовест, войдет в души просветление и слово Божие. Увидят они, что их пища без молитвы скудна и горька, а мечты - гибельны, словно зараженные малярией болота. И потянуться они к Храму..."

В то время, как чаевничал в сторожке со своим мрачным гостем отец Георгий, жался в ближайшей подворотне озябший и злой Гнус. К Храму приближаться он страшился, на свету фонаря маячить было и того хуже. А поста не покинешь. Он тоскливо глядел на одиноко светившееся окно сторожки, ругал лысого, к которому был приставлен, и клял начальство, как и положено всякому служебному неудачнику. По возрасту Гнус был зрелым чертом, а по чину Мелким бесом. На Николае Игнатьевиче Жостове сломалась его бурно начавшаяся карьера.

До 1917 Россия считалась бесперспективной зоной. Здесь сидели и жирели выходящие на пенсию Заслуженные Гнусарии, сюда присылали зеленый неопытный молодняк. В деревни, к темному, верующему населению, имевшему икону в каждом красном углу, соваться было совсем не интересно. Ну, собьешь с пути праведного забулдыгу какого-то или душегуба-цыгана, так какая от того прибыль? Не в жалованье, ни в чине никакой прибавки, пока количество не перейдет в качество - то есть число загубленных душ не перевалить за отчетный показатель - программную цифру шестьдесят шесть. И только тогда Мелкий бес Гнус мог быть представлен к званию Гнусария и получал возможность телесно воссоединиться с самым выдающимся гадом из своих подопечных. Отдаленная и смутная в условиях количественного продвижения перспектива. Так ведь до старости можно в среди темного населения рядовым надрываться! Поэтому начинающие мелкие бесы выбирали принцип качественного рывка - то есть стремились к интеллигенции, особенно к персонам значительным, идущим в зачет поштучно. Все учили историю и помнили своих героев, но наиболее волнующим был пример Гнусария Высшей категории Гнусаралиссимуса, сумевшего не только завоевать душу гимназиста из Симбирска, но потом так ею распорядиться, что свершил тот самую великую в сатанинской истории революцию. А свершив, быстренько расправился с церковью и стала Россия самой перспективной для развитого сатанизма зоной. Сколько выдающихся Старших Гнусариев породила гражданская война и скольких выкосила! Бывали случаи разжалованья, отзыва и даже высшей меры наказания в тех случаях, когда Гнусарий, слившись с подопечным, все же не мог до конца завладеть им и невольно становился двойным агентом, выполняя против воли своей приказы вражеского Крылатого Департамента.

На территорию, объятую классовой бойней, присылали все новые и новые десанты Мелких бесов. В богооставленной стране самое время разгуляться! С лицами крупными работали опытные профессионалы, к персонам помельче прикреплялся способный молодняк.

Гнус подавал надежды еще будучи слушателем старшей Бесовской школы, написав научный труд "О принципах работы с вольномыслящей интеллигенцией (На примере деятельности демократов-разночинцев)". В восемнадцатом, попав по распределению в Россию, он сделал правильный выбор, прикрепившись к комиссару Жостову. Ясно было, что идет отрекшийся от Бога красный комиссар прямым путем в Гнусовы объятия. Но атеист - позиция пограничная, нейтральная, с нее еще надо уметь увести в нужном направлении. В эти дни многие клиенты сами прямо в руки шли. Среди комиссаров таких было не мало. Только не из той породы оказался Жостов. Пронеслась война, промелькнули смутные годы, а Николай Игнатьевич Жостов беса к себе так и не пустил. Потому что, если в человеке есть совесть, если вдохновлен он доброделанием, если сохранились в нем порывы жертвенности и милосердия, то труден для беса доступ к его душе. Ищи тогда лазейку обходным путем, действуй через завись, гордыню, тщеславие, дави на прелюбодеяния и прочие смертные грехи, среди которым, между прочим, значатся и лень, и сребролюбие и гордыня и уныние. Но даже таковых слабостей не было в Жостове. И вместо того, что бы расположиться в командирской душе с хозяйским комфортом, обитал Гнус обособленно, в самом низкосортном статусе.

Ростом с большую собаку, по виду - исхудавшая свинья. Шерсть черная козлиная, вонючая, от сырости преющая, клочьями торчит. Хвост голый с махром на конце все время приходится к брюху поджимать, что бы мальчишки камнями не закидали. Рогов-то и копыт в темноте не очень заметно, как и свиного черного рыла. Посему выходить Гнусу из подвала в доме Жостова приходилось только под покровом ночи. Ночные прогулки подшефного опасений не вызывали - Храм разрушен, попран и святого одухотворения на атеиста навеять не может. Зато уж какая польза, если забредет лысый к стройке социализма! Большая в ней сатанинская сила кроется. Вроде, высокими идеями горят товарищи, для народного блага радеют, а катятся прямиком в гнусовские сети. Здесь для непреклонного доброхота Жостова имелся самый верный капкан. Да и в других направлениях обрисовывались некие приятные перспективы преуспевшие старшие товарищи обещали помочь Гнусу. У них там на самом верху затевалась широкомасштабная операция. Намекали, может что и Гнусу обломится, если он сильно постарается делу помочь. А говорили-то как! Сторонясь, поглядывая косо и нос затыкая, мол, смердит от тебя, шелудивый. Каково пресмыкаться и содействия выпрашивать, когда сопляки моложе тебя уже на самом верху сидят? Кремль вон рядом. Бесы там кишмя кишат и даже некоторые, кто не в пример Гнусу, без всяких способностей обучались и надежд в продвижении не подавали, уже в чине Старшего Гнусария ходят шерсть так и блестит, волосок к волоску. А копыта черной ваксой до рояльного глянца нашвабрены!

- Эхма! Ну прямо заклинило!- поскуливал Гнус, клацая зубами блох и принюхиваясь к следам Жостова. - Давно уже он моими словами про светлое будущее и свободный народ изъясняется. А подлости не делает, костлявая сволочь. Вот заполоню я тебя и раскормлю до двухсот кило - тогда ночами зря по улицам шастать не станешь. А уж это, будьте уверены, скоренько случится. На правительственном-то пайке да при полном отсутствии совести наступает, как показывает эмпирика, окончательное торжество эгоистического жизнелюбия и животных страстей! А значит, харч по самые рога и теплое гнездышко. Только бы главное дело выгорело...

Плутая темными дворами и мечтая о скорых позитивных сдвигах, Гнус плелся к ненавистному подвалу. Впереди размашисто и твердо шагал Жостов руки в карманах пальто не прячет, воротник не поднимает и даже шарфа не носит - так и прет под мартовским дождем, подставив пронзительному ветру свою храбрую командирскую грудь.

Глава 5

...Федул Степанович отложил листы, нахмурился. Прав Альберт - не спроста подсунул им камзольный господин сии вирши. Издалека решил подступиться, намеками - на страх давить, а может, на совесть...Вот уж напрасная игра, хлопотная. Федул задумчиво обошел апартаменты, заглянул в спальню с пышной, манящей плотскими усладами кроватью, изучил содержание холодильника, состоящее из богатого ассортимента фирменных бутылок, но ничего крепкого пить не стал. Открыл какое-то "Шато", посмотрел бокал на свет и решил, что пользоваться текущим мгновением жизнь его выучила. Не напрягать извилины глобальными проблемами и не обременять нутро нравственными терзаниями. А если и пригрелся внутри потрохов какой-нибудь Гнусик, озабоченный блокировкой чувствительных зон федуловой души, то ему за такие старания глубочайшая благодарность...

- За персонального Гнусария! - провозгласил Федул над бокалом "Шато", теша себя мыслью, что стал добычей крупного бесовского чина. Продегустировав напиток и отметив, что все французские заморочки с винами игра для простаков, духовное лицо продолжило чтение.

"...Прибывший в СССР бесовский десант укреплял свои позиции среди населения. Способы воздействия на объекты и обработки сознания достигли небывалой изощренности - приходилось работать с мыслящими слоями просвещенной интеллигенции и, что особенно увлекательно, с людьми талантливыми, наделенными Светлым даром.

Как подступиться к такому благодетелю человечества? Да самым прямым образом. Расклад-то простой: тому, кто предается мечтам бурно и целеустремленно, необходимо претворять их в жизнь. И способен такой доброхот ради своего дела отречься от многого: от чуткой совести, от сомнений щепетильного разума, от бессмертной души.

Ощущая мощь и силу дара, мечтатель воспаряет столь высоко, что говорит себе: "А ведь совсем не трудно быть Богом, сукин ты сын! Во всяком случае мне". При этом воспаривший в гордыне не осознает, что беседует не с собственным просветленным Великой идеей разумом, а с Гнусарием, засевшим глубоко и прочно.

Мелкий бес прицепился к Архитектору на поприще тонких чувств и любви к прекрасному еще в Италии, куда прибыл юноша из Одессы для освоения местной школы зодчества. Изнеженный был бесенок, глумливый и легкомысленный, взращенный под южным солнцем. Присоседился он к веселому одесситу, ходившему среди древних развалин с альбомами и карандашами и стал нашептывать гнусности, да так удачно совмещал их с собственными соображениями художника, что тот, рисуя храмы Божии, воспылал неукротимым вольномыслием и даже вступил в ряды Итальянской Компартии. Вернулся на родину в 1924, партийность не медля переменил на отечественную и бурно взялся за архитектурное обустройство нового социалистического общества. Да с каким неистовым жаром человеколюбия! Отправился юноша в дальнюю область, что бы выстроить там дома для шахтеров, и не какие-нибудь, а непременно с ванной, двусторонним проветриванием, обширным холлом и итальянскими окнами. Взгрустнул бесенок от такого поворота дел, пустился во все тяжкие, связался с шабашниками, рыскавшими по разгромленным церквушкам, подсоблял им в свободное от работы с Архитектором время. Но здесь вызвали его подопечного в столицу и стали поручать ответственные стройки. Очень быстро дело дошло до проектирования на берегу Москвы-реки небывалого по размаху архитектурной мысли жилищного комплекса. Вот здесь и разгулялся итальянский Гнус! Какие пошли знакомства, какие планы завертелись! Уже не он, а сам Архитектор, опираясь на заложенное Гнусом учение о торжестве коммунизма, приходил к замечательным, выдающимся по размаху нелепости идеям.

В то время, как на набережной кипела работа по возведению жилого комплекса, создатель его - Великий Архитектор - грезил над новым проектом. Энергичный человек тридцати девяти лет, опыта и образования недюжинного, знал способ преобразования творческого кипения не в гудок, не в трескучие фантасмагорические лозунги, которыми были богаты те годы, а в реальное дело. Его паровоз летел вперед к главному месту назначения - Коммуне. А сердцем коммунистического общества, его центральной Трибуной, алтарем мыслей и чаяний должен был стать Дворец Советов - самый монументальнейший из монументальных, самый значительный из значительных Памятников Великой Эпохи. Здесь каждое слово следует писать с большой буквы, а после каждой точки кричать "Ура!". Так оно и происходило, отчего шум вокруг Дворца стоял огромный.

Архитектор не был утопистом, но он предусмотрел и комплекс зданий, обрамляющий площадь для митингов, шествий, манифестаций, с трибунами для правительства, а так же с мачтами для аэропланов. Залы внутри оснастил новейшими техническими достижениями - аппаратами для кондиционирования воздуха, системой трансформации площадок в водный бассейн или ледяной каток, вмещающий до двух тысяч исполнителей. Рассчитал досконально со всех сторон устройство гигантских амфитеатров с трюмами, системой накатных вращающихся площадок, которые выдвигались на уровень зала мощными гидравлическими прессами. Как кипела мысль, как колотилось сердце и захватывало дух от собственной беспримерной смелости!

Пылая огнем самосожжения на алтаре великого дела, он привык к адскому жару в груди и к беспокойному бесенку, пристраивавшемуся непременно под боком. Чернявый поросенок с копытцами и рожками, каких рисуют в окнах РОСТа, бичуя религиозные предрассудки, не оставлял Архитектора. Забавная мелюзга, но как разбирается в тонкостях дела, как умеет ценить мастерство, новаторство, размах! Какие смелые советы дает, а порой даже хватается за карандаш, меняя размеры сооружения, придавая масштабы помыслам. Взял, например, и пририсовал лишний ноль к размерам статуи вождя мирового пролетариата, венчавшей Дворец Советов. Было десять метров, а стало сто! Чертовски верная поправка!

Архитекторского Гнуса за консультации в проектировании Дворца наградили и посоветовали действовать активнее. Генеральские погоны маячили в досягаемой перспективе. Ох, не напрасно сопровождал Гнус Архитектора в его поздних прогулках по набережной, не напрасно кружил с ним возле Храма и нашептывал смелые идеи. Архитектор имел привычку выгуливать собаку Дусю и даже не замечал, что делает это в сопровождении шустрого компаньона с полированными копытцами.

Одна из прогулок оказалась чрезвычайно благоприятной для замысла итальянского Гнуса. Был пригожий осенний вечер - в окнах сверкало заходящее солнце, золотились маковки соборов, столичная публика в пестроте сентябрьских скверов выглядела живописно. Архитектор ходил по улицам, окидывая городской ландшафт хозяйским взором, и мечтал. Утомившись, сел на одну из скамеек, стоявших вдоль набережной, закурил, задумчиво глядя на опустевший разграбленный Храм. И представилось ему, что не витой крест поднимается над столицей СССР, а могучая золотая статуя.

- А ведь занимает эта бесполезная, вредная даже громадина самое выгодное в идеологическом и архитектурном смысле местоположение... Фантастически удачное местоположение... К чертям намозолившую глаза храмину! Здесь и только здесь должен стоять Дворец победившего пролетариата! - воскликнули Архитектор и Гнус в один голос. Именно в этот момент случилось удивительное, не зафиксированное антропологами явление человек и черт слились в единое целое. Упал в Москву-реку метеорит и зашипел в воде, едва не запалив искрами кусты на Стрелке.

Отец Георгий, напуганный страшным видением - огненным кипением волн в тихой реке, прошлепал босиком к распятию и рухнул на колени, неистово крестясь.

Вскоре ему подбросили открытку с изображением Храма и надписью: "Храм является памятником религиозного фанатизма, на постройку которого царское правительство израсходовало 50 миллионов рублей народных денег..." А прямо по картинке размахнули гневно: "Стереть язву постыдного прошлого с лица народной земли!"

Писала, вроде, рука народа в порыве стихийного вдохновения. Да что он может, народ, без идейного руководства? А какое идейное руководство в СССР без гнусариевского участия? Сколько труда, изобретательности, веры в свое дело, потребовала начатая операция от сотрудников Бесовского департамента!

Инициатива, как полагается, вспыхнула в массах - завопили подначенные молодыми чертяками простые труженики о тлетворном влиянии недобитого религиозного культа. Вслед за тем занялись вокруг Храма серьезные споры. Развернулась в печати обстоятельная полемика профессионалов относительно исторической ценности и художественных достоинств ненужного новой Москве строения. Голоса защитников Храма звучали невнятно, заглушенные пылкими речами оппонентов.

Организовал полемику на высоком уровне главный идеолог перестройки столицы Лазарь Каганович. Это он, не моргнув черным глазом, заявил на всю страну, что город строил "пьяный архитектор и что надо его исправлять". Для чего в первую очередь надлежит очистить столицу от так называемых "исторических памятников". Не трудно догадаться, что руководил Лазарем Почетный Гнусарий, сумевший в связке с правительственным чином поднять бесовщину на высокий государственный уровень.

Медленно катила по Москве, сверкая черным лаком, заграничная машина "линкольн" с откидным верхом. В ней удобно размещался оживленный человек лет тридцати семи с рано облысевшим массивным черепом и черными усиками под хищным носом. Страдал он, по-видимому, неимоверно от всяческих проявлений буржуазной эстетики - колонн, портиков, кареотид, витражей, куполов, украшательской мозаики и лепнины, потому что выражение на лице нес воинственное и брезгливое, когда указывал тросточкой то на одно, то на другое не пролетарское строение, особняк или церковь. Находившаяся рядом секретарша с подвитой челкой тотчас же ставила в реестровой книге против номера указанного строения крестик. Так в результате "чистки Москвы" подверглись уничтожению две тысячи двести памятников архитектуры, а Москва была вычеркнута из списка десяти красивейших городов мира. Не зря удостоился Гнусарий повышения в чине, а товарищ Коганович награды бесовского департамента - внесения в списки "Особо важных персон вечной подлости".

Когда Каганович провозгласил главной своей целью ликвидацию Кремля с очисткой прилегающих территорий от устаревших построек, включая ГУМ и собор Василия Блаженного, Почетного Гнусария представили к ордену "За выдающиеся заслуги в развитии сатанизма". Поощренный, он проявил недюжинный энтузиазм, подсказав товарищу Кагановичу, что к ликвидации Кремля надо идти через уничтожение Храма Христа Спасителя. Идею горячо поддержал Архитектор, убежденный в том, что именно этот вредный объект занимает одно из предполагаемых мест для возведения Дворца Советов. Снюхались Гнусарии компетентных товарищей и чрезвычайно споро провернули дело.

30 мая 1931 года состоялось совещание технического Совета Управления строительством Дворца. Рассматривался вопрос о нескольких площадках. Выбор колебался между Красной площадью, Китай-городом, Зарядьем, Охотным рядом, Таганкой и местом, занимаемым Храмом. Ознакомившись с протоколом заседания, Лазарь Каганович усмехнулся в усы - он хорошо знал, кто должен произнести последнее слово и не сомневался в его решении.

...Погожим солнечным днем в начале июня к Храму подъехали черные автомобили. Два человека в форме ОГПУ молча вошли в сторожку и встали у двери с брезгливой неприязнью глядя на трясущегося в лихорадке попа. Тот попытался подняться с заваленной тряпьем лежанки, но осел, сжимая распятье, тараща безумные глаза и бормоча что-то злое, невнятное.

- Ты, отец, не дергайся, - предупредил полный и румяный. - Шуметь тебе сейчас не следует.

- Нарушишь приказ - шлепну. - Коротко пообещал щуплый и желчный, показывая на кобуру.

Пока сторож, ухитрившись сползти с кровати, причитал и бил поклоны у образа, вокруг Храма происходило несуетливое, но четкое движение. Наряд охранников оградил площадку от нежелательного вмешательства со стороны населения, а затем уже вышли люди из автомобилей, кто в штатском, кто в мундирах. В темных двубортных костюмах был представлен под утренним солнышком Президиум Совета строительства Дворца во главе с товарищем Молотовым. Специалисты выглядели компетентно, светилось вдохновением лицо председателя Совета архитектора Бориса Михайловича Иофана. Того самого Архитектора, что уже все основательно продумал и рассчитал над своими листами в творческом слиянии с инициативным Гнусарием. Сейчас ему выпала честь представить место для стройки самому товарищу Сталину.

Июньское солнце пронизывало нежную листву старых лип, играло веселыми праздничными блестками на рябой волне, бегущей от шустрого колесного буксира. Колеса шумно взбивали пену, солидно тянулись за буксиром тяжелые баржи. На одной из них плясали присядью под гармонь бородатые мужики, взволнованные, очевидно, панорамой Кремля. В утреннем воздухе тянуло духом смоляных канатов и речной свежести.

Вождь отнесся к визиту со всей серьезностью. Обходя участок разговаривал со специалистами, задавал вопросы, приглядывался.

- Многих товарищей архитекторов пугает неправильная конфигурация участка и его сравнительно небольшие размеры. Есть и такие, которые в душе жалеют о Храме, хотя вряд ли могут защитить его архитектурные достоинства, - объяснил ситуацию вождю сообщник Гнусария, почти что его голосом - льстивым и уверенным одновременно.

Вождь глянул на членов президиума Совета и не обнаружил среди них желающих спорить по поводу конфигурации участка и защищать достоинства Храма.

- Размеры нас не должны смущать. Почему не расчистить вот эти улицы? Надеюсь, ничего ценного наши специалисты там не обнаружат. Мне так кажется, - товарищ Сталин хитро улыбнулся, отчего разбежались к уголкам глаз обаятельные морщинки. Специалисты одобрительно зашумели.

Через три дня участь Храма была окончательно решена. Отцу Георгию объяснили, что в связи с подготовкой к ликвидации строения, необходимость в его охране отпадает.

Последнюю свою ночь сторож провел на посту, но вместо того, чтобы обойти Храм, проститься с ним, сидел, поджав ноги, на убогой лежанке и бубнил лишь одно: "...И пойдет брат на брата и сын на отца. Храмы Божии порушат до основания. И настанут тогда последние времена..."

Иногда он умолкал, словно споткнувшись и с окончательной ясностью понимал, что болен. Болен давно и тяжко. Что лишь на мгновение просветлел помутившийся разум и скоро вновь погрузиться во тьму. Загремят, загогочут тогда сатанинские полчища, идущие осаждать Храм.

"Смерти, только смерти прошу, о Господи..." - шептал он не отирая слез. Они катились и катились, искрясь в бороденке, словно каменья в окладе .

Гость возник в дверях неслышно. Николай Игнатьевич - служащий. Узнать можно, хоть и сильно изменило его короткое время. Осанистей стал, матерей. Плащ солидный и шляпа, конечно же, прячут человека, но глаза утаить нельзя. А было в тех глазах одно сразу же подмеченное отцом Георгием отличие.

После мартовского визита появлялся в сторожке этот человек не один раз. И с сахаром и с водкой. Разным бывал: то весел и шумен, то тих и понур. Но всегда одно таилось на донышке его пристальных птичьих, близко к переносью посаженных глаз: тревога. Казалось отцу Георгию, что ищет у него гость что-то важное для себя, утерянное. Ждет ответа на терзающий и непонятный вопрос. Теперь появилось в глубоких глазах лихое отчаяние: понял уже Жостов и вопрос свой страшный и ответ на него знал.

- Что скажешь, Георгий Николаевич? Здороваться, значит, со мной не хочешь, - сняв шляпу гость сел, не дожидаясь приглашения от глядевшего в стену попа.

- Не стану тебе, нехристь, здоровия желать. Не заслужил.

- Ну и не надо, раз так. Скажи, правда ли, что когда здесь монастырь сносили, чтобы Храм строить, игуменья тамошняя место это прокляла? Ведь так оно и вышло...

- Трудности были, не беды. Сорок лет всем миром строили, великими молитвами по всей Руси. Но ведь подняли же! Стоять такому Храму вечно.

- Э-эх! Не научно мыслишь, любезный. Все в материальном мире тленно. А громадина твоя белокаменная хоть во славу Российскую, хоть во блажь царскую возведенная - явление материального мира. А следовательно смертна.

- Врешь! Прежде Дом твой рухнет. - Отец Георгий встал, борясь с головокружением и гордо поднял голову. Но не устоял, закрыв глаза опустился на топчан, проговорил: - Сексот ты или кто, а понял сразу, что не боюсь я тебя. И тех, кто с тобой - не боюсь. Я Храм защищаю, а он - меня. И Дом твой и тебя, заблудшего, тоже. Вы от Бога отреклись, а он вас потерянных спасти старается. Потому что Спаситель. Каждому соломинку протягивает - не губи, мол, себя, одумайся! - Поп закашлялся, на щеках выступили багровые пятна, задрожал подбородок, заблестела у губ слюна.

- Да ты, Георгий Николаевич, болен, - вздохнул гость, отводя в сторону свой странный взгляд. - Вот что - собирайся. За тобой я пришел.

- Собрался уже, весь тут. Только не тебя ждал.

- Успеется еще с жизнью проститься, - гость пошарил глазами вокруг, стянул с топчана полосатое ветхое одеяло, расстелил на полу. Положил в него молитвенник, Евангелие, глиняную кружку. - Не большого ты имущества человек. Вставай, машина ждет. Поедем в больницу. В хорошую, я все устроил. Тебе грудь лечить надо. Завтра за тобой другие люди придут. Могут увезти совсем в другое место, - Николай Игнатьевич стянул уголки пледа и поднял узелок. - Пойми ты, страж...

- Погоди, - поп хитро прищурился. - Ты ведь врал мне. Дом-то твой оказался не народный, а для правительства. Хозяйский, стало быть. Совсем другой смысл вышел. Зря я, выходит, уповал на душу народную.

- В моем государстве народ и есть хозяин, - отчеканил гость грозно и мрачно. - Кто этого не хочет понять, у того нет будущего. - Он склонил над сгорбившимся Георгием бритую голову и вгляделся в маленькое сморщенное лицо: - А ведь мы с тобой, Георгий Николаевич, ровесники. И родились, будешь смеяться, в один день. Я бумаги твои видел. Может от этого и кручусь здесь, присматриваюсь...

- Вроде как в зеркало? - ощерился поп, став похожим на затравленного хорька.

- Вроде... - процедил человек в плаще и отвернулся. Надел шляпу, вздохнул: - Выходи, ждут.

Даже по спине было видно, что стиснул он сильные челюсти и большую бурю в себе удерживает.

Вышел и саданул ногой большого, неприятно скалящегося пса. Захрюкав, сраженный очередной неудачей Гнус, спрятался в волхонковской подворотне. Нашептали ему сегодня товарищи скверные новости. Будто бы явился в Москву шеф тайной разведки смежного ведомства, прикидываясь шутником и беззаботным гаером. То иностранного шпиона изображает, то представления в Варьете устраивает. А с ним свита - мерзейшая из мерзейших. И ведь всем ясно, что не на прогулку явился сюда мессир Воланд, а что бы за работой Армейского десанта Гнусов проследить и перед высшим начальством скомпрометировать. Предупредили Мелкого беса вышестоящие коллеги, что грядет время чисток и серьезных разборок с нерадивыми сотрудниками. А значит, настала пора решительного сражения с Жостовым - терять нечего, либо пан, либо пропал. Скорчился Гнус в подворотне, зыркая красными глазами на спешивших мимо прохожих, да повизгивая от ненависти к котам, за которыми нельзя было даже погнаться и разорвать в клочья.

Глава 6

Симпатичный городок Андреаполь! Если не смотреть на двухэтажную стекляшку универмага и кое-какие вывески, можно предположить, что два столетия прошли стороной. Правда, вросли в землю, скособочились, погнили домики с резными ставнями, на латаных крышах появились антенны и протянулись от столба к столбу провода. Но рябины, кривые улочки с лужами во всю ширь и непременной черно-пегой свиньей в самом болотище, с шумными, голенастыми гусями - все те же.

Середина ноября. Уже падал и таял мокрый снег, неделю заливали холодные тоскливо-беспрерывные дожди и вдруг - солнце! Поверилось в чудо вот начнется сразу весна, миновав долгую, смертельно-скучную, понапрасну заедающую и без того короткую человеческую жизнь зиму. Хмельное веселье согрело душу. Ну до чего же славный, приветливый городишко! Чудесный базар! Какие милые хозяюшки топчутся за банками квашеных огурцов, горками репы и свеклы, разложенными на черных дощатых прилавках! Хохотушки, стряпухи, калядухи-затейницы. Что за роскошь - черные кудри, смуглые лица, полные золота улыбки и руки, протягивающие ящички, где на черной ткани выложены увесистые "золотые" перстни, сережки, кулоны. Местный бизнес артели, производящей ювелирные изделия в стиле "цыганский барон" процветает в очевидном отсутствии спроса. Человек десять живописных горьковских типов часами сидят у ворот рынка, встречая каждого приезжего гвалтом и толкучкой с выставленными перед собой витринками.

Бог знает, каким нюхом определяют они заезжего гостя даже в таком неинтересном субъекте, как бродяга зековского вида. Прямо за городскими огородами тянутся заборы с колючей проволокой. Оттуда наезжают и начальство с семьями, и обслуга, а бывает - "выпускники". На бородаче, явившемся к рынку, куртка старая, замызганная, кирзачи в грязище - явно не из автомобиля вышел, но и на "выпускника" не похож - борода и волосы не для лагерной вши рощены.

- Остынь, парень! - отстранил бородатый бросившегося наперерез с витриной мужских перстней смугляка. - По понедельникам я золото не закупаю. Понедельник сегодня, приятель, и число тринадцатое. А у меня серьезное приобретение!- Он достал из кармана бумагу с паспортом, аккуратно сложил все в пакет и перепрятал за пазуху.

Который месяц наведывался сюда Максим Горчаков по поводу оформления собственности на строение в деревне Козлищи и уходил не солоно хлебавши. И, наконец - удача! В кармане документ, на дворе солнце, а на заборе трепещет исполненное компьютерным способом объявление: "Продам срочно "Фолксваген", 7 дней из Германии, цвет - мокрый асфальт. И корову молочную черно-белой масти. Четвертым отелом. Плюс сено".

"И то и другое надо! Пожалуй, без сена", -- с азартом новоявленного собственника подумал Максим, направляясь к базарному изобилию.

- Дяденька, купите собаку. Кавказская сторожевая. Паспорт есть, прививки, какие надо, - в живот Максима уперся рюкзачок цвета хаки. Его держал пацан лет девяти, а в нутре рюкзака копошилось нечто теплое, мягкое, атласно-черное.

- Сторожить у меня пока нечего, вот дело какое, - он шагнул в сторону, опасаясь заглядывать на щенков.

- Ну посмотрите хотя бы... - канючил парень, вытягивая из рюкзачка сонное, пузатое, вислоухое существо. Глаза у существа были черные, глянцевые, беспредельно доверчивые.- Кавказские сторожевые. У меня одна девочка и два мальчика. Отец медалист. Семьдесят сантиметров в холке.

Бормоча что-то извиняющееся и отворачиваясь, Максим торопливо зашагал прочь с неприятным ощущением, словно сделал гадость. Автобус здесь ходил по расписанию, оставалось больше часа на прогулку и размышления.

В хозяйственном магазине неистребимо пахло дустом и до одури едким стиральным порошком, стоящим у окна в импортных ярких ящиках. На полках с терпимостью аборигенов, позирующих в обнимку с колонизаторами для плаката "Дружба народов", теснились банки тракторного мазута, чугунки, все в сургучных плевках и обрывках бумаги, толщенные колодезные цепи, фарфоровый сервиз производства Люксембург под названием "Файф оклок у королевы", квадратные консервные банки с интригующей этикеткой "Масло оливковое. Девственное". На жестянке в характеристике масла действительно стояло слово "вёрджин", что означало в данном случае, первый отжим, а в иных девственность. Наличие в городке переводчика, не ограничившегося доступным по картинке понятием "олив ойл", а пристроившего к нему такое обескураживающее прилагательное, все же радовало.

Задумавшись о позитивных преображениях, Максим дошагал до автобусной остановки. На лавке, пристроив сумки, уже сидели ожидающие транспорта тетки - в китайских пуховиках, ангорских бирюзового окраса капюшонах и в тяжелых резиновых сапожищах. В стороне, усиленно работая челюстями, употреблял какую-то рекламную жвачку паренек с рюкзачком цвета хаки.

- Продал? - поинтересовался Максим.

- Угу. Хорошо пошли. По двадцать пять тысяч, - мальчишка перебросил рюкзак за спину. Оттуда раздалось тоскливое поскуливание. - Это последний, бракованный. Топить буду. - Он с вызовом, прищурив желтый глаз, глянул на высокого дяденьку.

- Как топить? - оторопел Максим, и вид у него, конечно, был соответствующий. Пацан давно просек, с кем имеет дело.

- Обыкновенно. Ему соседский Шалый ногу прикусил, он хромучий. И вообще - не в породу. - Зябко поежившись, парень втянул голову в плечи и с полным равнодушием отвернулся. Откуда-то налетел пронизывающий ветер, небо заволокло тучами. Тут же припустил мелкий, хлесткий дождь.

Максим положил руку на худенькое под курткой детское плечо:

- Продай мне.

- Говорю - хромой он. Бракованный, - парень изобразил раздумья. - За двадцатку мог бы уступить. Не иначе.

Максим безропотно отдал деньги, получил нечто теплое, полукилограммовое, сразу задрожавшее.

- Под куртку суньте. Ему месяц еще. Лапа зовут, - объяснил очень довольный сделкой пацан.

Бабы налетели, как вороны с ветки, загалдели, приметив идущий на круг автобус. Началась привычная, необязательная вовсе, а так, для тонуса, осада с втаскиванием мешков, криками, руганью.

- Не жмитесь, бабоньки, местов всем хватит, - рассудительно ворчал мужик на деревянной ноге.

- Тебе хромому чиво, тебе сиденье и так полагается, - отругивалась тетка, заклинившая дверь необъятным тюфяком и вызвавшая всеобщее недовольство.

- Нога здесь не при деле, - обиделся инвалид. - Я отродясь нервный. Щекотку не переношу. А дамочки на всякой колдобине завели манеру за постороннее тело хвататься.

- Ох, уж нельзя за мужичка подержаться! - игриво встряла молодуха в ярком пуховике, стрельнув бойкими глазами в Максима. Тот деликатно подсаживал обремененных сумками бабок и втиснулся последним, бережно, как беременная, придерживая руками вздувшуюся на животе куртку.

В автобусе к нему пробрался паренек, долго сопел, а потом выложил:

- Я б его не утопил. На свалке бы оставил, там целая стая живет... он подумал. - Вообще-то Лапа, может, и гибрид. Ну, не совсем сторожевая.

- Что ж за порода? - уточнил Максим просто так, для разговора. Он не сомневался с самого начала, что приобрел то, что хотел - настоящего высокосортного дворнягу.

- Леська у нас вроде овчарка, только одно ухо висит. Если это от Лохматого, то, может, кавказец будет. Лапы-то, гляньте, толщенные.

Уже у дверей, собираясь спрыгнуть со ступеньки, он добавил: Прививку ему не успели сделать. Из-за укуса.

Час трясся замызганный до крыши автобус по грунтовке, переваливаясь из лужи в лужу, пугая гусей, подолгу останавливаясь у продовольственных деревенских точек, и, наконец, достиг центральной площади деревни Торопа. У остановки мок под дождем оголенный скверик. Вокруг него выстроились в карэ строениями общественного назначения: сельсовет, милиция, столовая. Имелась Доска почета с обрывками фотопортретов и выцветшими, по лени застрявшими здесь лозунгами. Пестрый щит с рекламой "пепси" выглядел попугаем, залетевшим в курятник.

Максим выгрузился, ощущая яркую радость от живого тепла на груди, и думая о том, как здорово все получилось. У него теперь имелся дом и собственный верный пес.

Путь до дома не близкий - вначале вниз к длинному, изгибистому озеру. Потом вдоль него по бегущей через холмы тропинке. У подножия второго холма у Максима имелся пересадочный пункт - место отдыха с видом на озеро и оставшуюся чуть ниже деревню. Обычно здесь, сидя на окатистом сеом валуне, думалось возвышенно и ясно. Но не на этот раз. Зашмякали по грязи шаги, с дороги свернул цыган с козой на привязи. Затертый до потери первоначального образа ватник, пудовые кирзачи, шляпа на седых патлах. Коза упиралась, а человек напевно ругал ее, склабя блестевшие сталью зубы. Тупой ужас застыл в белых козьих глазах с горизонтальными штрихами узких зрачков.

"Убивать ведет! - обмер Максим. И тут же строго осадил себя: - Ты не можешь спасать всех. Никто не может. Так устроено. Так надо". Прижав к груди спавшего под курткой щенка, он крепко зажмурился.

Глава 7

- Страусиная политика, - говорила бабушка избегавшему столкновений с суровой реальностью внуку. Но в тайне гордилась им.

Максим Горчаков представлял в социалистической реальности столь же уникальное явление, как редкоземельные элементы в земной коре. Вежливый до неправдоподобия, с белым воротничком и аккуратным косым пробором, он подносил старушкам сумки, со всеми здоровался, а придя из школы сразу же отправлялся мыть руки. В его дневнике были запечатлены высокие оценки и хвалебные замечания. Свободное от занятий время Максим проводил за книгами, которые не рвал, ни пачкал и своевременно сдавал в библиотеку. Правда, интересовала его не приличествующая мальчику приключенческая литература, а взрослые научные журналы, альманахи по физике и биологии, брошюры из серии "Знание". Кроме того, исключительно прилежный и вдумчивый Максим Горчаков не умел врать и даже не хотел учиться этому.

Воспитывала Максима бабушка, дама не теперешней породы и внук явно пошел в нее. Даже внешне мальчик напоминал фотографии из старых времен, каких-нибудь кадетов, гимназистов, птенцов разоренных дворянских гнезд. Черты узкого лица - упрямый лоб, тонкий нос с точным очерком ноздрей, изящно обрисованные губы - были вылеплены аккуратно, тщательно, словно над ними трудился очень ответственный к своей миссии мастер. Светло-русые прямые волосы лежали не так, как у других мальчишек, не торчали, не щетинились вихрами, а падали густой шелковистой волной, при взгляде на которую думалось о парусах бригантин, сочинении стихов при свече, каких-то гимназических балах и дуэльных подвигах.

Варвара Николаевна видела в лице внука чудесно возродившиеся черты своего мужа и тайно была убеждена, что растит необыкновенного мальчика.

Предполагалось, что из вдумчивого жалостливого отличника вырастет фанатичный зоолог, проводящий сутки у клеток с подопытными крысами или беременными черепахами, а на крайний случай - гуманитарий с природозащитным уклоном. Так оно, вероятно, и получилось бы, если б в седьмом классе не появился за партой Максима новый сосед - Лион Ласкер. По физическому статусу новичок мог сойти и за десятилетнего, но на контрольных по физике и математике, а это была очень серьезная школа, щелкал задачки за половину класса. Может поэтому вечно насморочного, узкоплечего Лиона, проходящего в школьных кругах под кличкой Ласик, зауважали самые продвинутые в спорте и внешкольных потасовках качки. Похож он был на изображение мальчика Пушкина, в старом журнале "Огонек", где потомок арапа Петра Великого вышел в рыжей цветовой гамме. Та же победная задиристость горела в его выпуклых глазах, и на челе угадывалась печать грядущих свершений.

Соседи по парте, оказавшиеся соседями по двору, подружились сразу и навсегда, в захлеб, с полным осознанием невозможности разлуки. Длинный, сутулящийся от застенчивости Максим и подвижный как обезьянка, коротышка Ласик составляли забавную пару. В десятом классе Лион принес Максу повесть под названием "Роковые яйца" и на следующий день поинтересовался:

- Теперь тебе ясно, что надо делать?

- Истреблять гадов, - отвечал Максим понявший историю о расплодившихся под влиянием фантастического красного луча хищных рептилиях как антисоветскую аллегорию.

- Верно, - терпеливо согласился Ласкер. - Истребим. Но вначале изобретем гиперболоид, влияющий на живые организмы. Смекаешь, Эйнштейн?- Он принял позу вдохновенного лицеиста, читающего стихи Державину, и объявил: Мы будем поступать в Физтех!

Друзья были приняты на радиофизический факультет. Максим начал учиться с жадным интересом, но до поры до времени ничем не выделяясь. Это был высокий, худой юноша с голубыми тенями вокруг прозрачных, мечтательно-растерянных глаз, напоминавших девушкам Ихтиандра - Коренева, который заблудился в шумном южном городе. Девушкам такой тип нравился, но почему-то об этом Максим катастрофически не догадывался.

На третьем курсе в студенческих рядах произошли обычные брожения возникли брачные пары, окольцованные девушки взяли отпуск по беременности, а наиболее серьезный контингент задумался об узкой специализации. В судьбу Максима ворвался ветер перемен: им заинтересовался сам Питценкир!

Если бы в заводской самодеятельности собрались ставить нечто из Герберта Уэллса и воспользовались завалявшимися костюмами областного драмтеатра, увлекавшегося пьесами Ибсена, то образ шизанутого ученого вырисовался с портретной убедительностью: лохматые брови над глубокими, безумными глазами, редкая жестко торчащая поросль вокруг могучего, шишковатого лбом и костюм эпохи Франко-Прусской войны, не знавший ни стирки, ни чистки. Каждое студенческое поколение складывало анекдоты о законсервировавшемся с момента получения Сталинской премии Питценкирхе. Из уст в уста передавались целые прикольные саги об удивительных открытиях ученого, затерянных в результате природных и общественных катаклизмов. Относились к нему как к чучелу какого-нибудь вымершего реликта в палеонтологическом музее и называли, естественно Птицын-Крик или просто Крик. Профессор вел чисто символический короткий семинар под названием "Перспективы разработки интеллектуальной нейроподобной транстелепатической системы", за которым скрывалась клиническая бредятина в пародийно-наукообразной форме.

Питценкирха считали тронутым от рождения, заполученные им титулы относили к антинаучным проискам времен культа личности и теневым сторонам деятельности сумасшедшего. Ссылки на его труды порочили репутацию молодых ученых и озадачивали зрелых. В отношении всего этого профессор пребывал в полном неведении. Студентов и вообще людей Птицын-Крик не видел в упор, проживая в собственной самодостаточной интересности.

И вот этот самый Крик буквально вцепился в незначительный труд, представленный Горчаковым к его семинару. Потряс отпечатанными на машинке листами, произнес нечто грозное и не понятное перед обомлевшими слушателями, потом увлек избранника в пустой кабинет и долго беседовал с ним при закрытых дверях.

- Кранты. Ты пропал, старик, - сказал другу поджидавший его в коридоре Лион. - Все уже знают о твоей вербовке Криком. Не отмоешься. Со здоровой научной репутацией покончено.

Максим не подозревал, что сближение с реликтовым профессором означало для него начало новой эпохи - эпохи закрытых дверей и странных метаморфоз.

Под руководством ожившей мумии Горчаков написал диплом, поставивший в тупик компетентную комиссию. Его обсуждали при закрытых дверях. Результат оказался неожиданный - Горчакова рекомендовали в аспирантуру.

Говорили в последствии о том, что Крик на своих руках внес любимчика в науку и "в гроб сходя, благословил". Успел еще завещать личный архив последнему ученику с полным указанием паспортных данных. Но не смотря на это, бумаги к Горчакову не попали. Они попали в КГБ, откуда в институт пришло заключение экспертов о том, что разработки профессора Питценкирха научного интереса не представляют.

Тема диссертации Максима была засекречена, к нему прикрепили руководителя из смежного научного подразделения и объяснили всю серьезность изысканий в сугубо экспериментальной области взаимодействия биологических объектов с высокочастотными полями. В это время Максим ощущал себя потерянным и двигался ощупью, как слепой. Дело состояло в том, что его покинул Лион.

Произошло обидное недоразумение. Ласкера, с пеленок обещавшего сделать серьезную научную карьеру, в аспирантуру не взяли, поскольку он интересовался близкими Горчакову проблемами, но Горчаков по мнению преподавательского состава интересовался глубже и смелее.

Лион с самого начала относился крайне ревниво к патронажу Крика, к нелепой увлеченности Максима его бредовыми идеями и писал работу по опровержению этих идей. Именно разработка, ниспровергающая основы классических теорий, т.е. Горчаковская, а не их защищающая - Ласкеровская, заинтересовала не скрывавших теперь, под воздействием "перестройки", своих нетрадиционных научных ориентаций физиков.

Лиона тут же после защиты диплома взяли работать в очень крутой "почтовый ящик", находившийся в Подмосковье и называвшийся Воинской частью номер икс. Аспирант Горчаков зачастил в Институт медико-биологических проблем, где под руководством соруководителя проводил эксперименты на животных. Наработанные им материалы к диссертации содержались в папке с печатью, хранившейся в сейфе. На защите при закрытых дверях присутствовало три человека, имевшие доступ к секретной документации. Один из них представлял компетентные "органы". Защитившемуся аспиранту сказали: "Спасибо. Диссертацию сдайте". Товарищ из "органов" предложили работу, о которой Горчаков обещал подумать до сентября.

Стояло необычно жаркое, пыльное московское лето. Даже вечером, при свете тяжелых фонарей, по Арбатскому променаду шаркали люди во вьетнамках и майках, испугано косились на гармониста, одетого под Василия Теркина - в солдатскую шинель и ушанку, бросали монеты в стоящую на тротуаре каску. Максим сидел за старым письменным столом в сумеречной прохладной комнате и слушал отдаленные разливы гармони: "С берез не слышен, не весом, слетает желтый лист..." Думать и делать что-либо не хотелось до такой степени, что даже тошнило.

- А у меня пивко холодное, брюхо голодное! - рявкнул впрыгнув в дверь с цирковым поклоном Лион и предъявил сумку, звенящую стеклотарой. Через час друзья ехали на электричке по Ярославскому направлению, а черед два лежали в траве, расстелив газету с португальскими огурцами, немецкой колбасой и темными бутылками бельгийского пива. Дело происходило в парке, прилежащем к Воинской части Ласкера. Но сверчание в траве и появление огромной луны из-за темных деревьев создавало ощущение сибирской глухомани и обязывало к принятию важных решений.

- Ты ничего не понял, браток. Крик - голова... - сказал Максим, круто переходя от обсуждения отношений с женским полом к больному вопросу.

- Голова, - с тяжким вздохом согласился Лион. - Крик - голова. Ты молоток. Ласкер - полный чудило. Таковы на сегодняшний день жизненные итоги.

Лиона развозило даже от пива. То есть, обмирала часть мозга, заведовавшая речью, а остальные вроде даже активизировались. В шахматы он мог играть с чемпионским результатом даже после хорошей дозы водки. Зная эту особенность друга, Максим принял его заявление всерьез, несмотря на нарушения дикции и лаконичность формулировок.

- Я ведь пытался тебе объяснить еще в самом начале... Могли бы работать над темой вместе..

- Зря пытался. Я завистливый, тщеславный. Обида затмила мой разум. А про гениальность Крика допер только здесь, - Лион сел поближе к Максиму и сделал огромные арабские глаза: - Слушай, малыш, тут такое сумасшедшее дело закручивается!

После этого заявления Лион говорил час, все лучше владея языком и вдохновляясь. Оказалось, что в его чрезвычайно оснащенном "ящике", занимаются строго секретной темой. Что получает группа разработчиков самые передовые технологии, а руководитель отчитывается непосредственно главе государства.

- Меня тоже после защиты комитетчики к сотрудничеству привлекали. Говорили, что если "там" сделают аппарат первыми, то воротилы ВПК превратят нас - граждан свободной страны - в рабов. Ха! Будто без генератора им не обойтись.

- Макс! Ты не хрена не врубаешься! Его ни в коем разе не могут сделать "там"! Его должны сделать мы! - Лион вскочил, заслоняя луну своим подростковым торсом. Светящимся ореолом стояли над крупной головой жесткие патлы. - Вдумайся-ка в поразительное сочетание факторов: провидение свело за одной партой двух редчайших индивидуумов, спаявшихся, как термопара! Твоя запредельная интуиция, нечеловеческая бескомпромиссность, не позволяющая даже подсознательно подтасовывать результаты и моя железная логика, проницательность! К чему сие космическое предрасположение? Да ясно же: только мы, Макс! Только мы можем осуществить это!

- Мы хотели изобрести нечто такое, что могло бы помочь всем... На Ленинских горах жила одичавшая собачья стая. - Голос Максима звучал блекло и монотонно. Он сидел, обняв колени руками и подставив лицо лунному свету. - Это еще до тебя, мне лет тринадцать было... Я наблюдал за ними, знал, что должны появиться щенки. А когда приехал, что бы забрать, было поздно... Есть такие специальные отряды, которые отстреливают бездомные стаи... На затоптанной траве темнела кровь, тихо поскуливал недобитый, заползший в яму пес. Он был старый и умный, с седой мордой и боевыми шрамами на худющем дрожавшем теле. И он смотрел на меня...Я понял многое. Нет! - Максим встал, опрокинув "стол". - Нет! Этого не должно быть. Люди не могут быть такими... Идеи Крика явились, как откровение свыше. Сделать прибор - и всех исправить! - Горчаков чувствовал, что его развезло от пива или от свежего воздуха, но сдерживать пафос не хотел. - Но не работать же над "новейшим видом психотропного оружия", как мне предлагали! Точно схохмил Воннегут: "Что бы не делали ученые, у них все равно получится оружие"

- Оружие или спасательный круг - вопрос применения. Суть же изобретения для нас, подчеркиваю - для нас с тобой неизменна - мы сможем помочь всем. Помочь людям стать людьми. Это же шанс! Может, единственный в истории человечества... - Лион долго сопел, вглядываясь в лицо Максима. Потом шумно высморкался и признался, что подослан шефом с целью заполучить в отдел Горчакова. Молчали долго, слушая стрекот кузнечиков, далекий лай и ни о чем не думая. Лишь ощущали, как незримое и могучее течение, подхватило бренные тела, унося в Великое неведомое...

... Через месяц в светлой комнате Института икс над столом склонились две головы - рыжая и русая. Лион и Максим изучали архив Крика.

- Что, парни, хорошие я вам бумажки достал? - улыбнулся Шеф и подмигнул добрым голубым глазом.

Началась пора самозабвенного погружения в тайны научного зазеркалья. И продолжалась она чуть более трех лет. Опытный образец прибора уже был собран, проводились опыты на животных - тема двигалась к блистательным результатам. И вдруг - провал. Однажды Максим уехал в Москву хоронить отца и больше в Институт не вернулся. Он словно отбыл положенный по распределению трехгодичный срок и направился к другим брегам. Лион случайно узнал, что Горчаков, ни сказав ему не слова, оформил все бумаги по увольнению! Директор института, потерпевший фиаско после долгих уговоров отступника, строго заметил Лиону: - Продолжите работу без Горчакова. незаменимых специалистов у нас нет.

Промелькнули пять лет. Максим и Лион ни разу не виделись и даже не общались по телефону. Но не было дня, что бы рыжий, вертлявый, как мартышка Ласик, не являлся внутреннему взору Максима. Являлся же он с целью поспорить особенно охотно во время прогулок или сидения на "камне размышлений".

... С холма было видно всю деревню Козлищи - шесть домов, стоявших вдоль озера. От двух из них остались только торчащие из пепелища печи, другие давно были заколочены. Крайнее хозяйство, включавшее сарай, хлев и двухоконный сруб, принадлежало теперь Максиму Горчакову. Шиферная крыша дома и почерневший, выложенный щепой верх сарая, темнели за мокрыми, облетевшими березами. Хлев вовсе растащили по бревнышку рыбаки для костров.

Деревеньки, большей частью брошенные, располагались на территории совхоза "Глубокое" не густо. На куске земли размером с Москву, состоящем из озер, лугов и редких лесков, проживало по самым праздничным подсчетам, когда наезжали к аборигенам дети и внуки, сто восемьдесят душ. Мужичишки беспробудная пьянь, добряки, рыболовы. Бабы - сплошные старухи. Даже те, кому, по сведениям зав. столовой Виолетты, было всего под сороковку.

Взобравшись на холм, Максим поднял капюшон куртки - ветер здесь свистал как на капитанском мостике, аж земля из-под ног уходила. Щен заворочался и полез наверх, тычась мордочкой в шею, стал лизать ее теплым шершавым языком.

- Потерпи, дорогой. Хозяин тебе попался зажиточный. Колбасу и молоко гарантирую... Хочешь молока? Эге, дымком тянет...

Густой черно-белый дым стелился над озером. Максим мигом сообразил горит его дом и понял, что давно ждал этого. Ждал, но так и не продумал необходимые действия. Что делать-то, что? Бежать с ведром к озеру? Звать на помощь?

- А, черт! - задыхаясь в дыму, он прорвался к своей усадьбе. Кашляя и обливаясь слезами, остановился в полной растерянности. Кто-то крепко взял его за локоть и потащил в сторону.

- Ты ж, мил человек, с подветренной стороны стань! Иль в огнище сигануть тщишься? Так незачем, сгорело все, - рассудил спокойный, хрипатый голос.

Максим смотрел не на советчика, а на забор. Забор, поставленный собственноручно летом, был цел, за ним, невредим, с двумя яблонями под окнами, стоял дом. Густо дымилось, потрескивая, пепелище, оставшееся на месте сарая. Старенькое чужое жилье с грустным лицом от низеньких окон и нахлобученной крыши показалось Максиму родным, будто тут он вырос, бегал босым по утреннему лугу к озеру, взрослел, подчинивая хозяйскими руками дедовское строение, собирая в сентябре крупную крепкую антоновку, курил за сараем первую папиросу.

- Ну чего ж ты пугаешь, змий? - упрекнул он топчущегося рядом мужичка и тут только, приглядевшись, воскликнул: - Ласик!

Узнать Ласкера было не просто. В рыжевато-пегой крестьянской бородище, вязаной шапке, надвинутой до лохматых, ржавых бровей, в живописно-драном сельском прикиде он тянул на закоренелого бомжа. Вот только круглые "ленноновские" очки, то ли стильные, то ли допотопные, не очень вязались с обозначившимся образом бродяги.

- Какими судьбами, чертяка?! - хлопнув рыжего по плечу, Максим протянул руку.

- Пусти его, - "не заметив" руки, посоветовал тот, взял щенка и поставил на песчаный откос. Пес тут же присел по малой нужде. - Ишь, натерпелся... Я, собственно, к себе добирался. А домино-то заколочен. Топор найдется?

- Эй, господин Ласкер, у тебя с головой совсем плохо. Столкнулись мы с тобой на краю света, как вижу, нежданно, при столь волнующих обстоятельствах - и разбежались? Полагаешь, я тебя прямо так отпущу в промозглую избу без праздничного обеда? У меня щи имеются. И наливка черничная...- Максим подозрительно посмотрел на неопределенно топчущегося человека и предупредил: - В друзья не набиваюсь.Вопросов задавать не буду. А в том, что случилось, винюсь.

Глава 8

Жарко топилась печь, Лапа спал на постеленном ему половичке, за столом, покрытом желтой в крупных розанах клеенкой душевно беседовали два согревшихся щами и черничной наливкой мужичка русофобской и русофильской внешности.

Пять лет назад, незадолго до исчезновения Горчакова, они так же сидели за покрытым клеенкой столом в соседней избе, обмывая приобретение Ласкера. По совету своей супруги Гали, особы крайне хозяйственной, тот приобрел за гроши одну их брошенных изб в Волдайской деревне. Притащил сюда и Максима, дабы прельстить рыбалкой и совместным семейным летним отдыхом. Галя сватала Максиму свою приятельницу. Но ни приятельница, ни рыбалка не увлекли закоренелого холостяка и урбаниста Горчакова. А вскоре он и вовсе покинул ВЧ, скрылся в Москве и расторг дружескую связь с Лионом.

- Купил все же халупу. Обустроился. До сих пор в себя не приду, Лион привычно шмыгнул носом и посмотрел на свет черничную наливку. - Ну что ж - со свиданьичком. - Чокнулись гранеными стаканами с соответствующим, забытым уже, звуковым эффектом.

- А ведь я ждал тебя, Ласик.

- Ты меня Ласиком не называй, отвык.

- Договорились - Лион Израилевич.

- Какой к шутам Израилевич. Перед тобой - Хуйлион. Бабка, у которой огород копал, насмотрелась мексиканских сериалов и никаких имен кроме Хулио не воспринимала. Так и звала. А уж потом мои дружки имя усовершенствовали Хуй-ли-он? На китайский манер. Но с вопросительным знаком... - Леон тяжко вздохнул. - Я ведь теперь совсем другой человек. Дитя свободы. Лицо без определенного места жительства.

- Круто взял... Это после твоих-то научных подвигов? Слышал я, ты в какое-то серьезное дело с генератором встрял.

- Давняя история. Полгода прошло. Я тогда от научных свершений и денег больших в монастырь подался.

- В монастырь?!

- Почудилось мне, что я со своими пытливыми мозгами ни в ту степь пру. Потянуло грехи замаливать. Завелась, знаешь ли, этакая занозливая боль в сердце. - Он пристально заглянул Максиму в зрачки, но не дождался ни поддержки, ни откровенных признаний. И в той же напевной обстоятельной манере случайного соседа по купе продолжил: - Месяц всего в обители и выдержал. В конце июня сбежал. Попробовал постичь внутридушевно иные горизонты... Встал среди поля, огляделся. Все вокруг мое! И никаких обязательств, никаких спонсоров, никаких запретов на размышления. Полная свобода деяний и воли... Н-да... По дворам ходил, бабулькам помогал - там покопал, там попилил, в избе брошенной перебился... С октября подался в бомжи - изменил так сказать общественный статус в корне. Или меня изменили... Эх знать бы, кто над нами эксперименты ставит! Вот бы в рожу плюнул! - бывший обитатель монастыря покосился на красный угол, но там не было ни иконы, ни гневного фосфорисцирующе-призрачного лика. И гром не грянул. А Максим лишь горестно вздохнул и пожал плечами:

- К самому наивысшему начальству я тоже доступа не имею. Адресок не знаю. Но тут вот на земле кое-кому, в самом деле вломить бы следовало. Только я ведь, как известно, не боец. Видишь вот - спрятался!

- А чего тебе. С такими деньжищами, как ты грабанул мог бы и получше апартамент найти. - Лион поднялся. - Топор давай, пойду свои хоромы вскрывать. Заночую, если потолок не рухнет.

- Брезгуешь у грабителя ночевать? А у меня колбаса полукопченая в подполе. И консервы. Сейчас прямо ужинать начну. Без всякой паузы. Мы, стяжатели, устраиваться умеем... Вот в Испании домишко имею, на Лазурном берегу и здесь вилла. Пса сегодня за двадцать штук купил. Шикую. - Он нахмурился. - Что ж, на твое доверие я рассчитывать не в праве.

- Сказал тоже... - Леон снял куртку, повесил на гвоздь и вернулся за стол. - Похоже, диагноз у нас с тобой, невзирая на коренную несхожесть менталитетов, все же общий - НЕСРЕЛ- неизлечимая несовместимость с окружающей реальностью.

Скромный гость отказался от любезно предложенного хозяином спального места - пружинного матраца, стоящего на чурках. Он устроился возле громоздкого шкафа на тюфяке, набитом соломой. Дом, состоящий из горницы и кухни, объединяла возвышающаяся в центре русская печь. От прежней жизни здесь остался двустворчатый шифоньер с выдернутыми ящиками, продавленный топчан и стол в кухне, сбитый самодельно лет сорок назад. На стенах между бревнами кое-где торчала затыкавшая щели пакля и висели ходики с гирей. Это была первая покупка Максима на новом месте. Кроме того, он серьезно обустроил хозяйство - починил крышу, крыльцо, забор поставил, восстановил и залепил замазкой стекла в маленьких оконцах.

- Я считал себя белоручкой, тонкокожим городским неженкой. - Закинув руки за голову, Максим смотрел в едва различимый во тьме потолок. За прикрытыми цветными шторами окнами шумел дождь и тоскливо подвывал ветер. Скребли о стекло ветки старых яблонь. От этого маленькое тепло в одиноком домике казалось особенно уютным, а человек, посапывающий рядом в темноте боевым другом. Щенок устроился в ногах, свернувшись на колючем шерстяном одеяле тугим клубком, так, что нос прикрывала задняя больная лапа. - А здесь - сплошные трудовые свершения.

- Мало ли что мы про себя думали... - отозвался Лион. - Онечка Ласкер - врожденный мозгляк, отвлеченный от всякой реальности. Не знал, как лопата выглядит. А уж что бы в чужом подъезде ночевать... В страшном сне увидеть не мог. И ничего - справился. - Он помолчал, ожидая вопроса, но Максим расспрашивать не стал.

- У меня такое впечатление, что сидим мы тут с тобой у черта на куличках и пьесу какую-то разыгрываем. Помесь Горького с Кафкой. Ходим все вокруг да около. Объясниться тянет, да вот не знаю, клянусь, не знаю, с чего начать, что бы правильно вышло... Доступно пониманию, - Максим вздохнул.

- Излагай по порядку, разберемся. Начни с того, голубь, что сбежал ты из лаборатории, не озадачив себя необходимостью поставить в известность друга и самого тесного соавтора гениального изобретения.

- Пойми, мне легче спрятаться, чем объяснять свою правду! Такой уж я урод. Одно только знал твердо "враки - мраки", а вот как без них выживать?

Видишь ли, у нас в семье с самого начала все как-то заковыристо шло. Моя бабка - Варвара Николаевна, или как ее все называли, - Варюша, разошлась с мужем еще до войны. Сына Мишеньку вырастила одна. И невесту ему сама нашла - дочку одной приятельницы. Леночка играла на скрипке, была светлая и воздушная, как принцесса из сказки. Но Михаилу Николаевичу, человеку серьезному, сделавшему к тому времени блестящую карьеру в ответственном ведомстве, фея эта понравилась. Родился я в положенный после заключения брака срок.

- В КГБ что ли папаша трудился? - пророкотало в темноте. Лион возился, устраивая теплое лежбище.

- Ну зачем. Михаил Львович Горчаков был архитектором, причем, довольно крупным.

- Архитектором человеческих душ?

- Нет. В прямом смысле. Бассейн "Москва", конечно, помнишь?

- Плавал, плавал. С друзьями. Даже с девушкой. Замечательное было место.

- Но отец-то считал по-другому! Когда мама ушла от него, отцу стукнуло сорок, а мне - шесть. Это уж я позже понял, что мой волевой, непреклонный отец был воплощением компромисса. Причем - мучительного. Бабушка Варюша называла его "сдельщик с совестью". Я думал, профессия такая - "сдельщик". Сделал, значит, построил.

Мама спешно вышла замуж за человека, в которого безумно влюбилась. Думаю, она переживала самую возвышенную пору влюбленности, когда утонула в холодной, быстрой карельской реке. Их байдарка перевернулась. Слышал, как бабушка рассказывала своей подруге, что Гриша совсем поседел от горя и подался в какую-то очень рискованную и дальнюю экспедицию.

А отец ушел жить к другой женщине, оставив меня с бабушкой. Варюша не признала новой семьи сына, да и его держала на расстоянии. И все же отец упорно приходил к нам по субботам, бабушка одевала меня и выводила в коридор, где он, не снимая верхней одежды, молчаливо сидел на табурете под вешалкой. Мы отправлялись гулять. Всегда в одном и том же направлении - к Каменному мосту и знаменитому дому на набережной. Я видел, как строился бассейн "Москва" - отец водил меня прямо на стройплощадку. Тогда я узнал, что на месте бассейна стоял Храм, сооруженный в честь героев войны 1812 года и взорванный большевиками. В десять лет я уже был крупным специалистом по этому сооружению и тому, что находилось окрест. В шестнадцать понял -Храм и Дом - нечто значительно большее, чем архитектурные сооружение, религиозного и жилищно-бытового назначения. Больше даже, чем символ эпохи, порождавшей утопистов-мечтателей, превращавших их в монстров и пожиравших их... Храм и Дом - это моя судьба.

В институте втихаря начал писать нечто вроде семейной саги. Потом много раз бросал и снова возвращался к ней... - Максим прислушался к мерному дыханию Ласика. - Не обижайся, Хуйлион, что я никогда не рассказывал тебе всего этого. Наверно боялся, что ты назовешь меня сопливым гуманитарием. Ведь ты считал меня поверхностным лириком, Ласик?

В ответ прозвучало лишь бурное, но вполне сонное посапывание. Хронический ринит Ласкера не излечили суровые жизненные испытания. Максим продолжил свой рассказ, адресуя его ночи:

- Потом я постарался вытеснить из башки все это наваждение и сосредоточиться только на нашей работе в "ящике". Но от судьбы не уйдешь. Мне позвонила жена отца: "Миша умирает". Примчавшись в Москву в августе восемьдесят седьмого, я застал отца на самом краю - тяжелый инсульт. Язык не слушается, а глаза...Эх, Ласик, видел я такие глаза. Мальчишкой на Ленгорах у того самого отстрелянного старого пса и еще у Фирса. Ты помнишь, старик, нашу удачную серию опытов. Собаки засыпали под воздействием внушения нашего аппарата, просто валились с ног, как от наркоза. И просыпались от мысленного приказа. Фирс был мудрый, но меня принял за старшего и доверился целиком, с собачей жертвенной преданностью. А я... Я приказывал ему ложиться у прибора и включал кнопку. В тот раз пес скулил, ерошил шерсть и никак не хотел подчиниться. Потом лег, положив свою седую голову на вытянутые лапы и долго смотрел на меня. Пес хотел перебороть аппарат или заставить меня отказаться от опыта - он внушал мне, что занимаюсь я плохим делом... Я оказался сильнее, усыпил. Но разбудить его уже не смог.

Отец не мог говорить, а глаза у него были точно такие, как у Фирса. С той же мольбой и смирением... Я понял то, что понял в финале своей жизни он: "Никем нельзя жертвовать даже во имя самых высоких идей. Уничтожить живое - разрушить себя. Убить человека - это убить весь мир". Он хотел, что бы это осознал его сын и помог осознать другим. Я словно прозрел: Стоп! Куда же ты ломишься, олух!? Запретная зона! Опасно для жизни... Ведь мы ж с тобой сами побаивались, Ласик. Старались отогнать прочь сомнения насчет того, кто и как будет использовать наш прибор... Старались не думать... Похоронив отца, я решил намертво, что не должен больше возвращаться к этому нашему "великому делу". Уговорил шефа отпустить меня, ссылаясь на болезнь бабушки, а тебя избегал. Боялся, что не сумею устоять перед твоим натиском... Потом устроился инженером в самое завалящее КБ и стал писать семейную сагу - исполнял то, что мысленно пообещал сделать отцу... Вот, Ласик, так я произошла моя капитуляция с передовых рубежей научного прогресса.

Максим прислушался к ритмичному сопению друга, подумал, что до утра теперь не уснет, перевернулся на бок, закрыл глаза и словно нырнул в другое измерение.

Через несколько минут покрякивая поднялся с тюфяка Ласкер. Выпил воды из ковша, подкинул дров в печь, набросил на плечи куртку, вернулся в комнату и присел к письменному столу. Опасливо поглядывая на спящего хозяина, включил настольную лампу, просмотрел стопку книг, обнаружил лежавшую под ними рукопись.

Сверху оказалась страница 111. Начиналась она странно: "В Оперетте давали "Графа Люксембурга". Подперев ладонью щеку, как делал в школе, Лион начал читать.

Глава 9

"...В Оперетте давали "Графа Люксембурга". К концу ноября изрядно приморозило, многие женщины были в мехах. Вернее, не женщины, а дамы, то есть, недорезанные нэпманши. Они располагались в передних рядах партера и ложах бенуар, сверкая из темноты бриллиантовыми искрами и стеклами перламутровых биноклей. Те же, кто назывались "гражданочками" и сидели на дешевых местах галерки, обшаривали жадными глазами разжиревших буржуек и наслаждались мыслями о скорой экспроприации. Звучало слово мудрено, но означало акцию простую и приятную: отнять и поделить поровну. При этом почему-то предполагалось, что обнищавшие нэпманши займут места у примусов в коммунальных кухнях, а женщины трудовые, сглатывающие голодную слюну у зеркальных дверей торгсинов, станут проживать под хрустальными люстрами, как вот этот самый поющий граф. Мебель, конечно, будет обита атласом и вся в золоченых завитушках, а уж мехов... Мехов полный шифоньер, хоть на собрание одевай, хоть в очередь за хлебом. Только какая такая очередь у богачей?

Богачам продукты на дом приносят или выдают в спецпайках, как товарищу Жостову.

Так идеологически невыдержанно и совершенно нехудожественно воспринимала спектакль Клавдия Сушко. Она сидела в четвертом ряду партера рядом с Серафимой Генриховной Жостовой и ее дочерью Варенькой. Варя время от времени переваливала с боку на бок свой огромный живот и держала за руку супруга - Льва Всеволодовича (имя-то какое - язык свихнешь). Несмотря на беременность двадцатилетняя женщина выглядела приятно: живо блестели из-под кудрявой блондинистой челки черные, любопытные глаза, вздымалась под темно-синим крепсатином набухшая грудь, а губы, чуть подкрашенные вишневой помадой в виде бантика, дулись капризно и мило. Варвара Николаевна, сама будущая примадонна, притащила всех в театр полюбоваться лучшей подругой, дебютировавшей на столичной сцене.

Роль, если говорить откровенно, оказалась совсем не видной. Выбежала Людочка раз в виде горничной, похохотала зычно и неестественно и вот уже второе действие даже в глубине сцены с веником не показывалась. Клавдия ждала подружку Вари только для того, чтобы похлопать, поскольку именно затем ее сюда и привели хозяева. Вообще горничная графа даже в исполнении будущей примадонны, интересовала ее меньше всего, хоть и являлась товарищем по профессии. Не зря россияне пролетарскую революцию провернули. Граф хоть и подмигивал смазливой прислуге, но, видать сразу, в театр ее с собой бы не взял. А вот Жостовы не погнушались не только пригласить на премьеру, но и посадить рядом с собой домработницу. Таким образом Клавдия Сильвестровна Сушко - бывшая крестьянка, бывшая фабричная работница, а нынче - помощница по хозяйству у большого начальника, сидела на дорогих местах плечом к плечу с мужчиной профессорского или министерского вида. Сосед этот явился на спектакль без дамы, чем сразу привлек благоухавшую хозяйскими духами Клаву. Это была крупная, мощная двадцатипятилетняя женщина в самом расцвете сил с деревенским румянцем, густо присыпанным светлой пудрой, и гранеными хрустальными бусами вокруг сильной короткой шеи. Она застреляла глазом влево на мужественный профиль "министра", поправляя быстрыми пальцами короткие завитые пряди и прикидывая, решиться ли тот в антракте заговорить с ней.

После окончания первого действия все устремились в буфет, где было и ситро и шампанское в серебряных ведерках, и бублики и бутерброды с осетриной, икрой. Очередь разделилась на две категории - за ситром под бубличек и за шампанским с икоркой. Но и там и тут говорили об одном. Будто показывали в цирке распиленную женщину и не сумели обратно соединить. Говорили преимущественно гражданочки и объясняли скептически настроенным мужчинам, что были уже в мае подобные случаи, провел в Варьете заезжий иностранец сеанс магии, после которого все деньги у зрителей превратились в бумагу, женщины же оказались совершенно обнаженными. А поскольку афериста так и не поймали, вполне возможно, что он опять объявился в Москве под новой фамилией и с самыми отвратительными намерениями.

- Простите, гражданка, и вы верите этим обывательским домыслам? строго спросил Клаву тот самый симпатичный сосед по креслу. Она, только что горячо клявшаяся, что лично знает пострадавшую от манипуляций мага женщину, стыдливо зарделась и отрицательно замотала головой.

- Да сплетни все это. Фантазирую так, для беседы. - Клавдия смело взглянула на представительного мужчину и поправила завиток на виске.

- Вот и я так думаю, - без улыбки сказал тот. - И лично вам, исходя из особой симпатии, сплетнями увлекаться не советую.

До конца антракта думала Клава о словах соседа, думала и потом, когда в зале стало темно, а на сцене - ослепительно ярко. Искоса поглядывая на серьезный профиль представительного мужчины, в конце концов решила, что разговор в антракте был лишь поводом завязать знакомство. И аж вспыхнула вся, когда незнакомец передал ей программку, а в ней оказалась записочка! Вопрос застыл на подкрашенных губах Клавы - сосед был целиком поглощен происходящим на сцене и она смекнула, что получение записки надо держать в тайне от Жостовых.

Вполне вероятно, что Клавдии удалось бы в этот театральный вечер выяснить гораздо больше о намерениях кавалера. Но только прямо после того, как комик на сцене с грохотом повалил колонну, увенчанную бутафорской вазой (ваза упала ватно, но за кулисами сильно громыхнули жестью), именно в этот самый момент Варя ойкнула, схватилась за живот и шепнула мужу: "Началось!"

Лежа на полотняных носилках в машине медицинской помощи, роженица отстраняла пропитанный нашатырем ватный тампон и капризничала: "Вот уж не вовремя! У Людочки фантастический выход в финале..."

Отвезли Варвару в лучший московский роддом. Лев промаялся в вестибюле целую ночь, меряя нервными шагами шахматный пол и позвонил домой лишь в восемь утра.

- Только что родила! Мальчик, Мишенька!

Новоиспеченные дед и баба молча сидели в гостиной у большого овального стола, застеленного кружевной, мелким крючком вязанной скатертью. За широким окном серело мутное ноябрьское утро. Дом на набережной еще не проснулся и едва золотился во мгле окутанный туманом купол Храма.

- Вроде все не так уж и плохо получается. А, Серафима? - глава семьи, отсутствовавший в театре по причине занятости на службе, заглянул в глаза жены с неподходящей моменту печалью.

- Совсем не плохо, Коленька, - Серафима Генриховна поднялась и подойдя сзади, обняла мужа за плечи. Стоя за спиной Жостова, эта миниатюрная брюнетка с прямым пробором в волнистых волосах оказалась капельку выше его обритой наголо "под Котовского" головы. Она всхлипнула, прижалась к колючей щеке. На воротник болотного френча закапали слезы.

- Ну, ну... - мужчина сжал узкую длиннопалую кисть жены и сказал как-то слишком напористо: - Не плохо, говоришь!? Отлично, Симочка! Совершенно отлично!

Серафима Генриховна поняла, какую тревогу гнал от себя этот сильный, замкнутый человек. Последнее время красный командир Жостов, руководящий ныне крупнейшим подразделением Наркомфина, верный ленинец, коммунист и атеист по уму и совести, мучился тайным страхом. С чего-то Николай Игнатьевич решил, что и сам он и близкие его прокляты.

... А ведь хорошее было семейство, если не считать сурового главы его, - веселое. Люди порядочные, хоть и взбалмошные. Оно и понятно: в роду Серафимы все певцы и музыканты. А разве от такого наследия отступишь? К вечеринкам у Жостовых Клавдия относилась с пониманием. В старой квартире она время от времени помогала Серафиме и Варе убираться после гостей. А теперь перебралась вместе с ними в новые хоромы для постоянной помощи по хозяйству, имея тайный умысел найти супруга в среде важных соседей Жостова. Спала Клавдия на топчане, поместившемся в кухонной нише. Ниша эта предназначалась специально для прислуги и могла задергиваться шторой.

Даром, что комнат четыре, а специального помещения для домработницы не предусмотрено. Не запланировано, что ли, постоянное проживание таковой в пролетарской семье? И непонятно, как же тогда строители мыслили? Дом, хоть и народный, но правительственный. А это значит, что мужчины до ночи на своих ответственных постах надрываются, а жены тоже по службе заняты. Серафима Генриховна, например, вместо того, что бы в постели до полдня нежиться, каждое утро, перехватив бутерброд, убегает в специальную школу, где учит способных детей музыке. Варвара училище художественное пока бросила - дите каждые три часа кушать просит. Да еще постирать, приготовить, в комнатах убраться надо, - как тут без помощницы обойтись? А если уж наняли человека, то и приличное место ему для проживания обеспечить требуется, а не закуток на кухне, где все до самой ночи толкутся.

Клавадия лежала на спине, прислушиваясь к ночным непривычным еще звукам. В коротких волосах белели тряпичные папильотки, глаза смотрели в потолок, в его новейшую нетронутую чистоту, светящуюся даже в темноте. Все тут было новенькое, с иголочки. И пахло еще свежим деревом от паркета, сухой штукатуркой. Особо удивлял жестяной шкаф на кухне - закругленный такой, блестящий. В шкафу стоял бак для отходов, но выносить помои не было нужды. Промеж стен Дома располагалась шахта и по ней ездил на платформе вверх и вниз специальный человек. Подъедет к квартире, откроет железную дверцу и грязный бак обменяет на чистый! А если представить сколько в этаком домине подобных шахт понастроено и сколько людей на уборке мусора задействовано, то получается целая фабрика! Клавины приятельницы, узнав про такое чудо, все в гости просились, потому что в рассказы ее не до конца верили.

А взглянуть тут было на что. Почище музея. Вот хотя бы в ванную комнату зайти - и то в обморок можно рухнуть. Первые дни в новой квартире Клавдия не могла налюбоваться на вентили в ванной и все забегала, чтобы их покрутить. Ведь никакой печи или газовой топки! Крутанешь синий - холодная вода, крутанешь красный - горячая! Прямо из стены льется в любое время дня и ночи. Мойся, сколько душе угодно, стирай - вода не считанная. Ванна белая-белая, а стены над ней все кафельными плитами выложены, новенькими, блестящими. Разве сравнить с бывшим жильем?

До переселения занимали Жостовы две комнаты на первом этаже деревянного дома. Постирушка в коридоре, печи дровяные, помыться, уж извините, в бане. И пятеро соседей на одной кухне круглые сутки толкутся. В гостиной теснота, книг завалы, рояль огромный и финтифлюшки всякие, от старой жизни музыкантов доставшиеся, везде натыканы. Даже голова мраморная на тумбе. Человек в кудрях с пустыми белыми глазами. Говорят, великий композитор. Но зачем без глаз-то? И вообще зачем чужая каменная голова в такой теснотище?

Так вот из этой развалющей хибары, дорогой сердцу Серафимы Генриховны воспоминаниями о дореволюционной юности и владении всем двухэтажным домом, Жостовых еле-еле в новую квартиру под белы рученьки выволокли. Приехали на машине солидные товарищи и увезли Николая Игнатьевича для беседы. А на столе ордер оставили, поздравив супругу. Мол, владейте, уважаемая, заселяйтесь и живите по всем законным правам в лучшей новостройке столицы. Серафима Генриховна, на что женщина не практичная, восприняла все правильно. Она не стала цепляться за фамильное барахло, напротив - мужу всю плешь проела, что он человек заслуженный, в боях за советскую власть отличившийся, контузию претерпевший, за что награжден медалями и орденами. А тут сыро, тесно, Варя ребеночка ждет, Лев Всеволодович - муж законный по углам, как чужой, жмется... Жостов на это все молчал и молчал. Потом схватил с вешалки пальто - и во двор. Гулял чуть ли не до рассвета. Да не с бабами, ясное дело, со своими мыслями.

Все это Клава, соседка Жостовых, в то время фабричная рабочая, своими глазами видела. Да и слышала не мало. Из чего составила мнение: Серафима Генриховна, хоть и барынька, а женщина работящая и о семье болеющая. Сам же Жостов, пусть и большой чин, а мужик насквозь нехозяйственный. То ли перед начальством бескорыстием своим отличиться хотел, то ли контузию не до конца вылечили. Не исключено, что остались бы Жостовы в своих двух комнатах, если бы не подоспевший внучек. Он и стал последним аргументом в пользу переезда.

Из роддома Варю привезли уже в новую квартиру, где в отдельной спальне молодых супругов стояла наготове детская кроватка с желтой блестящей решеткой, с матрасиком и одеяльцем. Клаве предложили занять место постоянной домработницы с проживанием в новой квартире. И вышло, что разместились все совсем даже неплохо.

Во-первых, рояль двухметровый подарили музыкальной школе, а взамен приобрели пианино плохонькое с золотыми буквами Siettr над клавишами и надписью рядом по иностранному, конечно, "Гран при 1911 года". Уместилось оно в комнате Серафимы. Из старых вещей перетащили в столовую необъятный буфет черного резного дерева, пропахший корицей и мускатным орехом от дореволюционных времен, стол круглый, голову композитора, книги пыльнющие и всякую незабвенную мелкую рухлядь, которую Клавдия неделю перетирала и мыла.

Книги и разные карты разместились в кабинете, где герой гражданской войны теперь обрел заслуженное место для работы и отдыха. Место ему пришлось по душе и как-то сразу стало насиженным: появились на тяжелом письменном столе бумажки, папки и подаренный к юбилею товарищами самоцветный чернильный прибор с промокательной штуковиной; рассыпался в ящиках папиросный табак, легли на полки толщенные книги и встали у их корешков фотографии. Красноармейцы с пулеметом и шашками, усатый человек в папахе, Варенька с куклой, Серафима в белом парике и царском платье - это из роли.

Приютилась у спинки кресла для согревания больной поясницы маленькая клетчатая подушечка. Ее Серафима собственноручно соорудила из итальянского козьей шерсти шарфа, которым ее покойный батюшка кутал в морозы свое знаменитое певческое горло. И еще появился в кабинете Жостова запах, определенный Варей "армейским". Может от хранящихся в шкафу портупеи с планшетом и папирос, а то и от коньячка, припрятанного в сейфе.

Самую маленькую комнату, выходящую окном в квадратный глубокий двор, заняла Серафима Генриховна со своим пианино и шелковыми кремовыми шторами в расписную фиалку. Здесь стояла супружеская кровать, но Николай Игнатьевич засиживался в кабинете допоздна и постепенно приспособил для ночевки находившийся там диван.

Клаву прямо потрясло, что вместе с квартирой Жостовым полагалась и новая мебель специально для жильцов этого дома изготовленная. Причем совершенно бесплатно. Правда, ко всем новеньким стульям, шкафам и полкам были привинчены жестяные номера и предполагалось, что мебель, как и жилье, проживающий здесь начальник получил во временное пользование от своего государства. Служишь на важном посту - пользуйся. Уволили - будь добр передать более достойному. Справедливо придумано? Абсолютно. А если пока не для всех тружеников такие благоустроенные дома выстроены, то ведь и труженик труженику рознь, как не тверди о равенстве. Есть пъяницы, лодыри, саботажники, ворюги и вообще - люди государственно вредные. Что ж им - тоже горячую воду прямо ванну подавай? Нет, тут все правильно рассудили ответственные товарищи, дом заселявшие.

Вот что еще не до конца продумано, так это семейный вопрос. Если внимательно рассмотреть портрет молодой Серафимы, нарисованный каким-то знаменитым художником, можно догадаться, что была она девушка красивая. Это заметно даже несмотря на сплошные пятна, изображавшие лицо по замыслу не сильно старавшегося живописца. Мазанул тут и там как в голову ударило - вот уже и знаменитость. Поскольку не как другие. Кто, значит смел, тот и съел... Так вот, девушка Серафима Химмельфарб была видная, к тому ж голосистая и в игре на музыкальных инструментах одаренная. Не удивительно, что посватался к ней человек солидный, военный инженер, преподававший в большой Академии. Поженились они еще до революции и в 1911 родилась Варя. Кто знает, как сложилась бы судьба супругов Жостовых, не подайся Николай Игнатьевич в офицеры Красной Армии. Но он подался и проявил себя с самой лучшей стороны. Пока он там воевал с беляками жена ждала, дочку растила, в нужде перебивалась. Стало быть, благополучие нынешнее законно выстрадала. Здесь все правильно. Но что за фрукт такой эта Варенька, если приглядеться? Почему ей-то роскошь привалила? Ни в мать, ни в отца. Красавица, видите ли! Кудряшки как у Серафимы вьются, но светленькие, кукольные, глаза же цыганские с чернющими ресницами. А что толку-то? Финтифлюшка, иждивенка, комсомолка для вида, а в душе - нэпманша! Плевала она, что в коммунальной кухне люди чуть ли не на машинном масле щи варили. Заявится бывало вся в шелках и духах торгсиновских, на стол колбасу толщенную бухнет - розовую с кусочками белого жира, с осколками зеленых каких-то плодов, со слезой, с запахом... Настрогает целое блюдо и утащит в комнату, где уже галдят да смолят папиросы ее друзья - все сплошь артисты и поэты. Рояль бренчит, кто-то канкан приплясывает, аж полы дрожат. Или засядут при свечах и стихи читают загробными голосами. Как же - художественная интеллигенция. Бутылок за этими интеллигентами после по углам целое ведро насобираешь.

Задумала Варвара, конечно, не в фабричные ударницы податься и не в школьные учительши. В актрисы ее призвание позвало. Поступила на учебу в Художественное училище и все пластинки с иностранными операми слушала и при этом разные позы принимала. Она ж собиралась не по радио петь, а на сцене музыкального театра, графинь всяких умирающих изображать и выходить замуж за буржуев. При таком-то отце! Ни соображения, ни сраму. А кавалеры кругом так табуном и ходили. Ребята смекалистые, хоть мозги и набекрень по части искусства. Выгоду свою сразу прикинули. Это ж в обморок можно рухнуть Варькин отец, товарищ Жостов, с самим Лениным запросто за ручку здоровался! Да еще с ним чай распивал и был сфотографирован за этим занятием прямо на веранде в Горках.

Лев Всеволодович, бывший ученик Жостова, к пронырам не относился. Он карьеру через жену делать не стремился, потому что сам был уже в чине и если откровенно сказать - это он ей честь своей любовью оказал. Клавдия его сразу заприметила и из всех Вариных ухажеров в приятную сторону выделила. Во-первых, красавец. Стать могучая, а голос мягкий, заботливый, певучий и глаза ласковые. Завиток русый со лба откинет и застенчиво так улыбнется: "Чем могу содействовать в ваших хозяйственных заботах, уважаемая Клавдия Сильвестровна?" На кухне то сковороду горячую из плиты выхватит, то чайник тяжелый потащит. Да все с душой, а не с расчетом. По доброму. Во-вторых, человек он солидный, не молокосос-оболтус. К Жостову, как учителю и наставнику, с почтением относился, но без лишнего подобострастия. Под окном раскрытым среди кустов сирени статьи его взволнованно так обсуждал. Вроде даже с автором спорил, а тому нравилось. И Варьке-пустозвонке инженер приглянулся. Быстренько были отставлены другие кавалеры и уже сидели голубки вдвоем под абажуром и пластинку слушала, где итальянская гулящая барышня вначале влюбилась по-настоящему, а потом умерла. И уж очень красиво пели оба - больная и ее ухажер несчастный, отцом обманутый.

Лев тоже голос имел музыкальный и частенько подпевал Варе в романсах. Таким образом вскоре возникла у девятнадцатилетней Варвары и тридцатилетнего Льва Всеволодовича большая любовь. Дело завершилось законной свадьбой и маленьким Михаилом через положенные девять месяцев. Тем самым крохой, что лежал сейчас, спеленутый, словно мумия, в своей желтой колыбельке. Рядом простиралась широченная кровать для супругов под текинским ковром на стене. Светился на тумбе розовый абажур, хрусталями обвешанный, отражался в тройном зеркале над Варвариным комодом. А на нем! Ох, мамочки, чего только не накупила в буржуйских магазинах комиссарская дочка! Духи и пудра с шелковой кисточкой на фарфоровой крышке, помадки для губ, флакончики с лаком, чтобы ногти красить! А в ящике хранились блестящие щипцы для завивки ресниц и маникюрный набор в атласном ларчике. Не говоря уж о чулках фильдекосовых тонюсеньких и белье с широким немецким кружевом. Какой уж тут мужчина устоит, будь он хоть семи пядей во лбу и несгибаемым коммунистом.

Вот и задумаешься, для таких ли как Варька этот дом строили? О подобных ли жильцах архитекторы, строители разные думали? Навряд ли. А если уж совсем честно, то и Льву слишком жирно проживать в таких хоромах. Не того он калибра, не правительственного масштаба. Самое место инженеру в заводской коммунальной квартире рядом со службой находиться. Чтобы от коллектива не отрывался и не поддался иждивенческим настроениям. Еще бы! Я, говорит, Клавдия, общественные бани не воспринимаю. Человеку мыслящему необходима персональная ванна. И занимает мыслитель эту самую ванну по часу чуть ли не каждый вечер. Вроде гигиену соблюдает. Но Клаве-то объяснять не надо, какие чувства бушуют в его широкой груди во время вечерних водных процедур. И какие мысли одолевают. Барские, изнеженные, смутные! На себе испытала она опасное воздействие персональных ванн.

Погружавшуюся в горячую голубую воду Клавдию Сушко, охватывал особый трепет, имевший к гигиене весьма отдаленное отношение. Она замирала в сладкой истоме, пристроив затылок на эмалированное изголовье. Прислушиваясь к гулу труб, представляла так ясно, словно стены и полы стеклянные, что происходит совсем рядом. На расстоянии нескольких метров в такой же дивной ванне, в обстановке полного единоличного комфорта находились товарищи, на плечах которых лежала ответственность за судьбы государства. Она узнавала их на трибуне Мавзолея, разглядывая фотографии в газетах и обмирала от звучания чинов. Самые-самые, главные-главные! Наркомы, министры, члены ЦИК... Правительство одним словом. И вот это правительство, эти рулевые социализма с мочалкой и мылом в руке покрякивают совсем рядом, подпуская жару из блестящих труб! Как осознать это? Голова идет кругом от одного воображения! Начальник Минфина, без сомнения, совсем голый, лично трет сейчас спину жене, а утром будет сидеть в Кремле перед лицом самого товарища Сталина! Уму не постижимо! Ни Клавиному, ни Левкиному. Потому что пьянит его сильнее вина восторг сопричастности.

И сейчас, несмотря на поздний час, гудели за стеной трубы. Клава представила молодую, холеную женщину, живущую в соседней квартире. Певица, красавица, одета всегда сногсшибательно. Поздними вечерами сопровождал ее до двери шофер с охапками цветов в корзинах и лентах. Бывали и другие провожающие самого шикарного, иностранного даже вида. Когда собирались у соседей гости, Юлия пела и хохотала так эффектно, что аж на лестнице слышно. Почему ж ей не хохотать, чего не радоваться? Всем жизнь удалась, ни в чем не обделила. Сама пава, да и муж неплох - большой чин в НКВД мужчина миниатюрный, но значительный, обхождения вежливого, внимательного. Однажды поздно вечером Клавдия столкнулась с ним на лестничной клетке, и чуть в обморок от волнения не упала. На соседе был длинный шелковый халат морского цвета, а волосы затягивала специальная сеточка. Пахло от него пирожными с ромом. Ну так бы и съела! Бывает же на свете счастье!

У Жостовых тоже жизнь была сытая, но без надлежащего положению блеска. А потому что хозяин трудный, непокладистый. Он хоть и занял жилплощадь в лучшем доме страны, уступив мольбам жены и дочери, но жизнь вел не начальственную. То ли стеснялся жировать на глазах у страны, то ли по мрачной природе своей не нуждался в житейском комфорте. Вскоре после возвращения дочери из роддома Николай Игнатьевич уехал в санаторий на Кавказ лечить грудную жабу - впервые по службе отпуск взял. И видать, без всякого удовольствия. Сообщил в рабочем порядке: " Декабрь обещают морозный. Врачи советуют уехать".

Уехал. Семья вроде даже вздохнула с облегчением. Серафима Генриховна чуть ни каждый вечер романсы стала петь, разливаясь под пианино, Варя же, невзирая на грудного младенца, назвала гостей. А вчера притащила из магазина новые шторы, велела подшить и развесить в гостиной и спальне. Целый день возились. Зато красота - не описать! Бархат сказочный! В гостиной как мох зеленый, а в спальне гранатовый. Клава вздохнула и заворочалась: не хотел ведь Жостов бархату! Против изнеженности нравов боролся.

И гостей не любил. Завтра без него пойдет дым коромыслом! А стол весь и уборка, само собой, на Клавдии. Накрутилась вот за целый день, аж от переутомления и сон нейдет... Клавдия прислушалась. Тихо в квартире, громко тикают кухонные ходики и не в такт им прихрамывающие часы в гостиной, обосновавшиеся на крышке большого шоколадного радио. С набережной доносятся звуки тяжелой возни, как со стройки. Фырчат грузовики, лязгает железо. Взлетела в небо ракета, пустив по стенам бегущие отсветы, и погасла. Прошлепал босиком в туалет и шумно слил воду в унитазе Лев. Вернулся под женин бок. Лишь услышала Клавдия сонный шепот: "Штору-то, штору сильнее запахни. Суета там такая, мочи нет. Не сон, а кошмарики".

- Спи, девочка. Скоро Мишутка есть потребует. А снегу нападало! Как в Новый год. И стекло все мороз расписал...

Звякнули кольца портьеры - Лев задернул окно и плотнее прикрыл дверь спальни."

Глава 10

Ознакомившись с подброшенными де Боннаром "документами", Пальцев и Сиськомац решили: шантаж, причем самого низкого качества. Пальцев выбрал тактику выжидания и затаился. Через пару недель после визита в клуб "У Патриарших" Шарль позвонил сам:

- Могу представить ваше потрясение, друзья! Предполагал, что вы будете сражены предоставленной нами документацией. - С налету заявил де Боннар насторожившемуся москвичу. - Воспринял ваше молчание, как знак готовности к сотрудничеству. - И, не дав собеседнику вставить слово, назвал время и место встречи с шефом, специально прибывшим на переговоры!

Имя шефа не называлось, полномочия тоже, что свидетельствовало само по себе о чрезвычайно высоком ранге пребывшего в Москву господина. Было лишь оговорено, что визитер интересуется российской историей и, в частности, воссозданием Храма Христа Спасителя, которым вплотную занимается Пальцев и возглавляемый им отряд творческой интеллигенции. Альберт Владленович тщательно продумал свои позиции, учитывая даже тот вариант, что иностранцу, несомненно связанному с верхами российских теневиков, известна подлинная история телемарафона и осевших в его карманах миллионов. Сочинение в зеленой папке свидетельствовало о том, что именно эту информацию шеф де Боннара будет пытаться использовать в качестве шантажа. Чтобы подкрепить свои позиции в переговорах, Пальцев решил явиться на встречу в сопровождении преподобного отца Савватия.

Утром пятого декабря они встретились в "Музе", чтобы вместе отбыть по указанному де Боннаром адресу. Странным было то, что иностранцы отказались посетить Пальцева в Клубе творческой интеллигенции, назначив переговоры на своей территории. Причем, располагался их офис, судя по всему, в Доме на набережной. В половине одиннадцатого Пальцев и отец Савватий неспешно загрузились в скромный "мерседес" цвета маренго, решив неспешно проехаться по декабрьской Москве и переговорить о предстоящем визите.

Свернув на бульварное кольцо, машина двинулась в сторону Калининского проспекта. У памятника Гоголю при въезде на одноименный бульвар отец Савватий икнул и мелко перекрестился на темный лик чрезмерно увлекавшегося бесовщиной и до противности язвительного классика.

- Позавтракал вчера в буфете Госдумы. Аккуратно, без излишеств. Ныне говею... - он снова икнул, портя этим впечатление от святейшего облика. Бутерброд с осетриной... Лукавый смутил, прости, Господи! Не глянулась мне эта осетрина, да и не люблю пред всем миром трапезничать... - Батюшка тронул плечо шофера. - Иван Степаныч, останови, голубь, возле арочки... Зажимая рот носовым платком и сотрясаясь от рвотных спазмов, святой отец в спешке покинул "мерседес" и заметался вдоль домов, ища уединенного места. Пальцев хотел помочь, но решил, что свидетели в таком деле ни к чему. Минут через пятнадцать отец Савватий вернулся, несколько побледневший, но с явным облегчением. Пахло от него плохо.

Из-за этого инцидента едва не опоздали к одиннадцати, но все же вовремя, с растущим удивлением поднялись на десятый этаж и позвонили в дверь под нужным номером. Ничто не указывало на наличие за дверью фирмы и даже сама она, в отличие от других, солидно располагавшихся по сторонам широкого сумрачного коридора, была обита ветхим коричневым дерматином, из дыр которого местами нагло торчала серая, сталинских времен, вата. "Не успели обустроиться", - решил Пальцев, озадаченный тактикой иностранцев.

Звонок раздался внутри квартиры металлическим дребезжанием и тут же дверь отворили. Появился маленький, но необыкновенно широкоплечий господин с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую внешность. И при этом еще огненно-рыжий. Черным двубортным костюмом, лаковыми штиблетами и грозным выражением кирпичной, мятой, какой-то бандитской физиономии он явно изображал итальянского мафиози из комедии пятидесятых годов. "Цирк да и только", - подумал Пальцев. Впрочем, клоун, с очевидностью, был в переговорах особой посторонней, потому что, проводив гостей темными коридорами к дверям комнаты, молча удалился.

Переглянувшись, прибывшие пожали плечами - и было понятно отчего: похоже, квартира эта стояла опечатанной с довоенных времен. Как увез черный "воронок" хозяев, забывших в спешке калоши под вешалкой, а на вешалке цигейковую ушанку со свисающими ушами, так все и осталось: высокое трюмо, тронутое изнутри зеленью, обои с сине-серыми полосами, гвоздик с отрывным календарем. А на нем кошачье лицо председателя президиума Верховного Совета товарища Молотова. И число - 30 апреля 1937 года.

Нырнув в проем пыльных портьер мшисто-зеленого, до желтизны на складках выгоревшего бархата, гости бок о бок вошли в широко распахнутую дверь со стеклянными вставками. Несмотря на солнечное утро, в комнате царил полумрак. Пыль, ветхость, паутина, печаль забытых, потерявших хозяев вещей, неприятно поразили гостей.

- Прошу, прошу! - появился откуда-то из темноты вертлявый Шарль, распахивая объятия и ударяя в нос острым, весьма своеобразным парфюмом. Позвольте представить. Мой большой друг и, так сказать, патрон... - Шарль произнес какую-то фамилию, причем, вполне внятно, но в памяти Пальцева и отца Савватия она не удержалась.

- Называйте меня Деймосом Мифистовичем. Так, наверно, будет привычней, - на хорошем русском с протяжной дореволюционной картавостью предложил господин, поднимаясь с кресла, в котором был совершенно незаметен. Роста он был скорее высокого, смугл и поджар по южному с оттенком сдержанной лихости, свойственной бедуинским наездникам. Возраст и общественную принадлежность сухощавого господина определить было трудно - в смоляных волосах, лежащих гладко и плотно не проглядывала седина, чисто выбритое лицо с узким, резко вылепленным костяком, плотно обтягивала оливковая кожа. Крупный с горбинкой нос и глухой черный костюм Деймоса Мефистовича открывали простор воображению. "Не азиат и не славянин" - вот что говорил этот нос, а костюм и того меньше - так одеться мог и пастор, и гангстер, и оперный певец, и библиотекарь в любой части света. При одном условии - наличие средств на первоклассного эксклюзивного портного.

Словно давая возможность рассмотреть себя, брюнет сделал пару упругих шагов и широким гибким жестом предложил гостям занять места за столом. Тяжелый, овальный, на пузатых ногах, он был покрыт кружевной скатертью пожелтевшей, с кругами незапамятных пятен и местами дырявой от ветхости.

- Вы, вероятно, православный грек? - поинтересовался в качестве светской преамбулы отец Савватий, не сделавший пока никаких выводов относительно пригласившего их лица. Батюшку особо интриговал фасон костюма носатого брюнета - толи старомодно-кладбищенский, толи остросовременный вечерний. Во всяком случае, отец Савватий, тщательно изучавший в своем святом уединении каталоги последних показов моды и коллекции лучших кутюрье, затруднился определить и, наконец решил, что все дело в черной ткани - необычно плотной и тяжелой, великолепно подходящей для рясы.

- Грек? Можно сказать и так, - улыбнулся узкими губами Деймос и посмотрел на висевшую над столом тяжелую люстру с пятью круглыми матовыми рожками. Плафоны налились молочным пульсирующим светом, изрядно замутненным из-за накопившихся в них дохлых мух. Только не электролампы горели в рожках массивной "сталинской" люстры - свечи!

Альберт Владленович опустил глаза, не прореагировав на трюк. Судя по всему, пригласившая их сторона любила пошутить. А вот что кроется за этим наивным фарсом - папка с рукописью, затхлая квартира, паясничавший Шарль, надушившийся, по всей видимости кошачьей мочой, свечи в люстре? Кто этот господин, изображающий загадочного шефа? Присмотревшийся к иностранцу, Пальцев засомневался, грек ли, в самом деле, этот Мефистович. "Скорее латинос из печально знаменитой Колумбии, где процветает самый мощный синдикат наркомафии - Меделинский картель, - решил он. - А похож на Штирлица. Не совсем, конечно, но что-то есть".

"Наверняка грек, - постановил Федул. - Грек или чеченец. А кто еще?" Смугл, худ, носат. Тонкая полоска усов над длинным ртом, левый угол которого вздернут то ли хронической насмешкой, то ли нервным тиком. А глаза... Вовсе не хотелось смотреть в эти глаза. Создавалось противное ощущение, словно ты на рентгене, беспомощен, гол, испуган и начинен неведомыми еще опухолями, о которых, кряхтя и застенчиво потирая руки, тебе сообщит сейчас гнуснейший доктор с таким вот кривым ртом. Возникал чисто физический озноб, охватывающий теплолюбивого человека на краю проруби. Стоит он раздетый у самой полыньи на скользком льду и всей кожей ощущает, как некто за спиной уже согнул колено, чтобы наподдать сильнее. И полетит бедолага в темную муть, и сомкнутся над головой его звенящие льдом воды...

- Здесь не топлено с тридцать седьмого... - заметил грек. - Владельцу квартиры, между прочим, комиссару армии в гражданскую войну, а после заместителю Наркомфина, пришлось уехать внезапно. Забавный был человек, а супруга - красавица... Хотите семейный альбомчик полистать? Преудивительнейшие лица!

Гости не проявили интереса к чужим фотографиям. Смущенно покряхтев, Пальцев решил перейти к делу.

- Очевидно, я должен представиться?

- О, совершенно незачем! - взмахнул перед собой узкой ладонью Деймос. Жестикуляция у него была выразительная, похоже, итальянская, и позволяла полюбоваться сверканием крупного александритового перстня. - Наслышан, знаком с досье. - Он лицемерно замялся. - Скажу прямо: мне кое-что известно о ваших делах.

Альберт Владленович улыбнулся, подготовив фразу для нейтрализации шантажиста, но Мефистович опередил его:

- Ни в коем случае не намерен использовать доступную мне информацию для передачи в руки общественности или правоохранительных органов. Я ведь и сам, да простит меня Федул Степанович, добродетелями похвастаться не могу. Хронический грешник.

- И я, и я! - обрадовался Шарль. - Прямо-таки клейма негде ставить. О чем плохом ни спроси - все у меня есть! Словом, ваш обыкновенный современник. Что ж мы так сидим? Может, винца? Как насчет грузинского, эпохи первых пятилеток?

- Пожалуй, - сдался отец Савватий. - Как сказал святой Августин: "Даруй мне чистоту сердца и непорочность воздержания. Но не спеши, о Господи".

- Мудрейшие слова! Сколько ошибок совершается в спешке, - подхватил тезис гостя суетливый Шарль. - А уж с чистотой сердца и воздержанием вовсе торопиться не следует. Сомнительные, скажу вам, удовольствия. Весьма к тому же подозрительные в смысле подлинности. Причем, - он назидательно поднял тощий кривой палец, - родись ты добродетельным и скончайся в той же кондиции, никто и не заметит. Еще юродивым ославят. Совсем иное дело грешник. Отец Савватий не даст соврать, чем больше от добродетели отступаешь, тем покаяние дороже. Да если и не покаялся, допустим, не успел после самого факта согрешения, всегда остается надежда и вера, что сие может случиться позже! Следовательно, есть ожидание и долгожитие.

Отец Савватий опустил глаза и по своему обыкновению мудро промолчал. Он еще не понял, куда клонят хозяева, но пришел к выводу, что устроенный иностранцами балаган выглядит несерьезно. Внезапно икнув, он деликатно прикрыл ароматной ладонью шелковистые усы.

Между тем на столе при помощи шустрого, но какого-то непредставительного рыжего парня, появились бокалы и старая бутылка с выцветшей наклейкой и странным названием "Хванчмараули".

- Из местного гастронома. Разлив 1931 года. Хорошее вино, грузинское. Незаменимо к жареному мясу. Но и для рыбки недурственно. - Деймос Мефистович посмотрел на отца Савватия, как раз содрогнувшегося от воспоминаний о вчерашнем бутерброде. - Не следовало вам этого есть, уважаемый. Осетринка-то была с душком. В здешних краях, как я заметил, свято блюдут традиции. Хоть кол на голове теши, а предпочитают "вторую свежесть". Эк вас прихватило... - сокрушительно покачав головой, грек пододвинул отцу Савватию наполненный бокал. - Примите в качестве антисептика. Проверенное на многих, безвременно от нас ушедших, средство.

Савватий, смущенный подкатившим в результате вышесказанных слов спазмом, молча запротестовал, но иностранец ухитрился вложить в его руку бокал и проследил за выполнением совета. После чего принял официальный вид, прислушиваясь - колокольный звон разлился в морозном воздухе, оповещая полдень.

- Приступим же к делу, господа, - объявил Деймос Мефистович. - Но прежде, чем начать переговоры, прошу взглянуть вон туда. - Вслед за греком и Шарлем гости поднялись и столпились у окна.

Отодвинув шторы, испустившие тучу едкой пыли, приезжий представил открывшуюся панораму полуденной Москвы. Казалось, солнце стояло прямо за золотым куполом Храма Христа и тот как бы представлял его полномочия на земле - сиял в великую мощь, разливая тепло и высшую благодать.

- Ровно шестьдесят шесть лет назад, день в день, час в час случилось нечто чрезвычайно знаменательное, - тихо, без всякой картавости и с левитановской убедительностью оповестил грек. Затем, повернувшись спиной к окну, уставил на гостей свои непереносимо пронзительные глаза. - В субботу 5 декабря 1931 года ровно в полдень прозвучал первый взрыв. Через пол часа Храм был полностью уничтожен.

- Ужасающее кощунство. Осквернение народной памяти... - значительно, но без пафоса отреагировал отец Савватий и обратил к чернявому скорбящий взор: - Полагаю, вы человек верующий?

- Вне всяких сомнений! - горячо заверил тот. - Глубоко, глубоко верующий!

- Не верующий сюда бы и не приехал, - пожал плечами Шарль. - Как, позвольте, тут можно обходиться без веры? Я вот тоже, не судите по манерам, причастен к таинствам. Но не до фанатизма. Избави, Боже, от всякого фанатизма! Что бы вам была ясна моя позиция по отношению к сему щепетильному вопросу, сформулирую следующим образом: отношу себя к здравоверующим. И как здравоверующий, я не могу не согласиться с шефом, что разрушение объектов исторического и религиозного значения - вопиющее святотатство! - вспыхнул румянцем негодования де Боннар.

- Так выпьем за святотатство, - пригласил гостей к столу Мефистович. Святотатство, данное во искупление. - Он поднял бокал.

- Поднимаю чашу сию за покаяние, - на всякий случай уточнил отец Савватий напевным церковным говорком. Он уже убедился в правоте Мефистовича - вино подействовало целительно и даже освежило мысли.

- Теперь вы поняли, зачем приглашены сюда? - вскинул косую бровь Мефистович.

- Скорее нет, чем да, - уклонился от ответа Пальцев. Он все еще предполагал самые разные повороты дела.

- Разумеется, вы ждете обстоятельных разъяснений. Но я не в праве назвать инстанции, которые представляю. Могу заверить вас, они достаточно могущественны. - Мефистович сделал многозначительную паузу, во время которой в сознании гостей шел процесс молниеносного вычисления стоящих за иностранцем сил. Но определенный ответ получен не был. В голову святого отца лезла несусветная чушь про силы тьмы из Священного писания. Пальцев же успел мысленно пролистать иллюстрации Доре к Дантову "Аду", припомнившемуся совсем некстати. Словно догадавшись о происходящих мыслительных процессах, грек снисходительно скривил рот и продолжил:

- Так вот, мы искали достойного партнера в России. Путем скрупулезных наблюдений удалось определить, что ставить надо на вас: дело, которое вы затеваете, нуждается в серьезной поддержке. Финансовой, технической, возможно, чисто дружеской.

- Полагаю, вы уточните, о чем идет речь, - вкрадчиво, с неопределенной улыбкой предложил Пальцев.

- Охотно. Позвольте мне, шеф? Речь идет о "прогрессистах", перехватил инициативу Шарль. И тут же обстоятельно, словно читал по писанному, оповестил основные пункты стенограммы тайного собрания новоиспеченного союза заговорщиков в особняке Пальцева.

Гостей охватило оцепенение.

- Мы можем договориться о взаимопомощи, - изобразив лицом дружеское благорасположение, вкрадчиво предложил Шарль и наполнил бокалы.

Подкрепившись "Хванчмараули", Альберт Владленович закашлялся. Кашлял долго, мучительно, живо прикидывая, как далеко зашла информированность иностранцев насчет "прогрессистов". Знали они много, но, похоже, засекли лишь верхушку айсберга. Дело могло принять интересный поворот.

- Перспективы у нашего союза заманчивые, - неопределенно прореагировал Пальцев.

- Планы, по всему видать, весьма и весьма интересные, но требует серьезных затрат. Боюсь, без инвестиций вам не потянуть. Часть расходов мы возьмем на себя, постараемся добыть интересующие ваших конструкторов детали. В качестве компенсации усилий хотим от вас лишь одного - ввести кое-какие коррективы в программу всенародного поумнения. Маленький пункт, совершеннейший пустяк. - Деймос изобразил узкогубым ртом обаятельную улыбку. - Преображенные граждане поголовно станут пользоваться изделиями нашей фирмы. Ну, что-то вроде тотальной рекламы.

- Ни за что! - поднялся из-за стола переговоров Пальцев, изображая героя, кидающегося на вражескую амбразуру, и тайно ликуя: наркомафия клюнула на трюк с генератором! Самый момент сорвать банк!

- Ваша так называемая "продукция" не попадет в Россию с моей помощью! - сквозь зубы прорычал "патриот".

- Жвачка, господин Пальцев, - уточнил глумливый Шарль. - Речь идет о жевательной резинке высокого качества! Вы что-то имеете против ментоловой антикариесной жвачки? Не сомневайтесь, у нас работают медики высочайшего класса.

Поднявшийся вслед за Пальцевым Савватий молчал, но с большим внутренним достоинством.

- Не сомневаюсь, - отрезал Альберт Владленович. - Наркотик в жевательной резинке - весьма простое изобретение. Скорее я позволю отрубить себе руку...

- Лучше голову, друг мой, - улыбнулся Шарль. - Она у вас работает неважно. - Похоже, вы плохо разобрались в наших предложениях.

- Не скрою, эти бумаги нас сильно озадачили, - Альберт Владленович выложил на стол из бронированного кейса зеленую папку со шнурками. Мефистович, приподняв левую бровь, посмотрел на нее в крайнем удивлении.

- Шид! - воскликнул Шарль, звучно шлепнув ладонью по лбу. - Кошмарное недоразумение! Я перепутал папки! Сей труд меня просили перепоручить издателям... - Он вскочил, спрятал папку в буфет и положил на стол другую то же зеленую, но кожаную с блестящими металлическими кольцами. И сделав страдальческое лицо обратился к шефу:

- Вследствие допущенной мною оплошности эти господа совершенно не в курсе! Досаднейшая путаница.

Деймонос с глубоким вздохом опустил глаза:

- Прошу простить нас, друзья, - плачевное недоразумение. Я был убежден, что вы уже вошли в суть дела и обдумали условия. Ужасная оплошность! Присаживайтесь, присаживайтесь к столу. Не сомневаюсь, мы найдем общий язык.

Удрученные, но не сломленные, россияне выполнили просьбу, усевшись за овальный стол.

- Тогда без обиняков перехожу к главному, - из кожаной папки, лежавшей перед Деймосом Мефистовичем, легко вылетели прямо в руки гостям листы с разноцветными запутанными линиями.

- Перед вами, господа, единственная полная и верная схема всех подземных сооружений, находящихся под Москвой. Здесь отмечены сокровищницы, узницы, пыточные камеры, фискальные трубы для подслушивания на поверхности, убежища, стратегические ходы, пещеры оккультного мистического назначения и объекты, имеющие, возможно, отношение к иным цивилизациям. Сузим рамки нашего интереса. Взгляните сюда. Здание Государственной библиотеки имени Ленина построено на месте Опричного дворца Ивана Грозного.

А вот интересующий нас объект. В 1933 году в подземелье уничтоженного Храма Христа Спасителя обнаружились лабиринты, принадлежавшие стоявшему здесь ранее, а именно в XVI веке Алексеевскому монастырю. Так вот, доподлинно известно, что лабиринты монастыря и подземные тайники дворца Ивана Грозного соединены секретным ходом, и что там, в куполообразной ротонде, выложенной белым камнем, находится сокровищница русских царей. - В интонациях грека давно пропала деланная картавость. Изьяснялся он живо и бегло, как тренированный гид.

"Никакой он не грек. Жидомасон. Точно масон. Вот откуда нахрап, ткань на костюмчике и бесовство во взгляде, - окончательно определился Савватий. - Хотя и смахивает на Антонио Бандераса".

- Исследование подземной Москвы было начато в 1912 году, но по сей день главные тайны еще скрываются во мраке. А мрак - наша епархия. Продолжал докладчик, сверкнув глазом. - Улавливаете смысл, господа?

"Взгляд бегающий, скользкий. И никакой не "меделинец". Аферист новой волны отечественного разлива", - подумал Альберт Владленович и заговорил тоном, могущим означать и негодование и заинтересованность:

- Объясните точнее, что мы получим в результате такого сотрудничества?

Деймос Мефистович схватился за голову, сраженный непонятливостью собеседников и пробормотал что-то ругательное испанское с легко улавливаемым словом "мерд".

"Меделинец!" - догадался Савватий и промолчал.

- Что вы получите!? - переспросил с крайним удивлением Шарль. - Пару триллионов долларов по предварительным подсчетам. Полагаю, цифра занижена. Разъясняю для тугодумов: фонд охраны памятников старины, созданный "Музой", заключит контракт с известной иностранной фирмой на работы в подземельях. Техника наша, прикрытие ваше. Но прежде всего, секретность - никто, кроме нас с вами и нескольких рабочих исполнителей, не будет знать о найденных сокровищах. Общественность оповестят, что поиски завершились неудачей. Реализацию клада, абсолютно бесшумную, не попадающуюся на глаза никаким зорки инстанциям, мы берем на себя. Прибыль делим по-братски, естественно, в соответствии с аккуратно составленной предварительной договоренностью. Вы вкладываете деньги в осуществление собственных планов и оставляется крошечное место для рекламы жвачки... - Де Боннар пожал плечами. - Вот, собственно, и весь базар.

Пальцев и отец Савватий переглянулись:

- Мы должны подумать и обсудить предложение с остальными членами союза. Полагаю, не все, а именно люди, представляющие госаппарат и СМИ, пойдут на подобные уступки, - Пальцев удрученно взглянул на Шарля. - Не все способны распродавать святыни.

- Понял! - обрадовался Шарль. - Что ж, самых неспособных возьмем на себя. Убеждать мы умеем.

Грек положил на бумаги узкие смуглые кисти:

- Дело решено, полагаю. Придется состряпать кучу документов о совместных исследованиях. Сообщим вам, когда все будет готово. До встречи, друзья, и запомните наш телефон.

Он поднялся, дабы проводить поспешивших к выходу гостей.

Когда за отцом Савватием и Пальцевым захлопнулась входная дверь, носатый брюнет опустился в появившееся здесь, явно не вяжущееся со всей обстановкой готическое кресло, огляделся и провозгласил:

- Ну что ж, обсудим наши планы.

Тут же из клубившегося в углах мрака выросли трое, всем своим видом показывая готовность к обсуждению и терпимость к переносимым лишениям. Послушные воины, преданные слуги, готовые сносить неудобства странных апартаментов и унизительную заурядность одежды.

Шустрый толстяк, облаченный в темно-серую неопрятную пару, при галстуке устрашающе авангардной расцветки, пристроился на краешке громоздкого, какого-то голого и жесткого кресла. Рыжий коротышка в двубортном костюме гангстера из старой американской комедии встал у двери, обвешанной пыльными бархатными портьерами. Чрезмерно нарядный Шарль, прошелся по комнате, распахивая дверцы и ящики тяжелых, скромно избежавших какой-либо отделки шкафов и тумбочек. За дверцами было пусто.

- Что ж они так пренебрежительны к человеческому заду? Кота хоть хвост выручает. А человеку? Ему что, прямо так и жить в этом пудовом монументализме? - огорчился полненький юноша с пытливым взглядом вундеркинда.

- Мебель в стиле дома была сделана по эскизам главного архитектора, объяснил Шарль. - Мавзолейная тяжеловесность, братская могила. Весьма соответствовала стилю. Мы пытались разрядить погребальную атмосферу жилья. Оживили интерьер дореволюционным хламом из обстановки Жостовых... Видите ли, мессир, - он покосился на гигантский буфет и пыльную люстру. Мы...я...хм... Вся наша группа предполагала устроиться в более уютном местечке. А тут, ко всему прочему, такая морока с жильцами вышла...

- М-да... - патлатый "гангстер" посмотрел на тяжелую, вроде из литой бронзы люстру под потолком. - Похоже на чугун. Хорошая вещь, висит как гиря. А была - ну просто страшно смотреть - хрустальная гора! Наломались мы. Ух! Ух! - Он изобразил нечто, похожее на рубку леса. Полненький вундеркинд неопределенно передернул плечами: - Обычное дело - очистка территории.

Глава 11

Свой визит в Москву шеф наметил на пятое декабря. Именно в этот день ровно в двенадцать часов должна была состояться встреча с российскими компаньонами. Но почему-то не там, где предлагали здешние господа, а в квартире Дома, да не какой-нибудь, а на верхнем этаже углового крыла, выходящего и к Кремлю и на набережную, причем, в сугубо первозданной обстановке. Прибывшей на объект свите пришлось подсуетиться.

Отмеченная мессиром квартира являлась законно приватизированной площадью знаменитой "стальной женщины" ( русская, год рождения 1905) и ее мужа Гаврилы Глыбанина (не русский, год рождения 1948). Сам факт сопоставления дат рождения супругов вызывал нездоровый интерес домовой общественности, не говоря уже о двадцатилетней секретарше Глыбанина, проживавшей тут же на сомнительных основаниях. Настораживали и сопутствующие обстоятельства. Не являлось секретом, что женился в середине восьмидесятых бывший журналист-международник Гавриил Латунский на даме своего сердца будучи: а) безработным в следствии перестройки общественного мировоззрения, б) без определенного места жительства в результате мрачного развода с внучкой помощника генсека.

- Позвольте, - говорили одни, - "стальная женщина" - персона без возраста, раритет, охраняемый государством. Даниил же Латунский - бывший брежневский прихлебатель, сделавших карьеру на бичевании загнивающего Запада. Ну и пусть, что рост 185 и три иностранных языка. Таких нынче и на помойке полно (имелся в виду дворник Дома с двумя университетскими дипломами и внешностью Ельцина времен путча). А вот жертву сталинских репрессий, сохранившую неувядающую женскую прелесть, яркий писательский дар и жилплощадь трагически погибшего в ресторане "Метрополь" при исполнении служебных обязанностей третьего мужа, даже иностранные репортеры днем с огнем ищут.

- Сущий вздор! - возмущались другие. - Где вы видите женщину!? Мумифицированная нимфоманка, такую только рядом с Лениным класть. А мерзкие по своей откровенной форме и лживому содержанию мемуары писал за нее Гаврила в свободное от собственной писательской деятельности и усердного интима время. И уже за столь героическое самоотречение достоин красавец Глыбанин не только заслуженно нахлынувшей писательской известности, просторной жилплощади, но и девушки Маши. А если речь зашла о юной поэтессе, пожертвовавшей собственной карьерой ради содействия любимому массами писателю, то не такая она уж и девушка, а известная в творческих кругах сожительница талантов. К тому же - как женщина на большого любителя - с той заковыристой противностью, которую обожествляют совсем уж сбрендившие творцы авангардной моды. Короче, без макияжа и к ночи Машеньку лучше бы в темном коридоре, а тем более - в спальне, не встречать. Следовательно, Гаврила не грешник, а мученик.

И те и другие представители спорящих сторон были равно близки к истине, складывающейся, как известно, из вопиющих противоречий.

Легендарная фигура "стальной женщины" предстала в полном масштабе после выхода в свет ее мемуаров "Исповедь шпионки", переведенной на двадцать шесть языков. По ходу волнующего повествования глубоко и без прикрас вскрывался не только омерзительный механизм воздействия сталинских органов госбезопасности, но и работа вполне конкретных физических органов отдельных представителей руководства страной. Жертве режима пришлось испытать на себе прямой прессинг в виде извращенной связи с Ягодой, Ежовым и Берией (последовательно). В результате чего надломленная душевно и телесно женщина, стала шпионить по ту сторону железного занавеса, выполняя самые разнузданные задания самых мрачных закулисных сил.

Мемуары "стальной женщины" соединяли в себе публицистический пафос разоблачительной самиздатовской литературы времен "застоя", сюжетные повороты в духе галлоновской "Анжелики" и пикантные подробности из арсенала незабвенной "Эммануэль". Эта была большая победа новой перестроечной литературы, но не восьмидесятипятилетней дамы, которая уже в те дни забывала смывать за собой воду в туалете, а тем более никак не могла поделиться с читателями интимными воспоминаниями. Сочинивший этот шедевр в вольном полете фантазии Гаврила впервые творил совершенно свободно и от души. Он работал на себя. Вследствие чего получил зеленую улицу как писатель триллерист после первого же бестселлера "Судьба Ссученного" и право поселить рядом секретаршу Машу.

Несколько раз жители Дома стали свидетелями церемонии вывоза в свет заслуженной шпионки. Старательно отреставрированную мумию, следовавшую на очередную презентацию своей книги, бережно усаживали в новенький "вольво" представительный супруг и милая девушка. Со стороны это выглядело смешно и трогательно, как старый водевиль. Изнутри же сквозило эротической гнилью, подобно киношедеврам в духе чернушно-демократических откровений.

За толстыми стенами Дома в квартире Глыбанина день начинался с истошных криков неопрятной старухи у дверей ванной, где в обществе секретарши, печатавшей на ноутбуке под диктовку новую главу, триллерист принимал водные процедуры. Бурление форсунок джакузи плохо скрывало инородные шумы, свидетельствующие о скотском прелюбодеянии.

- Пока я страдала в мордовских лагерях, вы тут перед властями пресмыкались! - выкрикивала "стальная женщина" единственную, засевшую в ее голове после встречи с российскими писателями фразу. После чего, смачно бросив в запертую дверь лагерные ругательства, тихонько прошмыгивала в свою комнату, опасаясь лишения завтрака. Это было тихое, затравленное существо, чье плавное перетекание в небытие озаряли внезапные вспышки животного физиологизма в виде неукротимого обжорства и следовавшей за ним ураганной диуреи.

В комнате старушки, выходящей окнами во двор, находился мраморный бюст Бетховена и облезлое пианино, сохранившиеся от старых жильцов. Иногда неукротимой шпионке в видениях являлись знакомые люди. Заливаясь покаянными слезами, она целовала им руки и просила прощение за то, что не смогла написать свои собственные - правильные, что-то, возможно, прощающие воспоминания.

Маленькая комната "живого трупа" (определение начитанной Маши) была единственным местом, не затронутым глобальным ремонтом. Ремонт произвел супруг на средства от экономически результативного выпуска мемуаров и собственной эффективной писательской деятельности. Гаврила сочинял полные напряженного драматизма истории о похищении урана, ракетных боеголовок, партийного золота, Алмазного фонда и прочих вневременных ценностей. На каждой странице его противоречивые персонажи использовали ненормативную лексику, вышибали друг у друга мозги, изощренно терзали плоть беззащитных женщин, взрывали вертолеты, грозили миру ядерной катастрофой и совершали прочие гнусности, переходящие в подвиги. Враги безумствовали, но железная рука отечественного супермена Ccученного, неизменно восстанавливала справедливость. Этот неоднозначный герой, составленный из деталей Джеймса Бонда, героя Матросова, легендарного майора Пронина и Павки Морозова имел трудную, не переслащенную украшательством биографию. Являясь потомственным стукачом, юноша прошел тяжелую жизненную школу. Выразительную кликуху, полученную в колонии строгого режима по статьям госизмены и группового изнасилования пионервожатой он беззаветно оспаривал своим героическим служением демократизировавшемуся отечеству. Ссученному приходилось отнюдь не просто. Стоило ему хоть на минуту успокоиться на достигнутом, как темные силы, клубящиеся за созидательной панорамой мирового прогресса, наваливались с новой силой - Гаврила писал следующий том Ссученианы...

Свое жилище триллерист предпочел обустроить во вкусе сугубо отрицательных персонажей, сочетавших неограниченную платежеспособность с извращенным излишествами гедонизмом. Правда, несколько скромнее. Но скорое будущее не скупилось на обещания.

В своих утренних мечтах, потея на тренажере, Гаврила видел похоронный автобус у подъезда и диктора теленовостей, объявлявшего с язвительной скорбью о кончине "стальной женщины". Вслед за тем общественность потрясало известие о скоропостижном бракосочетании триллериста, но отнюдь не с наивной давалочкой Машенькой, а с одноименной, всеми любимой певицей. Оставалось только успеть завоевать мировую известность и затмить посредством Ссученного надуманную популярность Бонда. Значительная работа в этом направлении Глыбаниным уже была проделана. Оставалось ждать - судьба с чемоданом подарков могла постучаться в двери в любую минуту.

В подобных медитациях триллерист пребывал в то декабрьское утро, когда из холла донесся требовательный звонок. Трезвонили без перерыва, пока Гаврила с тренажера звал Машу, а та, находившаяся под душем, орала старухе. В результате к двери высыпали все: разрумянившийся спортсмен в пропотевшем шерстяном белье, болезненно бледная одной и цветущая другой половиной лица девушка в банном халате и шпионка, тайно жующая вставными челюстями припрятанный в кармане арестантской робы сухарик. Вошли трое без верхней одежды, оставив таковую, очевидно, в автомобиле.

- Гавриил Абрамович? - осведомился помятый юноша, сверившись по бумажке.

- Ну? - угрожающе напряг мышцы плечевого пояса триллерист.

- Мы к вам, - радостно объявил прыткий толстяк и предъявил какое-то удостоверение.

Произошло чудо: вместо того, что бы в унизительной манере выпроводить сомнительную компанию, опытный в таких делах писатель попятился и пригласил пришедших в гостиную. Причем щуплый охламон в пенсне вместе с косоглазым коротышкой из мелкотравчатой бандитской шушеры приняли приглашение, а шустрый юнец, облаченный в обвислый ИТРовский костюмчик и галстук немыслимой откутюрности, интимно улыбнулся Маше:

- Мы на кухне с Марьей Викторовной пошепчемся, - затем сделал старухе "козу" и фыркнул: - Брысь!

Та дернулась и нетвердой побежкой крысы, погибающей от пестицида, скрылась в своей комнате.

В гостиной Гаврила предложил гостям расположиться в креслах. Но тип в пенсне не сел, а заметался по комнате, бесцеремонно рассматривая потолок, выстукивая стены и заглядывая в окна. После чего рухнул в белое кожаное кресло, закинул ногу на ногу и вопросительно поднял брови:

- Ну-с?

У триллериста сперло дыхание от неописуемой наглости и зачесались кулаки, но удержала на месте мысль о том, что писатель должен использовать все возможности для изучения отрицательных сторон бытия. Отрицательностью же так и несло от развалившихся на итальянской лайке отморозков. Сразу стало ясно, что прибывшие представляют одну из самых низкопробных фирм по торговле недвижимостью, шустривших вокруг выдающегося во всех отношениях Дома. Рыжий, выуживающий сейчас на кухне информацию у Маши, являлся, несомненно, диллером, господин в пенсне - потенциальным покупателем, судя по костюму из ткани с люрексом - разбогатевшим за кордоном эмигрантом. Вначале работал ночным разносчиком пицци, потом удачно ограбил банк и затосковал по родине, нацелившись на солидную хату в Москве. А коротышка в пиджаке эпохи Алькопоне, остро нуждающийся в дантисте по поводу оттопыривающего губу клыка, представлял, по размышлениям писателя, местного секьюрити иностранца. Все трое отчаянно изображали респектабельность, что получалось столь же убедительно, как чеховский лиризм у экспериментальной труппы из Жлобина, играющей "Чайку".

- Ни чем не могу вам помочь, граждане. Расселение не планирую. Сведений о продаже жилплощади в моем доме не имею, - отчеканил триллерист, изучив персонажей и поднялся, что бы выпроводить их незамедлительно.

- Сведения имеем мы, - успокоил его покупатель. - Все, что необходимо, у нас есть. - Оторвав зад от кресла, он протянул руку и представился: - Литературный агент Эммануил Экстрактов.

Гаврила пренебрег рукопожатием и сделал брезгливо-насмешливое лицо. Литературный агент, нимало не смутившись, извлек из внутренних карманов эстрадного пиджака бумаги и метнул их на низкий стеклянный столик жестом молдаванской гадалки.

- С мэром Лозаньи списывались? О приглашении ходатайствовали? Получайте! Удовлетворил ваши пожелания синьор Поганчини. Зовет, ждет, встретит с распростертыми объятиями. Вот приглашение, личное письмо мэра, кредитная карточка Римского банка, паспорт с визой... Ну, и авиабилет до Милана рейсом Алиталиа. Вылет через час.

Глыбанин уставился на бумаги с мучительным непониманием, мотнул головой, припоминая, что и в каких дозах принимал вчера на торжестве по поводу кончины известного критика. И вспомнил, что напился не сильно, всего лишь до состояния бурного самовосхищения и вполне качественной продукцией. Вспомнил и то, что в ходе работы над новой книгой, в которой Ссученный внедряется в иностранную мафию, почувствовал острую необходимость в изучении местных нравов. О чем и написал в письмах, отправленных в разные точки Западной Европы, уже издавшие знаменитый труд его супруги и, в частности, в мэрию четырнадцати итальянских городов на южном побережье. Причем, всякий раз убеждал адресата, что именно в этом месте должно разворачиваться действие лучшего российско-итальянского (германского, бельгийского, французского и т. д.) бестселлера, и прилагал выдержки из прессы, свидетельствовавшие о масштабности дарования Глыбанина.

- Значит, ответили... - скупо бросил он, погружаясь в приятную истому воина, взявшего Рубикон.

- Оценили, - подтвердил агент. - Но с некоторым опозданием. Придется поспешить. Машенька собрала вещи, чемодан ждет в машине. Вот здесь распишитесь и в путь! - Ласково улыбаясь, он подсунул витавшему в грезах писателю какую-то бумагу, затем помог подняться и подтолкнул к двери.

- Я должен переодеться... - слабо запротестовал Гаврила, трогая пропотевшее розовое белье.

- Ни в коем разе. У них знаменитые литераторы теперь только так и летают - в шерстяном исподнем.

- А ноутбук? Я должен работать в пути, - капризничал триллерист, светясь улыбкой буккеровского избранника.

- Все упаковано. Рысью, рысью, голубчик. Вы же не хотите опоздать?

В холле коротышка молча набросил на отбывающего дубленку и рассовал по карманам документы, портмоне с паспортом и банковской карточкой. Наметанным писательским глазом Гаврила успел заметить, что желтые крючки в нагрудном кармане пиджака клыкастого вовсе не являлись колпачками пишущих ручек - из кармана торчали скрюченные, когтистые пальцы куриной ноги! Но вопрос по этому странному поводу триллерист задать не успел - плечистый обладатель огненной шевелюры выставил его за дверь. У лифта уводимый опомнился:

- А Марья Викторовна? Я запрашивал двойную визу.

- У девушки найдется масса дел в Москве. Кто будет готовить к изданию вашу едва завершенную рукопись "Страсть Ссученного"? И кроме того... прильнув к уху триллериста и ошарашив его запахом весьма пикантного парфюма, агент шепнул: - Вы осмыслите, голуба, стоит ли ехать в Тулу со своим самоваром?

В то время, как Глыбанина уносил к Шереметьеву-2 автомобиль агента Экстрактова, на кухне плакала юная поэтесса. Рыжий толстяк, оказавшийся частным детективом, предоставил ей документы (включая фото), исчерпывающе свидетельствующие о вопиющей неверности Гаврилы. И даже представил его письменное обязательство жениться по установлению факта вдовства, адресованное популярной певице. Певица эта, даже показанная одетой по телевизору, действовала на писателя сильнее, чем эротические верлибры Машеньки, зачитываемые во время альковных игр. Строфы в стихах Машеньки, естественно, не рифмовались, но завершались полными глубокого амбивалентного смысла многоточиями, которые каждый мог заменить понравившимися ему словами. Слова же в контексте, предложенном юным дарованием, напрашивались самые общеизвестные, но категорически в приличном обществе не произносимые. Гаврила утверждал, что сила Машенькиного таланта поднимает его творческий и мужской потенциал.

- Он лгал! Он использовал меня, словно Аиду... - Размазывала девушка несмываемую косметику на той части лица, которую успела освежить после душа.

- Изауру, - любезно подсказал детектив. - Она была рабыней и все мужчины стремились ее гнусно использовать. Вы достойны лучшего.

- Зачем я порвала с Фарингосептовым!? Он с горя уехал на Канары, прихватив очередную...(прозвучал купюрный фрагмент из последнего верлибра).

- Ах, ни с кем он не уехал! - всплеснул короткими ручками детектив. Манжеты его рубашки так обтрепались, что из-за бахромы совсем не было видно кистей. - Вчера виделись. Он, собственно, и привлек меня для прояснения вашей двусмысленной ситуации. А теперь ждет с томленьем упованья... Минуты верного свиданья.

- Это Пушкин, - всхлипнула поэтесса.

- И Фарингосептов тоже! Ведь он совсем как Пушкин. Пишет и ждет, - в знак искренности своего заверения посланец даже приложил руку к сердцу.

- Ждет на Канарах? - оживилась Маша.

- У себя в Перелыгино, где очистил помещение особняка от постороннего дамского присутствия. Этот человек знает, что такое настоящая любовь! вдохновенно сверкнув круглыми желтыми очками, воскликнул детектив. Вначале резко не понравившийся, он вызывал теперь у оскорбленной женщины чувство неограниченного доверия.

- "Кадиллак" у подъезда, опаснейшая! - желтоглазый отвесил театральный поклон.

- А вещи?... - с затуманенным взором прошептала обессилившая от переизбытка эмоций поэтесса.

- Мой помощник собрал. Сумки в машине. В таких делах необходима внезапность. Сами понимаете. "Шквал закружил безумную меня. Что можем мы? Я - все. Ты - не хрена", - продекламировал он без купюр последнее творение Машеньки. - Только тут верлибром и не пахнет. Вас обманули. Это классический сонет, милочка.

... Вскоре входная дверь захлопнулась вслед продолжавшей наперебой читать стихи парой. "Стальная женщина" прислушалась. Квартира не опустела, в ней кто-то ходил, чеканя тяжелые, глухие шаги. Шаги приблизились, замерли возле двери ее комнаты и та начала медленно открываться.

- А вот и я, - сказал некто в похоронном пиджаке с подмерзшей хризантемой в петлице. В руках гость держал букет в пандан - белые, круглые, как зефир, цветы свесили увядшие потемневшие головы, напоминая задушенных кур.

- Какая прелесть, - проворковала старуха юным, полным тонкого кокетства голосом. - На дворе морозит?

- Не удивительно. Начало декабря, Клавдия Сильвестровна.

- Какое число? - "стальная женщина" выпрямила спину.

- Четвертое-с. Сами понимаете - пора.

Старухам вскинула голову и, не смотря на робу из сурового серого полотна, которую ее многие годы заставлял носить супруг якобы из мемориально-лагерных и гигиенических соображений, достигла впечатления величия. Царственным жестом подняла руку:

- Мое синее панбархатное платье. Перчатки, чернобурку.

- В момент, - кивнул визитер и поковырял пальцем в воздухе. Произошло дуновение, шуршание, звон. Запахло духами "Красная Москва" и ветер задернул оконные шторы.

- О... - старуха поднесла к глазам обтянутые синим гипюром пальцы, вдохнула исходящий от перчаток забытый аромат.

- Хотите что-нибудь сыграть? - предложил галантный похоронный кавалер, кивнув на фортепиано и имея в виду, по всей вероятности, эпизод из мемуаров шпионки, свидетельствовавший о ее редкой музыкальности.

- Не обучалась. Он все наврал... Решительно все! - женщина в бальном туалете устремила на незнакомца горячо блеснувшие на мертвенном лице глаза. - Тогда на спектакле в Оперетте я получила записку... Это было предложение о сотрудничестве от самого... - Она вцепилась в пиджак рыжего и попыталась подняться. - Я должна сейчас же рассказать вам всю правду!

- Не мне, не здесь, не сейчас, - твердо отрезал джентльмен, освобождаясь от хватки гипюровых перчаток. - Вам необходим полный покой, мэм. Позвольте...

Он помог внезапно затихшей старухе поднять на постель ноги, расправил складки синего панбархата, сложил на груди успокоившиеся руки.

- Сон - лучшее средство сохранить вечную молодость. Поверьте мне - до сих пор не изобретено ничего более радикального. - Он провел рукой над лицом засыпающей и посмотрел на фортепиано - крышка откинулась и клавиши начали сами вдавливаться, неумело наигрывая ту часть си-бемоль минорной сонаты Шопена, которая обычно звучала в Колонном зале над ответственными покойниками.

Нечто незримое затрепетало в воздухе, забилось у стекла и вылетело через распахнувшуюся форточку в морозный декабрьский воздух. Посланец успел разглядеть очертания освободившегося Гнусария - старого, полуразбитого параличом. Ветеран сатанинской службы выпорхнул в блекнущее небо, оставив в комнате запах серы и гниющих цветов. Осыпав ложе почившей своими сомнительными хризантемами, убийца вышел, притворив за собой дверь...

В гостиной рыжий, кривя кирпичную физиономию, покосился на горящую дюжиной миньонов хрустальную люстру, рухнул в белое кресло и, орудуя куриной лапкой, как зубочисткой, прогнусавил:

- Объект нуждается в серьезной уборке.

Тем временем в разных концах столичного пригорода - на севере и на юге - произошли пренеприятные инциденты.

Первый случился в Перелыгино. Машенька, отбывшая к отставному любовнику прямо в банном халате, успела в машине привести лицо в полную боевую готовность и приготовить необходимые значительные фразы для трудного, но бурного примирения.

Высаженная детективом у ограды заснеженного сада, она тихо пробралась потайной тропинкой к дому, проникла на кухню, сбросила сапоги на шпильках, шубу, накинутую поверх халата и мягко заскользила по комнатам. Дом спал, выдавая признаки сумбурной холостяцкой жизни, проходящей в душевном смятении по поводу творческой непонятости. Художник высокого концептуального потенциала, Фарингосептов не захотел встраиваться в унизительный процесс коммерциализации литературы. В связи с этим похоронил свой талант на поприще банного бизнеса, пил, дебоширил, разнуздано менял женщин, заявляя во всеуслышанье, что еще не нашел той, Единственной.

Маша на цыпочках поднялась на второй этаж, стараясь не задевать пустые бутылки, чашки с заскорузлой кофейной гущей, тарелки, утыканные бычками, обрывки газет с остатками пищи и прочие признаки тоскливого одиночества. Дверь в спальню легко открылась, показав бордельно нарядную комнату с зеркалом на потолке и вместительным ложем под ним. Ковер, кресла, тумбочки беспорядочно покрывали детали верхнего и нижнего туалета, рассчитанные по меньшей мере на трех персон, и листы полусожженной рукописи. Под одеялом горбилось измученное ожиданием Единственной тело поэта.

Сбросив халат со стремительным профессионализмом, Маша юркнула под бок любимого, обняла его, нащупывая нужные для перемирия места и горячо шепча:

- Я пришла, твоя маленькая п...душечка...

Бок нащупался женский и интимные места тоже. Голос у облапанной дамы оказался скверный, но еще ужаснее было ее искаженное отеками и ужасом лицо. Из-под одеяла вынырнули еще две головы, причем только одна из них принадлежала Фарингосептову и по ней, размахнувшись не детским кулаком, съездила Единственная...

...На севере же, а именно в таможенном отделении Шереметьево-2, куда был доставлен литературным агентом знаменитый триллерист, дела обстояли куда серьезней.

Помахав ушедшему за турникет писателю, Экстрактов поспешил к телефону-автомату и противным голосом доложил начальнику смены - что, где, когда и у кого надо искать.

Наводка оказалась точной. Крутые парни таможенники, принявшие поначалу творца любимого героя Ссученного, как родного, попросили писателя достать ноутбук, затем собственноручно вскрыли нижнюю панель и глубоко вздохнули на стойку посыпались пакетики с белым порошком.

- Это не я! - нелепо возмутился Глыбанин. Но человек в начальственном мундире взглянул на него с нескрываемой тоской, словно своим поступком триллерист плюнул ему в душу. И пообещал голосом тени отца Гамлета:

- Разберутся. Но, помяните мое слово, разбираться будут долго и трудно...

... - И вот мы здесь, - закончили свой рассказ о расселении квартиры помощники того, кто называл себя Демосом Мефистовичем.

- Полагаю, вы не зря потрудились. Наши гости почувствовали некую странность и сейчас задают себе массу вопросов, - сказал он. - С этими симпатичными ребятами придется немного повозиться. Стало быть, пора устраиваться основательно.- Деймос вытянул ноги и размял колени. - У меня какое-то странное настроение. Тянет к покою, уюту...

- Рады-с! - хором отозвались остальные.

- Подыщем что-нибудь премиленькое для труда и коллективного проживания. Как, допусти, насчет бывшего адреса? - проявил энтузиазм Шарль.

- Увы, отпадает. Запомните: никогда не возвращайтесь туда, где вы были счастливы. Знаете, что сделать труднее всего? - Не попасть в свои собственные, как казалось, значительные следы. Они окажутся мелковатыми, а новые... новые и вовсе в сравнении с ними - нестоящими... Друзья! Мы начинаем новые приключения и станем заглядывать в прошлые лишь с теплой ностальгической слезой. Прежде всего - обновим досье - БАТОН, АМАРЕЛЛО, ШАРЛЬ. Прощу обращаться ко мне запросто - экселенц. А если официально, то, пожалуй, в качестве первой буквы я предпочту раскатистое Р-р-р...( " Р-рр..." - старательно - повторила свита.) Для проживания требуется нечто уютное, скромное. Здесь как то давит. Груз исторических ошибок чрезвычайно токсичен.

Роанд подошел к окну.

Короткий декабрьский день быстро угасал, сообщая панораме города печальное очарование. Кое-что тут угадывалось сразу - круглая ротонда на крыше дома Пашкова, башни и стены Кремля, золотые купола соборов за ними, трубы серой фабричной громады по правому берегу реки и особняки вдоль набережной, гигантский, горящий огнем шлем Храма Христа с огромным витым крестом.

Но было и новое, не московское: узкие башни, поднимающиеся над центральными кварталами, сплошь стеклянные, залитые изломанным ослепительным солнцем, монументальный монолит президентского отеля, похожий на многопалубный океанский лайнер, нечто гигантское, черное, торчащее на шипастой стелле прямо из вод Москвы-реки.

Чем ярче и обманчивей горело в окнах опускающееся за Воробьевыми горами солнце, тем сумрачней становилось в комнате.

- Займитесь устройством жилья. Мне надо отдохнуть, - переместив кресло к окну, Роланд извлек из папки с ботиночными шнурками измятые листы и, подставляя их бледному свету угасающего дня, начал читать.

"...Морозный день 5 декабря 1931 года приближался к середине..."

Глава 12

Морозный декабрьский день приближался к середине. Легкий дымок поднимался над московскими крышами, оранжевым шаром стояло в молочной пелене низкое солнце. Оно не слепило и не грело, лишь розовым райским отсветом заливало заиндевевший, словно из сахара вылепленный город.

На заснеженной набережной тихо и безлюдно. Заблаговременно огородили высоким забором Храм, выселили жильцов из близлежащих домов ветхой застройки, перекрыли ведущие к площадке улицы. Только рабочие в темных спецовках суетились у опустевшей громадины, переругиваясь и похрустывая морозным снежком.

С куполов Храма сорван позолоченный убор, выломаны двери и резные мраморные плиты, в провалы разбитых окон заметает снег. Весь в ранах, следах увечий и пыток, приговоренный стоял крепко, поднимая к декабрьскому небу кружевной остов обнаженной главы. В скорбном облике собора, лишенного праздничного убранства, резче обозначились черты сурового древнего зодчества. Опушенная инеем арматура куполов серебряным кружевом таяла в прозрачном воздухе, искрящиеся стены, залитые розовым солнцем, казались прозрачными. Глядящим на него сейчас людям являлась странная мысль: не разрушится Храм, вознесется. Оставит предавшую его землю, уйдет в тот мир, которому принадлежит по праву.

Люди толпились за пределами оцепленных улиц, потопывали валенками, колотили бока рукавицами и ждали. Кто-то молился, кто-то лузгал семечки, кто-то плакал...

К этому дню готовились давно. Он должен был стать всенародным праздником - праздником убиения Господня. Момент для истории страны крайне знаменательный.

14 июля 1931 года ТАСС с ликованием сообщил советскому народу: "Совнаркомом СССР принято решение о постройке Дворца Советов, в котором должны происходить съезды Советов, партии, профсоюзов и т.д., а так же массовые рабочие собрания. Местом постройки избрана площадь Храма Христа Спасителя. К подготовительным работам уже приступлено".

Специалисты заспорили о способах уничтожения огромного здания. Одни полагали, что строение надлежит разобрать по частям, сохранив в качестве музейных экспонатов кое-что из его отделки. Другие были настроены более практично и радикально. Когда речь идет о расправе с врагом сентимены и деликатность не уместны, действовать надо быстро и решительно. Расправа должна быть скорой, наглядной и постыдной, а в при таком раскладе лучшее средство - взрывчатка.

Президиум ВЦИК поручил Мособлисполкому произвести ликвидацию Храма в декадный срок. Пришлось поторопиться.

Всю осень вокруг обреченного Храма кипела работа. Словно муравьи облепили купола черные фигурки верхолазов, которым надлежало сорвать с крыши и куполов листы позолоченной обшивки. Из разоренных проемов огромных порталов вытаскивали мраморные статуи, обвязав веревками за шею, словно туши на бойне. Они остались лежать под дождем и снегом, погибая от ударов падающих с кровли листов.

В конце ноября на ободранных куполах вновь появились люди. Звеня пилами и стуча молотками они облепили основание семиметрового креста. Прохожие останавливались, задрав головы, стягивались из отдаленных районов любопытные: разнеслась весть - нынче будут валить крест.

Не простое это, как оказалось, дело. Вначале металл со всех сторон хорошенько подпилили, затем обвязали толстым канатом, а канат прикрепили к грузовику, стоящему во Всесвятском проезде. Осталось лишь хорошенько дернуть. Шофер откатил и, выжав до отказа газ, рванул вперед. Женщины в толпе взвизгнули, закрыв ладонями лица. Взревев, машина как тетиву натянула канат, задрожала от напряжения, отрывая от земли задние колеса. Но крест не шелохнулся.

Народ, толпившейся вокруг, охватило странное чувство. Задор поругания святыни, сладкий для нищего духом, сник. Увидели тут зеваки, как мизерны они рядом с Храмом, как ничтожны и жалки. Притихла галдевшая толпа, некоторые же, не сумевшие истребить в душе постыдное суеверие, пошли прочь, подгоняемые выкриками юродивого - по виду бывшего попа или бродяги. Дрожа и сотрясаясь от кашля, то заливаясь слезами, то хохоча, он воздевал кривой перст к небу:

- Велико терпение Всевышнего. Неисчерпаема мудрость и любовь Его. Тяжкое испытание посылает он вам, на краю стоящим! Так не гневите, не гневите Отца и Заступника! - стоя на коленях в затоптанной снежной каше, юродивый усердно крестился, ожидая, по-видимому, появления карающей десницы или сокрушающего огненного ливня. Но из облаков, плывущих за остовом купола, никто не явился, не метнулись в глумливых безбожников разящие стрелы.

Вновь завел шофер мотор грузовичка, снова взял разгон и рванул трос. Отшатнулась толпа. Но и во второй раз устоял крест.

Тогда подогнали еще один грузовик, нагрузили кузова камнями и рванули сообща. Рычание моторов огласило тишину, натянулся тетевой металлический трос. Сломился все же крест! Замер на мгновение и страшно рухнул, со скрежетом и железным лязгом. Скользнул вниз по металлическим прутьям каркаса, вздымая снежные фонтаны и фейерверк искр. В паутине арматуры застрял, тяжело раскачиваясь на ветру. Тихо стало внизу. Сотни глаз были прикованы к золотому сиянию креста, упорно не желавшего покидать свое место. Стукнув в последний раз о ребро остова, словно застонав, он заскользил вниз, рухнул наземь и исчез в столбе пыли...

4 декабря в праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы, сквозь выломанные порталы завезли внутрь семь тонн аммонала. Специалисты из Союзвзрывпрома разместили взрывчатку в соответствии с разработанным планом.

Взрыв назначили на двенадцать по полудню. К этому времени оцепила милиция улицы, тесня толпу. Разные здесь собрались элементы - кто веселится, кто молится, кто угрожает. Старушки черные, еле ползающие, матерые румяные здоровяки с пасмурным взглядом - то ли из бывших, то ли их нынешних бунтарей. Пацанье и всяческий люд, что при любых событиях присутствует, хоть то похороны, хоть Первомай, хоть пожар или открытие памятника - бузотеры. А среди них шастают беспризорники, интересуясь очисткой карманов.

Были среди толпы лица незаметные, но значительные. Потомки тех, кто строил и украшал Храм пришли проститься с ним и в немощи своей покаяться. Детям и внукам, что привели с собой, говорили: "Смотри, милый, душой запоминай. Расскажешь детям своим все, как было. Может и опомнятся люди".

Худющий слепой бородач, по виду из священнослужителей, напевно читал по памяти царский манифест: "Да простоит сей Храм многие веки, и да курится в нем перед святым престолом божьим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков..."

Кашляя кровью и тряся бороденкой причитал что-то о неминуемой каре захудалый попик и рвался к Храму. Крепенький милиционер без особых усилий отволок его по грязному снегу к закрытой машине с красным крестом и сдал санитарам.

Ближе к намеченному сроку подтянулись к Храму чины из разных комиссий и важных организаций. Бригадир подрывников доложил и о полной готовности. Поспешили прочь начальники, покидая опасное место.

Оглядевшись, бригадир поманил к себе опытного сапера комсомольца Валентина Геншина:

- Неспокойно мне что-то, Валька. Всю ночь тут наряды дежурили, чтобы народ взрывчатку не растащил. Никаких инцидентов не отмечено. Разве что юродивый один, хрен замухрыщатый пытался парней против взрыва сагитировать, а потом рвался во внутрь помолиться. Не пустили, само собой, вызвали медпомощь, свезли в психушку... - Он жадно затянулся, пуская по ветру вонючий дым и щурясь. - Все путем вроде. А проверить не мешает. Сходи, Валька, глянь. Не сносить нам головы, если сорвем операцию.

Мужчины коротко взглянули в глаза друг другу и поняли многое. Про раскалывающуюся после ночного хмеля голову, про страхи смутные, про то, что вместо ящиков с динамитом вдруг обнаружится в шпурах пустая темень.

- Глянуть можно, - лихо сплюнул Геншин и пошел в Храм. Вразвалочку так, спокойненько, даже не замешкал в черном проломе портала. Шел и машинально считал секунды. Как обычно. Много повзрывал на своем коротком веку Геншин - гранитные карьеры, солевые шахты, разрушенные заводские корпуса. Взрывал лихо, с матерком, с посвистом, любил, когда смерть в затылок дышала. А когда узнал, что выпала ему честь очищать площадку под Дворец Советов, подал заявление в партию. Раз оказали ему коммунисты такое доверие, значит достоин.

Об этом надо думать, об этом. Чтобы кровь бурлила в жилах, отбивая победный ритм, а не леденела, отхлынывая от сердца. Темно в Храме. Пусто и гулко. Нанесло в разбитые окна снегу, страшно зияют раны от сорванных полотен, сгинувших статуй. Хрустит под ногами на плитах драгоценного мрамора обломки камня, щебень, мусор. Падает сквозь ободранный купол серебристый снег, покрывая саваном приговоренного на погибель.

Валька считал минуты. Не поднимая глаз на смотревшие со стен лики, проверил шпуры. Ящики стояли на местах. Капсулы, шнуры - все как положено. И понял он, что тайно хотел другого. Но чуда не случилось, и выходит исход предрешен. Раз сам Господь за Храм свой не заступается, значит, на совесть людей положился. А посему - ничто уже не спасет его, Вальку Геншина от вины и расплаты. Тогда прекратил сапер счет, вышел в центр под купол и поднял лицо к голубевшему сквозь прутья далекому небу. Рука сама сняла шапку и ею же, этой шапкой казенной с эмблемой "Дворцестроя" и висячими на ушах шнурками, широким крестом обмахнула грудь...

Все молча смотрели, как темный ватник подрывника медленно явился из дверного пролома и двинулся по искристому снежку к группе начальственного вида.

- Можно пускать, - сказал Валька сорвавшимся голосом и отвернулся, пряча глаза. Бригадир скомандовал:

- Внимание, запальный!

На Спасской башне начали бить Куранты. В тишине донесся из Кремля прощальный перезвон колоколов.

- Давай!!! - рявкнул бригадир парню, державшему ручку магнето и, заметив его нерешительность, добавил отчаянный трехэтажный мат.

Рвануло и загрохотало оглушительно, подняв галок с Кремлевских стен и отпугнув толпу. Ударная волна со звоном тряхнула стекла в окне. Варя отпрянула от подоконника, машинально втянув голову в плечи и жмурясь. Заплакал Миша на руках отца. Они стояли у окна гостиной, следя за происходящим с высоты десятого этажа.

Серафима Генриховна, сославшись на головную боль с утра закрылась в своей комнате. Оттуда доносилась музыка. Второй концерт Рахманинова звучал тревожно и мощно. Серафима играла и за фортепиано и за оркестр. Причем так, словно выступала на мировом конкурсе.

Клава, конечно же, пошла на набережную. Она уже нафаршировала яблоками купленную на рынке утку, уложила ее в чугунную жаровню, оставив место для картошки. К винегрету нашинковала, что положено, к паштету лук поджарила, горчицу с уксусом и маслом для селедки сбила, а когда хрен для холодца терла, ревела крокодиловыми слезами. Умылась, прифорсилась и, оживленная любопытством, побежала на набережную. Она, наверно, и визжала громче всех, когда прогрохотал взрыв и рухнул в столбе пыли один из четырех пилонов.

- Нет, нет, нет! Не понимаю я этого. Не понимаю! Зачем было так!? Варя яростно трясла головой, стиснув пальчиками виски.

- А как? - пробасил Лев, покачивая раскричавшегося сына.

- Не знаю. По-другому. Может, ночью. Что бы никто не видел.

- Только дурные дела свершают тайно, под покровом темноты. А здесь дело справедливое. Уверяю тебя, Варенька, эта махина не представляла никакой художественной ценности. К тому же исторически изжила себя. - Он улыбнулся притихшему ребенку. - Михаил все правильно поймет, когда вырастет и станет рассуждать о наших завоеваниях. Знаешь, что сказал адвокат Стасов - человек известный, эрудированный? Он отметил, что рядом с древними соборами Кремля Храм Христа смотрится как большая фальшивая брошь.

- Ну и что? Я вообще люблю брошки. И ведь это история! Для Мишеньки как музей полезный был бы.

- Милая, милая! Я тоже не варвар. Я инженер, я призван строить, а не разрушать! Я - коммунист, а не монархист. Я ненавижу всякую тиранию и само слово "диктатура"! Но как еще, если не силой, можно смести всю темень, убогость, мрак, что оставил нам в наследие старый режим? Пойми, я хочу ЛЮБИТЬ свою родину! Любить и гордиться, а не жалеть. И не краснеть от стыда перед всяким иностранишкой, подмечающим нашу темноту и варварство. - Лев повысил голос, стараясь заглушить плач вновь раскричавшегося младенца. Твой отец, к примеру, представитель просвещенной Российской интеллигенции. Но он не мог любить родину, ту темную варварскую царскую Россию, потому что был честным! Он умел видеть чужую беду. Огромную, всенародную беду. Ради того, что бы этой беды было меньше, он встал на сторону революционных реформ. И он - гуманист, математик, светлый созидательный ум - взял в руки оружие!.. Из которого, между прочим, стрелял...

Миша умолк. Варя смотрела затравленно из-под взлохмаченных светлых кудряшек. Лев погладил ее по голове и проговорил совсем тихо:

- Не дуйся, родная. Фальшивая это была красота, побрякушка с претензиями, - передав жене сына, он ринулся в кабинет и вернулся с толстой книгой.

Варя задумчиво смотрела в окно.

- Вот! Вот... Слушай. "История русского искусства", выпущена в 1921 году. Ученый Никольский пишет: "Храм Спасителя - это русифицированный Исаакиевский собор, гораздо более холодный, мертвый, чем петербургский образец. Ни Византии, ни Древней Руси здесь нет и следов; ...это просто "ряженый", замаскированный луковицами глав и кокошниками входов католический собор... грузный, грубый, чуждый всякой оригинальности по замыслу и воплощению"... Варенька, ты что?

Жена не слушала его, всматриваясь в окно.

- Гляди! Там что-то произошло! Храм стоит! Они решили не взрывать!

- Вероятно явился архангел Гавриил с армией защитников. Или Никола Чудотворец превратил взрывчатку в сахар, - мягко улыбнулся встревоженной жене Лев.

- Да нет же! Он в самом деле стоит! И люди радуются. Я знала, знала, что взрыва не будет. Сталин передумал и запретил! - Варя подпрыгнула и закружилась от радости.

Тут грянуло и зазвенело с ужасающей силой. Пронесся шквал, выбивая стекла в окнах низкорослых домов. Взобравшись на подоконник, Варя увидела, как стали оседать в клубах пыли стены Храма, взвился вверх белый, с черной примесью дым. И померещилось ей, что не дым это вовсе, а стая черных бесов кружила над поверженной громадой ликующим хороводом. Лев сгреб в охапку оторопевшую жену и прижал их обеих - ее и сыны - к своей надежной груди.

- Добили... - шептала Варя, всхлипывая.

Когда дым немного рассеялся, толпа внизу ахнула, увидав непреклонную главу купола, поднимающуюся над развалинами.

Бригадир подрывников севшим от волнения голосом кричал в трубку прямой связи с Кремлем:

- Никакого саботажа нет! Все идет в соответствии с планом работ. Специалисты рассчитывали на сорок пять минут. Мы действуем точно по инструкции. Интервалы между взрывами предусмотрены и оправданы технологически. Это ж не церквушка какая-нибудь, что б одним махом...

Кое-кому в Кремле не понравилась эта затянувшаяся агония. Ответственные лица нервничали, опасаясь недовольства масс. А еще больше гнева вождя.

Другим же долгая казнь доставила особое удовольствие. Одно дело отсечение головы, другое - четвертование. Наблюдавший в бинокль за взрывом с Боровицкого холма Лазарь Каганович, подбодрил взрывников по телефону: "Смелее, парни! Задерем-ка подол матушке Руси!" - он явно переживал минуты экстаза, возбужденный ликованием своего Гнусария.

И тут снова грохнуло оглушительно и страшно. Снесло голубой высокий забор, ограждавший Храм со стороны реки, сорвало крышу с трехэтажного дома на Волхонке. Сквозь пелену люди увидели, как тяжело накренился купольный барабан и рухнул, подняв густое серое облако. Когда оно рассеялось, на месте Храма лежала, дымясь, гора обломков. В толпе затянули: "Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног..." Юные голоса образовали хор.

- Это студенты. Молодежь смотрит в будущее, - объяснил Лев. - Вот и нашему пацану жить в новой стране. Не вымаливать коленопреклоненно милости Божией. Не уповать на небесного добрячка, а строить мир своими руками и быть ответственным перед своей собственной совестью. Самосознание масс вот что самое важное в нашей революции, Варенька! Эй, жена, хватит киснуть! Давай, корми парня!

Варя глядела сквозь мужа, словно вырываясь из сна. Тяжело опустилась в кресло, машинально распахнула халат, прикладывая сына к груди.

- Не надо сегодня гостей, Левушка, ей-богу, не надо.

- Так ведь праздник! - Лев задернул бархатную штору на окне и зажег люстру. - Впрочем я тоже эту ночь прескверно спал. Голова раскалывается, словно с похмелья. А знаешь, что мы с тобой сделаем? - Он присел на ковер возле кресла, заглядывая в растерянное лицо жены. - Перепоручим Мишеньку Клавдии и отправимся в Сокольники! Суббота же! Прогуляемся пару часов, как прежде, а там решим - праздник или не праздник. Я ведь подглядел, как ты новое платье примеряла. "Дыша духами и туманами..." Околдован, сражен.

Варя прижала голову мужа к своему плечу, всхлипнула:

- Чтоб я без тебя делала? Глупая-преглупая, нежная-пренежная... Совсем легкомысленная - как птичка.

В тот вечер у Жостовых собрались гости, но веселья не получилось. Варя не надела новое платье, Серафима Генриховна закрылась у себя, сославшись на мигрень. Клавины пирожки и салаты гости сжевали, не отдав должного вкусовым качествам. Все были увлечены обсуждением случившегося. Вдохновенно звучали речи строителей светлого будущего, горячо обсуждалось возведение на месте Храма Дворца Советов, осмеивались религиозные предрассудки. Но над шутками остряков смеялся фальшиво и никто не решался подойти к окну...

Совсем иным вышел праздник у тех, кто победил - здесь, на Земле и в Верховном совете Гнусариев. Бессменный вот уде несколько веков Председатель сатанинского совета отметил в отчетном докладе, что свершилось событие эпохального значения, нанесшее тяжелый удар по Святейшему департаменту и поблагодарил всех, принимавших в операции посильное участие. После раздачи наград, званий и премий, десант Гнусов был отпущен к своим подопечным, чтобы в качестве совладельцев людских тел, вдоволь порезвиться на московских банкетах. В кулуарах сатанинских гульбищ свежеиспеченный Гнусарий Геншин ( Гнусариям присваивались имена их человеческих обиталищ) делился приятнейшими впечатлениями - именно ему удалось сегодня внедриться в душу Вальки-подрывника и тем самым обеспечить успешное проведение операции. Явно предрасположенный к темному союзу с бесом, Геншин чуть было не испортил дело, помолившись в пустом Храме и осенив себя крестным знаменем. Но пока он медленно брел по снежку со склоненной обнаженной головой, ожидая вмешательства высших сил, Гнус успел съехидничать: "А заступится-то за Храм некому, потому что Бога-то никакого вовсе и нет! Один опиум и пропаганда!" И тогда сказал Валька начальнику: "Готово. Запускай магнето!" И воссоединился в сей решающий момент со своим наставником Мелким бесом, обретшим немедля статус Гнусария.

Вот этот новоявленный чинуша, однокашник Гнуса Жостова, не преминул замолвить высшему начальству - Всемерзейшему и Наигнуснейшему Врагу слово за неудачливого коллегу.

- Осмелюсь всенижайше, всепокорнейше обрисовать одну деталь, которая, конечно не ускользнула от вашего наигнуснейшего внимания. Если б не поднятая рука Жостова на голосовании Совнаркома по поводу сноса Храма, могло бы и затянуться нынешнее торжество. - Лежа на животе перед старшим по званию, как полагалось у Гнусариев, прохрюкал Геншин.

- И без него бы справились. Незаменимых чертей нет, - резонно заметил старший, залитый с ног до головы блестящей, как свиной студень, слизью. Хорошие у нас там ребята работают! Инициативные, преданные своему делу. А жостовскому Гнусарию придется еще копытами пощелкать, да хвост повыламывать, что бы погоны выслужить. Это тебе я говорю - Мерзейший и Гнуснейший. - Кусок бородавчатого, в чешуйчатых наростах мяса, дрожащий студнем праздничного облачения, склонился над дырой в пространстве. В дыре завывала мгла и далеко внизу проглядывалась туманность огней большого города. Заснеженные улицы, спящие дома, белая лента реки. Черное страшное пятно легло вблизи Кремля на месте уничтоженного Храма.- Хорошее дело мы сегодня сделали. Для вашего, сопляки, светлого будущего."

Глава 13

Изабеллу Левичек никто не учил жить - девочка от рождения знала, что к чему. Ей не надо было набивать шишки, чтобы сделать соответствующие выводы и она умела справляться с неугодными обстоятельствами. Собственно, кому не ясно - Ростов на Дону не Рио-де-Жанейро, хотя и звучит похоже. А сколько ростовчан переселилось в Бразильскую столицу? Или, допустим, в Европу? Крайне мало. Но Изабелла оказалась среди них.

В "застойной" Москве юная лимитчица представляла вечное племя авантюристов, обзываемых социалистическим законодательством спекулянтами и чуждыми здоровому образу жизни элементами. Опыт выживания в ситуации планового общественного хозяйствования научил Беллу хваткости, бесцеремонности, умению ценить блага цивилизации и всей душой любить деньги, путь к этим благам открывавшие. Очертания идеала Белки Левичек определялись в зарубежных кинофильмах из жизни миллионеров, а то, что цель оправдывает средства, она знала без всякого Макиавелли.

Это было ясно с первого взгляда. И с первого же взгляда от Беллы трудно было оторваться.

Не только сочная казацкая красота, получившаяся от смеси еврейской и украинской крови, но и обаяние энергии, бьющей через край, привлекало к Изабелле людей самых разных финансовых и интеллектуальных достоинств. Женщины неизменно делали вывод: "вот у кого надо учиться жить", мужчин обуревало желание заполучить ее - в любовницы, в подруги, в спутницы жизни. На час или на всю жизнь. Но Белла потому и была прирожденной победительницей, что умела правильно определить цель и двигаться к ней через тернии. Если надо - по трупам.

К двадцати годам Изабелла прошла путь от горничной в гостинице "Советская" до администратора самого престижного этажа, предназначенного для солидных гостей и интуристов. В двадцать пять получила диплом об окончании пушно-мехового отделения Тимирязевской академии по специальности "сурки". Не нужная, в сущности, бумажка, оплаченная бутылкой коньяка и батоном финского солями, помогла ей найти подходы к жильцу люкса Юргену Фуксу - серьезному немцем, прибывшим на меховой аукцион. А дальше пошло все лучше и лучше: бракосочетание с холостым компаньоном Юргена, семилетнее пребывание в чудесном городе Веймаре, рождение дочери. Затем последовало возвращение на родину в статусе содиректра совместного предприятия, торгующего в России шубами.

Солидное предприятие, во главе которого стояла теперь госпожа Левичек, сурками интересовалось мало. В основном, норкой, песцом, соболем и чернобурой лисицей. Мехообрабатывающие и дубильные цеха находились в Италии, пошивочные мастерские на Кипре а рынок сбыта - по всей Европе. Выращивались же зверьки в Сибири, там же и забивались, без всякого вмешательства "Гринписа". Изделия получались шикарные, для представителей высшей потребительской категории обоего пола.

В собственном кабинете московского филиала восседала крупная сильная красавица, напоминающая актрису Быстрицкую поры съемок в "Тихом Доне", но с волнующим красноватым отсветом в густых волосах.

Компактная трехкомнатная квартира госпожи Левичек в огромном доме, на котором имелись и скульптуры, и фальшивые колонны, и портики на крыше, то есть приметы сталинского стиля, была обставлена в сибаритском духе. Все мягкое, дорогое, удобное, пушистое. Дерево - натуральное, безделушки антикварные, тона - богатые, королевские.

Вернувшись из поездки в солнечную Италию, где бурно рассталась с неоправдавшим себя компаньоном и любовником, Белла впервые всерьез задумалась о будущем. Раскидав за неделю текущие дела, заперлась в своем гнездышке, послав к черту принцип раздельного питания и противные витаминные добавки. Явились на стол зажаренная с кровью телячья вырезка, нежнейшие паштеты, мягкие, заплесневелые породистой зеленью или покрытые грибной коростой сыры, черный шоколад и хороший коньячок в специфически наполеоновской бутыли. Поглощая продукты с беспорядочной рассеянностью, Изабелла думала о том, что много в жизни не понимает. Знает изначально, врожденно, наверно, совершенно все, но сердцем не чувствует. Вспомнив о никогда не дававшем о себе знать органе, Изабелла приложила руку к груди, но никакого биения не ощутила. Выпила, машинально закусывая клопиный коньячный дух мандарином, не переставая мусолить навязчивый вопрос: "Что делать, а?"

Брак Изабеллы Левичек с немецким гражданином распался. Дочь училась в гимназии в Лейпциге, жила в семье отца. До поры до времени такая ситуация Изабеллу устраивала.

Но в тридцать восемь пора перейти с автопилота на программное обеспечение периода "золотой осени".

Общаясь с солидными мужчинами, Белла наметила несколько кандидатур, над которыми стоило поработать. Перспективная цель обозначилась определенно: прочное финансовое обеспечение и солидное положение в обществе. Это означало проживание в одном из уютных уголков Европы, где имеется возможность активно проводить свободное время, позже - заняться внуками, благотворительностью, путешествиями - приятной суетой состоятельной, деятельной дамы. Белла воображала себя с будущим супругом на страницах светской хроники популярных журналов, рассказывающих о кумирах шоу-звездах, магнатах, воротилах, капризных гениях. Кинофестивали, сенсационные выставки, суперпрестижные аукционы, банкеты различных громких фондов, премьеры в Ла Скале и Метрополитен-опера, концерты в Ковент-Гардене должны стать привычным времяпрепровождением супругов. А те, кто с открытыми ртами, капая завистливой слюной, листают эти журналы, запомнят лицо удачливой леди и будут шептать в сонных мечтах ее магически-притягательное имя. Дистанция между избранными и толпой, пожалуй, самый дорогостоящий продукт из всего, изобретенного человечеством, а следовательно - самый желанный приз для девчонки, самостоятельно осуществившей вывод собственного тела на космическую орбиту.

Основной претендент на роль спутника жизни - тот, к кому тянуло телом и душой, был надежен и перспективен. Но...Существовало, увы, это проклятое "но". Именно он являлся непревзойденным мастером мистификации и мог исчезнуть в воздухе, как мыльный пузырь со всеми своими добродетелями.

Альберт Владленовича Пальцева связывала с Беллой давняя дружба. Лет пятнадцать назад эффектный брюнет бендеровского типа остановился в одноместном люксе "Советской", где и познакомился с горничной Изабеллой. Он выглядел совершенным интуристом и когда входил в ресторанный зал, то на пару секунд замирал между бархатных портьер, словно актер, объявленный конферансье. Белла видела собственными глазами, как головы пьяненьких, жующих людей, словно магнитом разворачивало в сторону незнакомца. На женских лицах читалось не скрываемое восхищение, мужские же кривила кислая ухмылка - представители сильного пола мгновенно угадывали в появившемся товарище соперника, конкурировать с которым не имеет смысла.

После теплой недельной дружбы с Беллой и взятия у нее в долг всех жизненных сбережений, брюнет признался, что возвращается отнюдь не из зарубежной командировки. Около года Альберт провел в условиях колымской зоны и спешно наверстывал упущенное по части жизненных наслаждений.

Белла произвела на молодого красавца неизгладимое впечатление. Не стоит и говорить, что исчез он неожиданно, не успев возвратить деньги - это было нормально. Удивительное произошло позже - через два года беглец вернулся, причем, в качественно ином состоянии - на собственном автомобиле и в солидном общественном статусе. Да и Белла уже несла службу этажного администратора и побывала замужем за талантливым, всей Москве известным ударником из ресторанного ансамбля. Она провела с Альбертом незабываемую неделю в Юрмале и приняла от него подарок - старинный перстень с круглым изумрудом-кабошоном.

Что бы потом ни происходило с ней или Альбертом, любовники находили повод для встречи и снова убеждались - связывает их нечто большее, чем зов плоти. "Ты одна мне ростом вровень", - мог бы, воспользовавшись словами Маяковского, сказать Альберт Белле, натуре, несомненно, родственной. Хотя женился он на другой. Ангелина - дочь крупного министерского чина, была необходима в тот критический момент Пальцеву как воздух. Начиналась перестройка, и он понял, что пришла пора легализоваться в высших кругах спешно демократизирующегося общества. Банк "Муза" для деятелей культуры, возник не без протекции тестя. Через несколько лет тесть бурно загремел со своей партийной должности, Альберт же стал открыто тяготиться супругой.

Ангелина Пальцева - в девичестве спортсменка-многоборка постоянно хворала и лечилась где-то за рубежом. Альберт дал понять Белле, что бедняжка может скончаться практически в любую минуту, стоит лишь зеленоглазой чертовке "кивнуть" смоляной бровью. Движением блестящей собольей брови Изабелла умела выражать самые разнообразные эмоции. Чертовкой она была - это Альберт чувствовал животом. И еще знал - Изабелла нужна ему, а он нужен ей.

Чутье подсказывало Белле, что назревают некие судьбоносные для страны события, в центре которых стоит Пальцев. Вокруг него словно возникло поле повышенного напряжения - суетились, мельтешили разные люди, в основном, значительные, почти всегда - в обстановке секретности. У самого Альберта Владленовича эротическая энергия сублимировалась в деловую, он все больше говорил с Беллой о неограниченной власти, являющейся, якобы, пределом желания всякого мыслящего существа. Такая жизненная позиция Белле нравился. Рискованно и жутко, зато в самую точку. Она вспоминала его магнетический взгляд, его дар разворачивать биологические объекты в нужную сторону и старалась не замечать тени айсберга-убийцы, который неотступно следовал за непотопляемым Бертом.

Не контролируя себя, Изабелла поглощала выгруженные из холодильника на сервировочную тележку деликатесы в не принятой хорошим тоном очередности. Например, вернулась к осетрине в параллель с ананасом, а после коньяка пригубила шампанское. Взгляд ее задумчивых глаз был обращен к немому "Филипсу". На экране с отключенным звуком мелькала программа "Вести". Как всегда, какие-то кошмарики - танки, гробы, парни в камуфляже, реклама перхоти и кариеса на фоне завшивленых, преющих под бинтами беженцев.

В дверь позвонили условным образом, Белла поспешила в холл. На пороге стояла девушка - испуганная, озябшая, прижимая к груди бесформенную сумку. Даже в симпатичном козлином жакетике и в пушистом оренбургском платке она была похожа на подброшенного щенка. Бывает так - позвонят в дверь и убегут, а у двери жмется и поскуливает нечто совершенно несчастное, никому не нужное. Может даже суперпородистый, но запущенный по дурости экземпляр.

Очевидно, именно так обстояли дела в данном конкретном случае расчетливая Белла клюнула на подлинную цену бросового товара. С этого и начались в судьбе обеих женщин трудно объяснимые явления.

Глава 14

Впервые Белла увидела Мару Илене в октябре в коридоре своего салона, где ожидали собеседования претендентки на должность продавщиц. Увидела и сразу отметила. И дешевую китайскую куртку, и далеко не новые сапоги, и странную, значительную какую-то, вопреки всему этому, эффектность.

- Мединститут пока бросила. Работаю сестрой в хирургии... Снималась в кино, - скороговоркой выпалила она заготовленное "досье" и опустила глаза. Чувствовалось, что держать спину медсестра заставляла себя изо всех сил, преодолевая желание ссутулиться, а еще лучше - провалиться сквозь землю.

- В кино снималась? - оживилась Белла.

- Роль второго плана в хорошем фильме про войну. Вы, наверно, не видели. Он был даже представлен на швейцарском фестивале... Вне конкурса. И потом... - Девушка замялась. - Были еще попытки. Не осуществились.

- Медицину, значит, решила бросить?

- Я ночные дежурства возьму, если к вам, конечно, устроюсь. Мне очень деньги нужны.

- Это как раз понятно. Но не в больнице же их искать? - брови Беллы высоко взлетели - ее все больше интересовала девушка, начиненная не понятным ей содержимым. Пришла наниматься на работу продавщицей в шикарный салон, но не нашла нужным прихорошиться. Попала в мир кино и не сумела воспользоваться ситуацией. Знает, что красива, а внешность не эксплуатирует, бедствует и работает в больнице. Сплошное несоответствие!

- В больнице мне нравится. Нет! Не сама больница, конечно... Но когда людям хоть немного поможешь - смысл появляется. А если врачом стать... - у девушки сверкнули потаенным светом огромные прозрачные глаза. То ли серые, то ли голубые. Вроде как вода в заливе, которую до самых глубин пронизывает солнце.

Белла приветливо улыбнулась:

- Ты встань, пройдись... Так... Рост, вес - параметры держишь... одобрила она.

- У нас в роду все худые. И невезучие, - почему-то добавила глазастая, и Белла нутром почувствовала, что будут слезы. И еще она поняла - Мара Валдисовна будет работать в ее салоне, будет, даже если придется выкинуть отобранных партнерами девушек.

Она пригласила девушку в свой кабинет и предложила ей кофе.

- Какие проблемы? - прямо поинтересовалась Белла, сама не понимая, отчего воспылала благотворительным энтузиазмом. Не от заношенной же куртки и красивых глаз жалостливой медсестренки. Сострадание к ближнему и комплекс сытости Изабеллу не мучили.

- Ситуация жуткая, - аквамариновые глаза наполнились слезами. Девушка явно попала в переделку готова была излить душу едва знакомой женщине. - Я к вам случайно зашла, от отчаяния... Режиссер Тарановский на меня в суд подает. Я контракт нарушила... Так вышло.

Затем Белла услышала душераздирающую историю о том, как нищая девчонка проявила строптивость, отказавшись выполнять указание режиссера.

- Вы не подумайте, что я ханжа. Я ведь знала... Они сразу сказали, что сценарий по Булгакову. Там Маргарита на балу у сатаны все время обнаженная. Только ведь фильм совсем не о том... Противно... Барнаульский вообще-то хотел как лучше, когда напал...

- Знаю я Барнаульского, - в отличии от Булгакова, этот персонаж Мариного рассказа был знаком Белле. С нехорошей стороны. - Говоришь, они сценарий переделали, а тебя не предупредили?

- Тарановский собирался импровизировать по ходу съемок. И говорили, если я знакома с романом, то этого вполне достаточно. - Мара нахмурилась. Только роман про другое. Он совершенно удивительный... Понимаете, там одна женщина очень сильно любила выдающегося человека. Он написал замечательную книгу про Понтия Пилата и Иешуа... - Девушка умолкла, заметив, что ее собеседница в ситуацию явно не врубается.

- И что? - строго посмотрела нарядная, ароматная хозяйка салона. Мара поджала ноги в непрезентабельных сапогах.

- Он, этот Мастер, написал здорово, а над ним издевались. Понимаете... у Маргариты не было другого выхода. Чтобы отомстить за любимого, она стала ведьмой...

- Это я как раз очень даже хорошо понимаю, - Белла вздохнула с облегчением. В ее общении с девушкой наклевывался смутный, но значительный смысл. - Принеси книгу почитать, подзабыла содержание... А насчет штрафа за нарушение условий договора мы что-нибудь придумаем.

Мару взяли в салон. Даже ее противники не могли не признать, что шубы покупателям девушка демонстрировала великолепно: не захочешь - схватишь. При этом не выламывалась, не изображала модель. Накинет небрежно, запахнется, глянет исподлобья, откинув за спину длинные русые волосы, и уже мерещится рядом лаковый "кадиллак", статный кавалер в смокинге, ярко освещенный подъезд казино или ресторана с почтительно застывшим швейцаром.

Однажды, замотавшись с подготовкой новой партии товара до полуночи, Белла взялась подвезти девушку до метро. Им оказалось по пути: мадам Левичек проживала на "Войковской", Мара - дальше, у "Речного вокзала".

- А это бумага тебе, - Белла левой рукой вытряхнула из сумки конверт. Только не теряй, с киношниками твоими надо держать ухо востро.

Мара с изумление прочла заверения в том, что у съемочной группы фильма "Пламя страсти" претензий к ней нет. Договор расторгнут в соответствии с пунктом пять - по состоянию здоровья г.Илене М.В. Внизу стояла размашистая закорючка - подпись Тарановского.

- Ой, вот это да! Я же по ночам в кошмарах просыпалась... - Мара уставилась на четкий профиль водительницы с изумлением туземца, увидавшего лицо без татуировки. - Как вам это удалось?

- Просто. Как и все остальное.

Женщины начали часто общаться за кофе в кабинете Беллы и вскоре перешли на дружескую ногу. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, и абсолютную несовместимость жизненных установок, продавщица стала ближайшей подругой директрисы.

Поначалу Белла недоумевала: и на что ей сдалась эта Мара? Увидела бледненькую глазастую худышку - да словно лбом в дверь врезалась. А за дверью такое, что и во сне не привидится: совестливость, честность и чистота! То есть именно те качества, которые значились в списке невостребованных временем, вернее даже - жизненно вредных. И только тут осознала несгибаемая воительница, что жила она в состоянии хронического дефицита добрых чувств. Духовный дефицит, как иммунный, вроде СПИДа - сразу не чувствуется, а дает о себе знать в кризисных ситуациях. Вот на эти случаи и подстраховывалась предусмотрительная Белла по иному образцу скроенной подружкой.

Ранее ни с кем не откровенничавшая Белла, выкладывала юной наперснице свои проблемы, ничего не скрывая и внимательно выслушивала Марины суждения. Получилось, что не она пригрела приблудную девчонку на барской груди, а та ее к себе в душу пустила, да еще жалеет, сочувствует. Смутно, каким-то глубинным чутьем осознавала Белла, что попалась на ее пути девчонка неспроста. Вроде как - в искупление и во испытание.

Она предприняла попытки в корне изменить судьбу служащей. Отправила ее за счет фирмы на курсы менеджеров, и тем самым вынудила оставить ночные дежурства в больнице. А параллельно подсовывала Маре кой-каких вполне перспективных мужичков без ее ведома. Но что-то не клеилось в расчетах Беллы: - в больницу свою вонючую Мара продолжала бегать, а ухажеров решительно отвергала.

... Нежданному визиту Мары Белла обрадовалась. Как раз с ней-то и стоило обсудить претендентов на брачный союз. Но девочка для разговора в этот вечер не годилась. Вялая, ватная, погашенная. Схватилась за огромную, свою любимую оранжевую чашку со смородиновым "пиквиком", специально для нее хранившимся, и только тут задрожала. Промерзла, понервничала, пришла к глобальным выводам о собственной никчемности, неудачливости. Хоть вешайся.

А проблемы-то! Один из постоянных клиентов "Шика", берущих шубы оптом для своего ателье, предложил подвезти Мару - противно и липко мела мокрая густая метель. Ничего не говоря, водитель закатился куда-то к елочкам и чуть не изнасиловал девушку прямо в машине. Вернее, говорил и предлагал гадости. К Белле Мара приехала на троллейбусе, лязгая зубами от холода и стресса.

- Ерунда, - успокоила Белла. - Хуже будет, если не позаботишься о тылах. Неужели еще не понятно, что девушке с твоим характером нельзя одной в этой жизни плутать? Заступник нужен, покровитель, мужик.

- Только не надо меня ни с кем знакомить, ладно? - подняла Мара аквамариновые бездонные глаза.

- В монашки что ли метишь? - осерчала доброжелательница.

- Не знаю, - искренне опечалилась Мара. - Честное слово - не знаю! Порою думаю, что лучше в монашки... А иногда кажется, что и родилась лишь для того, чтобы встретить... Встретить его... Я ведь знаю, таких вообще не бывает. Не бывает - и все. А каждый день просыпаюсь и сердце колотится - а вдруг сегодня? Открою глаза - а рядом он. Глупо, да? - Мара устремила на подругу свой загадочный взгляд.

Белла пожала плечами. Она так и не поняла, что же таится в нем гордыня, глубоко спрятанное отчаяние, страх? Отметила лишь, как прелестно узкое бледное лицо, даже сейчас - с остатками размазанной косметики, с сухими, потрескавшимися от холода губами, и в очередной раз подумала: "Эх, что ж с тобой не так, лапушка?"

Глава 15

Она относилась к девушкам, время которых ушло вместе с романами Вальтера Скотта, сумеречными замками на неприступных холмах, святыми обетами и платонической жертвенностью рыцарей. Ей бы сидеть в круглой башне, расшивая ковер на высокой прямоугольной раме, глядеть в узкое окно, за которым взбирается по склону зигзаг дороги, высматривать его единственного, заслоняющего весь остальной мир.

Прекрасная дама рождалась для одной любви, для одного безоглядного, Богом данного чувства. Трепетная, легкокрылая душа рвалась в костер всепоглощающей любви, не ведая соблазнов альтернативных решений. Так было в мрачные времена средневековой строгости и полного отсутствия СМИ.

В отношении Мары время внесло две существенные поправки: она обитала не в замке и отнюдь не считала себя прекрасной. Так себе - обычная нескладеха-акселератка, к тому же замкнутая и далеко не кокетка. Жила она с родителями и младшей сестрой в двухкомнатной квартире панельного дома, ходила по улицам и дворам, как все москвичи. Но то, что девочка видела на этих улицах и во дворах, ранило ее сердце. Как будто неполадки реальности имели прямое отношение именно к ней. Заглядывала ли Маре просительно в глаза торговавшая редиской у метро бабка, спал ли под лестницей у лифта пьяный Кушкин, выгнанный женой, или пищал подброшенный в подъезд котенок, это становилось событием Мариной жизни, вопиющем о вмешательстве, помощи.

Молодости дана беспечность, чтобы произрастать в здоровом эгоизме, наливаться позитивными соками. А Мару терзало непомерное сострадание, мучили ответственность, жалость, вина. Верующий в такой ситуации обращается к Богу с мольбой о заблудшем человечестве. Тот, кто не надеется на высшую помощь, берется исправлять ситуацию сам. Не обязательно с мечом в руках, можно со скальпелем.

Мара решила стать врачом и, повзрослев и помудрев, найти способ сделать облегчить людские страдания.

Она хорошо училась, выискивая в науках следы магической формулы всеобщего благополучия. Оказывалось, чем выше и глобальней цель, тем менее удачны акции по ее осуществлению. Войны, революции сопровождали попытки перековать мир, исправить все сразу, и благие намерения обращались кровавыми бедствиями.

Значительно большего добились честные, упорные труженики на узкой стезе, предопределенной призванием. Они изобретали электричество, уничтожали чуму и холеру, выращивали сады, строили резные терема, радующие всякого глядящего на рукотворную красоту. И много, много разного, помогающего людям преодолеть тяготы страданий, хворей, смерти создали такие мастера. Пользуясь их дарами, каждый озарялся светом, словно проходил под аркой семицветной радуги. Проходил - и становился сильнее, лучше. А потом, в конце, мог подумать, что прожил не зря, потому что был в его жизни свет кусок пирога с вишней, съеденный летним вечером на прохладной веранде со своими стариками и детьми, органная месса в гулком соборе, руки человека, положившего на пылающий лоб прохладное полотенце, улыбка ребенка, поцелуй любимого. Все, абсолютно все, созданное человеком с добрым сердцем и радостью, могло озарить чью-то жизнь.

О любви Мара мечтала с пеленок. Уже в детском саду высмотрела объект лобастого тихого мальчугана с длинными льняными кудряшками. Утром спешила в группу, думая, а приведут ли Лешу.

На елке Алешу одели пажом из старого кинофильма "Золушка" - в бархатный камзол с пышными рукавами и берет, украшенный белым пушистым пером. Странная была идея выбрать мальчику эпохи покорения космоса такой костюм. Только не у одной, наверно, Мары навсегда остался в памяти застенчивый паж в компании зайчиков и космонавтов.

Когда Леша заболел, Мара тихонько плакала и жила без всякого удовольствия. Даже мультики по телевизору не смотрела и про торт "наполеон" в холодильнике забыла.

Однокурсника Мары по мединституту звали Денисом. Тихий отличник с пушистыми ресницами зачастил в Ленинскую библиотеку. Там на него наткнулась Мара, наткнулась и обомлела. За высоким полукруглым окном драгоценно серебрились опушенные февральским инеем липы. У подоконника, между стопками книг склонилась голова с упавшей на лоб каштановой прядью. Опрятно и строго белел воротничок сорочки, выпущенный на свитер, сосредоточенно хмурились брови над строгими глазами, устремленными к страницам толстого альбома. Причем, совсем не анатомического - книги, окружавшие Дениса, относились исключительно к области географии и путешествий. Как оказалось позже, медицину ему навязали родители. Денис же рвался в дальние странствия, его словно овевал морской бриз и мерещились за спиной упругие паруса бригантины. Алые паруса капитана Грея.

С минуту Мара стояла, затаив дыхание, не решаясь обнаружить себя. То, что она влюбилась по настоящему, стало очевидно с пугающей бесповоротностью тут же, на месте. Но ясно было и другое - не пара несуразная блеклая дылда чудесному гриновскому герою. Не могли у него вызывать восторг серое платье-джерси, перешитое из маминого костюма, удручающее обилие мослов, торчавших в разные стороны - лопатки, колени, локти - сплошные углы. Да еще волосы - прямые и рассыпчатые, как солома.

Денис поднял глаза, увидел однокурсницу и явное нескрываемое восхищение озарило его благородные черты.

Зима подходила к концу. Они бродили по Арбатским переулкам, обсуждая все на свете. У Мары зябли в разваливавшихся сапогах ноги, леденели тонкие, чуть ли не прозрачные пальцы. Отогревались влюбленные в подъездах у раскаленных батарей. Там, среди облупившихся вместе с масляной краской и штукатуркой надписей, в настороженном, кошками пахнущем полумраке, впервые поцеловались. Денис согревал дыханием пальцы Мары, все чаще касался их губами, и вдруг крепко прижал ее к себе. Началась новая эпоха - пробег от подъезда к подъезду, от поцелуя к поцелую.

Весна нагрянула во всем великолепии, в Александровском саду подняли алые головы роскошные тюльпаны, непомерно рано вскипела ухоженная сортовая сирень. В Ленинку они теперь и не заходили. Встречались на ступеньках и, обомлев от неожиданности долгожданной встречи - ведь прошла целая ночь! спешили скрыться в переулках.

Отец Мары - автомобилист по специальности, полулатыш, полунемец по происхождению, приобрел в результате длительной глобальной экономии "Жигули". Поездка в Прибалтику была назначена на июнь. Восьмилетнюю Аню отправили на все лето в пионерлагерь, Мару предполагали взять с собой. Как недогадливы взрослые! Разве она могла оторваться от Дениса, могла упустить возможность завладеть опустевшей наконец квартирой?

Повздыхав, оставив дочери деньги на пропитание и пообещав звонить с каждой попутной телефонной станции, родители отчалили. В двухкомнатном царстве, принадлежавшем теперь только им, влюбленные распахнули все окна, глядели на двор, на крыши гаражей, скверик детсада - и без конца целовались. За крышу! За ворону на карнизе! За коврик с оленем, сохнущий на соседнем балконе! За жизнь, за лето, за одарившую их своим чудом вечную, верную, невероятную любовь!

В первый же вечер едва не согрешили, но Мара вывернулась из объятий, непонятно почему и спешно выпроводила Дениса. Сидела одна у мелькавшего телевизора и осмысливала свой странный поступок. В чем, собственно, дело? Воспитание что ли строгое, страх за себя, за него? Дура, вот дура то...

А на следующий день, в ознаменование начала настоящих каникул, Денис предложил собрать компанию. Друзья у него оказались солидные - Оса учился в Плехановке, Барон заканчивал МГУ, еще двое, явившиеся с очень нарядными и очень веселыми девочками, прибыли на своей "тачке".

Мара никогда не предполагала, что Денис может быть столь общительным, клевым. И разговоры о находящихся в загранке с родителями знакомых, о привозных шмотках, перекупленных записях, тусовках, скандалах- выпендрежные разговоры, давались ему с блеском. Только что ж плохого в том, если Оса запросто контачит с Гребенщиковым и Макаревичем, что вращается исключительно в кругу "золотых детишек", а Барон уже исколесил с предками пол-Европы? В ближайшей перспективе все они станут теми, кто определяет международную политику, культурный и экономический прогресс.

Пили много. Танцевали в полутьме, погасив все, кроме торшера. Пары разбрелись. Оса - крупный спортивный плейбоистый тип, не на шутку взялся за Мару. Он и за столом старался коснуться ногой ее бедра, задержать ее руку в своей, передавая огурчик, нашептывал фривольные остроты на ушко, касаясь губами шеи.

- Вы сногсшибательны, мисс. М-м-м... упоение... - он прижал Мару в танце с непозволительной откровенностью, любуясь смятением девушки.

- Пусти, - изо всех сил попыталась вырваться Мара, ища глазами Дениса. Тот, видимо, вышел кого-то провожать.

- Да не ломайся ты, цаца!.. - парень чуть ослабил натиск, но рук не разжал. И задышал в лицо перегаром, ища губы.

Мара вдруг осознала, что в комнате они остались вдвоем. Гости, видимо, разошлись по-английски, даже на кухне было тихо.

- Не надо, ты пьян. Я позову Дениса, - спокойно предупредила она, упершись в его грудь и уворачиваясь от влажного, наглого рта.

- Строптивая лошадка...

Одним рывком Оса поднял ее на руки и бросил на диван, шуганув ногой полный грязной посуды стол. Посыпались ножи, вилки, звякнули повалившиеся бокалы. Мара завопила, призывая Дениса. Но никого не было в квартире. Оса орудовал быстро и умело, срывая с девушки колготки. Юбка с треском разорвалась по шву и тут только Мара по-настоящему испугалась. Дотянувшись рукой, она ухватила и сдернула скатерть. Оглушительный грохот разбившейся посуды заглушила музыка. Магнитофон гремел "металлом".

- Что за проблемы? Подсобить? - появился из коридора кто-то из гостей, кажется, Барон. - Ого, царапается, киска. - Он ловко поймал и сжал над головой запястья Мары. Она видела его перевернутое, ухмыляющееся лицо в то время, как Оса овладел ее телом.

Оказывается, сознание легко теряли барышни прошлого века. От букашки, неловкого комплимента, писка мыши. Мару изнасиловали оба, по очереди держа за руки. А потом, швырнув ей скомканный плащ, Оса лениво скомандовал:

- Шагай в душ. Развлекла, целочка.

Онемев, она смотрела на него полными невыразимого отвращения глазами и не могла пошевелиться.

- Эй, нечего из-за пустяков истерику закатывать, выпей, - любезно поднес ей рюмку Барон. Он попробовал влить в рот девушки водку, но не смог разжать сомкнутые побелевшие губы. Мару тряс озноб. А в глазах застыла неизбывная ненависть.

Оса присел рядом:

- Слушай внимательно, цыпа. Ты была пьяная, сама навязывалась, подставлялась. Такая вот версия, если поднимешь шум. А Дениска в курсе. Он примет нашу сторону.

- Нет! - закричала Мара, зажав уши от звука собственного голоса. Нет! Нет! Никогда...

- Позови Дена, он на лестнице ждет, - кивнул Оса Барону.

Мара зажмурилась изо всех сил. Сон, жуткий сон. Что, что надо сделать, чтобы проснуться? Нащупав завалившуюся за скомканное покрывало вилку, она отчаянно ткнула в ладонь блестящее тройное жало. Боли не почувствовала и не проснулась.

- Идиотка! - взвизгнул кто-то, выдергивая вилку из окровавленной руки.

- Да где, где здесь, черт побери, йод? - послышался голос Дениса, от которого у Мары наконец почернело перед глазами и сознание окутала спасительная тьма.

... - Почему?.. - прошептала она, придя в себя. Испуганное лицо Дениса нависло сверху. - За что? Скажи, за что?

Она забилась и зарыдала, то хохоча, то плача. Он бормотал что-то про деньги, которые занимал на книги и не мог вернуть Осе, что его вынудили, что он не знал... За Осой все девчонки бегают, на него очередь. Честь, честь он оказал, значит, Маре. А она - бестолочь. И вообще, неприлично быть такой холодной и девственной в девятнадцать лет. Кто ж, собственно, мог подумать...

Дня три Мара не выходила из дома. Думала, напряженно думала о мщении. В милицию она не пойдет. Осе позвонит, назначит свидание, будет умолять повторить встречу. Завлечет сюда и напоит вином - таблетки от гипертонии, оставшиеся от покойного деда, три или четыре упаковки, - все в вино. Усыпить и зарезать. Кухонным ножом в сердце - наискосок между ребрами изо всех сил ткнуть. И Барона так же. Встречу назначить с интервалом в два часа. В комнате один труп, в спальне - другой. А потом позвать Дениса...

План вернул Мару к жизни. Она убрала остатки пиршества, привела квартиру в порядок и больше часа пролежала в ванне. Оттуда ее извлек настойчивый звонок в дверь. Жали и жали на кнопку, словно пожар или умирает кто-то. На пороге стоял милиционер со строгим лицом.

- Маргарита Валдисовна? Очень приятно. Разговор к вам есть. Пройти позволите?

Мара слушала милиционера, с трудом сдерживая смех. Сон продолжается, ужасы наворачиваются, нагромождаются... Лобовое столкновение... В аварии погибли четыре человека. Ольга Степановна скончалась на месте происшествия, ее супруг - в больнице городка Кулдига, не приходя в сознание. Виновник происшествия - водитель грузовика, выехавший из-за поворота по встречной полосе. На полной скорости, на пустом шоссе... Но ведь так же не бывает на самом деле? Сирота...

Возле носа милиционера назревал багровый прыщ. Имелись и следы уже увядших. Мара не разбиралась в знаках отличия на погонах, но этот паренек едва ли был старше ее.

- У вас есть родные? - спросил парень, озадаченный реакцией Мары, явно борющейся с хохотом.

- Нет. Есть. Тетя. Сестра, - она прыснула и зажала ладонью рот. Той самой, пораненной вилкой. Острая боль пронзила от самой макушки и остановила сердце. Вот что испытывает бабочка, настигнутая иглой. Еще встрепенуться судорожно пестрые крылышки, но стальной стержень убил душу и жизнь ушла... Ушла.

- Телефончик тети помните? А друзья, есть друзья? - эти слова донеслись как из колодца, в который полетела Мара.

- Нет друзей. Нет! - кричала она оттуда, не размыкая губ.

В тот же вечер она пыталась выпрыгнуть из окна, пока привлеченная милиционером для надзора соседка бегала к себе кормить ужином сына-школьника, а другие сочувствующие занимались поисками тетки, сестры, друзей и коллег погибших. Мара сидела на узеньком, не шире книги, подоконнике и смотрела вниз, пытаясь понять в эти последние мгновения хоть что-нибудь. Почему, допустим, на балконе слева сушится все тот же коврик с оленями, а на зеленой крыше гаража смешная латка с меткой иностранной фирмы и остатками слова в виде трех букв "ham". Почему смеются на лавке под тополями и крутят дурацкие записи подростки? Все как всегда. И такая боль!

Мара не думала о самоубийстве, как о возмездии за несправедливость судьбы. Ей необходимо было убежать отсюда, спрятаться, избавиться от непереносимой муки. Выйти через окно в теплую летнюю ночь и раствориться в ней. Так понятно и просто...

Она уже стояла, прислонясь спиной к распахнутой раме и глядела на занавеску, которую совсем недавно, в мае, покупала вместе с матерью, споря из-за расцветки, а потом полдня прилаживала, нанизывая на проволочку ламбрекены. Зачем все это было и почему кончилось? Кто убил вечную любовь? Убил громадное и бесценное, но оставил коврик с парой неразлучных оленей и надпись на гараже, забавлявшую Дениса...

Кто-то крепко вцепилась в ее запястье и запричитал:

- Слазь, девонька, слазь! Сейчас Анечка придет, что скажет? - голосила скороговоркой тетка Леокадия, которую, наверно, вызвал милиционер. - Все наладится, у тебя жизнь впереди.

Мара рванулась в прозрачную синеву, тетка изо всех сил потянула ее к себе...

Позже, в больнице, где все лето провела Мара, ей без конца повторяли то же самое: "жить надо", "все впереди". Почему надо? Что впереди? Таблетки, конечно, глотала, проходила массовую психотерапию, бесконечные беседы с такими же суицидниками, предпринявшими попытку самоуничтожения. Мара все выполняла аккуратно, в дискуссии не вступала, дружеских отношений с товарищами по несчастью не завязывала. Она стала молчуньей, погруженной в ничем не заполняемую пустоту.

Лишь однажды впала в ослепляющую, истерикой завершившуюся ярость. Причиной столь неожиданной реакции стал тихий попик, регулярно окучивающий душевнобольных на предмет просветления и наставления. Начинал он с духовной литературы, которую таскал в большой сумке и подсовывал страждущим. Мара не реагировала на речи подсевшего на краешек кровати духовного пастыря, что поощрило его красноречие. Посыпались цитаты из Библии, ссылки на пророков, и выходило так, что Всевышний послал Маре великие испытания из любви к ней. Выделил, так сказать, из паствы милостью своей и наградил, чтобы приблизить к себе.

Был теплый августовский день. В коридоре на столике медсестры веселые радиоголоса рассказывали о прелести морских круизов, советовали провести отпуск на островах в теплом Карибском море, где уже плещутся, загорают, взметают волну катерами юные, сильные, нормальные, а следовательно, не отмеченные божьей благодатью люди.

- Вы врете, - отчетливо проговорила Мара, с вызовом вздернув подбородок. - Если бы Бог был жив, он не стал бы никого мучить... Тот, кто понимает все и любит всех, не может быть злым. - Она встала, возвысившись над тощеньким батюшкой. - Врать стыдно. Особенно, про Бога. Бог умер и поэтому не может помочь нам. Он умер,умер!...

Четыре женщины, дремавшие в палате, поднялись и недоуменно уставившись на тихую прежде Мару.

- Вон! - кричала она, хохоча. - Я знаю, вы не хотите сказать правду: Бога нет! Его место занял другой! Да, другой. Жестокий, мерзкий, жадный! Все мы - и те, кого уже нет, и для кого готовятся ловушки - его жертвы... Он везде, везде... У него разные лица... Смотрите, смотрите, вон там! Кричала больная, отталкивая медсестру со шприцем.

Глава 16

В сентябре Мару выписали. Но в институт она не вернулась - не хотела встречаться с Денисом. Устроилась нянечкой в районную больницу и параллельно закончила курсы медсестер. Жарко, с надрывом полюбила девятилетнюю Аню. Одно у них горе и судьба одна. Мара готовила, стирала, делала все, что раньше делала мать. Даже рецепт ее кекса с орехами в записной книжке нашла и ко дню рождения Ани подготовилась со всей серьезностью. Крутилась, как белка в колесе, изнуряя себя усталостью. Боялась, что если остановится, придут мысли с которыми невозможно жить...

Весна нагрянула вдруг и совершенно некстати. Нежеланная, ненужная, обманувшая, предназначенная другим. Особенно больно было смотреть на ликующие тюльпаны, расцветшие для счастливцев, в обнимку слоняющихся по Москве. И на сирень в руках улыбающихся женщин.

Она сидела на скамейке Александровского сада, не решаясь пойти в Ленинку. А вдруг снова за тем же самым столом увидит склоненную над альбомом с картинами неведомых островов умную денисову голову и события начнут разворачиваться в том же порядке?

- Можно к вам подсесть? - Маре улыбался коренастый мужчина в кожаной куртке и кепочке.

Тяжело посмотрев на него, Мара отвернулась.

- Я, собственно, по делу, - не отставал коренастый.

- Нет куриной ноги, - не обернувшись, пробормотала Мара.

- Простите, не понял.

- У Азазелло, когда он появился перед Маргаритой на этом же месте, в верхнем кармане пиджака торчала куриная нога.

Незнакомец рассмеялся и представился:

- Валерий Кормчий. Помощник режиссера. Мучаюсь, слоняюсь вот и высматриваю девушку с необыкновенным лицом. У вас - необыкновенное.

- Если вы не ослепли и в своем уме, вы должны понять - я не склонна к знакомствам. Уйдите, позову милиционера.

- Понимаю, вам не нужен не флирт, ни пустяшный треп... Догадываюсь, милая девушка, что сердечко у вас здорово ноет. Глаза какие-то шарахнутые. Но жить ведь все равно приходится. И поработать с приличными людьми всегда не помешает. Вы слышали о Петре Старовском? Вот! Я работаю с ним. Фильм о войне. Лирический, музыкальный. Нужны запоминающиеся типажи. Кстати, вы заметили, что на старых фотографиях совсем другие лица? Словно они уже знали о жизни нечто такое... Ну, вы-то меня понимаете...

Так Мара попала на "Мосфильм" к безалаберным, суматошным, но и в самом деле симпатичным людям. Ей не сочувствовали, потому что ничего не знали. И сразу стало ясно, что найденная на улице девушка, идеально соответствует роли.

- Жаль, что у тебя только два эпизода, - сказал на прощание Старовский. - В следующем фильме ты у меня сыграешь главную. И ты даже не представляешь, что я для тебя замыслил. Разговор о куриной ноге с Валеркой в Александровском сквере помнишь? - Он подмигнул усталым глазом. - Вот именно!

Фильм "Дорога" был представлен на фестиваль в Локарно и получил спецприз за гуманизм. Режиссер Петр Старовский оказался евреем и уехал в Израиль, потому что его замыслы зажимали. Мара взяла круглосуточные дежурства в хирургическом отделении городской больницы. Денег катастрофически не хватало. Переехавшая к сестрам после гибели родителей тетка Леокадия- инвалидка с детства по статье полиартрита, одинокая, неряшливая, мрачная, взялась продавать у метро котят.

И вдруг - Тарановский! Главная роль! Да не какая-нибудь, а самая любимая Марина героиня. Знать бы, какой гнусной историей завершатся съемки. Возможно, и через суд бы пришлось пройти, и выплачивать неустойку, если бы не встреча с Беллой.

...Удивительная женщина - прочная, надежная, всегда готовая ринуться на помощь. Теперь зализывать раны Мара бежала к Белле. Поссорилась с теткой, обиделась на сестру, облапал, обидел, напугал ее очередной любитель сладенького - и вот она уже сидит на кухне, в окружении роскошества итальянской мебели, греет руки о свою любимую оранжевую чашку, изливает душу и на полном серьезе обсуждает Белкины проблемы.

- А у тебя пир горой, - обратила внимание слегка отогревшаяся Мара на картину одинокого нервного ужина.

- Заседание Госдумы. На повестке для выбор кандидатуры в спутники жизни. Замучилась, - призналась Белла, пододвигая Маре вазочку с икрой и подогретые в микроволновке круассаны.

- Пошли лучше на диван, - предложила та, с хрустом откусив аппетитный рожок. - Посидим тихонечко, я пожую, а ты все спокойненько так расскажешь. Без эмоций, осмысленно. Идет? - Она протянула через стол руку.

В знак согласия Белла шлепнула ладонью. А потом чуть не до утра рассказывала все, что стоило и что не стоило говорить.

.... - Какие будут мнения? - Белла завершила рассказ про кандидатов, подчеркивая преимущества Альберта и не скрывая связанных с ним опасений.

- Надо смотреть. Ну хоть разок в глаза глянуть.

- Устрою, - Белла достала бутылку ликера "Болдс". - Расслабимся. А то сплошные магнитные бури и социальные катаклизмы. - Она налила в рюмки густой шоколадный напиток. - Уж лучше бы твои предки в Латвии осели. Все же поближе к Европе. Мне, например, Швейцария нравится. Провинция, захолустье, но какой блеск! Всю мировую элиту туда как магнитом тянет. Горы, говорят, озера. Ха! К денежкам поближе! Греют... Ладно, еще не вечер. За нас!

Они выпили, но не повеселели. После третьей Беллу охватила жажда деятельности. Подсев к телефону, она приняла грациозную позу. Нога на ногу в распахе тяжелого атласного халата. На кончике пальцев покачивался тапочек, больше похожий на золотой бальный башмачок. Белла не сомневалась, что поза влияет на состояние внутренней энергетики. Ссутулился, спрятал глаза - и всякий тебе в лицо плюнет. А расположился по-королевски и взглянул с достоинством - на коленях приползут.

Споласкивая в мойке посуду, Мара не вникала в суть ее телефонной беседы. Но тон уловила отлично - властный был тон и снисходительный. В заключение прозвучало:

- До встречи, дорогой. - Она брякнула трубку и объявила. - Порядок! В субботу приглашены на банкет к господину Пальцеву. Умолял оказать честь своим присутствием. У него юбилей - сорок пять стукнуло. Взглянешь на него, а заодно и на других посмотришь. Может, там твой принц бродит?

- Господи, я ж просила... - Мара села на диван и умоляюще взглянула на подругу. - Не дави ты на меня, Белка... Я Аньку запустила, дом. Тетка совсем сбрендила, пузырьки от глазных капель собирает, говорит, на случай гражданской войны. Вокруг - коты и котята. А запах... Со мной на тахте трое спят - на ногах, в основном устраиваются.

- Пусть бы хоть деньги в семью приносила Леокадия твоя, а то ведь из тебя сосет. И прячет.

- На черный день... Слушай, думаешь, будет еще чернее?

- Ой, не занудствуй, милая, - Белла встала, удалилась в спальню и вынесла оттуда на вешалке нечто длинное, тонкое, как змеиная кожа, и сверкающее, как алмазный фонд. - Мне узко в бедрах. Рассчитывала похудеть. К субботе явно не успею.

Белла положила платье на колени Маре:

- На лейбл взгляни и прикинь, сколько эта тряпочка стоит. Эксклюзивная коллекция Армани. У Мишель Пфайфер, можно сказать, из под носа увела. Точно твой размер.

Мара рассмеялась:

- Вот тетка обрадуется! Как раз вся ее заначка.

- Ну нет. Я не продаю. В аренду, на вечер и по бо-о-о-льшому блату

Глава 17

Поведя роскошными плечами, Белла сбросила гардеробщику в мундире с галунами нежнейшую шубу из розовой норки и показала глазами Маре на стремящегося к ним господина: "он".

- Рад, очень рад, - широко улыбался плотный статный шатен с несколько смешным чубчиком и в очках "сенатор". Про таких раньше говорили "сытый", "гладкий". И остерегались называть товарищем.

- Извини, опоздали, - Белла улыбнулась с полным сознанием собственной неотразимости и первостатейной ценности в нынешнем празднестве. - А это моя самая задушевная, самая любимая подруга. Рвалась с тобой познакомиться. Белла представила Мару, скрывавшуюся за колоссальным букетом в зеркальном целлофане.

- Порадовали меня, красавицы, - объявил театрально картавя юбиляр после церемонии рукоцелования. - Извините, глазу отдохнуть не на ком. Супруга лечится, а посему и остальные предпочли явиться без дам. - Он оглянулся на группу ожидавших приглашения в зал мужчин. - Похоже на клуб геев... Но вот я сейчас вас представлю, Марочка, надежнейшему мужичку, как за себя ручаюсь.- Альберт Владленович сделал знак, и тут же возле Мары вырос брызжущий энергией брюнет с цыганскими кудрями до плеч, южным загаром, в кожаных брюках, мешковатом пиджаке и черной тенниске под ним. Брюнет припал к руке Мары, дохнув запахом спиртного, скорее всего коньяка, чем, очевидно, и объяснялась его веселость.

- Прошу прощения прекрасной дамы... Только что прилетел из Норвегии. С корабля - на бал. Небрит, голоден, вооружен и очень опасен. Пиджачок, в качестве обязательной в этом заведении формы, выдали из прокатной коллекции, а пятьдесят грамм коньяка успел перехватить в Пестром. Отчитался по всем статьям?

Мара отрицательно покачала головой. Она хотела заметить, что руку целуют лишь замужним дамам и то, если она подана соответствующим образом. Но брюнет, по всей видимости был далек от церемоний и понял ее замешательство по-своему.

- Как? Вы не слышали о Пестром зале? О, мне дьявольски повезло! - он подхватил даму под локоток и повел по лестнице на второй этаж.

Двойная дверь в большой, обшитый дубом зал была распахнута, представляя взору изящно и щедро накрытый банкетный стол. Официанты в черных смокингах и белых перчатках расставляли в вазы принесенные гостями цветы. Люстры, лепнина, дубовые панели выглядели солидно и празднично. Вокруг стола рассаживались приглашенные.

- Мы явились последними, - мужчина в прокатном пиджаке предложил Маре место рядом с собой и, окинув быстрым взглядом двадцать персон, не тесно расположившихся по периметру, шепнул: - Предстоит унылая обжорка. Приглашены официальные лица, неформальное торжество планируется в загородной вилле юбиляра.

Мара не стала говорить, что в любом случае для нее этот вечер не более чем дружеское обязательство и к веселью она отнюдь не стремится. Встретившись с ней взглядом, Белла едва заметно подмигнула бровью.

Она сидела рядом с Альбертом Владленовичем, возглавляя пиршество. По другую сторону от юбиляра вертелся и что-то громко вещал забавный персонаж, привлекающий общее внимание. Прежде всего, пиджаком из какой-то театральной парчи и забавнейшей внешностью, смахивавший то ли на актера Гарина в роли короля из "Золушки", то ли на "всероссийского старосту" Калинина. Явно кого-то напоминала бородка клинышком, острый хрящеватый нос, оседланный поблескивающим пенсне, мелко вьющиеся темные, похоже, крашенные волосы, стоящие над узким черепом жесткой копной. Недюжинная эксцентричность бородача заявляла о себе в размашистых жестах, норовящих совершить неловкость - задеть локтем юбиляра, смести со стола серебряный прибор, смахнуть соусник с тележки официанта, проявлялась в смехе, слишком громком и неуместном, в беспардонной яркости пышного шейного платка и ниспадающего углом из нагрудного кармана серебристого пиджака платке. Комедийный персонаж из оперетты или водевиля.

- Понравился? - перехватил взгляд Мары брюнет.

- Забавный. Лицо, приближенное к юбиляру?

- Ко всем нам, очаровательнейшая. Впрочем, его окучивает Альберт Владленович. А статисты должны изображать довольство. Это вовсе не трудно, девочка. Внимательно взглянем на стол.

- Красиво.

- Изысканно! Обратите внимание на это огромное блюдо. Клумба, букет, натюрморт! Потрясающая колористическая гамма. Коричнево-бежевые треугольнички изваяны из утиной печени, темные плитки - из копченой утиной грудки, звездочки желе из портвейна. А румяные бриоши среди овощной бахромы манят взор, словно белый гриб в нежной траве. - Он со знанием дела смачно цыкнул. - Здешний шеф рисует эскизы, прежде чем составлять блюда. Виртуоз композиции. Какой изыск форм!

- Чувствую себя как на экскурсии в Третьяковке, - Мара улыбнулась соседу. - Простите, я не расслышала, как вас зовут.

- Везун. Это фамилия. Откликаюсь на имя Гарик.

- Мара.

- Звучит вполне аппетитно. С привкусом лаванды, лимонной или перечной мяты. Прохлада и горечь.

Загрузив тарелку, Гарик энергично ел.

- Ничего, если я буду жевать в процесс беседы? В самолете проспал обед, полутруп от усталости, но обаятелен и весел. Что требуется для ощущения полного счастья? Красивая женщина, манящий стол, удачно завершившееся дело. У меня все есть.

- Тсс! Старикан в пенсне будет говорить речь, - остановила соседа Мара.

Взгляды застывших с набитым ртом гостей устремились в сторону поднявшегося джентльмена. Он оказался высок ростом, но, как-то нервно передергивал плечами и, вроде, кособочился. В руке тостующий держал бокал, с явным намерением использовать его как микрофон.

- Я буду краток, друзья мои. Мы присутствует при величайшем эпохальном событии. В муках родился гений. Наполеон современности. Которого еще ждет... Которого ждет... - Он дунул в бокал, прислушался к звучанию последнего слова, чему-то очень огорчился. Лицо болезненно сморщилось, из-под пенсне явилась, блеснув хрусталем, слеза. Содрогаясь от нахлынувших чувств, гость махнул рукой и сел. Аплодисменты завершили его впечатляющую речь.

- Цирк, - шепнула Мара. - Это родственник юбиляра?

- Окститесь, полу литовка. Шарль де Боннар - потомок русских эмигрантов-аристократов. Изъясняется он, как слышали, на чистейшем великом и могучем. Махинатор общемировой вездесущности. Где ни появишься - Европа ли, Америка, или вовсе - Занзибар, - затеваются какие-то акции, фонды, возникают сказочные пожертвования, инвестиции. В деловых кругах Боннара знают все, его имя произносят с придыханием и загадочно поднимают брови, словно знают про него нечто жутко значительное, не подлежащее разглашению. Новый, супер-деятельный Хаммер. И, как мне кажется... - Гарик повел крупным носом. - Пахнет серой!

- Понятно. Банкет, в сущности, затеян ради этого господина.

- В основном. Вообще, куда ни поверни шею - сплошные странности. Боннара этого я в глаза не видел. А он, едва о банкете узнал, сразу поинтересовался: "Игорь Везун будет?" Шеф меня экстренным порядком из Норвегии вытащил, я примчался - не одет, не брит... Кинулся к интересовавшейся мною персоне, а она посмотрел на меня, как сквозь стекло, промычала нечто невнятное и отвернулась! С какой стороны я ему сдался - ума не приложу. Если только, как знаток сего заведения. Этот домик - мое хобби. Черт-те откуда страстишка завелась - похаживать сюда, подмечать, изучать... Может, я из роду Олсуфьевых, выстроивших этот особнячок сто лет назад? Впоследствии в нем произошло много интересного и, особенно, с тех пор, как дом стал писательским клубом. Помните: "Порционные судачки а натюрель. Виртуозная штучка"? Грибоедов это, милая моя, тот самый МОССОЛИТ, - со значением произнес Гарик.

- Знаю. По роману Булгакова... - Мара смутилась, что столь слабовато информирована о знаменитом доме. - Но ведь Коровьев и Бегемот на прощанье спалили его.

- Как посмотреть. Вопрос состоит в том, что мы с вами предпочитаем вымысел или реальность. Честно говоря, я на стороне хорошего вымысла. Но то, что мы сейчас с вами сидим здесь и жуем, свидетельствует в пользу реальности. А кроме того - история не горит. Здесь в каждом зале живут тени минувшего. И шепчут, шепчут!

Перед сменой блюд, дорогая, мы совершим ознакомительную экскурсию. Обожаю великолепие! Это от несчастного детства. Представьте, Мара, приют, а в нем хиленький сиротка... Ах, не представляйте, не представляйте ни в коем случае - не хочу портить вполне жизнеутверждающую атмосферу вечера. Вообразите лучше что-нибудь нежащее - ресторан на берегу океана. Играет скрипка, только вы и я! - Игорь загляну ей в глаза и смешливо подмигнул.

- Уж лучше останемся здесь, а вы мне покажите другие залы, предложила Мара, отметив в себе расцвет не часто посещавшей ее веселости.

...Когда в банкете наступил перерыв и гости начали подниматься, гремя стульями и роняя с колен салфетки, Гарик скомандовал:

- Пошли, - он внимательно оглядел Мару. - Не сочтите за пошлость, но меня преследует ощущение, что я вас где-то видел.

- Вполне возможно, - выйдя из-за стола, Мара поправила узкое, плотно охватывающее тело платье. Бретельки постоянно спадали с плеч. Вероятно, модельер задумал подобный эффект, но Мару это раздражало и все время хотелось закутаться во что-то мягкое и теплое. - Я демонстрирую и продаю шубы в салоне "Шик". И еще снялась в эпизоде хорошего фильма. Хорошего но не заметного.

- Часто именно так и бывает, поскольку интересует людей больше не хорошее, а скандальное. Вот, к примеру, виртуозно исполненный бифштекс проглотят и не заметят. А мочевой пузырь крокодила в розовых лепестках под соусом "экскримент"?.. - Взгляд Гарика стал стеклянным. К ним, распахнув руки и сияя белым пластроном сорочки, направлялся шустрый иностранец.

- О! О-о-о! Счастлив снова видеть вас, мой друг! Давненько не встречались, говубчик!

Возражения застыли на устах Гарри, изобразивших самую радушную улыбку. Двумя руками Боннар потряс протянутую лодочкой кисть повара, увидел Мару, склонился к ее руке, бормоча нечто восторженное. Потом поднял остробородое лицо к дубовому потолку и резко взгрустнул:

- Бывал я здесь, бывал... Интереснейшие вещи происходили в сем чертоге. Тут, именно тут собиралось правление Союза писателей. Э-э-э, деточка, вам невдомек, сколь важна миссия литератора в обществе! Союз Писателей СССР - дитя русской словесности и государственного аппарата. Капризное, уродливое, но могучее: помесь танка с патефоном. А роль Правления Союза можно сравнить лишь... - Он воздел глаза, но тут же, словно смутившись, перешел на серьезный тон. - Принимало Правление в ряды инженеров человеческих душ, исключало, давало советы, поощряло... М-да!.. И характеристики составляло, письма протеста в ЦК... Активная велась деятельность! А уж насчет путевочек, дачек, зарубежных читательских конференций - сами знаете - имелся определенный фонд и требовалось выбирать достойных. Увлекательнейшая процедура!

- Редкая осведомленность для жителя других, гм... широт, - восхитился Гарик, так и не выяснивший ни гражданства, ни места проживания Шарля.

- По случаю, друзья мои, по печальному случаю. "Доктора Живаго", помнится, здесь разбирали, тысызыть, анализировали стилистические особенности, идейную направленность произведения рассматривали... Горячее было дельце. Не любили в Стране Советов Нобелевских лауреатов.

- Зато теперь чтят, - восстановил справедливость Игорь. - И все исторические ошибки критически обсуждают.

- Вот оно-то и радостно! Оно-то и обнадеживает! - иностранец просиял. - А люстра здесь знаменитая. Вам, конечно, известно, что это подарок Иосифа Виссарионовича?

Мара и Гарик, переглянувшись, пожали плечами.

- Дело, видите ли, было так. В день открытия первой станции метро к товарищу Сталину подошел сочинитель Горький, этот самый Союз писателей возглавлявший, и в который раз пожаловался, что у клуба литераторов нет своего здания. Все есть - и темы, и идейная направленность, и мощь художественного слова, и совесть партийная, а здания нет. Вождь сочувственно покачал головой, обещал дом выделить и добавил, указывая пальцем на станционный "канделябр": "А люстру вот эту вазмы". - Шарль ловко изобразил акцент. - Невообразимый, скажу вам, был человек. Как-то на даче в Усово засиделись мы с ним до звезд. Комары, знаете ли, звенят, сирень так и светится, луна за соснами и тишина сумасшедшая. Коба пыхтел, пыхтел трубкой, а потом спрашивает: "Скажи, Шарло, а через сто лет меня помнить будут?" Ну, что я мог ответить? Вынужден был спешно уехать за границу.

Игорь и Мара переглянулись и собрались вежливо улизнуть от разъюморившегося господина.

- Я как раз собирался показать моей девушке дом, - Гарик отступил, любезно кланяясь, с явным намерением отвязаться от Шарля. Но тот оживился:

- Охотно, охотно пройдусь с вами и поделюсь информацией. У графа Ивана Семеновича Олсуфьева, выстроившего для семейства эти хоромы, был неплохой вкус. Общество собиралось отменное и стол, знаете ли, стол - лучший на всю Москву. Повар из Парижа, винный погреб с драгоценнейшим содержимым... Может, Грибоедов и читал здесь возлежащей на канапе даме выдержки из "Горе от ума", но мало вероятно, что она доводилась ему теткой, хотя, как известно, вопрос крови - самый загадочный.

Они спустились на первый этаж и вошли в широкую дверь. Нельзя сказать, что бы дым в Дубовом зале стоял коромыслом. За столиками по углам мирно ужинали господа, ничем не напоминавшие о богемном разгуле. Прохлада, свойственная не жилым помещениям или комнатам, предназначенным для официальных собраний витала над белыми скатертями.

- Дубовый зал служил для особо торжественных случаев. При графе здесь заседала масонская ложа. О сем свидетельствует четырехлистник в стрельчатых окнах. Как известно - их знак. А вот двуглавые орлы в рисунке балконной решетки - самодержавные. Так и остались, не улетели, не испугались визита генералиссимуса в скрипучих сапогах... А в соседнем, каминном зале сохранились деревянные панели - первозданные, настоящие... Надо сказать гуляли здесь литераторы до потери членских билетов и предметов личного пользования! - Взгляд Шарля заиграл отсветами минувших банкетов. - Помню, Константин Симонов, получив шестую Государственную премию в 1950 м...

Игорь вздохнул, демонстрируя ангельскую терпимость к болтовне навязчивого джентльмена.

- Мне хочется взглянуть на Пестрый зал, - робко подала голос Мара, которой забавный иностранец нравился. - Вероятно, у господина де Боннара найдется не мало историй...

- Пестрый считался одним из самых богемных кафе в "оттепельной" Москве. Прямо на стенах оставляли шаржи и автографы знаменитости, перехватил инициативу Игорь.

"Когда будешь есть тушенку не забудь про Евтушенку", - процитировал де Боннар и обратился к Игорю: - Ваш просветительский пыл похвален, мой юный друг. Но нет никакой возможности пропустить коронные блюда шефа, которые сейчас вон на тех тележках покатили к нашему столу. М-м... Поразительная вещь: кухня русско-французская, повар австриец, продукты из Швейцарии и Германии, а пахнет благополучием и процветанием.

- Эти штуки называются "фуллите из лосося тартар" мудрено, а? раскланявшись с иностранцем, Везун увлек Мару к столу. - На самом же деле простейшая вещь - розово-черная слоеная башенка. Можете наскоро приготовить сами: слой копченого лосося, слой черной икры, прозрачный ломтик свежемаринованного лосося и букетик сочной зелени. Я лично предпочитаю "Олсуфьева". Жареное филе форели с креветками, шампиньонами, артишоками и соусом "Салтыков". Хотите я вас научу готовить? Или лучше перепелов "Галицино"?

Мара подозрительно взглянула на черноглазого весельчака:

- Вы настоящий джентльмен.

- Джентльмен? Ерунда! Я повар, дорогая девочка. И этим все сказано.

Глава 18

Игорь Везун теперь частенько думал, что фамилия прилепилась к нему не случайно. С того сентябрьского дня, когда в особняке Пальцева насморочный ученый докладывал о запуске какого-то прибора, компания заговорщиков собиралась еще дважды.

Подслушав разговоры в кабинете, Игорь кое-что смекнул о происходящем и понял: пробил его звездный час. Канул в прошлое наивный сирота, позволявший, как теперь говорят, крутануть себя всякому сопляку. Исчезла круглоглазая удивленность, робость, подобострастие к вышестоящим товарищам. Вместо них заявила вдруг о себе разбойничья лихая удаль. Будто стоял он всю жизнь не у плиты, а на пляшущем корабельном мостике, был жилист, зол, опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а волосы воронова крыла перехватывал алый шелк. Плыл под его командой в Карибском море фрегат с черным гробовым флагом. И гнался за отчаянными флибустьерами корвет, и стлался над волной пушечный дым. Но уходил от погони отчаянный пират, гроза морей, владеющий несметными сокровищами и властью...

В таком состоянии духа "проговорился" как-то повар хозяину, что стал невольным свидетелем собрания в кабинете особняка, мало что понял, но хочет быть полезен делу всеми своими преданными потрохами. Разговор происходил на даче. Холодный ветер нес по дорожкам сада палую листву. Нечто опасное, хищное промелькнуло в холеном лице Пальцева. Он устремил внимательные глаза на вспотевшего под кожаным пиджаком повара, смотрел долго, а потом отвернулся, засвистел: "Ты возьми меня с собой, я пройду сквозь злые ночи..." - и двинулся по ведущей в осенний лесок дорожке. Сзади семенил флибустьер, раздираемый противоречивыми желаниями: то ли воткнуть по рукоять в широкую спину благодетеля острый и длинный кухонный нож, предусмотрительно припрятанный за брючным ремнем, то ли, если дело выгорит, целовать барскую ручку. Минут пять оба висели между жизнью и смертью. Просчитывал Альберт Владленович варианты поварской участи и, наконец, подвел итог. Обернулся, подманил пальцем, обволакивая ласковым взором:

- Это хорошо, что ты не таился и проявил инициативу сотрудничества. Только... ситуация для неподготовленного мышления уж больно стремная. Парень ты сообразительный, смекнул, полагаю, в какие игры люди играют... Так вот, в дело тебе вникать нет никакого смысла, а есть у меня к тебе встречное как бы предложение.

Альберт Владленович приобнял Игоря за плечи, и похлопывая по спине, увел в дом. Там за коньячком, как с равным партнером, развил свою идею. "Музе" нужен собственный ресторан закрытого типа. Игорь получит кредит на аренду помещения, экипировку, поездку в Европу для заключения контрактов на поставки необходимого оборудования и продуктов. В предельно сжатые сроки наладит работу пищевой точки и закроет глаза на все, что будет происходить в ней. Собственно, в исполнении последнего пункта выбор отсутствовал. Везун встал на трассу, финиш которой представлял простейшую развилку: либо загрести миллионы, либо сыграть в ящик. Последнее вовсе не улыбалось.

Игорь тепло поблагодарил патрона за доверие, но руки не целовал. Он стал полезным винтиком в запущенном на полную мощь механизме.

Теперь шеф-повар и хозяин готовящегося к открытию ресторана элитарного клуба "Муза" был допущен к сборищам высокого ранга. Игорь как никогда чувствовал себя на коне, хотя и на строптивом, а к тому же- в прокатном пиджаке. В подобных случаях он предпочитал одеваться с изысканным шиком - в специально приобретенный смокинг американской фирмы, одевавшей миллионеров в сериале "Династия".

Но милой девушке Маре он, вроде, и без парадной формы приглянулся. Славная малышка, совсем не похожа на тех пронырливых шлюшек, которые подвизаются в кругу солидных бизнесменов. К тому же, как выяснилось, сирота. В светло опьяненном сознании Игоря затеплился огонек родственной симпатии, появлявшийся чрезвычайно редко.

- Давай выпьем на брудершафт, - предложил он в финале банкета. Поцелуй обещаю символический, а отношения и в самом деле - братские. Дело в том, что мне отчего-то приспичило опекать тебя, девочка.

Мара улыбнулась и предложение приняла.

...Заманив подругу в дамскую комнату Белла не выдержала:

- Как тебе Альберт Владленович?

- Твой тип. Победитель, барин, - без восторга констатировала Мара и в упор посмотрела на Беллу: - Хочешь правду? Опасный он.

- Я тоже! - расхохоталась Белла.

- Это серьезно, - без тени шутки предупредила Мара, зябко дрогнув обнаженными плечами.

- Для тебя. Ты не игрок, лапушка, и предпочитаешь обиженных страдальцев. Предпочитаешь, я знаю... И поэтому сейчас сообщишь о наглом навязчивом брюнете, окучивавшем тебя весь вечер. Ведь как я поняла из рассказа Альберта, рыцарь плиты и сковороды преуспевает. А следовательно, способен вызвать у тебя лишь стойкую антипатию.

Мара подняла на подругу загадочные свои глаза:

- Он сирота и совсем одинок.

- Ах, вот оно как... - сочувственно вздохнула Белла. - Жаль парня.

И подумала, что подарит Маре на свадьбу очаровательную шубу. Даже если она и состоится весной.

Глава 19

Во время банкета, подкараулив Альберта в курительном холле, Шарль имел с ним короткий разговор.

- Вижу, друг мой, вы приняли решение и готовы подписать документы.

Пальцев сделал честные глаза:

- Я переговорил с членами союза. Но, как и полагал, не все восприняли предложение о вашем участии в деле с радостью.

- Кто именно артачится?

- М-м-м... Перманентов и Барнаульский, - неохотно назвал первые пришедшие ему в голову имена Пальцев.

- Понятно... - грозно сверкнул стеклами пенсне Шарль. - Придется уговорить. Хорошо хоть Рамзес Свеклотаров под ногами вертеться не будет. Уехал, говорят, вместе с другом-охранником в Европу, - ехиднейшая улыбка тронула губы Шарля. Пальшев предпочел ее не заметить.

- Несимпатичный был человек. Пусть заграницей буйствует, подрывает там экономику изнутри, - вздохнул Пальцев. - А мы здесь как-нибудь сами.

- Совершенно согласен с вами, - улыбаясь криво и загадочно, Шарль протянул Альберту Владленовичу руку. - Сами, все сами. А насчет разногласий в среде единомышленников не беспокойтесь. Положитесь на нас. Смотрите сегодня ночные "Новости" и вообще, голуба, умоляю - не пренебрегайте телевидением.

После этого Пальцев спешно вызвал на "Патриаршие" отца Савватия для срочных переговоров и уже ни куска не смог проглотить с пышного банкетного стола.

Странная хвороба сразила и Федула, стоило ему лишь услышать о неприятном, полном намеков, разговоре с Шарлем. Отравление осетриной, подкосившее его в знаменательный день 5 декабря, давало о себе знать всякий раз, как речь заходила о "меделинцах". Сейчас, закрывшись в ванной апартаментов "На Патриарших", он промывал желудок коньяком. Альберт же Владленович расположился на диване, включил телевизор и углубился в противоречивые размышления.

В конце концов, не так уж важно, кто стоит за спиной "иностранных партнеров" - этих весьма информированных и, видимо, бешено богатых мерзавцев. Очевидно пока главное - до "второго дна" затеи с генератором они не добрались! Блеф прошел, причем, на очень высоком уровне и может принести фантастические результаты. Ни одна живая душа не догадывается, что тайный союз "прогрессистов" - хитрая ловушкой для дураков. А генератор нужен лишь как оружие одноразового и далеко не психотропного действия.

Последнее время Пальцев чувствовал, что фортуна благоприятствует его начинаниям. В текущем общегосударственном бардаке появилась надежда прорваться на самый верх. Исторический опыт свидетельствовал, что ухватить власть сподручнее при помощи всенародной беды и всенародного же покаяния. Пальцев нашел нужный ход, способный обеспечить все пункты: беду, трудное спасение, массовую благодарность спасителю.

В общих чертах, событиям предстояло принять следующий оборот.

Группа заговорщиков тайно готовит сеанс первого ограниченного вещания из передатчика, установленного в голове статуи Шаляпина.

За пару дней до решающего момента Пальцев собирает "прогрессистов" и складывает с себя полномочия. Его, допустим, потрясет какой-нибудь жестокий теракт, который он же сам тщательнейшим образом подготовит.

Разбитый, подавленный Пальцев удалится в иные края, но перед этим успеет выполнить свой гражданский долг - сообщит в верхи о наличии некой секретной группировки, намеренной запустить опаснейший психогенератор с целью государственного переворота. Он признается и в самом страшном - в ознаменовании своей мощи путчисты намерены поднять на воздух громаду Храма!

Высокие инстанции, естественно, начнут действовать как всегда разобщенно и бестолково. В результате - роковое опоздание: восстановленный Храм - символ всенародного обновления, вторично взлетает на воздух! Заговорщиков, в числе которых самые опасные конкуренты Пальцева, призывают к ответу. Враги раздавлены. Всеобщее смятение и паника. Страна на грани гражданской войны. А тут герой, пытавшийся предотвратить страшную катастрофу, объявляет о том, что берется за возрождение дважды поруганной святыни и наведения порядка в стране. Мощный порыв объединит все слои общества, партии и фракции. Движение за восстановление дважды поруганного Храма возглавит он - мученик, жертва, спаситель - человек, способный найти колоссальные средства на всенародное дело. Во-первых, вложит в фонд Нового возрождения святыни скромное достояние "Музы" и наваренные на деньгах марафона средства, во-вторых, обнаружит некий мощный источник финансирования - некую золотую жилу, имеющую глубинный исторический смысл.

Предложение Деймоноса Мефистовича как нельзя лучше соответствовало моменту. Сокровищница русских царей словно специально предназначалась для столь высоких задачь, как восстановление святыни в нищей, но великой стране! Целевое финансирование из великого прошлого! Спасительный дар самой истории! Кроме того, удачно решается с помощью "меделинцев" и основная техническая задача - тайного размещения взрывчатки под фундаментом Храма. Именно иностранных партнеров, рыскающих в подземных лабиринтах, удобнее всего использовать с этой целью. Конечно, они ни в коем случае не должны подозревать о содержимом ящиков, а так же о фиктивности идеи генераторов. Главное пообещать им требуемое время вещания и успеть извлечь клад до рокового сеанса.

Насчет утечки информации опасаться не приходилось. Об истинном значении ближайших событий, связанных с генератором, знал лишь отец Савватий, на которого Альберт мог положиться. Их связывала давняя боевая дружба.

Федул начал свой трудовой путь в родных новгородских краях. Поначалу шустрый, исполнительный парнишка подвизался подручным столичных "чесал", рыскающих по Российской глубинке в поисках ценных икон. Разнюхивал, у кого из стариков сохранился почерневший образок, где осталась бесхозной разграбленная церквушка. А поскольку работал Федул с первоклассными специалистами, то скоро стал разбираться не только в ценности иконы, но и в мастерстве письма, живописных школах, сюжетах. Дело свое Федул любил - не важно ведь, куда поступают добытые и отреставрированные ценности - в частную коллекцию иностранца или в музей. Без всяких премудростей ясно, что лучше иконы разыскивать и сохранять, чем оставлять на погибель в умирающих деревнях. Ведь горели, гибли под водой брошенные села, а уцелевшие еще церкви ждала печальная участь запустения. Федул хорошо делал свое дело, получал за него приличные по тем временам деньги. И вскоре попался. С Пальцевым Сиськомац познакомился в северной исправительной колонии. Оказалось, что вращались они прежде в одном кругу, только Федул промышлял в глубинке, а Альберт возле "Интуристов".

Вышел на волю Федул, имея определенные виды на будущее. Уважаемый человек, авторитет среди досочников и деловых, предсказал скорый и неминуемый подъем православия в стране и посоветовал молодому специалисту держаться поближе к церкви. "В МИМО тебе, сынок, дороги нет, в живописцы сноровкой не вышел. Номенклатура тебя к себе не пустит, а попы возьмут. Порода у тебя самая подходящая. Глядишь, и карьеру по их стезе не хуже министра иностранных дел выстроишь. И приду я тогда к тебе каяться".

Точно угадал предназначение Федула авторитет. В духовной семинарии Сиськомац проявил себя с лучшей стороны, а рукополагался в священники уже в преддверии государственных реформ и возрождения православной церкви. Немногословие отца Савватия зачастую ставило в тупик даже Пальцева - он начинал подозревать в действиях священника скрытые духовные пружины. И тогда проверял Федула в деле - дело подтверждало, что отец Савватий никакой не отец, а хорошо законспирированный авантюрист, обретающийся на духовной стезе. Слышал от него однажды Альберт о случае, предопределившем атеистическую направленность мировоззрения. Переволновался парень, совершая ограбление маленькой новгородской церкви, имевшей ценные иконы.

"Был у меня страх, что накажет Господь, когда чудотворную икону с Его ликом из алтаря выковыривал и когда церковь поджог, что бы скрыть следы. Ждал кары. С содроганием ждал. Но не настигла лиходея карающая десница. Тогда окончательно и понял, что никого на небе нет".

Развернувшиеся в дальнейшей жизни Федула события лишь укрепили эту догадку. В его лице Пальцев получил самого преданного союзника по узурпации земной власти и стяжанию материальных благ. Планы у заговорщиков были самые далеко идущие. Все складывалось отлично, но что-то мешало... Что-то непонятное, смутное настораживало обостренный нюх Альберта.

- Интересно, кто "прогрессистов" иностранцам заложил? - проговорил он задумчиво. - Откуда у них информация о собрании в моем особняке?

- Да тут каждый отличиться мог. Кроме тебя и меня. Мы ж их за козлов и держим. Козлов отпущения. "Ибо каждому воздастся по грехам его-о-о..." пропел батюшка. - Не впадай в умственный блуд, лучше о кандидатуре нашего вещателя подумай. Чистейший, вроде, человек нужен. Жаль, Сахаров умер.

- Не нужен нам никакой Сахаров, - возразил Альберт, сосредотачиваясь. - Мужик должен быть вроде чистенький, но с гнильцой. Этакий новоявленный Христосик, возомнивший себя Богом. Когда потом копнут вокруг осуществленного им взрыва, должны обнаружить компру. Нечто порочащее в биографии. Тем более, что мученик и фанат отмыться уже не сможет.

- Техническая сторона всей операции требует точнейшей отработки. Не ошибись. - Федул Степанович громко и не кстати икнул.

- Стараюсь, ночами не сплю, для иных действий "Виагру" пью. Но и на бабе покоя нет. С банкета сбежал, тебя вызвал - наколки испугался. Шарль этот обещал повлиять на несговорчивых "прогрессистов". А они же, родимые, ни о каком Мефистовиче, ни о каких поисках клада ни сном ни духом не ведают! Назвал я де Боннару первых, что пришли в голову, дабы придать реализм игре. А заодно проверить - не жмут ли нам на психику партнеры? Ой, не пугают ли?

Альберт опасливо покосился на экран, где разворачивалось действие очередного эротического триллера.

- А что мы у экрана-то бдим? Порнухи не видели? - удивился Федул.

- Перманентова и Барнаульского отслеживать будем. Господин де Боннар на них воздействовать обещал и по ТВ информировать, - хмыкнул Альберт, стесняясь уже своих страхов.

- Прямо ночью? Пустой звон, - при упоминании о Шарле Федул снова икнул и тут, увидав взволнованное лицо скандального тележурналиста, включил звук.

" - Мы только что получили материал, снятый на заседании Государственной Думы. Судя по всему, заседание произошло полчаса назад в неплановом, возможно даже, секретном порядке..." - с необычным трепетом объявил бесстрашный разоблачитель, удивленно таращась в монитор.

Глава 20

Показывали запись заседания Госдумы. С очередным предложениями по выходу из кризисной ситуации выступал министр финансов.

Искусное юление вокруг государственных долгов и задолженностей, вокруг бастующих, голодающих и негодующих впечатляло. У докладывавшего министра было мужественное, страдальческое лицо. Смело глядя в камеру, он врал до изнеможения. Поперхнувшись на слове "инфляция", откашлялся и продолжил речь с неожиданными для себя интонациями сказителя:

- В регионы не доходят миллионы. Госказна что черная дыра. От валютных займов мы имеем крохи и курс доллара не можем удержать...

- Ни в склад, ни в лад! Рифму давай! - донеслось из рядов.

К микрофону прорывался какой-то замухрышка-депутат, в котором Альберт и Федул не без удивления узнали Перманентова. С тоской смертника перед расстрелом тот оглядел зал и вдруг, вытаращив глаза от ужаса перед собственной смелостью, выкрикнул петухом:

- Да врет он все! Они сами займы и разворовывают! Одна шайка-лейка. Перечисляю в алфавитном порядке лиц, виновных в злоупотреблении служебным положениям и крупных финансовых хищения. Значит так - А... Ародин, Алошин... Ой, чуть не упустил из сферы внимания метод физического воздействия... - Подскочив к докладчику, Перманентов нанес ему физическое оскорбление в виде бытовой пощечины. - Это рекомендовано в первую очередь.

На сцену вынесло сразу нескольких искателей правды. Самый бойкий и драчливый, прорываясь к микрофону, вначале оттащил даму-депутата за волосы, а потом стал плескать из бутылки воду в представителей народной власти. Разнимали парламентарии споривших горячо, но кое-как все же установили порядок и призвали к ответу крупнейшего финансиста. Тот взошел на трибуну с видом человека, несущего голову на плаху. Вместо головы он положил перед собой толстобрюхий старомодный портфель, с которым в старых комедиях ходили бюрократы. Зал загалдел, полагая, что начнется демонстрация отчетной документации по разным направлениям финансирования.

Щелкнули замки и вместо бумаг в кулаке ответственного лица появилась плотная пачка зеленых купюр в банковской упаковке. Сорвав бумажную ленту, человек широко размахнулся и метнул пачку в зал жестом сеятеля. Словно взорвавшись, она распалась на отдельные листки и дождем осыпала ряды сидевших. Сложилось впечатление, что финансист бросил новенькие сто долларовые ассигнации. Установилась тишина и полное оцепенение, как в детской игре "Замри". В этой тишине, выкрикивая суммы голосом ведущего аукцион, солидный человек продолжал вышвыривать из портфеля все новые и новые пачки.

- Два миллиона... три... восемь...

Бумажки вертелись, их разносило в стороны, забрасывало в задние ряды и на сцену. Через несколько секунд денежный дождь, все густея, затопил весь зал. Господа, товарищи и просто граждане стали бумажки ловить. Поднимались сотни рук, люди сквозь купюры глядели на свет и видели самые верные и правдивые водяные знаки. Тревога охватила зал. Всюду гудели слова: "баксы", "грины", слышались вскрики "провокация!" и нервный смех. Кто-то уже ползал, шаря под креслами. Многие стояли на сидениях, ловя вертлявые, капризные бумажки. Стоял нечищенными ботинками на красной обивке кресла и депутат Перманентов, но купюры не ловил, а тихо плакал, словно мальчик, водруженный на стул для рассказа гостям стихотворения и забывший слова. Последним, что запечатлел оператор, был ботинок кудрявого либерала, прижавший к ковровой дорожке руку "коммуняки" с пучком собранных хрустящих зеленых ассигнаций.

Появился скандальный журналист с усталым лицом человека, вынужденного созерцать и осмысливать подобные вещи с утра до ночи. И зачастил скороговоркой:

" - ...Специалисты по общественному мнению и руководство ФСБ, к которым мы обратились за комментарием происшествия, пока отказываются объяснить случившееся. Единственная версия касается экстрасенса, вернувшегося недавно в страну после зарубежных гастролей. Возможно, имел место коллективный гипноз. Министр финансов госпитализирован и проходит медицинское обследование. Сдать валюту, подобранную в ходе инцидента, присутствующие отказались. Парламентарии аргументировали тем, что честно заработанные ими в ходе заседания средства поступят в различные благотворительные фонды представляемых ими подразделений и регионов."

- Так-так... - Пальцев выключил телевизор.

- Угу, - икнул отец Федор и перекрестился. - Ты заметил лик Перманентова? Похоже, уговорили его наши партнеры. Сильно волнующее воздействие. Вруби-ка, сын мой, "Сад страсти".

- Причем здесь "Сад"? Его ведет Митрофаненко.

- А Барнаульский в числе спонсоров.

- Программа идет в записи, - резонно возразил Пальцев. Но даже сам себя не убедил и с опаской включил ночной канал.

Появилась заставка шоу и дикторша, интригующе сияя, сообщила, что вместо запланированной программы пойдет внеочередная - в прямом эфире из театра Эстрады, предоставившего сцену для популярного шоу ввиду особого случая.

Случай тут же разъяснился. Представ перед публикой и камерами, полный, веселый, как дитя, человек с бритым лицом, в пижамно-полосатом фраке и парчовом белье объявил: "Сегодня вечером любимый всеми вами ведущий программы передал бразды правления в мои чистые руки. С вами Юлий Барнаульский! В гостях у "Сада страсти" наши кумиры: восхитительная мисс Зелла Упырска и мистер Ам Арелло, прибывшие из Голливуда. Вообразите себе, сколько стоит обнаженное тело одной из этих звезд, пусть даже не до конца, я бы сказал, раздетое и не в вашей постели, а всего лишь на экране. Вообразили? Если вас бросило в жар или дали о себе знать трудные дни, примите Колдрекс, прихватите пачку прокладок Кефри, две жвачки Орбит (я перечисляю, разумеется, спонсоров нашей программы) и поторопитесь к экрану, ибо мы начинаем! Вау!!!".

Зазвучала возбуждающая воображение музыка, ансамбль бойких красоток изобразил телодвижениями чувственное зрелище. Софиты осветили высокие кресла на сцене, в которых сидела яркая брюнетка, играющая глазами, и мрачный коротышка с несексуальной внешностью отечественного бомжа. Одеты звезды были прилично. Дама - во всем, что полагается для интима, плюс длинный прозрачный халат, позволяющий это увидеть. На ее шее багровел страшным кольцом свежий рубец, очевидно - последний писк голливудских имиджмейкеров. Джентльмен был представлен в белых лосинах, по балетному обтягивающих кривые ноги и выдающиеся мужские достоинства. В свете прожекторов на алом мундире. мерцали золотые эполеты и многочисленные металлические прибамбасы. Разочарование относительно него вскоре несколько развеялось. Просмотрев предложенные ведущим правила, 5кривоногий без всяких экивоков заявил:

- Чего тут только про бюстгальтер сказано? Хорошо живете... Без трусов! Это мое условие. Играют все.

Ведущий изобразил одурительное изумление и обратился к залу:

- Принимаем условия гостя, господа?

Камеры выхватили среди сидящих в зале дорогие каждому россиянину лица. Среди них - популярной певицы, юмориста, политика, экстрасенса-целителя, прибывшего из Америки, где тот в последнее время длительно гастролировал. Публика захлопала шутке, отметив, что говорил американец, несомненно, как все они там - одесский еврей, - бойко, но с соответствующим акцентом. Не подкачала и леди.

- Эй, май лавчик! - окликнула Юлика Барнаульского мисс Упырска. - Не коси, ты тоже в игре. Но только без всяких этих своих примочек. Понял? Она кивком головы прогнала плясуний и скомандовала: - Прибор на сцену!

- Первоначально сообщу публике в качестве личного откровения мощные философские тезисы для повседневного пользования, - оттолкнув локтем застывшего на авансцене Барнаульского, Ам Арелло перехватил микрофон. Будете записывать или зарубить на носу? Ладно, рубить пока не буду. Значит так, россияне: игра есть игра. Страсть - это страсть. А голый человек - это совершенно голый человек. Граждане свободной от предрассудков страны должны быть совершенно свободными. Свободными до совершенного личного безобразия! Га-га-га... Долой цензуру в форме трусов и взаимной лояльности!

И хотя многим показалось, что рыжий остряк элементарно пьян, зал заревел от восторга. На сцене появился гигантский лототрон, в который, как объяснил Ам Арелло, заложены номера зрительских мест. Тот, чей шар вытаскивает Зелла, поднимается на сцену и платит десять баксов. Итак, до двадцати участников. Дальше везунчики сражаются между собой по принципу аукциона (столик с молотком возник слева возле кресла рыжего).

- Каждая вещь оплачивается в результате торгов. Оплатил имущество сохранил на теле. Не хватило бабок - скидывай. Тот, кто не сумеет разумно распорядиться средствами, оголеет быстрее и полнее. Пример чего, собственно, нам дает жизнь. Игра идет до последней нитки, - скороговоркой оповестил американец.

Какое-то безумие овладело залом, словно все присутствующие только что покинули банкетный стол после обильных возлияний и стремились эмоционально разрядиться. Причем, самым необузданным образом.

Завертелся лототрон, мисс Упырска весьма сексуально доставала шары и объявляла номера. Счастливцы под завистливыми взглядами спешили на сцену. В результате волнующего процесса жеребьевки у затейливо задрапированного задника с эмблемой "Сада страсти" в виде целующихся абстрактных голубков, вызывающих нездоровые эротические ассоциации, расположились в рядах кресел двадцать человек. Юлий Барнаульский, объявив себя добровольцем, написал на своей фрачной груди куском гостиничного мыла № 1. Среди играющих оказались представители обоего пола, разных социальных кругов и разной степени известности. Мрачного экстрасенса узнали все, а также политика и двух дам. Одна из них - мощная брюнетка, популярнейшая исполнительница кабацких песен, в шквале аплодисментов раскланялась публике. Другая, не менее заметная, как всегда, в шляпе с букетом и с настроением игривой школьницы, голосом сиплого боцмана с примесью ленинской картавости сообщила в микрофон:

- Я намегена сгажаться до последнего. Но погтмоне забыла на камине.

Кое-кто узнал и режиссера Тарановского, судя по цвету лица, едва справившегося с очередным приступом астмы.

Из второго ряда поднялся и взобрался на сцену круглолицый ласковый господин, которого тоже быстро узнали. Господин долго и упорно вел по телевизору юмористическую передачу, трудно сравнимую с чем-либо по масштабам глупости. Юморист предложил купить право участия в игре. Ам Арелло пошел на уступки. Люди, попавшие на сцену, восприняли участие в шоу как возможность неожиданной рекламы и восхитительной забавы. На их лицах светилась готовность проявить свое обаяние в полном объеме. Кривоногий секс-символ Голливуда вел аукцион небрежно, грубо прерывая участников, пытавшихся острить и показать себя в выгодном свете. В результате его махинаций определилась первая пара - богатая формами брюнетка-певица и едва достающий ей до плеча режиссер Тарановский.

- Неравные весовые категории! - встрял упитанный юморист, проявляя готовность начать раздевание вместо Арсения. Барнаульский шагнул вперед, оттесняя юмориста и указывая на вычерченный на груди номер один. Ам Арелло вернул инициативных мужчин на место и довольно нелюбезно, словно сержант на плацу с новобранцами, велел отобранной паре занять места у высоких стульчиков. В отличие от постоянного ведущего "Сада страсти", заезжий тип не утруждал себя шутками и не накачивал пикантность. Пошарив в карманах красного мундира, очевидно, заимствованного из гардероба Майкла Джексона, кривоногий достал бумажку и голосом Брежнева сообщил:

- Значит так... Вы, товарищ мужчина, снимаете десять вещей, а вы, дама, - все.

Вздох разочарования пронесся по залу - стало ясно, что представление - шутка. И шутка эта не удалась. Никто раздеваться не станет.

- Я подчиняюсь, - томно опуская веки, простонала брюнетка. Тут же грянул популярный похоронный марш - очевидно, перепутали фонограмму. Но певицу это не смутило. Пританцовывая, играя телесами, она начала действовать, словно заправская стриптизерка из казацкой деревни.

- Ну а ты чего топчешься? - рыжий нагло подступил к Тарановскому и помог ему снять галстук.

- Только до рубашки. У меня прострел. И вообще, я не понимаю грубого юмора, - сквозь зубы, сохраняя спокойную мину, нервничал режиссер. Но его слова, как и последующий диалог, отчетливо разнеслись по залу. - Я делаю концептуальные фильмы. Интеллектуальная ирония в стиле Феллини, поняли? Меня в России хорошо знают и любят, - неуверенно поглядывая в публику, но довольно нагло, сообщил голливудскому шуту Тарановский.

- Знаем мы... - Американец не слишком любезно освободил игрока от замшевой куртки. - Знаем, что здоровая эротика освежает большое искусство, а голая задница выглядит интеллектуальней, чем иное лицо. Извините, что плохо подумали. Не вас имел в виду. "Мыслитель" Родена, к примеру. Будь он в трениках, не произвел бы впечатления задумчивости. Га-га-га... неожиданно развеселился рыжий.

- Но я не хочу! - слабо сопротивлялся Тарановский, неловко расстегивая брючный ремень.

- А дама хочет. Это неуважение к даме, - Зелла Упырска, ничуть не больше американка, чем ее партнер, сосредоточила свет и внимание публики на завершавшей процесс обнажения певице.

Лишенные сверкающих нарядов, телеса брюнетки оказались упакованными в ажурное черное белье. Такое и на экране показать не стыдно, не то что кальсоны Тарановского персикового цвета. На хилой груди пост-пост-модерниста густо вилась пегая поросль. Босые ступни стояли ребрами, как у человека, наступившего в нечистоты. Рядом, втягивая его в пляску, неистовствовала, показывая себя со всех сторон, казачка.

- Давай, пост-сексуалист, соответствуй! - подначивал Тарановского американец. - Слышал, у вас здесь под исподним крутые концептуалисты Келвина Кляйна носят.

- Прекратите, умоляю, это гипноз! - взмолился режиссер. - Нельзя принуждать человека к бесстыдству.

- И снимать бесстыдные фильмы нельзя, - назидательно прогундосил Ам Арелло. - Это не интеллектуальное кино, коллега. И совсем не Феллини. Вас кто-то надул. Ваши изделия - форменное непотребство. - Протянув руку к кальсонам бедняги, он строго спросил. - Согласен? С моими словами согласен?

- Да! Честное партийное! - просветлел Тарановский, вцепившись в резинку и дотянув ее чуть не до шеи. - Ничего такого снимать больше не буду! Ей-богу!

Фонограмма похоронного марша неожиданно прервалась.

- Все слышали? - пророкотал американец в зал внушительным церковным басом. - Отпустить?

- Отпустить, отпустить! - просили сердобольные сограждане. - Он же больной.

Собрав одежду в охапку, Тарановский торопливо покинул сцену.

Успевшая снять бюстгальтер певица победно уселась на свой стул, но веселость ее прошла. Ярко и обыденно светили софиты, из зала раздавались смешки.

- Вы ж этого хотели, любезнейшая? Или рассчитывали на другой эффект? Иллюзии вредны. Скромность украшает даму, особенно, если больше ее украсить нечем, - сверкнув кривым глазом, американец ощерил клык. - Ступайте на место, милая моя. И подумайте хоть чуть-чуть. Если вас это, конечно, не затруднит.

В рядах застывших под эмблемой с голубками участников шоу наметилось движение, словно их расколдовали.

- Я протестую! Здесь происходит массовое зомбирование! - в центр сцены выступил экстрасенс. - Не удивлюсь, если прошедшие через ваш эксперимент люди сейчас выйдут на улицу и начнут убивать. Да, убивать! На кого вы работаете? На американские спецслужбы? - Речь мрачного целителя была произнесена столь убедительно, что в зале раздался визг. Визжали спутники подопытных.

- А ты кто такой, козел? - самым блатным образом выступил американец.

- Известный экстрасенс. Я внушаю людям добро.

- Вот так здесь у вас всегда и выходит - внушают добро, а получается как всегда. - К мужчине подступила и нежно его обняла державшаяся до сих пор в тени Зелла.

- Ой, рука холодная! - вздрогнул тот. - Тебе вообще в морг пора. Вон шрам какой! Может, и голову он тебе открутил под гипнозом?

- Отрывали по-настоящему. А вернули обратно - чудом. - Зелла улыбнулась. В уголке ее рта показалась красная пена, явилась, скатившись к подбородку, капля крови, ощерились белые, слишком острые и длинные зубы.

- Все, все! Пиздец, баста! - вскочил, словно только проснувшись, Юлий Барнаульский. Он протер глаза и потянул у рыжего микрофон. - Пора завершать наше шоу.

- Не базлань, жопа, и так все слышно. И, между прочим, видно. Прямая трансляция. - Американец указал на бесстыдно расстегнутые брюки ведущего и стоящие в проходе камеры. - Представление продолжается. - И микрофона не отдал.

Ам Арелло отступил вглубь сцены, потемневшей и засветившейся фосфоресцирующей зеленью. Участники стали похожи на несвежих мертвецов, в зал потянуло болотной гнилью. В этой неприятной обстановке, озвученной уханьем сов и какими-то дикими завываниями, экстрасенс-целитель вдруг издал голодный рык и с воплем: "Вам хорошо, хорошо!" - прильнул к шее Барнаульского, впиваясь в нее зубами. То же самое случилось с юмористом: он стал жертвой Зеллы. Раздалось хлюпанье и чавканье, из зала донесся истерический хохот. Но никто не мог покинуть своих мест, пригвожденный парализующим страхом.

- Будет. Надоели, - американец трубно высморкался с помощью двух пальцев и утерся рукавом мундира. Зажегся свет, а все участники вампировской оргии стали кланяться и делать реверансы на авансцене. Однако глаза юмориста, целителя и Юлия стеклянно застыли, лица напоминали маски из магазина ужасов.

- Ладно, граждане. Подбиваем бабки, делаем далеко идущие выводы: врать нельзя, особенно хворым и убогим. Зарабатывать деньги низкосортным непотребством - стыдно. Особенно на людях, которые и ничего хорошего-то не видели. А воровать лично я вам никак не советую. Уяснили, господа родимые? - Ам Арелло генералом прошелся перед строем участников шоу. Засим прошу простить и откланиваюсь. Свои благодарности и аплодисменты направляйте любимцу российской публики - Юлию Барнаульскому!

Бархатный занавес за спиной вышедших на поклон участников шоу задернулся, краснея по низу от света рампы. Физиономии в этом свете выглядели престранно - дурные рожи из предрассветного кошмара. Луч прожектора высветил лицо Барнаульского, наполнившееся большим внутренним содержанием. Кашлянув, актер сделал шаг вперед, пробежал рукой по наиболее ответственным деталям туалета и затянул с душой:

" - Я прошу, хоть не на долго..."

"Боль моя, ты оставь меня, - подхватил целитель, юморист, дамы, повинуясь дирижерскому взмаху голливудского секс-символа. - Облаком, синим облаком, ты улети к родному дому. Отсюда к родному до-му..."

Хор на сцене пел не стройно, но с трепетом: "Берег мой, покажись вдали краешком, тонкой линией. Берег мой, берег ласковый, вот до тебя, родной, доплыть бы, доплыть бы хотя б когда-а-а-а то..." - вывели старательные голоса.

- Дальше - все вместе! - скомандовал Ам Арелло, поднимая зал. Загромыхав креслами публика вставала, светлея лицами.

"Где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди..." - понеслось по рядам, обретая мощь "Интернационала", исполняемого участниками Первого съезда РСДРП. -"В маленьком саду у реки созрели вишни, наклонясь до земли. В памяти моей, в памяти моей теперь как в детстве светло..." - пел зал, все больше вдохновляясь. Женщины молодели, как на первом свидании, по некоторым мужественным лицам текли слезы просветления.

- Вот это самое, не знаю, как у вас выражаются, а я обычно называю катарсис, - объявил в микрофон рыжий. - А теперь по-тихому, рядками очистим помещение... Басам подтянуться! Колоратуру погуще! Не сбивайтесь с ритма, умоляю, родимые! И душевней, душевней...

Проследив за организованным выходом хора во все имеющиеся двери, американец изобразил для телекамеры глубокий реверанс, с каким являются на поклон лебеди в финале незабываемого балета. Где-то очень кстати прокукарекал петух и на экране телевизора, ошарашив Пальцева, появилась заставка: "Трансляция прекращена из-за прохождения спутника через космическую орбиту".

Глядя в одеревеневшее лицо Федула, Альберт Владленович поднял телефонную трубку и набрал врезавшийся в память номер. Козлиный голос Шарля проблеял:

- Аллё?

- Мы согласны на ваши условия, - сказал Пальцев, слабея. - Готовьте документы контракта.

Глава 21

День во всех отношениях выдался неудачный, хоть и воскресный. То дождь, то снег, милиция - зверюги, наверно, получили указания из метро частных торговок гонять. Тетка Леокадия облюбовала переход на "Соколе". Ехать хоть не далеко, и то через пару часов торговли ноги гудят - артрит с детства, прогрессирующий, лишающий всяческой трудоспособности. Но деньги-то в дом приносить надо - плюс к грошовой пенсии? Как погибла в автомобиле младшая сестра с мужем, так двое ее дочек на руках одинокой и насквозь больной инвалидки и осталось. Приходится из последних сил крутиться, выстаивать тут на больных ногах со своим не ходовым товаром.

Начала Леокадия бизнес с продажи не очень породистых котят соседской Муськи. В благодарность соседка свела ее с людьми, разводящими кошек в домашних условиях. Оказалось, что вислоухий британец идет за семьсот долларов! А если окотится четверыми? Страшные деньги. Но на вислоухих производителей надо еще заработать, ведь держать придется парочку. Для заработка Леокадия взялась распространять некондицию клубных производителей. Вначале ей улыбалась удача - одноклассники Ани и знакомые Мары разобрали уцененных британцев и американских экзотов. А потом произошел сбой. То ли корма подорожали, то ли людям совсем не до удовольствия стало, но приобретением кошачьих друзей москвичи теперь интересовались мало. Остались трое подростков кошачьей породы дома, а через год начали размножаться. К тому же Серафиме подарили клубного перса и она прикупила к нему пару. А длинношерстные кошки вышли из моды - грязи от них полно, аллергия. В результате в комнате Серафимы жили пять взрослых особей периодически обзаводящиеся потомством. Аня и Мара сносили зоопарковую вонь - лишь бы потискать теплого урчащего зверушку, пригреть на коленях какого-нибудь подхалима, ожидающего подачки в виде дорогостоящего сухого корма.

В общем, пришлось Леокадии признать, что в бизнесе она не сильна. Но куда девать котят, не топить же?!

Уже третье воскресенье она выносила в переход станции "Сокол" четверых подростков неизвестной кошачьей национальности, называя чисто символическую цену - все бес толку. Часов в восемь измученную торговку прогнал милиционер.

- Чтоб тебе пусто было! - пожелала она сердитому лейтенантику, спускаясь к платформам. Это была низенькая, плотная краснолицая старуха пятидесяти трех лет. В метро Леокадия приглядывалась к попутчицам, прикидывая возраст, и думала, что если ей такую шубу и шляпу надеть, то, верно, получилось бы не хуже. А еще шампунь с формулой "PH-5" и помаду "Ревлон" применить, так и вовсе иномарку подавай. Ничего этого отродясь у Леокадии не было. Не появилось и теперь по причине бедности, болезненности и абсолютной ненужности. Не для кого рядиться, надо на похороны экономить.

В темных переулках за "Речным вокзалом" свистел ветер, гоняя вдоль тротуаров хлесткую снежную крошку, под ногами чавкало, в кошелке возились и пищали голодные, намаявшиеся в тесноте котята. Жалея себя до слез, Леокадия плелась к месту жительства, тяжело переваливаясь на больных ногах. Удар в спину сбил ее с ног. Рухнула прямо в грязь плашмя, раскинув руки. Тут же налетели пацаны в высоких шнурованных ботинках и, саданув взвывшей старухе под бок, подхватили сумку.

Заглянув внутрь, длинный парень грязно выругался, подкинул сумку и поддал ее футбольным пасом. У Леокадии оборвалось сердце. Хватая ртом воздух, она спрятала лицо в грязь, чтобы не видеть, как пинают ногами маленьких и беззащитных животных эти сильные, здоровые парни. Те гоготали, матерились, швыряли в лежавшую безмолвно бабку грязью и нарочито громко орали: "Пасуй сюда, давай еще..."

После этого случая Леокадия два дня не вставала с постели, пригревая единственного оставшегося в живых котенка.

Холодно и печально было в маленькой квартире. Никто из троих женщин не хотел вспоминать, что им по праву полагается праздник.

Телефон звонил долго, Аня нехотя сняла и передала Маре трубку.

- Привет, подруга. Это Игорь. Гарри-повар. Узнала? Извини, я взял твой телефон у мадам Левичек. Мне нужно заехать по делу. Срочно.

- Но... - оторопела Мара, - мы тут уборку затеяли. Тетка болеет... Она сделала паузу. - Угостить нечем.

- Я в гости не жрать езжу, - бодро объявил Игорь. И через пять минут стоял в прихожей - очевидно, звонил из машины по мобильному. Его руки отягощали две огромные плетеные корзины, с которыми ходят удачливые грибники. Накрыты корзинки были полотняными полотенцами, а под ними... Мара заохала, в коридор выползли тетка и Аня.

- Мамочки мои! - схватилась за голову Леокадия. - Это что ж... - Она в ужасе замолкла, решив, что ловкий фирмач таким образом навязывает покупателям дорогие продукты. - Сколько ж такая упаковка стоит? - покрутила она в руке незнамо чего в красиво граненой, словно хрустальной, баночке.

- В настоящий момент цены, сударыня, - моя проблема. Поверьте, я ее решаю удачно. А ваша задача, милые дамы, подготовить поле для успешной деятельности профессионала высшего класса. - Он по-хозяйски прошел на кухню. - Та-ак, ясненько... Работать придется в экстремальных условиях. Маргариту Валдисовну прошу быть внимательной а аккуратной с инструментом. Юная леди, - он хитро покосился на Аню, - может делать конспект.

- Сразу на двух языках, - похвасталась леди и представилась, сделав книксен: - Анна.

- Игорь одарил Анну восторженным взглядом, достал из пакета и привычно подвязал поварской фартук, второй протянул Маре, одетой кое-как - в джинсы и растянутый свитер. Затем обернулся к тетке:

- Дело в том, уважаемая сударыня, что я обещал Маргарите Валдисовне блиц-курс высшего пилотажа. Программа узкая: мы будем готовить перепелов, фаршированных фазаньими грудками. То, на что вы с таким отвращением взираете, называется сморчками. Это грибы, совершенно незаменимые в данном случае.

Через двадцать минут в квартире запахло божественно. О ноги Гарика, похожего на фокусника Акопяна-младшего, терлись наиболее пронырливые коты, другие наблюдали круглыми от удивления глазами со шкафов и с холодильника. Словно завороженные сидели на табуретках зрительницы, следя за быстрыми руками повара, порхавшими над столом. Сосредоточенно и молча выполняла распоряжения шефа Мара. Казалось, пятиметровая кухня увеличилась втрое, и все, находившееся в ней, стало предметами культа - от старой электроплиты, до стола и тумбочек, на которых в определенном порядке, без навала, ненужных липких бумажек, надорванных пакетов, а в мисочках, плошках, на специальных досках, прихваченных гостем, были разложены необходимые ингредиенты. Блистали бутылочки с вином и соусами, круглые головки банок со специями. В духовке на медленном жару в соусе из чернослива и инжира млели фазаньи грудки...

Двухчасовое священнодействие завершилось праздничным ужином. Коллектив успел сблизиться и перейти на дружескую ногу. Стол, задействовав праздничные фужеры и сервизы, очаровавший тетку и Анну волшебник, накрыл сам. А перед тем, как приступить к дегустации, Игорь попросил дам переодеться, а сам ненадолго отлучился. Явился с букетом цветов, фантастически великолепным даже для тропической страны.

- Примите мои поздравления, удивительнейшая! - Гарик протянул Маре цветы и покосился на ее порезанный, пластырем заклеенный палец. - Экзамен по приготовлению перепелов сдан на отлично. Ты на редкость способная повариха, отделалась малым увечьем, ножи-то у меня, как в операционной... Ну, это во-первых. А во-вторых, и в- главных, - с днем рождения, королева!

- Ой, правда, - спохватилась тетка, принарядившаяся в платье, которое упорно считала красивым, - из пестрого кримплена шестидесятых годов.

- А я подарок к завтрашнему дню готовлю. Всегда ведь в воскресенье отмечают, - нашлась Аня, начисто о дате забывшая.

- В паспорте у меня день рождения сегодня, - Мара взяла букет и посмотрела на Игоря светящимися радостью глазами.

После выяснилось, что про день рождения Игорю сказала Белла "случайно" обмолвилась. А он не упустил повода. К Маре его тянуло, но не так, как обычно тянуло к дамам.

- Понимаешь, к ним хочется залезть под юбку, а тебе в душу, - объяснил он Маре через месяц платонических, весело-приятельских отношений.

Глава 22

Пальцев навестил Беллу. После недолгой, но бурной любви он сидел в кровати, томно откинув голову к задрапированной розовым атласом спинке. Тело массивного плейбоя, выглядевшее в умело сшитых пиджаках мощным и сильным, оказалось белым, нежным и довольно рыхлым, как у стареющей толстухи. Взмокший чубчик прилип ко лбу, словно приклеенный. Смяв шелковые простыни, рядом возлежала Белла. Она прильнула щекой к животу Пальцева, его рука перебирала длинные, круто вьющиеся волосы одалиски. Озеркаленные арками стены размножали отражение в разных ракурсах. Краем глаза из-под длинных ресниц Белла успела оценить мизансцену и нашла ее удачной. Ее голос прозвучал властно:

- Я свободна, Берт. И мне надоело слышать про бесконечно хворающую и лечащуюся на курортах психопатку Ангелину.

Покрутив в руках коробок сигарет, Альберт скомкал его и швырнул на ковер. Даже сейчас, в ситуации нервной и напряженной, он не позволил себе расслабиться. Здоровье - прежде всего. Человеку баснословно богатому и удачливому подобает жить долго.

Еще в юности Альберт увидел в каком-то документальном фильме, запущенном по телевизору, завтракающего Ротшильда. Сухонький старичок хозяин могучей империи, одиноко восседал за сервированным со сказочной роскошью столом. Перед ним зеркально сверкали блюда, тарелки, соусники, бокалы, рассчитанные на трапезу из сорока блюд. Слуга с почтительной церемонностью подал хозяину гигантский поднос, на котором скромно белело яичко в серебряной подставке и налил в бокал нечто полезное, вероятно, модный по тем временам тыквенный сок. "Вот это и есть настоящий кошмар", подумал Пальцев и решил никогда не пренебрегать собственным здоровьем.

- Ты как всегда права, дорогая, Лина опасна. После грабежа фонда марафона несчастная женщина рвалась объявить журналистам, что ее муж прячется с любовницей, прихватив деньги, - он вздохнул. - Не просто иметь дело с ревнивой дурой.

- Следовательно... - напористо подталкивала его к выводам Белла. Закинув руки, она скручивала волосы на макушке. Выглядела так - с торчащими тяжелыми грудями и темными подмышками, невероятно соблазнительно.

- Следовательно, - Альберт повалил ее, прижал плечи к кровати и посмотрел в лицо. - Мы должны отодвинуть ее с нашего пути. Совсем.

Красивые черты Беллы не исказил ни страх, ни жалость. Кошачьи глаза вспыхнули опасной зеленью, губы приоткрылись, словно в ожидании лакомства.

- А это значит... - сладко вымолвили губы. Альберт не выдержал. Ни одна женщина не возбуждала его так сильно, как эта чертовка, особенно, когда говорила об убийстве.

Пальцев со смаком обсуждал вместе с Беллой детали устранения неугодных лиц, наслаждался полученными известиями о происшествиях и полным замешательством следственных органов. Делал он это, как сейчас, - в процессе любви. Изысканная приправа к сексу. Не многие могут позволить себе подобную роскошь.

Белла всегда поддерживала коварные планы любовника. Лишь однажды она защитила жертву. Юродивого физика Горчакова следовало убрать со сцены сразу же после отыгранного им эпизода. Но Альберт дал ему возможность спрятаться, а потом засомневался:

- Он поселился в деревне где-то на Валдае. Может, разыскать и ликвидировать? Там места пустынные, никто не заметит, никто не вспомнит, лениво предложил Пальцев.

Белла зашипела, как кошка:

- П-ф-ф! До чего же не элегантно! Оставь беднягу, он и так сбрендил от страха. Если поднаберется смелости и станет мешать - успеешь от него отделаться.

На этот раз три часа интенсивной любви в розовой спальне были посвящены захватывающему обсуждению двух вопросов: ликвидации супруги Берта (обсуждалось в постели) и назначение на пост замдиректора ресторана сотрудницы Беллы - Мары Илене ( рассматривалось за столом).

- Ой, не трогай ее, зайчик, - Белла кормила любовника пельменями, сделанными домработницей и выдаваемыми за собственную продукцию. - Оставь девочку мне.

- Ее выбрал Игорь, - одетый в банный темно-зеленый халат и тапочки, Альберт Владленович аккуратно разлил коньячок. - Но мне-то зачем она под боком нужна?

- Уж если подумать, то Мара лучше, чем другая. За ней я пригляжу. Она со мной всем делится. - Белла выловила шумовкой пельмени в пузатую гжельскую супницу и посыпала нарубленной зеленью. - Ну как? У меня, за что ни возьмусь, все отлично получается.

- Не хуже, чем у Гарика... - Павел подцепил пельмень. - Ты сокровище, Изабелла. И прекрасно это знаешь.

Изабелла загадочно улыбнулась, стоя за спиной любовника и глядя в лаковую, розовую от удовольствия плешь.

Глава 23

Под Новый год в воскресенье Игорь пригласил Мару на экскурсию. Новенький алый, вполне демократичный "фольксваген-гольф", привычно покрутившись в арбатских переулках, круто свернул за желтоватую башню бывшего цековского дома и оказался в уютном, чистым снегом припорошенном дворе. Одетые в оранжевые фуфайки краснощекие тетки скребли дорожки широкими лопатами. На детской площадке среди резных скамеек и ледяных горок копошились малыши в ярких комбинезончиках.

Тесное кольцо дворика окружали строения разного возраста и несоизмеримого эстетического достоинства. Шестнадцатиэтажная башня из розового кирпича возводилась для слуг народа времен "застоя" и была прозвана цековской. Перед подъездом с лифтершей выстроился караул серебристых елей. Менее оптимистично смотрелись хаотически громоздящиеся дома довоенной застройки с грязными облупленными тылами и арками, уводящими вглубь темных дворов-колодцев. Совсем тоскливо выглядывала из-за полуразрушенного забора ободранная стена двухэтажной развалюхи и необыкновенно элегантно вырисовывался на ее фоне щегольски отреставрированный особняк "Музы".

- Тишь да благодать. Строение конца прошлого века, четыре этажа. Два верхних занимает "Муза", два нижних - мои. Парадный подъезд, естественно, с улицы. Это тылы. - Гарик подвел Мару к стене особняка, почти скрытой высокими, обросшими снегом ясенями, и, склонившись над замком металлической двери, зазвенел ключами. - Ну, прошу пожаловать.

В темном хозяйственном помещении Игорь взял Марину руку и как-то странно заглянул в глаза. Настороженно или смущенно. Мог бы последовать поцелуй, но не последовал. Резко отстранившись, он повел девушку по коридору.

- Начну с шоковой терапии, ты сегодня бледненькая. Зажмурься... Так, сюда... Не ударься, дверь... Открывай!

- Здорово... - оторопела Мара, озираясь. - Как раз то, о чем ты мечтал.

В ярком свете массивных кованых светильников предстал зал, отделанный панелями темного дерева. Потолок расчерчивали массивные дубовые балки. Направо в углу возвышалась барная стойка, прямо против центрального входа красовался огромный, из валунов сложенный камин. Был здесь рояль и нечто, вроде эстрады. На небольших столиках стояли низкие лампы под матовыми стеклянными колпаками.

- Я догадывалась, что собственный солидный ресторан - твоя жар-птица. Очень солидно. Еще красками пахнет.

- Осуществил строительство в предельно сжатые сроки. По заданию господина Пальцева, - Игорь пододвинул Маре тяжелый с высокой спинкой стул, и сам сел напротив за пустым столом. - Мой ресторан будет функционировать по типу привилегированного английского клуба - лишь для узкого круга членов "Музы". А поскольку это все люди чрезвычайно солидные, приходится с особой серьезностью заниматься охранными службами и тщательно подбирать персонал.

- Среди коммунистов с двадцатилетним стажем и лауреатов Госпремии?

- Среди друзей. Один кадр у меня уже на примете есть, - Игорь сделал интригующую паузу. - Я говорю о тебе, дорогая.

- Понадобился узкий специалист по перепелам со сморчками? - Мара не улыбалась. Игорь же улыбался с несвойственной ему напряженностью и был похож на фокусника, собирающегося показать рискованный трюк.

- Я предлагаю тебе кресло зама.

- Бешеная карьера! Бывшая медсестра районной больницы - замдиректора клубного ресторана! Удачная шутка. Но у тебя обычно бывают смешнее.

- Предложение серьезное. Мне нужен надежный, исполнительный человек. Тебе - хороший заработок. Ты сможешь, наконец, содержать все свое семейство. А потом переедешь в коттедж. Представляешь? На газоне у бассейна будут нежиться твои домочадцы, зверюшки, друзья...

- Ты очень внимательный, Игорь. И щедрый, - Мара ответила на рукопожатие.

- Лады!? Формальности я предусмотрел. Мадам Левичек в курсе и мой выбор одобрила, - обрадовался Везун и ладонь девушки не выпустил.

- А твой шеф? - Мара осторожно высвободила руку.

- Альберт? Думаю, он поддержит мою кандидатуру. Видишь ли, расклад простейший - он выбрал в подруги Беллу, Белла - тебя.

Цепочка должна замкнуться, согласна? Круговая структура надежна, выдерживает большие нагрузки.- Игорь поднялся. - Ладно, не стану торопить. До утра можешь думать. А пока я представлю будущему заму сердце моего детища. В качестве соблазна.

Они прошли в кухню, обставленную новейшим импортным оборудованием. Электропечи, мангалы с дровяной топкой, разделочные столы, холодильники, полки со всевозможной кухонной утварью выглядели как войска перед смотром командующего армией - все сияло, улыбалось, трепетало.

- Не терпится разжечь огонь и чего-нибудь изжарить, - призналась Мара.

- Надеюсь, мы осуществим эту кулинарную мечту. Но еще не все представлено хозяйке.

Вслед за Игорем Мара спускалась по винтовой металлической лестнице в глубокий подвал. Вспыхивали и гасли за спиной лампы в матовых колпаках. Стены до половины покрывали серебристые панели.

- Там что, атомный бункер?

- Почти. Во всяком случае, мои морозильные камеры могут быть использованы в качестве надежного убежища в случае мировой катастрофы.

- Ничего себе! - оторопела Мара. Стены тридцатиметровой, узкой, как вагон комнаты состояли из сплошных контейнеров. Ребристый металл тускло поблескивал в свете голубых неоновых ламп, идущих вдоль потолка. - Зачем столько морозилок? От голода члены клуба "Муза" уж точно не помрут.

- Но необходимо предусмотреть летальный исход при других обстоятельствах. Допустим, от переедания. Не заявлять же в милицию? Куда логичнее спустить давшего дуба клиента сюда и - пожалте! - Игорь нажал на кнопку, металлические дверцы разъехались, открывая внутренности глубокого рефрижератора. - Полагаю, персон сорок разместить можно.

Мара отпрянула:

- Юмор у тебя не ресторанный. Или здесь будет филиал морга?

- Посмотрим... - Игорь распахнул дверцы соседнего шкафа - внутри было светло, как на манеже цирка, стены и полки покрывала пушистая серебристая изморозь. Контейнер был пуст, лишь в центральной камере лежала розовая тушка индейки.

- Птица пребывает в слабой заморозке. Предпраздничная спячка. Берем ее, цыпочку, и спешим к печам. Ты ж собиралась обновить кухню, - Игорь поднял индейку на вытянутой руке. - Вот она - наша голубая мечта!

Глава 24

Флигелек во дворе банка "Муза" с незапамятных времен окружал дощатый забор. Вначале полуразвалившийся двухэтажный дом хотели сломать и возвести на драгоценной арбатской земле еще одну номенклатурную башню. Но здесь появились некие тщедушные ученые, защитники памятников старины, и послали в разные инстанции бумаги, из которых следовало, что флигель, как и каменный дом клуба "Муза", принадлежал некоему господину, дружившему с декабристами и лично с Александром Сергеевичем Пушкиным. А еще при Екатерине в нем, якобы, проживал мыслитель и бунтарь, покровительствовавший бродягам и авантюристам.

Бывал в доме то ли Джиакомо Казанова, то ли граф Калиостро. Играла здесь на арфе графиня Дашкова, а Михаил Ломоносов слушал, лежа на софе и декламировал свеженаписанное: "Царей и царств земных отрада, возлюбленная тишина..." Байки, конечно, исторические анекдоты, прикрывающие вопиющее диссидентство псевдоученых, цеплявшихся за всякий старорежимный хлам. В ходатайстве защитникам старины отказали, строение списали на снос.

Гибнущий дом с пустыми глазницами вышибленных окон привлек внимание своим местоположением мыслящих людей, обнадеженных процессом приватизации. Какое-то СП выразило желание преобрести руины. В доказательство, что флигелек всего лишь ветхий хлам, доброхоты ободрали штукатурку, обнажив старые доски. Но СП развалюху не отдали, слегка подчинили забор и вскоре про нее забыли.

Однако это была лишь видимая забывчивость. Потому что даже в самое смутное время при самом бесхозном руководстве, есть люди, которые хорошо осведомлены о стоимости земли в Арбатском переулке.

В середине декабря в тихий дворик въехал не слишком большой, но очень солидный, очевидно, антикварный автомобиль. На похожих моделях разъезжали в военных фильмах высокие чины Третьего рейха. Из автомобиля вышли четверо мужчин и направились к ветхому забору. Хорошенько разглядеть прибывших секретарше Пальцева, печатающей слепым методом на компьютере, не удалось. Удивило, правда, что один, по походке явный старик, был одет, как католический пастор - в узкое черное пальто и котелок с круглым верхом. Под локти его поддерживали двое - высокий и низкий, по виду типичные рыночные барыги злополучной кавказской национальности. Впереди быстро семенил кривыми ногами то ли подросток, то ли лилипут-переросток, чрезвычайно энергичный и нарядный. Несмотря на мороз, кривоногий был одет в ярко-алый клубник с золотыми пуговицами и лаковые туфли, блестевшие в снежно-грязевой каше. Он со знанием дела распахнул косую дверцу в заборе, пропуская компанию во двор. Затем дверь захлопнулась, взвизгнув ржавыми петлями. Больше ничего заинтригованной Леночке, застрявшей на слове "ходатайствовать", разглядеть не удалось.

Вскоре повалил густой снег, двор окунулся в лиловые, летучей мглой забеленные сумерки, наступил вечер. Всеми окнами светилась шестнадцатиэтажная башня, поднимаясь, как флагман, над крышами низкорослых особняков, и казалось, что неслась она вперед, разрезая застекленными лоджиями волны метели. Окна "Музы" погасли, Леночка отбыла на премьеру в театр Сатиры и не кому было обратить внимание на дымок, потянувшийся из трубы ожившего флигелька.

Вела труба к находящемуся в большой комнате камину - огромному, обложенному темно-вишневым в белых прожилках мрамором. Обстановка же комнаты, восстановившей свой первоначальный архитектурный облик, навевала мысли о потерпевшем бедствие крупном антикварном магазине, когда вещи из всех торговых помещений свалены в один зал. Здесь преобладали предметы обстановки, соответствовавшие придворному версальскому стилю, но давало о себе знать и беспорядочное пристрастие хозяев к восточным изыскам. Пунцовые шторы, затканные золотыми королевскими лилиями и задрапированные с величайшим шиком могли бы украсить приемную любого Людовика, не зависимо от нумерации. Подстать им были каминные часы, вазы, статуэтки. Мягкие ковры застилали мозаичный паркетный пол с арабской пышностью. Обивка массивных кресел с двуглавыми орлами на спинках навевала какие-то самодержавные настроения. О турецких гаремах напоминали низкие, закиданные подушками авторской работы Версаче диваны с пристроенными возле них столиками из резной слоновой кости и ароматного сандала. Особенно обращал на себя внимание кальян, используемый по назначению одним из присутствующих, а именно тем самым стариком, которого видела Леночка.

В шелковом, бухарского рисунка халате, господин этот уже не был похож на пастора, да и на старика тоже. С сибаритской расслабленностью он возлежал на диване, покусывая длинный мундштук. На узком лице с тонким горбатым носом играли отсветы огня, ноздри трепетали, выпуская пряный сиреневый дым.

После встречи с компаньонами в Доме на набережной, Роланд покинул Москву, а по возвращению был увлечен свитой в специально подготовленные апартаменты. Троица старательно готовила шефу сюрприз и ревностно следила за его реакцией.

- Ну как вам обстановочка, экселенц? - нарушил молчание один из представителей кавказской национальности. Конечно, у него имелись тонкие усики под крупным носом и аккуратная бородка клинышком, но кавказцем Шарля де Боннара назвать было трудно. К тому же, сбросив униформу людей рыночной элиты - черную кожаную куртку и лохматую шапку, он оказался одетым с излишней для домашней обстановки элегантностью. Лиловый, серебром отливающий пиджак, мудреный ворот белой сорочки и бант под этим воротом, прихваченный аметистовой брошью, годились бы в салоне галантного века или на современной эстраде. Не говоря уже о пенсне с шелковым шнурком, чрезвычайно претенциозном, намекающем то ли на комизм, то ли на чрезвычайную значительность того, что называют внутренним содержанием индивидуума.

- Витиевато. И что за кошмар на стене?

- Художники Комар и Меламид. Полотно под названием "Явление Христа народному хозяйству". Аллегория. - Отрапортовал рыжий коротышка, занятый огнем в камине. - Мне понравилось.

- Чушь. Никакого народного хозяйства нет и не было, а следовательно никто никому не являлся. И вообще, мне кажется, что ваши шутки частенько выходят за рамки.

- Мы полагали, это смешно, - пожал плечами Шарль.

- Извольте заменить. Возьмите что-нибудь простенькое из Третьяковки.

- Извиняюсь, конечно, но в прежний визит вы были менее придирчивы, экселенц. - Заметил Амарелло. - Ближе к народу.

- Уверяю, даже господин Ульянов в нынешней ситуации не спал бы на спартанской железной коечке. Бедность правящей олигархии в демократическом государстве - это моветон. Надо соблюдать стандарты, - отложив трубку кальяна, Роланд осмотрелся. Его пожелание было выполнено: исчезли кресла с орлами, живописное полотно с участием Христа заменила приятная картина "Иван Грозный убивает своего сына", резко сократилось количество декоративного антиквариата.

- Лучше. Но все же несколько претенциозно, - сказал он.

- Вот уж зря! - обиделся Шарль. - Здесь не осталось ничего случайного, только проверенные историей вещи. Позвольте, камин доставлен из дворца Дожей, ковры взаимствованы из сказок 1001 ночи, мелочевка версальская, картины и предметы интерьера - из лучших музеев мира. Копии использованы лишь в тех случаях, когда оригинал не соответствовал габаритам помещения. Допустим, Микельанджело, Роден...

- Вообще, довольно уютно, - Роланд поднялся, разминая колени, проворчал: - Подагра, - шагнул к стене, обитой вишневым шелковым штофом. Пригляделся.

- Здесь, да, именно здесь.

Тотчас же отвалился и рухнул на паркет хрустальный кинкет, штоф выбелился, словно освещенный сзади мошной лампой, стал похож на экран телевизора с пульсирующим голубоватым фоном. На нем появились крупные буквы, будто выводимые торопливой кистью, обмокнутой в кровь: "НЕНАВИСТЬ МОЯ ОБЯЗАННОСТЬ. МЩЕНИЕ - МОЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ". От букв побежали вниз, оставляя потеки, тяжелые капли.

- Это следует помнить всем, чтобы не увлекаться и не переусердствовать. И зеркало, пожалуй, сюда. Здесь должно стоять мое зеркало.

Тут же явился двухметрового роста овал из мутного стекла, оправленного черным деревом и удобно расположился против дивана, подобно телевизору в обычном жилище.

- Теперь совсем хорошо, - опустившись на диван, Роланд обложился версачевскими подушками. - Что там на кухне?

- Жарится, - отозвался Амарелло, разбивающий у камина ребром ладони толстые сосновые чурки. - У меня только две руки.

- Тогда приступим к делу. Кажется, Батон подготовил доклад о внутреннем положении страны. Я готов выслушать.

В комнате зазвучала увертюра к опере "Риголетто". Под ее горестные всхлипы, переваливаясь подобно оперному горбуну, появился уже известный отдельным москвичам юноша с комплекцией музыкального вундеркинда - его цветущая полнота как бы стекала от узких плечей к пышным бедрам и ляжкам. Юноша поставил канделябры с алыми свечами, которые зажглись сами по себе, и водрузил на сандаловый столик потрепанный чемодан устаревшего фасона. Из чемодана посыпались на ковер разномастные фотографии. В основном пожелтевшие, черно-белые, с изломанными уголками и следами от клея.

- Можно начинать, экселенц? Спасибо. Извольте ознакомиться с фотодокументами. Здесь родственнички и друзья покойного. Я имею в виду последнего хозяина этих владений Евстарха Полиектовича Сучары, прямым наследником которого по всем имеющимся документам вы, экселенц, являетесь, - доложил расторопный "вундеркинд".

- Имя, кличка? - осведомился Роланд, окинув быстрым взглядом хмурую личность, отображенную в фас и в профиль на бланке с тюремными пометками.

- Фамилия. Дали в узилище, где и родился. Доносил, стучал, фискалил Евстарх. Так что фамилию свою оправдал. Но это уже в советском учреждении, служащим коего являлся. А занимали они с супругой угловую комнатку в первом этаже. Сырая комнатенка, гнилая. И, представьте, экселенц, жуткая судьба! Сучара - побочный сын печально известного всем нам Михаила Александровича Берлиоза, председателя правления МАССОЛИТа. К тому же - предок триллериста Глыбанина, оказавший большое влияние на его творчество.

- Берлиоз - тот самый литератор, что потерял голову прекрасным майским вечером на Патриарших прудах почти семьдесят лет назад. А Глыбанин, автор Ссученианы, лишился всего лишь квартиры в нынешем январе. Находится под следствием за перевоз наркотиков,- пояснил Шарль, тоже взявшийся разбирать какие-то бумаги и журналы.

- Что творится с Амарелло? Когда я был в кухне, там уже жарился целый барашек. А стол до сих пор пуст. Если бы мы так воевали! - вздохнул Шарль. - С позволения Батона я проиллюстрирую его доклад анализом прессы. Здесь много интересного. Как раз к столу: "Кочегара бросили в топку", "Утопила дочку в ведре", "Бабушку выбросили на помойку". Или, вот еще нечто совершенно кулинарное: "Нашинковали коллегу", "Малыш сварился в кипятке", "Трупы поджарились в мангале". О происшествиях этих регулярно сообщает россиянам замечательная газета "Московский комсомолец". Очаровательные на мой взгляд истории.

Батон подхватил листы:

- Ну зачем ехидничать? Не все так плохо. Вот, к примеру, статья: "Утонул, спасая кота". Благороднейшая, героическая тема.

- По-моему, на этот раз здесь разгуляться не придется. Граждане справились без нашей помощи, - Шарль, отбросив пенсне, углубился в газеты. - Какая изобретательность, свобода мысли! Групповое изнасилование старушки! - Он достал из нагрудного кармана спадавший фалдами шелковый платок и шумно высморкался.

Словно по команде этого звука в комнате в сопровождении дыма и чада зажаренного на огне мяса появился Амарелло. Он явно не относился к любителям обновок, а потому донашивал известный по участию в шоу "Сад страсти" костюм.

- Запарился я совсем, - "американец" водрузил в центр стола царское блюдо, на котором возвышалась гора поджаренного мяса и с чувством удовлетворения от проделанной работы цыкнул зубом. Тяжелый овальный стол, покрытый темной церковной парчой, сервировался сам по себе, с участием запыленных бутылок старого вина, золотой посуды, наполненной исключительно горькой и вредной снедью: полынными травами, кривыми узкими темно-зелеными перцами, от которых захватывает дух у лихих кавказских джигитов, темным соусом, похожим на деготь или мазь Вишневского. Все вместе, однако, выглядело и пахло так, что, вероятно, у людей в цековской башне началось необъяснимое спонтанное слюноотделение.

- Теперь можно и отобедать, - передернув плечами Роланд сменил халат на скромное черное облачение модели "Мхатма Ганди" и возглавил застолье. Если бы постороннему наблюдателю удалось увидеть метаморфозы, происходящие с внешностью господина, назвавшегося москвичам Деймоносом Мефистовичем, то он наверняка растерялся бы. Смена возрастных состояний проходила по ней волнами, подобно тому, как меняется мимика актера, читающего сцены из "Мертвых душ". И отражали эти внешние метаморфозы перемены настроения. Шарль и Батон буквально под руки приволокли в особняк немощного старика, бранящего подагру, московскую зиму и бесконечные переезды. Потом, отогревшись у камина, Роланд помолодел на полвека и обрел сдержанную зрелость к обеду, порадовав подчиненных. Именно сорокалетнее состояние было для него наиболее продуктивным.

- Есть тост, - объявил Батон, простецки шмыгнув вздернутым, усыпанным веснушками носом. - За новоселье. И в сущности, - за возвращение!

Выпили густое, почти черное вино, сумрачно просвечивающее гранатом.

- Рад снова работать с вами, друзья. Благодарю за поддержку, - низко и сдержанно пророкотал Роланд.

- По первому свисту! - уточнил Амарелло, ловко орудуя клыком над очисткой от мяса бараньего ребрышка.

- Начну с замечаний, - продолжил Роланд вполне лояльным тоном. Приятно, что большинство из вас постаралось соответствовать ситуации. Но, увы, костюмы подобраны не достаточно удачно. Амарелло излишне консервативен в одежде, а Шарль и Батон сильно смахивают на цирковых клоунов.

- Ну, нет! - деланно обиделся Шарль, именно к этому эффекту стремившийся. - Я был представлен в высоких кругах. Впечатление произвел приятное и значительное. И потом... мне в конце концов нравятся эти костюмы. - Он поправил бант на груди. - Коллекция Гальяно. Здесь все так ходят.

- Допустим. Я не придираюсь к пустякам, тем более в стране, помешанной на терпимости и плюрализме. Кепка Ленина или шапка Мономаха на голове - это ныне заботит лишь юмористов. Что понятно: людям живется непросто. Им не до тонкостей. Но мне кажется, что в компании четырех джентльменов вполне могут оказаться два брюнета, но два рыжих коротышки с кривыми ногами, - извините, друзья, перебор.

Батон и Амарелло переглянулись.

- Я специально изменил масть. Рыжий подросток это так демократично. К тому же у меня нет клыка... - протараторил он, поглядывая на шефа. Роланд смотрел строго, и Батон живо согласился.

- Незамедлительно внесу коррективы в эту симпатичную внешность, - он надул щеки, и вначале они, а затем и все лицо покрылось рыжей легкой шерстью. Шерсть уплотнялась, образуя круглые баки, сквозь нее прорезались и вымахали чуть ни в полуметровую длину белые надбровья и усы. На кошачьей мордочке сверкнули круглые оранжевые глаза. За столом восседал огромный курносый кот средней пушистости и сдержанно-палевой масти.

- Благодарю. Это лучше. Я имею в виду желание Батона работать в связке с менее инициативным коллегой... Ладно, друзья. Уверен, что в конкретной ситуации вы проявите максимум изобретательности и сдержанности. Не забудьте об оставленных здесь в прошлый визит пожарах. И вообще - предыдущая вылазка вызвала много шума.

- Экселенц, позвольте заметить, - наши шутки были невиннейшими, почти младенческими забавами. Ну посудите сами - на балу, а не на улице, не в подъезде, не в госучреждении, в конце концов, был застрелен один лишь барон Майгель. Заслуженное наказание постигло стукача и доносчика. Берлиоза же под трамвай, как вы помните, никто не толкал. Мы даже своевременно предостерегали его, - заметил Шарль. - А с администрацией варьете, с домоуправом, буфетчиком и прочей мелкокрылой сволочью обращение были скорее ласкающими. Возможно, слегка фривольными. Но педагогически верным. Ох, скажите, что за драма - дамы по улицам бегают в подштанниках! Ох, деньги, обращаются в бумагу! - Шарль грациозно всплеснул руками, взаимствовав этот жест, по всей видимости, у Вертинского.

- Подозреваю, что своими шалостями мы не только угадали тенденцию, но и определили перспективу, - опечалился Роланд до поседения в висках и опустил веки. Посуда исчезла со стола, по церковной парче рассыпались глянцевые цветные фото. - В подштанниках и без оных теперь являются перед миллионной публикой самые известные и популярные тут дамы. А деньги деньги и в самом деле превратились в бумагу.

- Никаких запретов, экселенц! Ни капельки целомудрия, страха! Я растерялся, ознакомившись с обстановкой, - Батон покраснел сквозь шерсть. Стыдно, но я измучен, подавлен... Не представляю, чем можно поразить воображение людей, которые ежедневно у себя дома на экранах светящихся ящиков созерцают ад! Причем, в самом глумливейшем, непристойном изображении.

- И страшном, - прохрипел, продолжая обгладывать припрятанный масол, Амарелло, - с ножами и пистолетами здесь управляются не хуже, чем я. Убийство заказывают, как "нарзан" в номер, и стоит оно меньше, чем дамский меховой жакет.

- Демоны насилия, корысти завладели страной. Гнусарии заполонили народные массы, - с непривычной тоской в шальных глазах и суровыми интонациями телеобозревателя новостей объявил Шарль.

- У них идет постоянна борьба за перевыполнение плана. Количественные показатели растут, но страдает качество. И результаты в общем-то остаются на прежнем уровне, - пожал плечами Роланд. - Ах, это вечная тема, причины которой кроются в неразрешимых противоречиях двух систем - нашей и гнусариевской. Да, мы работаем в связке, но разными методами и, увы, что бы не утверждали наши идеологи, стремимся к разным целям.

- Они делают ставку на вытеснение - стремятся полностью ликвидировать человеческое в человеке, - с видом отличника отрапортовал кот. - Мы нацелены на уничтожение нечеловеков в людском обществе. То есть, как в результате получается, этих самых Гнусариев. Вот и противоречие: они стремятся к огнусариванию человечества. Мы - к его совершенствованию. И таким образом... - Кот задумался и завершил размышления, выпучив от изумления оранжевые глаза: -Таким образом, как не крути, мы вроде бы сближаемся с Божественным департаментом...Ну, местами, в отдельных целевых установках.

- Оставим философию и перейдем к практике, - остановил Батона Роланд. - Шарль начал говорить. Извольте дослушать.

- Я напоминаю об изменениях в здешних нравах, - смиренно продолжил Шарль. - Помнится, пол века назад, будучи в Москве, мы наказали администратора варьете Варенуху за то, что он грубил и врал по телефону... Сейчас его бы объявили святым.

- Не надо идеализировать тридцатые годы, - категорически пресек прения Роланд. - Мы лишь скорректировали миф, отшлифовали иллюзию. Чтобы дамы не увлекались заграничными вещами, граждане не хранили в туалетных бачках валюту, не сплетничали, не наушничали, не доносили. Чтобы писатели не продавались, чтобы был погребен страх, порождающий предательскую ложь. Чтобы сгинули приспособленцы, подпевающие вампирам в правительственных креслах, а настоящие рукописи не горели...

- Верно, экселенц, мы очень старались, - всхлипнул Батон.

- Ты, культпросветовец, жег МОССОЛИТ, а подвалы Лубянки забыл? А тюрьмы, лагеря, гибнущие от голода крестьяне? А миллионы замученных и убиенных за фасадом пышного мифа? Понимаю - сие не входило в наши компетенции. Мы не можем объявлять прямой бой Гнусариям, - швырнув фотографии в камин, Роланд расположился на диване, устраивая на подушках занывшие стариковские ноги. - Вскоре разразилась страшнейшая война, которой могло и не быть... Люди посылали людей в мясорубку, власть предала свой народ - Гнусарии торжествовали!...Но во всех этих безобразиях винят наш департамент! Извечная, мрачная, обидная ошибка. Санитаров общественной гигиены превращают в монстров! О, как ноют мои бедные кости... - Мрачнел и дряхлел на глазах Роланд. Залысины обозначились на высоком лбу, плечи опустились, лицо покрыли глубокие морщины.

- И сейчас, сейчас, экселенц! - вновь схватился за газеты Шарль. Войны, беженцы, голодающие, бездомные... Горе и кровь, горе и кровь... Ад, над которым смеются... Неужели все это - заслуга Гнусариев? Не верю! Кто же виновник, кто?

- Инфляция, - охотно, словно отличник на уроке, откликнулся Батон. - А также мафия и коррупция. Я учил.

- Позвольте! - Шарль тряхнул старомодными бухгалтерскими счетами. Костяшки щелкнули с сухим кастаньетным звуком. - Я подвел баланс. Сравнил показатели "тогда" и "сейчас". Сумма несчастий и бедствий не изменилась. Были, конечно, и светлые периоды, именуемые хрущевской "оттепелью" и брежневским "застоем". Разумеется, имел место "железный занавес", отсутствовала, вообразите, какая-либо свободы слова, собраний, печати, по тюрьмам и психушкам сидели спрятанные с глаз долой инакомыслящие... И при всем этом - покой! Недели культуры союзных республик во Дворце съездов, олимпиады, фестивали, всенародные праздники! Никакой смены правительства, никаких гражданских войн. Все волнения от распределения праздничных продуктовых заказов и премьер на Таганке. А самиздат, а андерграунд красиво люди жили! Духовно. С фигой в кармане.

- Неустойчивое, искусственное, мощным аппаратом удерживаемое равновесие. Застой, - пояснил Батон.

- Вы хорошо подготовились, друзья. Мне не о чем беспокоиться. Но лица... - Роланд ткнул пальцем, украшенным массивным перстнем, в журнальную фотографию. - Что тут за лица?..

- Волшебная женщина! - Шарль глянул на изображение облезлой блондинки с принципиально альтернативным приличному макияжем. - Любимая массами, между прочим, певица. Оттягивает, расслабляет. А эта пожилая дама переодетый мужчина. Никого, кстати, не убивал. И даже не грабил. Поет и танцует в перьях и сетчатых чулках на всероссийском экране. Высокохудожественное зрелище. М-м-м! - Шарль чмокнул фото. - Входит в состав "прогрессистов".

- С "прогрессистами" полный порядок! Как мы с Зеллой приложили Барнаульского? - не выдержал Амарелло. - Сумасшедший успех!

- Они с Зеллой! Да они развлекались, а мы тут работали, - Батон с нескрываемым удовольствием оглядел интерьер.

- Полагаю, мне не избежать обсуждения последних событий, - тяжело вздохнув, Роланд, сурово посмотрел на свою свиту и неожиданно улыбнулся. Поздравляю. Встречу пятого января с компаньонами провели на достойном уровне. Место было подготовлено удачно. Вот только... Не вернуться ли нам в Дом? Мне приглянулась квартира. И вид из окна интересный. Интересный, черт побери, вид!

- Зачем же так мучатся, экселенц! - завопили все в один голос. - Вам необходим покой и комфорт. Мы так старались....

- Особнячок уютный, обставлен не дурно - мечта провинциального гимназиста, - одобрил Роланд. - Я никого не хочу обидеть! Спокойно, друзья мои, мы только начинаем. Не стоит терять кураж в пустых перебранках.

- Куража до фига! - хохотнул Амарелло, упорно возвращаясь к интересующей его теме. - Шоу я провел вполне толерантно. Полнейший консенсус! Поют до сих пор!

- Главное, что наших потенциальных партнеров оно убедило. Задача выполнена. Действовали же вы по старинке, без фантазии. Амарелло надо многому научиться, хотя бы у того же господина Митрофаненко. Какой артистизм! Что за юмор! Вести развлекательную программу на ТВ - это тебе не головы рубить. И объясни, по какому принципу вы с Зеллой подняли на сцену этих людей? Крупных злоупотреблений за ними не числится, да и свежесть - не первой категории.

- Они противные, - пожал плечами Амарелло. - Чего с ними валандаться? Пусть другим неповадно будет.

- На Госдуму столько зеленых потрачено. Перерасход. Нас не поймут, Роланд посмотрел на Шарля, ответственного за эту операцию.

- Затасканный трюк - "пустить деньги на ветер"! Так бы оно и выглядело, экселенц, в любом земном департаменте. Списали бы по статье расхода на соцобеспечение дюжину миллионов. И поди докажи, что там почти все баксы фальшивые. Депутаты ухваченные деньги в благотворительность вложить обещали. У тех, кто вложит, будут настоящие. Не беспокойтесь, экселенц, в тысячи 2-3 уложимся.

- А у остальных опять резаная бумага?

- Зачем? Нормальные зеленые сотенные, а сверху штемпель несмываемый: не воруй! Прямо по американскому фейсу. Пригодятся еще, экселенц...

- Позвольте выразить опасение относительно дальнейшей работы... Дело в том, что без нас тут хорошо потрудились. Я не говорю об отрезанных головах и миллионах самых душегубительных преступлений, - кот поднялся, держа в вытянутой лапе фотографии и сделал скорбную паузу. - Самое страшное смерть идеала. Его нет, извините, экселенц. А в таком случае мщение и возмездие - пустой звук. Нам не за что зацепиться, не во что метить. Остался лишь кошачий, то есть животный страх за свою шкуру. Я лично их понимаю. - Батон стряхнул пылинки с кончика пушистого рыжеватого хвоста.

- Значит, пальнем страхом. Ха! Пожарчики-то, взрывы, чума, холера здесь все еще кого-то колышут. Да плюс эти - инфляция, СПИД, - Амарелло, откинувшись в кресле, воспользовался зубочисткой - куриной лапкой. - А что, если и в самом деле воздействовать СПИДом? А их главарей потопить в дерьме.

- Мне нравится предложение Амарелло, - мечтательно кивнул Шарль. Вообразите, во дворце, где без устали заседают знаменитейшие своей вдумчивостью люди... Они и называют себя Государственной Думой. Так вот, во дворце, где думают избранники народа, прорываются, допустим, трубы канализации и зловонные массы затопляют зал, как воды океана знаменитый "Титаник"... Трагедия! Всенародная трагедия! Государство в пожизненном трауре! Народ безмолвствует!

- Горе способно сплотить массы. Гибель передового мыслящего отряда заставила бы народ задуматься! - просиял Батон, вдохновленный обрисованной перспективой.

- Какое горе!? Мы бы осуществили заветную мечту большинства граждан и помогли грабителям-финансистам. Госбюджет не резиновый. Увы, ваш план утопичен, - нахмурился Роланд. - Я лично предполагаю проверить в действии иное средство. Извечное, не теряющее своей силы ни при каких обстоятельствах... - Он оглядел притихшую компанию и усмехнулся. - Любовь, господа, человеческую любовь!

Кот зашипел, его мордочка брезгливо сморщилась, на верхней губе встали дыбом жесткие, как конский волос, усы.

- Вам представили фотоматериалы, экселенц, проанализировали прессу. Кто кого здесь любит? "Сварили, повесили, разрезали на куски, взорвали, ограбили, просверлили дрелью". Раньше любовь выглядела по-другому. Возможно, я излишне старомоден.

- Вы явно драматизируете ситуацию, друзья. Блудницы, гомосексуалисты, развратницы...- прискорбно, но далеко не ново и не принципиально. Принципиально важным остается взаимное притяжение Мужчины и Женщины. Они упорно ищут и находят свою половину в описанном вами мерзейшем хаосе, размножаются, растят детей! Они способны пожертвовать жизнью друг для друга. А эта нежность, эта преданность, этот жар!...- легко поднявшись, Роланд приблизился к мраморной копии роденовского "Поцелуя", пробежал кончиками длинных пальцев по изгибам сплетенных тел, чему-то улыбаясь. Потом произнес своим стереофоническим баритоном, доносящимся сразу со всех сторон: - Я говорю о настоящей, верной и вечной любви.

Свита притихла в некотором замешательстве.

- А, вы вот о чем, экселенц! - наконец догадался кот. - Факты есть! Некоторые здешние мужчины выучились стирать белье и убирать дом. Иногда они даже умеют вязать и зарабатывать деньги. Есть такие, кто не стесняются писать стихи и воспитывать своих детей!

- Вот! - назидательно поднял палец помолодевший Роланд. - На это следует обратить пристальное внимание. Поразмышляйте хорошенько над моими словами, друзья... - Задумчиво постояв у скульптуры, он направился к двери. - Засиделись.

Тут же вскочила и встала навытяжку вся свита, подчеркивая торжественность момента.

- Напоминаю разгулявшимся весельчакам - мы явились по делу. Будем действовать, исходя из обстоятельств. Мне необходимо изучить ситуацию и познакомиться с главными действующими лицами.

- Неплохо бы укрепить ряды, экселенц, - оживился Амарелло. - Я Зеллу в шоу на время задействовал. Вроде, на почасовую работу. Пора возвращать даму. Не могу я один по хозяйству. Замотался.

- Подумаем... И с остальными разберемся. Шарль хорошо поработал в творческой среде, отобрал лучших - есть с кем скрестить оружие.

- Прелюбопытнейшая компания подобралась, вот увидите, экселенц, расцвел де Боннар. - Вам понравится. Так и тянет сделать гадость. На новогодние торжества мы приглашены в клуб "Муза". Состоится открытие ресторана, банкет! Чрезвычайно представительное мероприятие. Будут все.

- О нет, дорогой, уволь. Тебе я поручаю представлять нашу фирму. А любопытные ограничатся просмотром прямой трансляции. Ничего особо интересного там не случится.

- Это как сказать, экселенц, - моргнул, уронив пенсне, Шарль.

- Утро, господа, петухи. Я бы осмотрел спальню. Нельзя не признать, что в смысле комфорта мы устроились на сей раз значительно лучше. Надеюсь, мне не придется отправляться в Баден-Баден, чтобы принять ванну?

- Ванная в порядке, экселенц. Евроремонт называется, - доложил кот. На что мне вода ни к лицу, и то принял. На себе испытал. Форсунки так и клокочут, всю шерсть на боках колтунами сваляло.

- Вот уже и первые мученики появились... - сонно кивнул Роланд на прощанье. - С добрым утром, друзья мои.

Утром ветки деревьев трещали и ломались под снежными тюфяками, двигалась по переулку, работая загребущими руками, уборочная машина, отъезжали к Москве-реке груженные снегом самосвалы. По случаю субботы в "Музе" царила тишина и некому было взглянуть на флигелек. То ли снегом облепило стены, то ли свет падал так чудно, но казалось, что штукатурка нежного абрикосового цвета безукоризненно покрыла доски, а в окнах появились рамы с бронзовыми зеркальными стеклами. Страшные травмы в разрушенной крыше затянуло шоколадной новенькой черепицей. А из трубы поднимался серебристый уютный дымок...

Прогуливающий по утру в переулке двух гладких, рвущих поводки ротвейлеров господин из местных, тоже, кстати, весьма низкорослый и кривоногий, но не рыжий, заинтересовался возней за забором завалящего флигелька. Он прильнул к щели и не мог оторваться, хотя обе собаки, рыча и ероша по хребту шерсть, тянули хозяина прочь. Неудивительно. У подъезда развалюхи, чудесно преобразившейся в холеный особняк, на стремянке стоял жирный рыжий кот, едва ли не больше ротвейлера. В лапе он держал молоток, приколачивая золоченую табличку. Крупные гвозди с рубиновыми шляпками легко входили в стену, хотя грохота слышно не было, словно молоток ватный. Рядом стояли двое. Один в мундире с эполетами, по-видимому, швейцар, другой - с бантом под острой бородкой и в пенсне, - несомненно иностранец из "голубых". Оба обсуждали появившиеся на табличке, как на экране компьютера слова: "Филиал международного гуманитарного фонда защиты старины и исторического прогресса. Холдинговый центр MWM".

- Что за едреня-феня такая? - вопросил "голубой" на чистейшем русском.

- У них так принято. Если фонд - значит, воруют. Чем непонятней название, тем больше воруют.

- На фик нам такая захреначина? - резонно, тоже по-русски заметил швейцар.

- А к чему выделяться? У вас, господа, страсть выпендриться. Вот я не сибирский, не ангорский и, заметьте, даже не вислоухий британец. Короткошерстный, американский экзот... Так себе... скромняга.

- А рожа! - хмыкнул швейцар. - Щеки из-за спины видать, нос плюшкой розовый, шерсть какая-то желтая... Ну прямо - свинья в апельсинах!

- Будь по вашему, - согласился кот, пропустив грубость. И смахнул лапой "защиту старины и исторического прогресса".

Глава 25

- Не разберу, - сказал Лион утром, складывая прочитанные листки. Николай Игнатьевич кем тебе приходится?

- Прадед... Читал что ли? - Максим поднялся и отобрал у Лиона рукопись. - Это же из середины!

- Ничего. Я врубился... Ждал, пока ты проснешься... Мне, пожалуй, восвояси пора.

- И не мечтай! Такой дичайший случай выпал: неудавшийся монах послан к неудачливому мафиози, чтобы вывести его на чистую воду.

- Чтобы прояснить все до конца! - Лион приосанился и погляделся на себя в треснутое буфетное стекло. - Гарний хлопчик этот православный иудей Ласкер. Позавтракаем и айда кострище растаскивать.

- А вечером банька. Тебя, ирод, стричь пора, словно баран оброс.

...Вечером после бани, одетый в чистый пуловер Максима, Лион сидел за кухонным столом над кружкой грога, приготовленного на основе малиновой наливки. Медная шевелюра Ласкера была аккуратно зачесана назад, деревенская борода подстрижена до интеллигентных размеров, выпуклые глаза пытливо блестели.

- Можно приступить к даче показаний, товарищ начальник? - осведомился Максим, тоже взбодрившийся и разрумянившийся после баньки и чая с малиной. - Тогда слушай, Ласик историю моего преступного прошлого. Устроился я значит в самое затрапезное КБ инженером и постарался занять себя мыслями о просьбе отца. Копался в архивах вокруг Храма и Дома, погрузился в проблематику по уши. А тут КБ мой ахнулся вместе с заводом в результате общественных перемен. Целый год я сидел дома, писал, пытался даже пристроить в прессу свои рассказы. Не очень, знаешь ли, получалось. И вот однажды позвонил мне знаешь кто? -Амперс - наш институтский капитан "веселых и находчивых".

- Он теперь крутой шоу-мен стал. Куда не кинь - Гена Амперс. И продюссер, и автор проекта, и режиссер.

- И поступило мне от Геннадия Феликсовича интереснейшее предложение. "Старик, - сказал он, - слышал, ты офигенную книгу сбацал. Сталинские дела, Храм, то да се. Тут мужик один, мой, собственно, компаньон, этими проблемами здорово интересуется. Человек серьезный, денежный. Тебе ведь делом заняться надо..."

Пришел, глянул на мой свитерок собачий жалостливо так, обстановку гостиной оценил и все просек... Занимали мы с бабушкой, как ты помнишь, две комнаты в большой арбатской коммуналке. Эх, отличное было жилье! И вещи такие удобные, сделанные на века А еще множество мелочей, из бывшей жизни: шкатулки, рамочки, вазочки, графины, подсвечники всякие. Варюша потихоньку продавать носила, да еще шарфики, что вязала соседка Дина. Внука-то подкормить надо.

- Ё-моё! Вот ведь только сейчас сообразил, что Варвара Николаевна та самая дочка Жостова - певунья в кудряшках! Я ж помню ее другой. Строгая была дама.

- Варенька - это начало жизни - само кокетство и очарование. Бабушка Варвара Николаевна - продукт трудной "биографии", эту барышню перемоловшей. Волевое, без всяких дамских ухищрений лицо, гладко зачесанные волосы и полный консерватизм в одежде. Помнишь ее темный английский пиджак в белую черточку, перешитый из отцовского костюма? Кажется, единственная вещь для выхода. Дома Варюша носила только жакеты из собачьей шерсти. Их вязала ее подруга Дина по спецзаказу - чтобы было побольше карманов. Дина вычесывала своего колли и отправляла прясть шерсть в деревню. Из нее получались потрясавшие всех стильностью свитера для студента Физтеха и рыжие кофты Варюши. Четыре кармана - и все набиты разной чепуховиной. Она не могла выбросить даже винтик или пластиковую коробочку из-под кнопок. Такая вот плюшкинская бережливость обнаружилась в некогда беззаботной моднице. Собственно, ты же еще не дошел до этого момента в моей семейной саге.

- А начало я и вовсе пропустил.

- Это очень уж далекие от волнующих нас нынче проблем события. Вернемся к Амперсу. Представил он вскоре меня своему компаньону. В Гуманитарном фонде, что ли, они вместе трудились.

Альберт Владленович произвел на меня солидное впечатление - барин, интеллигент, умница.

- Судьбоносная встреча, Максим Михайлович! - обрадовался он, выслушав доклад о моих художественных изысканиях. - Воссоздание Храма Христа Спасителя как раз стоит в центре планов нашего фонда. Нам необходим именно такой человек, как вы - с разносторонним, неоднозначным взглядом на исторические и культурные процессы, принципиальный, ответственный!

По протекции Пальцева я попал в кабинет высокого телевизионного начальства. Тут же, как по волшебству, получил должность, секретаршу и четко сформулированную цель: провести суточный телемарафон по сбору средств на дальнейшие работы по воссоздание художественного убранства Храма. Не слабо, а?

Я сосредоточился над листами бумаги и стал думать о порученной мне миссии. Получалось плохо. Конкретная идея обрастала смутными вопросами, в которых я блуждал, как дитя в ночном лесу... Что такое история? Как соотносятся дела людские и промысел Божий? Думал, думал и видел сквозь пелену морозного январского дня белокаменную громаду, медленно оседавшую в клубах пыли. Как же допустил Он деяние сие? Почему не остановил варварство, надругательство, не просветил сердца, не вразумил головы? Может, для будущего искупления? Чтобы осознавший вину народ понял преступность своих деяний и покаялся? А во искупление грехов вернул своей земле Храм?

Так ведь всегда топает человечество - через ошибки к искуплению. Но разве наше искупление состоит в том, чтобы стереть из памяти постыдное прошлое, и совершить новую ошибку - возвести бутафорскую копию истории, памятник поспешного покаяния?..

Видишь ли, Ласик, мне ведь тогда стукнуло тридцать три и я ощущал на своих плечах некую особую ответственность, а потому задавал себе слишком много вопросов. Дела же обстояли следующим образом.

В начале 1996 строительство нового здания было завершено, в стену вмурованы две мемориальные доски с именами пожертвователей. На Пасху, в апреле прошло первое богослужение под сводами пустого Храма. Работа предстояла еще большая, требующая крупных капиталовложений.

Изучив смету необходимых для дальнейшей отделки работ, я ахнул. Огромные деньги! И вбухать их в отделку? Но разве помогут они стране? Что они для миллионов страждущих - капля в море. Может, важнее возродить Храм, как символ начала иного пути? Ведь человеку больше хлеба насущного необходимы вера и гордость. Для всех озлобленных, потерянных, для жаждущих прощения и благословения будет светить золотой крест Храма, указывая, что не разрушение, а созидание - путь в будущее... Запутался я тогда в противоречивых аргументах.

- И я не знаю, Макс, - отозвался Лион. - Не знаю, как надо. Любой категоричный ответ - экстремизм и шовинизм, поскольку кого-то обделяет. Дефицит у нас везде - и на уровне туловища, и на уровне души. Кому-то не хватает патриотизма, у кого-то ноет пустой желудок. А как совместить? По мне, так лучше Храм, чем дорогостоящие монументы, натыканные по всей Москве.

- Да, как бы не щеголяли роскошью столичные злачные места, эти пропащие деревеньки не скоро превратятся в Прованс... Не появятся вина с названием "Шато Козлищи", не завалит прилавки продукция местных фермеров, не будут пастись на лужках молодые резвые кони. И дети в умирающих селах не появятся. А пока не возродится земля, не затеплится жизнь в заброшенных домишках - не поймут люди, что означает самое затрепанное понятие - любовь к родине. Нельзя возлюбить человечество, пребывая в нищенстве и скверне, презирая самого себя!.. - Максим вскочил, взъерошил волосы. - Напился вот и речи толкаю. Господи, до чего же всех жаль!

- Уж очень ты сердобольный! - пылко сверкнул пушкинскими очами Лион. А кто виноват то? Что нищая страна, что мы оба - гениальные мозги, выкинуты за ненадобностью на свалку?

- Не знаю. Но бандитов сильно боялся, когда о деньгах, что для Храма собирать буду, думал. "Не бойся малых духом, Макс, - говорил сам себе. Они от воровства своего сильнее не станут. А доброе дело, как его ни погань - доброе. И даже то, что озаряет оно сердца теплой радостью, дорогого стоит. Не этих твоих бренных триллионов. Вечности, старикан, вечности..."

Максим набрал полную грудь воздуха и долго, шумно его выдыхал. Получилось тяжко, с надрывом, словно тащил на спине крест и теперь на раскаленных полуденным жаром камнях сбросил его. Чтобы отдышаться, обвести прощальным взором выгоревшее небо, грозно набухающий горизонт над Ершалаимом и успеть передумать все под стук молотков, забивающих в растрескавшуюся землю деревянную сваю с перекладиной для его рук.

- Ну, что еще говорить... Дальше ты знаешь.

Глава 26

Марафон Горчаков провел точно в указанное время и с феноменальной результативностью. Смотрелся на экране как киногерой, вызывающий безграничное доверие. Удачно смонтировал кадры хроники взрыва и восстановления Храма с документальными лентами последних событий. Нашел интересных людей, вдохновленных идеей искупления исторических грехов. И собрал прямо на сцене, целый ящик наличности. Не говоря о банковских переводах. Вернувшись под утро домой, свалился спать. Варюша шепнула едва открывшему глаза внуку:

- Вот ты у меня и герой, мальчик.

- Сегодня мы с тобой пировать будем! - подмигнул он с давно забытой веселостью.

Собрав все имеющиеся дома деньги, "герой" умчался в магазины. Когда он появился, нагруженный пакетами и сумками, за столом, сложив по школьному руки и неподвижно глядя на чашечку с кофейной гущей, сидел Амперс. Бабушка усердно перебирала в коробочке мотки ниток. Пахло "валокардином".

- Смотрите-ка, что я притащил! - Максим стал выгружать на стол невиданные в их доме деликатесы.

- Сядь, - остановила его Варюша, отбирая покупки. Из пакета посыпались и разбежались по полу крупные блестящие мандарины.

- Что-то произошло? - наконец понял он.

- Умоляю тебя, Макс, без эмоций! Надо взять себя в руки и все быстро обговорить. Они скоро будут здесь, - мучительно поморщился Амперс.

- Господи... Кто?

- Излагаю факты. Собранные во время марафона деньги остались до утра в подвальной подсобке. Там дежурил парень из охраны.

- Их даже пересчитать не успели. Целые ящики. Надо срочно отправить машину в банк.

- Не надо. Деньги уже забрали. Охранник убит. Действовали профессионалы. Обнаружили в десять утра. На месте преступления работают менты.

- Не найдут... - схватился за голову Максим.

- Никого не найдут... Сосредоточься: Пальцев - твой покровитель и мой компаньон - исчез. Вместе со счетами "Музы".

- Ого! - Максим рухнул на стул.

- Его заместитель Вадим Савченко, мой давний приятель и, в общем, близкий человек... - губы Амперса дернулись, он ткнулся лицом в ладони, не договорив.

В дверь зазвонили специфически требовательно.

- Денис Акимович Лущенко. Следователь, - представился Максиму симпатичный мужчина в дубленке нараспашку. Перехватив кофе и покряхтев насчет погоды, бандитского беспредела и служебных тягот, Денис Акимович перешел к делу:

- Господина Савченко - содиректора банка и ближайшего помощника исчезнувшего Пальцева нашли мертвым на пустыре возле дома рано утром. Над ним скулил, дергая повод, дрожащий доберман...Ну, рука-то окоченела, а ремешок петлей... Стреляли в спину, с небольшого расстояния... Кто-то знал, когда и где он выгуливает пса... Ничего определенного пока сказать нельзя. Нам известно, что именно по рекомендации Пальцева вам предоставили довольно значительный пост на телевидении. С подачи того же Пальцева руководитель канала поручил вам провести марафон. Деньги марафона исчезли, Пальцев тоже... Логика есть?

- Разумеется. Только я не знал, что моей работой из-за спины непосредственного начальства руководит Пальцев.

- Возможно, вас подставили, - устало вздохнул Лущенко. -Сочувствую, Максим Михайлович. Выбраться вам будет не просто.

- Да что за чушь! - вышел из столбняка Амперс. -Горчаков абсолютно не знал, чем занимаются Пальцев и Савченко в "Музе". Он вообще - человек книжный. А уж если кому-то было необходимо прикрытие, то лучшей кандидатура для козла отпущения не найти!

- Кому? - пожал плечами следователь. - Иных уж нет, а те далече. На месте массовка, фигуры второго плана и вы, уважаемые господа.

- Пардон, Гуманитарный фонд научных открытий, который я представляю, более всего пострадал от случившегося. - Амперс с достоинством закурил. Мы разорены, дорогие товарищи.

- А если мне заплатили за соучастие, так где же деньги?! - вскипел Максим. Он стал выворачивать карманы, извлекая оставшиеся от покупок смятые купюры и мелочь.

- Не надо демонстраций, Максим Михайлович. Подумайте лучше, как выйти из трудного, можно сказать, скандального положения. Подозрения в вашей причастности к сговору весьма серьезны.

Постарайтесь всемерно помочь следствию, припомнить детали, не искажать пусть даже нелицеприятные факты...

- Чистосердечное признание смягчит приговор, - улыбнулся Максим. - Что ж, этого следовало ожидать...

- Хроническая НЕСРЕЛ... - вымолвила бабушка и спохватлась: - Простите, это наш семейный жаргон. Дело в том, что мой внук с рождения страдал несовместимостью с реальностью. Диагноз, увы, подтверждается.

Глава 27

- На следующий день меня увезли в Матросскую тишину. Это, знаешь ли, отдельный рассказ... А через неделю выпустили! Нашелся господин Пальцев! Явился на экраны телевзоров и сделал смелое заявление. Оказывается, его держали в плену те, кто ограбил марафон и вынуждали отдать все деньги "Музы". Ему удалось бежать, утаив от злодеев, кое-какие заначки банка. Виновник, разумеется, до сих пор не найден... А бабушка не выдержала... Варюша умерла от кровоизлияния в мозг, не приходя в сознание. Как рухнула, узнав о моем аресте, так больше и не встала. Три дня в больнице - и на Ваганьковское, к деду под бок... Там у меня теперь целый мемориал.

Я остался совсем один и желание одно: бежать, бежать! Невмоготу было сидеть в комнате среди оставшихся бабушкиных вещей. Даже ее собачью кофту со спинки стула не стал снимать. От всех этих событий подфартило некому господину Штамповскому - он давно на арбатскую квартиру глаз положил и все расселение жильцам предлагал. Главным тормозом были Горчаковы, уж очень не хотели насиженное гнездо покидать. Вот я и дал ему добро. Получил деньги и сбежал. Вспомнил про Козлищи, сел в электричку и...

- А я ведь поверил твоей причастности к афере с марафоном... Охотно даже поверил. Твое превращение в матерого ворюгу оправдывало мою вражду к тебе. Ведь я тебе завидовал! Думал: вот ведь как ловко и своевременно слинял Горчаков с нивы научно-технического прогресса! "Ящик" наш развалился. Галка меня бросила. Тему списали, как бесперспективную, спецов отпустили за ненадобностью. Страшное, знаешь дело... Вынашивал в себе с пеленок зерно гениальности, сотворил почти что нечто запредельное! И вдруг - никому не нужен...

- То же самое произошло и со мной. Злость жуткая, страх, хочется зарыться, исчезнуть, умчаться на край света... "Струсиная политика, говорила мне Варюша. - Чуть что - голову в песок". Она хотела вырастить меня сильным и бодрым, как паровоз... - Максим подошел к окну, за которым стояла непроницаемая чернота ночи. - Край света... Деньги-то я за продажу комнат в коммуналке получил приличные. Вот в собственность вкладываю.Теперь частный собственник и владелец двадцати соток.

Поселился в этом доме в апреле и чуть не сбрендил от тоски. "Нет, не смогу. Не смогу остаться здесь, - решил я, едва переступив порог чужого, разоренного жилья. - Не выдюжу, кишка тонка..." Но пересилил себя остался. Может, чем-то приманила смена боли - то ныли свои раны, мучила своя головная боль. А здесь - чужая. Боль разоренного жилья, покинутых деревенек. Да такая, словно обидели ребенка, наказали и предали неразумного...

Через месяц зацвели на бугре яблони - белым и розовым, а холмы сплошь покрыло лилово-сиреневое море люпинов. Не представляешь, какая здесь благодать весной! Вон там, прямо за окном, по овсяному полю волшебной бархатистости перекатывает волны ароматный ветерок, за ним опрокинулись зеркала озер. А над ними и в них - , высоченное, невероятной голубизны небо. Глянул я как-то окрест утрецом и аж дух захватило! Причем, никого один под небом вместе с травами, озерами, комарами, лягушками, цветами этими...

Потом появились шабашники с фермы с пилами и необходимым инструментом. Разобрали хлев и подновили домик. Во всех строительных делах я участвовал на равных. С охоткой, с душой, с тайным желанием задавить в себе слабака Горчакова. И верно, падал на топчан после трудовых свершений, как убитый, и спал до утра.

Мебель кой-какую привез из Торопца. Книжные полки, письменный стол, кухонные шкафчики. Душ с обогревателем соорудил - словом, окопался солидно.

- Вот и вижу, что человек прочно осел. Кастрюльки эти, книги, то да се... Слушай, Макс, а если я здесь тоже обоснуюсь. А что? Две хаты - почти улица. - Лион поднял палец и хитро посмотрел: - возникает в такой связи некая идейка. Мы подадим прошение о переименовании населенного пункта! Сейчас все переименовывают.

- Меньше Лозанны я не согласен.

- Ай, старик, да не отрывайся ты от корней. И взгляни на нас - две особи столь разного физического статуса, оба в бородах и в полном ... Смекаешь? Деревня "Большие Козлы" - звучит, по моему, внушительно.

Глава 28

Анюта Илене - пятнадцатилетняя черноглазая акселератка фотомодельного роста и звездных амбиций, сидела на полу среди разбросанных журналов с яркими глянцевыми иллюстрациями. От матери - уроженки солнечного Кишинева, она унаследовала горячий, взрывчатый темперамент и яркую южную красоту. От отца - упорную латышскую целеустремленность и конфигурацию узкокостной, вытянутой фигуры. У Анны было все, что бы ждать от жизни самого лучшего: смекалка, хорошая память, выносливость, доброжелательность и полная очарования внешность. Блестящие ореховые глаза затеняли пушистые ресницы, напоминая о Бэмби, нос и губы не хуже, чем у Джулии Робертс и даже точно такая грива, как у звезды в фильме "Красотка". Каштановые волосы Анюты живописно вились и проявляли отзывчивость ко всем рекламным средствам хороши были от шампуней разных характеристик, лаков известных и неведомых фирм, гелей супермягких и фиксирующих.

Анечке вообще шло абсолютно все: мальчишеский спортивный прикид, строгие деловые костюмы и романтические платья. Правда, разгуляться особо было не на что. Но Мара старалась наряжать сестру - это доставляло ей удовольствие. Работа в салоне "Шик" открыла совсем другие материальные возможности - заботы о пропитании сменились более женственными - сестры совершали регулярные набеги на вещевые рынки. В результате чего Анечка окончательно убедилась в собственной неотразимости. Напольные весы, стоящие под диваном, являлись главным арбитром в ее постоянной борьбе с подростковым аппетитом. Аня обожала вишню в шоколаде, взбитые сливки, мучительно-привлекательное импортное мороженое, чтение лежа. Но регулярно завтракала овсяной кашей и бешено занималась айробикой. У нее была цель, ради которой стоило претерпеть все.

"Льет за окошком дождь осенний, дома сижу одна. Верю в тебя, мое спасенье, маленькая страна..." - пела в магнитофоне Наташа Королева. Весенняя страна с синим морем, неувядающим цветением и поклонником на золотом коне символизировали Анину мечту. Она без конца могла слушать эту песню и в дождь, и в снег, и в любое другое время, поскольку двенадцатиметровая комната, поделенная с сестрой в скромной квартире панельного дома, не имела ничего общего с роскошью, в которой предполагала обитать Аня. Нет, она вовсе не собиралась бездельничать и не ждала манны небесной - только везения, полагавшегося ей по праву.

Покачивая в такт песне хвостом, стянутым на затылке пестрыми жгутами, Аня вырезала из журнала фотографии актрис и топ-моделей, на которых следовало равняться. За ее действиями внимательно наблюдал желтыми глазами полосатый кот Тихон, стараясь не упустить из виду шуршащие листы, прицелиться и напасть, захватив журнал передними лапами, а задними ритмично отбивать жертву. Маленькая кошачья радость.

- Пшел! Я тебя! - шуранула Аня кота, наткнувшись на ошеломляющую информацию. Тихон нехотя удалился за дверь и занял там наблюдательный пост. Держа перед глазами развернутые листы, Анюта быстро пробежала текст и уставилась на фотографии. Навернувшиеся слезы тяжело скатились по щекам. В сердцах ткнув клавишу, она прервала вокальный рассказ о маленькой стране и ждущих там счастливицу радостях. Уткнулась лицом в покрытый старым ковриком диван и разрыдалась.

Господи! Ну от чего такая несправедливость! Ксения Агафонова, пятнадцатилетняя школьница из Тюмени (рост 177, 89-59-90) и ее ровесница Маша Невская из Москвы (рост 177, 87-57-87) выезжают в Ниццу на финальный международный конкурс "Elite Model Look". Четырнадцатилетняя Наташа Семенова с параметрами, сильно превышающими допустимые (рост 179, плюс объем бедер 96 см) на Неделе моды в Париже произвела сенсацию и была завалена предложениями от модельеров. А еще до конкурса сам Джанфранко Ферре, руководивший тогда Домом Кристиана Диора, прямо закричал: "Я буду работать только с ней! Когда она окончит школу, я буду работать с ней в Париже!" Вот пруха, Господи!

Ну почему, почему все это достается другим?! Почему не звонят даже из модельного агентства, взявшего координаты и портфолио?

Вскочив, Аня умчалась в ванную и прильнула к зеркалу. Слезы ей тоже шли. На скулах вспыхнул румянец и припухшие губы выглядели невероятно заманчиво!

- Все будет, стоит только расхотеть. Перестань зацикливаться на этом. Попробуй увлечься чем-то другим. И тогда удача сама подвалит. У нее повадки такие, - поучает сестра с материнской заботливостью.

Почему, почему каждый считает, что именно он знает, как жить правильно, чего надо опасаться, а чего хотеть? Вот Мару из больницы в меховой салон еле вытащили, а Ане, к примеру, - что за хворыми горшки мыть, что под расстрел. И не потому, что безжалостная или очень много о себе понимает. Здоровое самосознание и нормальное, абсолютно нормальное стремление в Париж и Ниццу! Но прежде всего - на обложках журналов появиться, и чтобы вся школа их видела. А что тут плохого? Разве хоть кто-нибудь от этого отказался бы? Разве никто о таком не мечтал?

Трудностей работы моделью Аня не боялась. Будет, если понадобится, вкалывать день и ночь. Для начала можно и вовсе за гроши работать, что бы заметили, а потом - неудержимо выходить в лидеры. Не деньги важны принцип. В своем деле надо быть лучшей. Особенно, если родилась с ярко выраженным призванием блистать и всю себя отдавать людям. Мара по натуре старая дева. Такая же, как тетка. Может офигенное платье прикинуть и в обществе тусоваться, но придет домой - и снова замарашка у старых кастрюль. А ночами - в свое любимое хирургическое отделение шастает! Вот ужас-то! Настоящее самоистязание. И в кино снималась, и в салоне вертится, с иностранцами знакомится - все впустую. Повара этого, вполне клевого мужика, на расстоянии уже два месяца держит. Непонятно чем. Характер у нее, при всех добродетелях, мрачнейший, да и внешность - так себе. С мужчинами вообще зануда. Надо на больничной койке окочуриваться, чтобы от нее внимания и ласки добиться.

Устремившись к холодильнику, Аня демонстративно извлекла оттуда припрятанный теткой кусок торта, вернулась в свою комнату и набила полный рот с таким остервенением, словно принимала смертельную дозу яда, перемешанную с битым стеклом.

В двери с металлическим вывихом хрустнул замок, Мара сбросила в передней сапоги, куртку и явилась на пороге с чемоданом и несвойственным ей румянцем. Чемодан был клевый и чужой, румянец естественный.

- Тетка где? - Мара даже не взглянула на сестру, поглощенная своими мыслями.

- Спит, - прогундосила Анна, спешно заглатывая торт.

- Пусть. Так пока лучше, - Мара поставила чемодан, откинула крышку и подошла к шкафу. Распахнула, задумалась. - Я только черный свитер возьму и брюки. Остальное тебе оставлю.

- Уезжаешь?! - ахнула Аня, оседая на пол в развал цветных обрезков. Слез как не бывало.

- Переезжаю, - Мара присела рядом, взяла сестру за руки. - Тебе Игорь как?

- Подходит... - Аня мгновенно просияла. - Он ведь свой ресторан открыл?

- Потрясающий! А меня в заместители пригласил.

- А-а... - разочарованно протянула Аня. - Я думала, ты замуж.

- Замуж тоже. Ой, Нюта, так странно все вышло!.. Он ведь тоже сирота... - Мара смутилась. - Утром прошлись вот по магазинам и я приехала домой. Нельзя же сразу так...

- Можно! - горячо заверила Аня и прижалась к сестре. - Ой, так он, что, в машине ждет?

- Ждет. Там все пакетами и коробками завалено - для кухни, для постели. Мне в салоне у Беллы жакет купил норковый. Она хотела подарить вместе с отпускной - я ведь там больше работать не буду. Но Игорь деньги отдал.

- Марочка, ты хоть меня в этот ресторан пригласишь? Там же люди все важные, самые важные! Они ж всем шоу-бизнесом ворочают!.. - Аня просияла, вмиг превратившись в рекламную завораживающую красотку.

Лицо Мары, напротив, погрустнело и взгляд погас, вернее, унесся в дальние дали, созерцая нечто пугающее.

- Ань, ты в любовь веришь? Ну, бывает она такая, как в книжках пишут?

- Как у Ди Каприо в Ромео - бывает. Я точно знаю. Но мужчинам нюни и рохли не нравятся. Они их не замечают. И не способны потерять из-за них голову. Только обезуметь от страсти.

- А каких замечают?

- Королев! Ты ж сама все время говорила, что надо быть ведьмой, вроде Маргариты. Надо уметь бороться и отстаивать свою любовь!

- Выходит, мне к Игорю не спускаться? Не такая я, Нюша... Не королева, не ведьма.

- Сумасшедшая! Он тебя любит. Это с первого раза всем было заметно, когда он с рябчиками на день рождения приперся. Втрескался, втрескался, втрескался! До потери пульса.

- А я?

- Ты тоже совершенно обезумела! - Анюта заглянула в тревожные, светлые даже в сумерках, глаза сестры. - Ну подумай, подумай, Марочка, когда ты в последний раз не ночевала дома?

Мара рассмеялась, обняв ее:

- Совсем ты взрослая у меня, Нютка!

Глава 29

Открытие ресторана состоялось 31 декабря. Круг приглашенных - самый узкий. Только друзья и представители творческой интеллигенции, наиболее приближенные к "Музе". Белла охотно согласилась принять участие в торжестве, должном иметь решающие последствия. Любовники подробно обговорили, что и как должно случиться с Линой. Разве не щекочет нервы сознание собственной силы, особенно острое рядом с тем, чьи часы сочтены тобою?

Последнее время Белла ощущала прилив особой клокочущей энергии. Ее манил риск, острое ощущение опасности и победы.

Знакомые, смотревшие по телевизору трансляцию скандального шоу "Сад страсти", утверждали, что прибывшая из Голливуда актриса Упырска страшно похожа на Беллу. Только изящнее и с явно свежепроизведенной косметической операцией в области шеи. Намекал на это сходство и пристально приглядывавшийся к любовнице на последнем свидании Берт. А Белла хохотала, запрокинув голову и говорила, что ей страшно приятно напоминать всем заезжую стерву, шельму и чертовку, едва не загрызшую прямо на сцене любимцев московской публики.

Белла прибыла на встречу Нового года в качестве приглашенной Мары, официально вступившей на пост замдиректора ресторана. Ей в кавалеры был приставлен комедийный французик, знакомый по торжеству в честь дня рождения Альберта. Белла ощущала стремительный ток крови в жилах и необычайную легкость. Казалось, стоит слегка поднапрячься и перемахнешь за черту дозволенного в иное измерение, где можно абсолютно все, где побеждает самый отчаянный и дерзкий. Гвалт и блеск банкета доходили к ней сквозь пелену собственного кипучего праздника.

По случаю торжества столы составили буквой П, а стены, люстры, арки украсили хвойными гирляндами. Ресторан был похож на зал аристократического дома в добротном традиционном духе, разве что несколько мрачноватом.

Хозяин восседал в центре в окружении супруги и господина де Боннара с мисс Левичек, и был похож на маслину во фруктовом салате. Шарль позволил разгуляться своей страсти к умопомрачительным туалетам, вполне уместной сейчас, как он шепнул Изабелле, лишь в африканском племени и в московском бомонде. Однако несколько все же перестарался. Не считая дамы - супруги Пальцева, иностранец оказался самым нарядным в далеко не скудно экипированном обществе. Его парчовый пиджак, сильно приталенный, длинный, наподобие камзола галантного века, украшала дюжина искрящихся пуговиц. Синюю парчу сплошь покрывали серебряные хризантемы, как утверждал чудак, ручной вышивки тибетских монахов. Камзол удачно дополняли брюки-дудочки окраса "металлик" и запонки с жемчугами, а также брошь, сверкающая в пышном шелке элегантного шейного банта. В сочетании с бородкой клинышком, едва осеребренной сединой шевелюрой, и моноклем, сменившем пенсне, костюм потрясал воображение.

Жена Пальцева - бывшая спортсменка многоборка - обладала фигурой, сводящейся к простейшему геометрическому построению - квадрату. Но при этом считала себя красавицей. У Лины было крупное плоское лицо с тяжелыми щеками и борцовским подбородком. На этой обширной площади, ухоженной косметологами до гладкости и чистоты каррарского мрамора, старательно и без излишней сдержанности выписывались основные детали: глаза, рот, брови. Все крупное, яркое, зовущее. Волосы Лина красила в лиловато-медный цвет и стригла под бобрик. Для редкого случая совместной с мужем светской вечеринки дама надела самые впечатляющие драгоценности и шифоновое короткое платье цвета пера жар-птицы.

У нее был повод для внутреннего торжества и основания предполагать, что начался новый этап совместной жизни с неукротимым Бертиком. С тех пор, как бравый полковник Секвестр Фийхатдулин был списан в отход, его дочь стала открытой помехой на пути преуспевающего бизнесмена. Альберт объявил ее больной и сослал лечиться на Антильские острова. Но развода не потребовал. Ангелина смекнула: она до сих пор замужем лишь потому, что мужу выгодно быть женатым, причем на женщине хворой, бросить которую ему якобы мешает совесть. А раз так, существует некая шлюшка, имеющая право серьезно претендовать на должность законной супруги. Участь Лины зависела именно от настойчивости разлучницы. Случай разобраться на месте в сложившейся ситуации неожиданно представился - Альберт сам вызвал ее в Москву. Обращался нежно, про дела не упоминал, лишь увлеченно живописал о банкете в новом ресторане клуба, открытие которого намечалось под Новый год.

Оглядев гостей, Лина наметила три кандидатуры на роль разлучницы. Первая - разумеется, крашеная, щипаная белобрысая курица, непрестанно заливалась таким зычным, хрипатым и пьяным смехом, что он перекрывал звон посуды и гул голосов. Любимая народом певица мечтала о выступлениях голяком, о чем заявляла в своем творчестве и, по всему видно, уже приближавшаяся к своей мечте. Лицом и повадками певица смахивала на саму Лину, и это пугало.

Имелась среди приглашенных еще одна подозрительная особа. С ней Лина уже встречалась в Милане, выбирая очередную шубу в салоне, рекомендованном мужем. Прыткая особа. Замужем за немцем, дочь учится в Германии. Ну что ж, такая тоже способна работать на два фронта.

Лина решила, что в этот же вечер вычислит соперницу и внимательно следила за мужем. Алберт же ни с кем не флиртовал, погруженный в задумчивость.

Пальцева многое настораживало. И прежде всего то, что загадочный "грек" так и не появился, не осчастливив своим присутствием торжественное застолье.

- Зря, ей-богу зря ваш шеф игнорирует общением с российской творческой интеллигенцией! - прожурчал Пальцев скучающему французу. - Я подготовил оригинальную художественную программу, совмещенную с десертом. У нас теперь любят и умеют веселиться. Вот Изабелла охотно подтвердит. - Он попытался втянуть в разговор углубившуюся в размышления мадам Левичек, но та лишь мечтательно простонала:

- Веселиться умеем и любим.

- А еще пуще того - божиться. И, заметьте, без всякой надобности. А крестами обвешались все, кому ни лень. Вчера посмотрел передачу из зала суда, так видите ли - на скамье подсудимых рыло к рылу - по десятку убийств на каждом. Так ведь тоже - с крестами!.. - Шарль даже задрожал от волнения и заговорил с акцентом. - Это черт знает что! Профанасьён, мизерабль!

- И я так считаю, - поддержала иностранца госпожа Пальцева. - В массах - вопиющая бездуховность, полное моральное вырождение. Поголовное блядство. - Она зыркнула в сторону приглашенных звезд, но они скрылись.

- Артистиков подбирал ты, дорогой?

- Это друзья "Музы", преданные друзья. Согласие на выступить они дали в качестве любезности. Все будут в восторге, вот увидишь, дорогая.

Тут погасли люстры и зажглись покрытые колпачками светильники, погрузив зал в зеленый полумрак. Два прожектора, пристроенных у потолка, ярко вспыхнули, скрестив лучи на площадке у рояля. За инструмент сел, раскланявшись и отбросив фалды фрака, длинноволосый носатый шатен. Не обращая внимания на поощрительные хлопки, пианист некоторое время находился в глубокой сосредоточенности, потом хищно вскинул скрюченные пальцы и уронил их на клавиши. Зазвучало нечто бравурное, похожее на увертюру к балету Прокофьева.

Появившегося в свете прожекторов Басю Мунро осыпали бурные аплодисменты. Но не смутили и не разрушили созданного образа, совмещавшего в себе визуальные признаки как Ромео, так и Джульетты. То есть определить, кто из шекспировских влюбленных вдохновил певца, было трудно, и все время казалось то так, то эдак, что завораживало, рождало ассоциации. Корсет, расшитый стразами с глубоким декольте и отделкой пером страуса, принадлежал даме, как и напудренная безволосая грудь, пожилое лицо в макияже оперной дивы и белесые завитки. Сомнения одолевали ниже талии, где начинался обтянутый ажурным белым трико компактный зад и вполне мужские жилистые ноги. Одеты ноги были в лаковые алые шпильки. Но здесь бытовые соображения уступали место эстетическим чувствам, поскольку трагическое дарование актера захватывало целиком.

В свете прожекторов разыгрывалась щемящая дущу драма. Закатив глаза и делая грациозные телодвижения, Бася с выражением шептал в микрофон нечто сугубо философское, глубокое и драматическое, касающиеся смысла жизни и взаимоотношения полов.

- О, бля... Во дает, пидер! - выдохнула Лина, толкнку ужа локтем. Гомиков ты тоже приручаешь? Новости...

- Бася милый, компанейский человек. Но лично мне это направление в современном искусстве не близко, - коротко прокомментировала Белла выступление Ромео-Джульетты. Альберт смолчал.

Слова бурного речетатива Мунро из-за полного отсутствия голоса доходили лишь частично. Зато телодвижения приводили в трепет. Во всяком случае, человека, сидевшего за роялем, и пестрого иностранца.

Шарль поднялся, вставил болтавшийся на шнурке монокль, взмахнул руками, сел, судорожно наполнил водный фужер коньяком и без всяких премудростей опорожнил его.

- В восторге! В полнейшем восторге! - взвизгнул он и захлопал прежде, чем музыка оборвалась бурным аккордом. Сдержано раскланявшись, все еще скорбно сосредоточенный Бася направился к Шарлю:

- Я пел для вас, дорогой друг! Настоящий ценитель высоких чувств заметен в любой, самой сверкающей, толпе. - Прикрывая веером помятое, густо запудренное лицо, Бася присел рядом и значительно заглянул в глаза Шарлю. Близкие души притягиваются, не правда ли?

- Полагаю, время шампанского! - щелчком Пальцев подозвал официанта, прерывая опасную беседу и нейтрализую душевный порыв Баси к сближению.

- Весьма, весьма кстати! Мой тост, господа... - с бокалом в руке Шарль поднялся и высоко вскинув бровь ждал, пока в зале установиться тишина. Наконец, лица присутствующих с вниманием обратились к нему. И прежде всего, лицо Пальцева, изобразившее неподдельный интерес.

- Чувства наполняют меня через край...Через мой край, - голос Шарля дрогнул. - Я есть поклонник истинного искусства, я есть знаток человеческих душ, я есть гражданин, что натурально, и я буду поблагодарить Альберт за случившийся тут бардак. Прошу извинить ошибку - праздник. Поблагодарить за тот пир духа... За пир духу, которым он нас всех... Которому мы все... Запутавшись от волнения в дебрях чужого языка, экспансивный иностранец всхлипнул и согнулся вдвое. Было похоже, что он схватил руку Пальцева с целью облобызать ее, но тот не позволил. Во всяком случае, заботливо усадил гостя и зашептал ему что-то на ухо.

Вероятно, Пальцев был здесь единственным, кому иностранец не казался "голубым", не очень-то иностранным и, кроме того, совсем не смешным. После встречи с шефом де Боннара в запыленной квартире и впечатляющих телевизионных шоу, господину Пальцеву во всем мерещились подвохи. И сейчас он решительно терялся, в какую сторону развернется сюжет банкета. Не нравились ему амурные заходы Баси, внезапный акцент, одолевший Шарля и неожиданная апатичность Беллы. Он незаметно покинул зал, что бы еще раз в тиши своего кабинета взглянуть на договор. Бумага с визой Мефистовича была подписана Пальцевым прямо перед банкетом и без всяких колебаний, словно его рукой водил некто. Теперь, рассматривая контракт о совместных подземных работах иностранной фирмы MWM с Гуманитарным фондом культуры, Альберт Владленович убедился, что, изображая затейливую вязь его подписи, этот некто воспользовался пером с красными чернилами! Нет, не чернила то были, кровь! С поражающей ясностью Пальцев понял, что заверил документ собственной кровью и будет не в силах нарушить ни один из его пунктов...

Когда побледневший и протрезвевший Альберт Владленович вернулся в зал, концерт был в самом разгаре. Публику радовала своим энергичным выступлением сипевшая в микрофон певица. У эстрады рядом с Беллой, подобрав повыше подол и без того короткого платья, сидела Ангелина. Из-за толстых ляжек колени у нее расходились в стороны, грим размазался, на груди вперемежку с музейными брильянтами блестела елочная мишура. Сразу было заметно, что многоборка здорово поддала и нуждается в эмоциональной разрядке. Между тем, Белла продолжала наполнять бокалы, и обе соперницы, звонко чокаясь, пили за что-то невероятно смешное.

- Что ж это у моего благоверного все телки - бляди? Вернее, все бляди - телки! Ты глянь на эту... - Лина указала пальцем на скачущую по сцене неуемную блондинку. Та усиливала вокальный эффект визуальным: развернувшись задом в сторону публики, задрала атласную юбочку и смачно ворочала ягодицами. - Дешовка-давалка. Кумир толпы. И те, что до нее дуэт-парочка - бардачные ребята... - Лина загрустила. - Бардак у вас тут, чертов бардак. Хоть не вылазь из-за кордона.

- Очень даже на уровне программа. Звезды эстрады, лауреаты. Их и мэр на государственные мероприятия приглашает, - возразила Белла, которой концерт казался вполне приемлемым. Может потому, что в этот вечер ее не интересовало ничего, кроме женщины, сидевшей рядом. Та икала после каждой фразы. Фразы получались короткими.

- Скажи, киска... Кого мой Бертик из этих давалок утюжит?

Может тебя, а? - криво ухмыльнулась Лина, окидывая брюнетку вызывающим взглядом. Назревала конфликтная ситуация. Как раз в этот момент к супруге Пальцева подскочил Шарль и что-то с улыбкой шепнул ей на ушко. С воплем "Ага! Я так и думала!" бывшая спортсменка вскочила и ловко поддала ногой в вихлявшийся зад выступавшей. Всенародная любимица плашмя рухнула на стол, сбивая посуду, круша фужеры и вазочки с мороженым. С визгом вскочили и кинулись врассыпную гости. Фонограмма продолжала звучать и в такт заводной песенке, ритмично и как-то весело происходило стряхивание с вечерних костюмов десертных изысков. А пострадавшая, вся в шоколадном креме и взбитых сливках, ярко характеризовала случившееся при помощи ненормативной лексики.

Однако инцидент этим не исчерпался. Высказавшуюся и завывшую белугой певицу бросились успокаивать, а та сопротивлялась и стремилась нанести обидчице телесные повреждения. Ангелина тоже рвалась в бой и Пальцеву пришлось с помощью официантов удерживать неплохо владевшую приемами самбо, но, к счастью, ослабевшую от спиртного супругу. Присутствующие с нескрываемым волнением следили за развитием приятнейшего скандала.

Мара выскочила на лестницу. Весь вечер Игорь крутился на кухне, а она жалась в углу зала, стараясь не попадаться на глаза Альберту Владленовичу. Не нравился ей хозяин и банкет тоже. А уж от мерзкого скандала, разбушевавшегося среди торжества, и вовсе хотелось бежать. Спустившись на один пролет лестницы, Мара закрылась в свое кабинете. Комната была крошечный, но уютный, с массивной лампой на письменном столе, парой бежевых кожаных кресел и скрытыми под панелью красного дерева сейфом. Над столом висела копия натюрморта Снайдерса - тушки битой дичи, головки лука, виноградные гроздья, лимон с наполовину очищенной кожурой громоздились в живописном беспорядке. Она сидела в кресле и смотрела на лимон, ощущая во рту сводящую челюсти кислоту. Почему-то представила свое хирургическое отделение, где всегда брала дежурства под праздник. В палатах оставались лишь тяжелобольные и одинокие. На прикраватных тумбочках плавали в стаканах расклекшиеся кружки выданных к празднику лимонов. Дежурный медперсонал устраивал свою вечеринку в ординаторской, а Мара обходила страдальцев с очередными уколами. Как жаль, что не умела она говорить лживых и утешительных слов, в которых так нуждались эти люди. Ведь, может, им больше уколов, сталкивающих в забытье, нужна была эта драгоценная иллюзия лжи?

...По металлической лестнице прогремели тяжелые шаги. Нет, спускался не Игорь, похоже, парочка. Приглушенные голоса, шепот, тишина. Мара прислушалась. Кто-то прошел вниз, в кладовые и сумел открыть дверь, ключи от которой имелись только у Игоря.

Она потихоньку выскользнула на лестницу и, перегнувшись через перила, заглянула вниз. Там ярко светился прямоугольник раскрытой двери, а в нем вырисовывались тесно прижавшиеся фигуры. Мара с облегчением вздохнула, узнав Пальцева и Беллу и поспешила вернуться в кабинет. Если их волнует интим в подвале - то мешать не стоит.

Прошло минут десять и снова послышались шаги - мужчина, торопливо поднимался наверх. Белла, однако, задерживалась. Может, он обидел ее?

Сорвавшись с места, Мара вмиг оказалась внизу. Посреди ярко освещенной кладовой стояла Белла. Уставившись расширенными глазами прямо перед собой, она страшно улыбалась оскаленным ртом. Неоновый свет заливал неузнаваемо изменившееся лицо мертвенной белизной, в зрачках мерцали зеленые искры.

- Белка, ты что! - Мара схватила ее руку - сильную, полную, с крупным изумрудным перстнем. Женщина ошарашено посмотрела на нее, очевидно, не узнавая, и отшатнулась.

- Это я! Да что он с тобой сделал?

Страшно взвыв, Белла медленно сползла на пол и обхватила Марины колени.

- Что, что произошло!? - Мара присела рядом. Закрыв лицо руками, Белла начала раскачиваться и тихонько поскуливать.

- Перестань! - тряхнула ее за плечи Мара. - Прекрати истерику!

Тогда, открыв лицо, женщина молча кивнула на блестящую дверь морозилки. Термометр показывал максимум - минус тридцать. Мара нажала на кнопку - двери с лязгом разъехались. На полу тесной, как одноместный лифт, камеры лежал пестрый мешок в ярких жарптичьих разводах. Дохнуло ледяным холодом, серебрилась покрывающая стены изморозь. Среди яркого шифона белела скрюченная рука в бриллиантовых кольцах.

- Ангелина... Господи... - Мара выволокла тело женщины в комнату. Та пьяно рыгнула и сжалась в клубок. Нос и щеки казались алебастровыми, а губная помада размазалась по лицу кровью. Громко всхлипнув, Белла вновь припала к Мариным коленям:

- Что теперь делать? Что!

- Надо поднять ее наверх, в кабинет. Живо!

Тело женщины оказалось невероятно тяжелым, а Белла - фантастически сильной. Перехватив Лину за могучую талию, она выволокла ее по винтовым металлическим ступенькам на площадку, от которой расходились коридоры. Из темноты кто-то шагнул навстречу, преграждая руками путь.

- Уфф, мадам, мадмуазель... До чего ж некорошо много водка! Уфф... Шарль осуждающе качал головой, глядя на распростертую Лину. -Какой мороженый мадам Пальцев! Этот женщина много лежал в снегу. Ходил гулять без пальто.- Он быстро захлопнул отчего-то открывшуюся дверь в заснеженный двор и склонился над пострадавшей. - Корошо, что вы умел оказывать помощь. Храбрые рашен вумен.

Шарль глянул сквозь монокль на застывших подруг и уже без всяких лексических промахов скомандовал Маре:

- Вы, дорогая, бегите вызывать "скорую". Третья степень обморожения, возможна пневмония. Лежала в сугробе не менее часа... А вы, - он пригвоздил Беллу взглядом левого, без монокля, глаза, - а вы, любезнейшая мадам Левичек, позовите своего друга. Он очень, очень огорчится, застав любимую жену в столь плачевном состоянии.

Тут иностранец выхватил платок сиреневого шелка с вышитой монограммой, прижал к лицу и, ссутулясь от горя, вышел во двор. Прямо в метущую с воем метель.

Глава 30

В последний вечер уходящего года во флигельке холдинговой компании жарко топился камин. Возле него на низком диване среди атласных подушек работы Версаче полулежал Роланд, изображавший умудренного почтенным возрастом долгожителя. Его театрально-роскошный халат в стиле концертных одеяний Паваротти был распахнут, открывая край кремовой фильдеперсовой ночной сорочки и жилистые смуглые ноги, одна из которых покоилась в глубоком медном тазу с горячей пенящейся зеленью, другая лежала на полотенце. Полотенце же ниспадало с колена Амарелло, стоящего в позе оперного героя, поющего о любви. Подчерпывая корявыми пальцами из рубиновой баночки мазь, пахнущую болотной гнилью, он втирал ее в щиколотку больного. От усилий шишковатый лоб клыкастого вспотел, кирпичное лицо блестело.

- Полегче, полегче! Кости дробишь, мануальщик, - стонал мученик, прикрыв глаза.

- Может все-таки Парацельса позвать? Или этого, здешнего... Чумака. А еще лучше - мягкой лапкой махнуть, - кот поправил стоящее у стены овальное зеркало, "транслировавшее" банкет в ресторане "Музы" с полным эффектом присутствия. - Чрезвычайно удобное приспособление этот домашний экран. Какое блистательное общество собралось за праздничным столом!

- С меня довольно. Благодарю за массаж, - Роланд поднялся, морщась и разминая ноги. - Помогите Зелле! - бросил он, удаляясь в спальню.

Амарелло и Батон остались у "экрана" одни и могли полностью насладиться зрелищем. Возбужденный видом праздничного ресторанного стола, Амарелло приволок из кухни кастрюлю с макаронами "по-флотски", приготовленными им при помощи "Книги о вкусной и здоровой пище", и со словами: "завтра все одно свежее варить" - запустил в сизую гущу золотую разливную ложку с гербом Российского Императорского двора.

Кот удовлетворился порцией черничного йогурта и солеными огурчиками.

Возможно, дежурившие у зеркала предпочли бы просмотру иные занятия, но приказ помочь Зелле держал их у "экрана". Они не могли не отметить, как ловко сумел Шарль отвлечь воинственную Ангелину от Изабеллы. Шепнул даме нечто компрометирующее насчет взаимоотношений ее супруга и выступавшей певицы, типа: "Как? А вы еще не в курсе!?" Но по всему чувствовалось, что дракой многоборки с актрисой криминальная сводка вечера не завершится.

Когда сомнительная парочка - хозяин торжества и его любовница, сопровождая якобы пьяненькую супругу Пальцева в туалет, потащила даму в подвал с морозилками, Амарелло присвистнул и значительно подмигнул явившемуся в зеркале крупным планом Шарлю.

С тем, надо сказать, весь вечер творилось нечто невообразимое. Все шло честь честью, пока Шарлю не вздумалось использовать в своем тосте дешевую хохму с "пир духом". Затем события приняли и вовсе вульгарный оборот. Переодетый женщиной мужчина, спев что-то величественное, буквально прилип к нарядному иностранцу, возбужденный, очевидно, его блестящим тостом. Он игриво юлил вокруг Шарля и вскоре оказался на его коленях, разглядывая жемчужные украшения. Кот отчетливо видел, как Шарль извлек из манжет запонки, предлагая их прелестному созданию. Создание лихо отбросило стразовые клипсы, а жемчужины величиной с лесной орех и, несомненно, натуральные, удобно разместились на мясистых, огнем пылающих мочках. После чего, касаясь алыми губами жилистой шеи Шарля, красотка шепнула ему нечто никем из присутствовавших не услышанное, но весьма порадовавшее кота и Амарелло.

"Буду ждать, любовь моя... Освобожу от концертов первое число и не встану с кровати, сладкий мой лапушка... Приди в королевство моей груди!"

- Ни фига себе, заявочка! - Амарелло от возмущения поперхнулся макаронами.

- А мы тут сидим... - завистливо вздохнул кот.

Затем события перенеслись в подвал, где влюбленные в порыве энтузиазма затолкали находившуюся под шафе госпожу Пальцеву в морозилку, словно рождественскую индейку. Здесь же жарко поцеловались и шеф поспешил к гостям с намерением обеспечить себе алиби. Белла задержалось, переживая экстаз чертовки. Но тут появилась худосочная ее подружка со своими вопросами на засыпку - как да что. Белла стала бледнеть и зеленеть, покрываясь пятнами гнили, рвать руками ворот, под которым обнаружился неровный багровый шрам. Впрочем, все это продолжалось не долго.

- Довольно, - пророкотал за стеной Роланд. - Оставьте ее, пусть продолжает работать на них.

- А как же мы, экселенц? Я отказываюсь стоять у плиты и открывать двери всяким. Я не этот, что там в корсете пел. У меня нервы не железные, Амарелло вмиг преобразился в горничную. Абсолютную наготу скрывал лишь кружевной передник, белая наколка на рыжих волосах и золотые туфли. - Вот на почве трудового стресса. - Он изобразил кривыми волосатыми ногами книксен.

- Ой, это уже эпидемия! - зашипев и вздыбив шерсть, кот отпрыгнул. В такой атмосфере мне тоже придется сменить ориентацию. Нет! Пусть лучше кастрируют. Молю о кастрации! Завтра же посылаю SOS в Гринпис!

Между тем, Шарль, подоспев к хозяйственному выходу ресторана, сработал чисто. Разыграл сцену совершенного непонимания случившегося, велел вызвать к замершей даме врачей и скрылся в ночи.

Во флигельке его встретил изображающий Зеллу клыкастый, а кот, мурлыча, стал тереться о ноги и норовил запрыгнуть на колени. Непонятый Шарль уединился в углу гостиной.

- Так что же с намеченным свиданием? - Не унимался кот.

Чрезвычайно обидчивый Шарль не обернулся, он чинил пенсне, составляя из трех разбитых моноклей.

- Они изволят сердиться, - заметил Амарелло. - Вот скука-то.

Часы на камине начали отбивать полночь.

- Новый год, господа. Вы обратили внимание? - промолвил, не оборачиваясь и не оставляя отвертку, Шарль.

- И правда! - обрадовался кот. - Я отправляюсь прогуляться по крышам. Кто со мной? Россияне жаждут чудес.

- Ничего они уже не жаждут, - буркнул, унося таз с зеленой грязью, Азалелло. Он вернул прежнее облачение и озабоченность хозяйством.

- Тогда я один, - небрежно насвистывая мотивчик из репертуара недобитой Ангелиной певички, кот двинулся по коридору в сторону роландовской спальни. За ним молча, словно случайно, последовали остальные.

Они столкнулись у неплотно прикрытой двери и воровски прильнули к щелке. Над обстановкой спальни экселенца особенно не мудрили - перенесли мебелишку из опочивальни маркизы Помпадур. Но Роланд и тут проявил придирчивость - заставил сократить количество предметов, убрать усыпанную самоцветами конструкцию с "ночной вазой" и оставить от пышного балдахина над кроватью скромный зачаток: резной позолоченный полукруг с вензелем W да немного драпировок синего бархата. К тому же он, как оказалось, пользовался электричеством!

В щель было видно, что на тумбочке у изголовья Роланда горит лампа под зеленым колпаком. В ее свете на высоко поднятой подушке вырисовывался горбоносый профиль в поблескивающих очках. Услышав шорох, Роланд отложил книгу, которую с интересом читал.

- Что еще за тайные собрания под дверью? Извольте войти.

- Кх... Экселенц... Маленькое сообщение... - выступил вперед Батон. Осмелюсь напомнить: Новый год!

- Разве?

- Не двухтысячный, экселенц. Мы знаем, что вы отмечаете только тысячелетия. Но специфика местной ситуации такова...

- Аборигены вселятся. Жители Москвы опасаются, что до двухтысячного дотянет только президент, - вставил осторожно Шарль. - В качестве изучения местного менталитета, специфики, так сказать, организации празднеств... мы могли бы вести наблюдения...

- Да чего там наблюдать? - гаркнул Амарелло, - Повеселиться охота.

Батон оттеснил его локтем и деликатно проурчал:

- Мы можем присоединиться к торжеству, экселенц?

- Ступайте. Только уж извольте - без глупостей, - предупредил Роланд и поднял руку в знак прощанья. - С Новым годом, друзья.

Подождав, когда за визитерами закроется дверь, он снял очки и принялся за книгу. Михаил Булгаков "Мастер и Маргарита". "...Впрочем, ведь все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. Да сбудется же это!..."

- Формулировки мне всегда удавались! - пробормотал он, молодея. Только что могущественному экселенцу пришлось изображать одряхление и даже прибегнуть к маскараду с очками. Экселенц не был расположен принимать участие в забавах свиты, но и не хотел охлаждать пыл скепсисом всеведения: шутки учеников были известны ему наперед.

Он отложил книгу, затем долго смотрел сквозь потолок в ночное небо, что-то обдумывая. Вздохнул, порылся в тумбочке, извлек зеленую обтрепанную папку, на задней крышке которой было выдавлено: "Папка канцелярская. Цена 14 коп." Развязал тесемки, быстрыми пальцами карточного шулера не глядя пролистал стопку листов и вытащил из нее нужный.

"...В канун Нового, 1932 года вдоль Кремлевской набережной..."

Глава 31

"В канун Нового, 1932 года вдоль Кремлевской набережной по направлению к мосту двигались двое мужчин - высокий костистый и среднеростый кругловатый. В свете фонарей ювелирной россыпью блестел мелко сыплющий снег, тянула по скованной льдом реке поземка, серебрилась изморозью кирпичная кладка стены. Ветер дул прямо в лицо идущим резкими, злобными порывами.

Рядом с кругловатым, обнюхивая сугробы, послушно трусила старая собака с отвислым брюхом. Она изредка тянула за поводок, увлекая в сторону хозяина - человека интеллигентной наружности, прячущего лицо в поднятый каракулевый воротник ратинового пальто. На черноволосой голове лежала пирожком шапка такого же шоколадного каракуля, руки прятались в толстых, подбитых мехом, перчатках.

Второй - сухощавый и прямой, как палка, шагал размашисто, подставляя лицо ветру и сунув голые кисти в карманы старой шинели.

- Никак не смирюсь с московскими зимами. Мучаюсь, словно эфиоп. Все же я фрукт южный. В такие морозы, если б не Дуся, меня под пистолетом из дома не выгнать, - хозяин собаки потуже стянул узел кашне.

- Я-то и вовсе за компанию страдаю, - откликнулся второй. - Считайте, Борис, что вы и меня вместе с Дусей выгуливаете. Привык, знаете ли, с осени к нашим моционам. Да и сплю плохо, если не выгуляюсь. Всю квартиру провонял: смолю и смолю. - Заслонившись от ветра он прикурил новую папиросу и щелчком отправил в сугроб окурок.

- Н-да... Скверная привычка. Фискунов, между прочим, бросил. И знаете как? В санатории отучили. А вас, видать, там в оборот как следует не взяли.

- Старались сильно. Уверяли, что я отравил весь целебный воздух Кавказа. Уговаривали и так и этак. Только ведь я - орешек крепкий. Не по зубам докторицам.

- Ничего. К тридцать четвертому обещают мою Барвиху открыть. Вот там как насядут на вас лучшие медицинские кадры - не отвертитесь. Вообразите: все самое передовое! Я ведь о такой лечебнице еще в Италии мечтал, когда больничку в Перуджии проектировал. Размахнусь, думал, когда-нибудь, чертям тошно станет. Когда и где, конечно, ясно не представлял. О том, что на родине такая каша заварится, только во сне и видел. Мечтал, знаете ли, возводить города будущего! С карандашом в руке засыпал. Едва глаза протру, а рука уже рисует, что в фантазиях пригрезилось.

- Италия вообще - место идиллическое. Утопии там разные отлично произрастают. Томазо Компанелло, Морелли, фашисты всякие.

- Не знаю, как насчет утопий. Утопии - дело зряшное. Сколько себя помню - проектировал, чтобы конкретно строить. С тринадцати лет - десятки, сотни проектов! - человек в каракулевом пирожке рванулся за собакой, потянувшей в сторону. Та присела у дерева, напряглась.

- Мечтаю - следовательно, существую. А существую - значит, строю! произнес он с вдохновением, деликатно отвернувшись к реке. - Пищеварение у Дуси последнее время барахлит. Все, как у людей. Слава богу, освободилась. Ну что, через мостик и домой?

- Не возражаю. Маршрут известный. Ничего ведь у вас здесь, пока я на Кавказе баклуши бил, не изменилось. - То ли вопросительно, то ли с вызовом откликнулся худой. Кругловатый, все еще пребывавший в своих мыслях, вызова не заметил.

- Ну, это как посмотреть. Если с земли или с карликового роста обывателя какого-нибудь, то изменилось не многое. А если, к примеру, с высоты вашего положения или с закорок моей летучей музы, то очень даже грандиозные метаморфозы! - он гордо посмотрел на огромный Дом, светящийся огнями на противоположном берегу реки. Подобно некому фантастическому кораблю Дом рассекал черноту ночи и, казалось, несся вперед сквозь кипучие волны метели.

Мужчины свернули на мост. По негласной договоренности они сегодня обошли то место, где под снежной ризой лежали руины Храма.

Их вечерние моционы начались осенью и вошли в привычку. Борис являлся автором проекта Дома. Он жил в Доме и работал тут же - в Управлении по проектированию Дворца Советов, располагавшемся в первом этаже. Сидячая работа руководителя Управления, требовала движений. Старушка Дуся - помесь русской борзой с волкодавом, пришлась кстати, выводя хозяина на прогулки.

Жостов плохо приживался в новой квартире: тянуло на волю в свободное от службы в Наркомфине время. Ему приходилось частенько встречаться с Архитектором в официальной обстановке различных комиссий, собраний, комитетов. Вскоре после новоселья он столкнулся с Брисом Михайловиче во дворе.

- Рад видеть соседа! - засиял Архитектор. - Замотался, знаете ли. Не думал даже, какой переполох вызовет в верхах заселение. В Доме пятьсот квартир, а желающих и к тому же, имеющих право рассчитывать на ордер тысяча! Списки жильцов составлялись с чрезвычайным трудом, а как только были оглашены, начались кровавые бои. Представьте, вполне достойные люди старались доказать, что они ничем не хуже какого-то карьериста, получившего здесь квартиру! Излагали заслуги перед отечеством, добивались аудиенции у членов Комиссии по расселению и у меня лично. Я даже получил несколько форменных доносов. Естественно, я этим бумагам ходу не дал. Все - в стол, в стол. - Отвернувшись, Архитектор высморкался в аккуратный платок, от которого в воздухе повеяло лавандой.

Они уже вышли из двора на осеннюю набережную и направились к мосту, прокладывая маршрут будущих прогулок.

- Х-м-м... - поморщился Жостов. - Делить имущество вообще вредно. Особенно в обществе, основанном на принципе всеобщего равенства. А распределять ранги по заслугам на уровне эмоций и вовсе некорректно с математической точки зрения. И справедливости заодно. Почему я, к примеру, должен пользоваться лифтом, газом, горячей водой, иметь личный кабинет, в то время как честный парень, выстаивающий смену у станка, живет по-свински?

- Ну, вот, сказанули! Не ожидал... От вас - не ожидал! Да ведь такая постановка вопроса делает не возможным всякий прогресс! Великие памятники зодчества сооружались чаще всего для избранных. Следуй итальянцы вашей теории уравниловки, вся их страна сейчас состояла бы из хижин и примитивного коммунального жилья! - Архитектор, задетый за живое, горячился. - Вот что я вам скажу: если нет способа осчастливить всех сразу, надо найти в себе мужество выделить самых достойных, то есть - социально полезных. И сделать их символом, примером! Головным отрядом грядущего, как пишут идеологи. А от того, что человек такого ранга, как товарищ Жостов незаурядный руководитель, - получит собственный кабинет и ванну, будущее только выиграет. И рабочий, о котором вы так печетесь, в первую очередь.

- Не уверен, - уклонился от спора Жостов.

Архитектор, конечно, знал, что в квартиру Жостова затащили чуть ли ни силком и наверняка воспринимал эту акцию как политическое позерство. А ведь верно - так оно со стороны и получалось.

Заговорили о перспективах, о знакомых, соседях, подтрунивали, смеялись и все больше нравились друг другу. С тех пор вечерние прогулки Архитектора и руководителя стали регулярными. Огромным достоинством происходивших по их ходу бесед, являлись свежий воздух, торжественная обстановка центра столицы и отсутствие свидетелей.

...Лечиться на Кавказ Николай Игнатьевич отправился внезапно, в конце ноября и вернулся каким-то странным. Во время прогулки помалкивал желчно, с ухмылкой, отшучивался неудачно и все смотрел на чернеющую во льду полынью, словно примеривался к купанию. В конце декабря это выглядело странно. Может, так и должен вести себя больной грудной жабой? А может, болезнь похуже точила костистое тело бывшего комиссара?

На середине моста Архитектор остановился. Переводя дух от резких порывов ветра, всмотрелся в Кремль. За темнеющими стенами поднималась крыша Дома правительства и два этажа под ней. В центральном светилось изумрудом высокое окно.

- Работает. Многое хочет успеть. Редчайшего полета мысли человек! сказал Архитектор задумчиво, вроде про себя.

- Не дремлет, - неопределенно отреагировал Жостов, глядя вниз, в черную тень моста.

- А что, ведь рапортовать вашему брату-руководителю есть о чем? Есть чем гордиться? - задиристо подступил к нему Архитектор. - Я отчеты вашего ведомства основательно штудировал на предмет осмысления строительных перспектив. Грандиозный размах! И поверьте - голова идет кругом! За последние каких-то пару лет открыты новые заводы, фабрики, институты! Я вед не праздно здесь митингую. Мне новые технологии и специалисты позарез нужны. И ваше понимание, как руководителя, между прочим, тоже. Не мне, нашему общему грандиозному делу! - Архитектор вдохновился. Он больше не прятал лицо от ветра, на щеках запылал юный румянец. - Строительство Дворца Советов требует переоснащения всей промышленности. Дело-то фантастическое! Территория в три раза больше Кремля. С Храмом мы благополучно разделались. Предстоит по моим прикидкам снести еще порядка ста шестидесяти построек и около полутора десятков передвинуть. И вы знаете, мощная у юных коллег родилась мысль! Превратить Дворец как бы в постамент гигантского памятника Ленину! Я в начале идею эту не разделял, хотел наверху центрального здания статую рабочего с факелом поставить. Предполагал, мелкая моя душонка, что товарищу Сталину больше понравиться обобщенный, так сказать, образ. Символ победившего пролетариата.

Жостов неожиданно хохотнул и перешел на "ты":

- Рассчитывать ты мастер. Решил, значит: Сталину ни чей монумент, кроме собственного, на крыше вашего Дворца видеть не захочется. А если уж не свой, так лучше обобщенный!

- Да не одобрил он рабочего! - горячо и несколько озадаченно парировал Архитектор. Иосиф Виссарионович двумя руками ухватился за идею увековечивания образа Ленина во всепланетном, так сказать, масштабе! Вот это настоящий вождь! Средства на строительство выделяет колоссальные, лично площадку под Дворец выбирал, а корысти никакой. Никакой мании собственного величия!

- Знаю, что ты его к Храму возил, преимущества местоположения расписывал.

- Так после этого визита дело и пошло. Кстати, личная вам от меня, Николай Игнатьевич, благодарность, - глаза Архитектора лукаво сверкнули. Говорят, ваш голос решающим был на заседании комиссии по территории.

- Было дело, - сникнув, зябко ссутулившись, Жостов зашагал к дому.

- И говорят... - семеня сзади, продолжил Архитектор, - говорят вы долго упирались. Вроде даже кое-кому на вас поднажать пришлось. Убедить в правильности. Потом, значит, товарищ Жостов сориентировался верно, мнение коллег и специалистов о сносе Храма поддержал, а находящемуся в строении сумасшедшему попу протянул руку помощи.

- Ага... И это известно, - Николай Игнатьевич резко остановился и развернулся к своему спутнику, столкнувшись с ним. - Лазарь твой все наушничает. - Он прищурился и стиснул в карманах кулаки: - Много вы с ним дров наломали. Совесть-то не щемит, мальчики кровавые в глазах не являются?

- Резковато берете, уважаемый, - не поддержал назревающий конфликт архитектор. - Лес рубят, щепки летят. История нас рассудит. Народ оценит! привычной скороговоркой подвел он итог.

- Народ, говоришь?! Народ оценит! Вот о чем, значит, мечты возвышенные. Верно. Построишь Дворец и прогремишь на весь мир, в Историях будешь печататься. Со всех сторон станут кричать - мастер! Завистники и враги будут задницу лизать, а покровители медали вешать и премиями награждать. К этому ведь в конце концов сводятся любые рассуждения о бескорыстном служении народу. Мастер! - расхохотался Жостов противно, издевательски. - Не верь! Не верь никому, Боря. Ошиблись в небесной канцелярии, перепутали футляры. Ценный груз в кучу дерьма вложили. Талант твой жалко...

- Это уж слишком... Вы пьяны, товарищ Жостов! - потянув за поводок поджимавшую ноги собаку, Архитектор попытался обойти обидчика. Но тот, схватив его за грудки прижал к парапету. За спиной с втянутой в плечи головой светилось зеленью кремлевское окно.

- Постой. Давно у меня руки чесались. С того самого дня, как за решение это чертово проголосовал. Спасовал, понял - не устоять мне против твоей шайки. Словно шакалы оскалились, именем Сталина козыряли! Вы ж его, суки, в своих целях используете, - рука Жестова все туже скручивала архитекторское кашне. - А больше всех подзуживал Храм взрывать родственник твой - Лазарь. Да и ты постарался. Ты, "мастер"... - Хотел Жостов что-то добавить, но лишь махнул рукой, круто развернулся и зашагал прочь.

Архитектор повел шеей, расправил шарф, достал большой белый платок и старательно высморкался. Затем опустил веки и заставил себя дышать методически - выдох в два раза длиннее вдоха. Через пару минут он справился с кипевшим негодованием. Светилась окнами громада ЕГО Дома, в котором жили лучшие люди страны, а на листах ватмана уже рождался образ Дворца, увенчанного стометровой позолоченной статуей Ленина. Монумент невиданной мощи, в три раза выше статуи Свободы! Ширина в плечах - тридцать два метра! Объем головы почти в половину Колонного зала. Ильич будет возвышаться над облаками, а весь мир затаит дыхание от восторга и зависти. Никто, никогда, нигде не переплюнет мастера из Одессы, своими руками делающего историю...

- Мороз, Дуня, зверский, - Архитектор погладил жмущуюся к его ногам собаку. - Загулялись мы с тобой. Завтра банкет в Кремле. Товарищ Сталин, возможно, ходом дела интересоваться станет. А я - чихаю! Запомни, псина, никто, даже самый лучший из живущих на земле строителей, не может чихать на товарища Сталина... - Борис Михайлович Иофан уверенно зашагал к своему дому.

В кабинете Жостова горел свет. В кресле у письменного стола полулежала Варя, целясь в настольную лампу блестящей трубкой. По радио транслировали праздничный концерт. Молодой солист Большого театра Сергей Лемешев проникновенно пел "паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она..." Взволнованно шуршал программками и покашливал замерший зал.

- Ой, папка! Так тихо подкрался, я и не слышала. Увлеклась по уши! Нет, ну ты посмотри, посмотри сам! - Варя протянула отцу трубку. - Левчик подарок для Мишеньки сделал. Да ему такую штуковину пока в ручках не удержать.

Жостов взял блестящую трубку. Это был калейдоскоп, но не обычный, сделанный на фабрике детских игрушек или в кружке "умелые руки". Вещицу сработал профессионал, знакомый с передовым заводским производством.

- Хорошая работа, - одобрил Жостов без особого энтузиазма. Стычка с архитектором огорчила его. Нервы совсем ни к черту. Кипит что-то внутри, ворочается, как в жерле вулкана, а тут возьми да на Бориса вылейся. А ведь не его - себя шарфом душить надо было, себя клясть. Одна шайка-лейка, всем и ответ держать. Только кто-то знает о возмездии, а кто-то нет. Вот и живут спокойно, Дворцы проектируют. Тому же, кто сам с собой запутался, покоя нет, и не будет, как не крути.

Зачем, спрашивается, человек несгибаемой воли и железных убеждений ходил ночами в Храм к неприятному и неумному вовсе попу? Что ждал от него? Понятно в общем-то. Хотел проникнуться отвращением к служителю культа, укрепить веру в правоту государственной позиции. А что получил? Сомнения и жалость. Лаву эту в груди кипящую, ищущую выхода получил. Злобу и колебания...

- Ты меня не слушаешь, пап, - надулась Варя, хлопнув перед глазами Жостова ароматными розовыми ладошками. - Я говорю: трубку Левке из алюминия сделали, что для аэропланов идет, зеркальца специальные нарезали и внутри под углом склеили. А на донышко знаешь что насыпали? Да ты посмотри, посмотри сначала...

Жостов поднес трубку к глазу и словно нырнул в пестрый ярмарочный балаган, в детскую лоскутную яркость. Радужным светом залит манеж и выкатят на него вот-вот прямо из давних дней балерины в розовых пачках на смешных одноколесных велосипедах, выбегут рыжие клоуны, тяжело затопают, мотая хоботами, слоны...

Он слегка повернул трубку. Сместились цветные стеклышки, погрузив зеркальный дворец в прохладную синеву. В самый раз вспомнить Жюль-Верна. То ли небесная синева среди горных вершин, то ли океанские глубины, из которых вынырнет загадочный "Наутилус". А потом замелькали радужные миры, так точно, так хитро расчерченные цветными узорами...

- Я мальчишкой над этим прибором долго голову ломал, все думал, почему никогда ни один узор не повторяется. Может с той поры инженерией и увлекся. Теперь и вовсе не понятно. Ведь здесь внутри все картинки, как мгновения нашей жизни: сейчас одно, а едва изменишь угол зрения - все меняется. - Он отдал калейдоскоп дочери. - Хорошая вещица, Михаилу очень полезная.

- Похожа на дверь в другой мир. Приложишь к глазу - и заходи! Знаешь, пап, даже вроде музыка слышится и мысли всякие необычные приходят. Сегодня, конечно, все о Новом годе, о праздниках. Может, потому что стекляшки особые?

- Тяжелые.

- Тяжелые, но отличного качества, по специальным рецептам вареные. Левушка сказал. Как Храм разрушили, он там целую коробку насобирал. И еще приятелям своим роздал.

- Вот оно как. Значит, стекла, что в витражах были, тут прячутся...

- Да не волнуйся, там собирать не запрещают. Рабочие завалы разбирают, что на свалку, что куда. И мальчишки ватагами пасутся. Все равно - мусор.

- Мусор, - Жостов тяжело опустился на диван.

- Устал? Мама легла, Клавдия ванну принимает, Мишенька давно спит, а супруг мой, естественно, на трудовой вахте. Видать, в большие начальники выбивается. - Сидя на отвале дивана, Варя покачивала ножкой и любовалась новеньким тапочком из синего атласа с мохнатым помпоном. Взглянув на отца недовольно нахмурилась:

- Вид у тебя усталый. Не скажешь, что едва из санатория. Может, чаю попьем, а?

- Я лучше тут посижу. Хорошо, тихо... И шторы ты, дочка, кстати повесила. Заслонился от всего и сидишь тут как в башне.

- Я в твоем кабинете в последнюю очередь похозяйничала. Отважилась: а вдруг приглянутся? Ничего, что бархатные? - Варины руки обвили шею отца.

- А что? Суконные что ли надо или марлевые?

- Не знаю. Владимир Маяковский против. Он вообще против быта. Против уюта всякого и мещанской привязанности к жилью. Мы с этим бархатом, да с мраморным Бетховеном вроде клопов, засевших в щелях.

- Глупости говорил ваш "горлан". Это - раз. Да и нет его больше - это два. Многих нет и много, чего нет. Это - три... Если задуматься хорошенько, может тут собака и зарыта.

- Ой, не выношу твои мрачности! - чмокнув отца в щеку, Варя выпорхнула в коридор, оставив весенний аромат жасмина и пульсирующие нарывом сомнения.

Николай Игнатьевич приставил к глазу трубку, повернул. Тихо зашуршали внутри цветные стекляшки. По радио звучали ликующие голоса: "Предновогодний рапорт продолжают работники искусства. Говорит председатель МОССОЛИТа товарищ Берлиоз:

- Все мы помним слова великого Сталина, о том, что надо уметь распознать и победить врага. Благодаря бдительности наших коммунистических писателей Союзу литераторов удалось выявить в своих рядах около двух десятков врагов народа и их подголосков..."

Засопев, Жостов выключил радио, отложил калейдоскоп, достал из потайного шкафчика бутылку, быстро опорожнил полстакана коньяка и закурил папиросу.

- Что, дрожат у бывшего комиссара поджилки? - раздался рядом ехидный голос. - Мало ты врагов народа своей рукой в расход пустил? А теперь расквасился, дал себя скрутить вражеской пропаганде.

- Да пошел ты!... - сквозь зубы прошипел Жостов. Он догадался еще летом, что страдает раздвоением личности. Но к врачам обращаться не торопился - уж больно опасные разговоры затевал его навязчивый собеседник. Мало того, появились и зрительные галлюцинации. Частенько Жостову виделся в сумеречных раздумьях мерзейший бес со свиной наглой харей. Он нашептывал пакости, чесался и даже похрюкивал, словно боров.

Обострилось заболевание тринадцатого июля, когда на заседании Совнаркома Жостов проголосовал за снос Храма. Возникло это решение спонтанно, для самого Николая Игнатьевича неожиданно. Еще утром в результате мучительной борьбы с самим собой Жостов сделал твердые выводы разрушению Храма противостоять. С таким настроем на заседание и явился. И вот стали выступать ответственные товарищи, приводить весомые аргументы. Было сказано, что место под строительство Дворца Советов определил сам товарищ Сталин после обстоятельной беседы со специалистами. А когда присутствующие начали подниматься руки и ведущий собрание вопросительно уставился на сидевшего с непроницаемой миной Жостова, кто-то шепнул ему проникновенно и веско: "Товарищ Сталин так решил! Товарищ Сталин никогда не ошибается. Если начнешь сомневаться в этом - ты враг. А все, что до этого делал - ошибка". Гаденький, гаденький был голос! Рука Жостова поднялась словно против его воли, и тут же стало тяжело и мерзко в груди. Тошно, больно, словно втиснулся прямо под ребра когтистый чертяка. Сунув под язык валидол и хватая ртом воздух, Николай Игнатьевич вышел из зала.

Загрудинные спазмы стали повторяться все чаще, врачи склонились к диагнозу - грудная жаба, хотя и заявили, что заболевание протекает не типично. Никогда не отдыхавший Жестов совету подлечиться в кавказском санатории обрадовался и поспешил отбыть туда в самый неподходящий сезон - в конце ноября. Струсил, не хотел он видеть, как будут взрывать Храм. На Кавказе вроде полегчало, но стоило вернуться домой и увидеть из окна руины, как начались приступы с явным раздвоением личности. Жестов и не заметил сам, что взглянув на развалины, трижды перекрестился - ведь был он рожден и выращен в православной семье. При этом грудь разорвала острая боль, показалось, что рядом шмыгнул и забился под диван то ли козел, то ли худой боров. Николай Игнатьевич прибег к испытанному средству, приняв не медля полстакана коньяка и завел с боровом противную беседу.

Да, не ошибся Всемерзейший, предсказав Гнусарию Жостову тяжелую участь. Хоть и удалось Мелкому бесу сломить сопротивление подопечного, чуть не собственными копытами поднимая его руку при голосовании, удалось в результате этой победы разместиться в его утробе и обрести статус Гнусария, а полюбовное проживание не складывалось! Вместо того, чтобы покатиться по намеченной наклонной дорожке в сторону общегосударственного сатанизма, бывший комиссар затеял форменную внутреннюю войну. Гнусарию никак не удавалось укрепить свои позиции и приходилось даже временами обосабливаться, поскольку была опасность попасть под влияние Жостова.

Сцена на мосту с Архитектором произвела на Гнусария самое мрачное впечатление. Он едва дотянул до кабинета в клокотавшей праведным гневом груди Жостова, обособился и шмыгнул под диван. Тяжкая была обстановка в этой комнате, да еще появились в алюминиевой трубе стекляшки из Храма предметы для беса крайне вредные. От них спазмы кишки так и закручивают, вся шерсть дыбом встает. А бороться надо.

- Так, выходит, ты Вождю народов, самому товарищу Сталину не веришь? прошипел вконец озлобившийся Гнусарий провокационный вопрос и с удовольствием наблюдал, как исказила растерянность мужественные черты Жестова.

- Его могли использовать в своих целях враги государства... - без обычной уверенности заявил Николай Игнатьевич.

- Могли. Но не Сталина. Иосиф Виссарионович - мудрый и добрый человек. Понял - Добрый человек! Ему приходится быть жестоким, что бы в борьбе с чуждыми элементами построить новое общество - общество всеобщего счастья. А это и есть высшее Добро. - Воспользовавшись замешательством Жостова, Гнусарий выбрался из-под дивана и спрятался за спинку хозяйского кресла. Ты ведь знаешь, как любит советский народ своего вождя. Миллионы отдадут за него свою жизнь не колеблясь.

- И я отдам, - Жостов прикрыл ладонью глаза. - Сталин - добрый человек.

- А теперь, будь любезен, сунь эту алюминиевую трубку в ящик стола и сделай выдох. Потеснись, комиссар, - Гнусарий превратился в тяжелое черное облачко и это облачно вместе с дымом папиросы вдохнул Николай Игнатьевич."

Глава 32

Новый год для россиянина - что пиршественный стол для бедолаги, страдающего тяжкими хроническими заболеваниями. Заболевания, тихо тлеющие при скудном рационе диет и прочих ограничений, разгораются в полную мощь на просторе праздничной вседозволенности. Обостряется все, что затаилось, болит все, что еще может болеть. Но тяжелее всего приходится голове. Мозг попеременно затопляют волны эйфории и депрессивного психоза.

Но вот остается позади незримый порог, время переваливает через опасную черту, а вместе с ним и страна. Вскоре оказывается, что пациент скорее жив, чем мертв, что глава государства не подал в отставку, не загремел в ЦКБ, как ожидалось, а благополучно отметил праздник в кругу семьи и подмосковной природы.

Эта новогодняя ночь прошла не столь гладко. В Москве оказалось не мало людей, ставших причиной странных происшествий.

Отправившаяся на прогулку троица устроилась на черепичном коньке своего флигелька. Шарль был все в том же парчовом пиджаке, кривоногий Амарелло в своем мундире и белых лосинах, Батон - в шерстяном обличие кота. Как явились из дома на крышу, так и сидели. Но никто из троицы не зяб на зимнем ветру. Снег облетал их стороной, словно скользя по невидимому куполу.

Дворик и переулки были белы, чисты и пустынны. Весело глядели в ночь окна цековской башни. Там сквозь шторы мелькали экраны телевизоров и светились разноцветные огни елок - устраивали свой маленький праздник заключенные в коробках квартир люди. При желании стены становились прозрачными, дома превращались в пестрые пчелиные ульи из которых выплывал, увеличиваясь в масштабе, отдельный интересующий объект. Причем, не зависимо от того, на каком расстоянии от крыши флигелька он находился - хоть в Карибском бассейне.

Задумав поразвлечься, роландовская свита наметила адреса знакомых по текущей прессе лиц. Этими лицами, что вполне понятно, оказались лица государственные, примелькавшиеся, праздновавшие Новый год в загородных резиденциях. Одни - в одних, другие - в других, третьи - в третьих. Показатели комфортности проживания госдеятелей и личные симпатии членов свиты зачастую оказывались обманчивыми. Не все жили согласно доходам, а доходы - явные и скрытые - далеко не всегда соответствовали занимаемой должности и популярности лидера.

Смешливого Батона больше всего тянуло к энергичному политику, бодро выкрикивающему лозунги, в том числе малопонятные и мало приличные в кругу супруги и печального сына.

- Душить их надо, душить! Однозначно! Все отобрать и поделить! Поровну среди своих. Никаких привилегий чужим, блин! - размышлял он вслух, откушивая иноземные деликатесы.

- Котов душить призывает! - взволновался Батон, наблюдавший за жилищем кудрявого.

- Он сумасшедший. У меня есть справка, - заступился Шарль и действительно предъявил бланк с печатями и штемпелями, на котором выделялось непонятное определение "вялотекущая паранойя".

- Я хочу к президенту. Люблю президентов, - канючил Амарелло сверкая праздничным люминисцентным бельмом.

- Э-э... старик. Экселенц сказал - без глупостей. Кеннеди - это не умно. И Линкольн тоже. Постреляют тут без тебя. - У Шарля все еще, несмотря на починенное пенсне, было гнусное настроение.

- Если к президенту нельзя, хочу к бородавчатому. И к рябому, упортвовал Амарелло.

- Зациклился на политике, - присвистнул кот, отчего снег полетел с веток ясеней и во дворике образовалась метель. - Давайте так: всем раздадим поровну, как советовал кудрявый. Да и лысый, что в Мавзолее отдыхает. Но только по списку. Провернем все быстренько и пройдемся по бабам.

- А и правда, хрен с ними, с политиками, - махнул рукой Шарль. - Кого они здесь колышет?

- Голосуем за блиц-программу "шестьсот секунд". Все за, - шустро свернул прения Батон. - Внимание - пуск!

Тут же в разных концах Москвы и даже в пригороде, в жилищах, оборудованных драгоценной импортной вечной сантехникой, заурчало в трубах и донеслась к праздничному столу невообразимая даже для привокзального российского сортира вонь.

- Глянь, откуда тянет, - прервал кудрявый свои парламентские речи прямым обращение к жене. - Всех надо сажать. В вагоны и на Колыму! Пусть параши чистят, демократы гребаные.

- Вова! - взвизгнула в туалете женщина и, изменившись лицом, выскочила в коридор. Вслед за ней по дубовому паркету двигалась вулканическая масса фекалийного содержания.

Вызванная пострадавшими "Техпомощь" явилась не быстро.

- Ну что, засрались? - недовольно потянул носом прямо с порога специалист с кольцами толстой проволоки на плече. Лицо у него было открытое, мужественное, русское, как на плакатах, зовущих молодежь в Сибирь. И сам он был решительный, крепкий - из тех, кому по расчетам кудрявого, предстояло осуществлять его программу в действии.

- Тросов на вас не напасешься. По будням - на службе, в праздники дома. И все за свое - по уши в дерьме.

Шмякая сапогами в зловонной жиже, хмурый пролетарий двинулся к месту аварии. Оттуда донеслось гневное:

- Чего документы в сортир ложите? Во, говнюки! - показал он напарнику ком извлеченных из унитаза бланков с цветными портретами кудрявого.

- Заткни хайло! Я - представитель власти! - не щадя красного пиджака налетел с кулаками на испачкавшегося специалиста политик.

- Тем более. Пошел на хер, убийца, - с необоснованной яростью парировал рабочий, пренебрегая дракой. Широко размахивая своей проволокой, он со знанием дела шуровал ею в унитазе. Итальянский кафель, германские полотенца, зеркала и флакончики знаменитых во всем мире фирм щедро покрывались знаками справедливого возмездия.

Аналогичные инциденты произошли и у политических оппонентов кудрявого, о чем он не знал. Каждый полагал, что неприятности коснулись лишь его одного во время мирных возлияний, смакования домашнего пирога со стерлядью, умной беседы или десерта с интимом.

Среди затопленцев фекалийными массами даже оказался один, павший смерть храбрых при исполнении священного долга. Лидер партии Патриотических сил, будучи утомлен традиционным славянским ритуалом возлияний, почуял неладное не сразу и долго еще декламировал с нарастающим вдохновением "там русский дух, там Русью пахнет!", сидя в одиночестве под алыми стягами с паукообразной символикой. Когда лидер, роняя со стола посуду, нетвердо поднялся, что бы отсалютовать взметенной рукой портретам Сталина и Берии, его ботинки зашмякали в ползущей из коридора жиже. Страшное нашествие инородных сил, спровоцированное врагами отечества, стремилось опоганить святыни! Сорвав со стены атаманскую шашку, Каркашов бросился на врага и крушил все вокруг, выкрикивая под свист клинка: "Жидовская харя, армянская харя, чучмекское рыло, говнилы демократии!" Здесь, как выяснилось позже при вскрытии тела и судебном разбирательстве, воин поперхнулся отрыжкой, закашлялся, запутался в павших знаменах и свалился ничком в канализационные безобразия, где и был найден утром товарищами по оружию в бездыханным состоянии.

- Им это дерьмо еще долго разгребать придется, - отмахнулся Амарелло. - А нам то что с этого? Скучно.

Пауза затянулась. Сидели, скучая, вертя головами и разглядывая окружающие дома. Инициативу вновь проявил Батон.

- А как же с мафией? Я готовился! Я читал про мафию. Я ее даже видел!

- Ага. Пальцева и его гостей. Шелупонь, - невесело хмыкнул Шарль.

- Во, во! Пальнем по этим! Противные, - поддержал Кота Амарелло.

- У меня есть списки. Состав большой, подарчной массы не хватит. Московские коллекторы опорожнены на политиков... Надо запросить помощь в Европе. - Задумался Батон.

- Ё-моё! - Шарль схватился за голову. - Ну и праздничек... Вон в шестнадцатиэтажке распахнули окна и мечутся. Видать - из нашей клиентуры.

- Пахнет вонью, - лирически улыбнулся Амарелло. - Может пострелять тех, кто будет разбегаться?

- Узколобый примитивизм, - отрубил Шарль.

- Если мы будем спорить, то не уложимся в праздничную ночь. Как самый молодой и энергичный, как подлинный секс-символ группы, беру ответственность на себя. Три утра, господа! Я предлагаю вот что...- Батон хитро прищурился, прокручивая в остроухой голове новогодний сюрприз. Его соображения уловили и одобрили.

- Выпускай! - скомандовал Амарелло. Шарль молча кивнул.

С выполнением задумки Батона произошли накладки. Он не учел временных поясов и то, что российские мафиози предпочитают новогодничать в теплых краях.

В результате мирно завтракавший на террасе у моря человек - весь в белом, хлопковом, мнущемся, шуганул газетой неведомо откуда взявшегося в этих местах ворона. Но тот не улетел, а уселся на верчено-золоченую спинку кресла.

- Умная птичка, - просюсюкала завтракавшая с господином юная леди, ненавязчиво перетянутая кое-где по загорелому телу яркими жгутиками. И кинула птице кусочек омлета с рыжиками. - Смотри, Сева, грибов не ест, блин.

Сева Бароновский, известный в деловых кругах под кличкой Барон, поморщился - он не любил птиц. Не любил животных, людей, завтракавшую с ним красотку. Ее он хотел. Но слабо, для антуража. Зато очень сильно и по-настоящему хотел денег. Чем дальше - тем больше. Чем больше, тем свирепей. Деньги вдохновляли и составляли смысл. Ради них, не замечая ни синего моря, ни искательно прилипчивого солнца, ни дня, ни ночи, вертелся Барон, как наскипидаренный. Убрать, подставить, крутануть, хапнуть. Еще, еще, еще... Богатство не привилегия и не блажь - это судьба.

Ворон повел рубиновым глазом, уставился на господина в белом и отчетливо произнес:

- Сдохнешь, Сева. Как собака под забором. Такая ж трагедия, мамочка моя!... - птица взлетела, оставив на столе между вазочкой с орхидеями и кофейной чашкой музейного фарфора вырезку из газеты, где рядом с рекламой колготок Сан-Пеллегрино в разделе криминальной хроники сухо сообщалось о расстреле и зверском сожжении в собственной машине известного российского бизнесмена Бароновского. Указывалось имя, кличка и сфера деятельности. На фотографии был изображен Сева, снятый с бокалом на каком-то фуршете, а рядом запечатлено место происшествия, действительно, у невзрачного фабричного забора. Сбоку красным фломастером была проставлена дата. Барон пригляделся - не фломастер использовал писавший - свежую кровь. Тонко пискнув, он повалился на бок, потянув на себя скатерть. Кофе залил белую тенниску, украшенную всемирно знаменитым фирменным знаком...

...Десятки черных птиц, блестя гробовым оперением, накаркали в эту ночь скорую кончину не одному из бодрых хозяев жизни, предполагавших обитать на этой земле в том же статусе вечно. Увы, срок истекал. Сообщение мало кого радовало. Иногда вызывало лишь легкое замешательство, порой повергало в трепет и даже приводило к летальному исходу. Особенно не повезло тем, кто по странному стечению обстоятельств получил новогодние "подарки" от шутников по двум направлениям - и как госдеятели, и как мафиози. Им, сражающимся с канализационными лавами подобно жителям печально известной Помпеи, пришлось еще отбиваться от нападок воронья, кружившего над бедствием со своими не своевременными сообщениями.

- Ну, все! Спите спокойно, дорогие москвичи, - Батон отряхнул лапы, испачканные почему-то птичьим пометом. - Это ж не прогулка у нас вышла трудовая вахта какая-то. Всю ночь их дерьмо разгребали. Где звонкое веселье, где безудержная вакханалия чувств?

- Позвольте мне занять внимание на пару минут. Короткий репортаж вести с культурных полей, - деликатно предложил Шарль. Повинуясь его жесту, в ограждавшем свиту куполе открылось окно. Прямо в приемный покой клиники Склифософского. Дежурная бригада отделения экстренной помощи приняла нового пациента. Его принесли на носилках безмолвно-безденежные санитары и перевалили на операционный стол. Присмотревшись, хирург в марлевой повязке сказал: "Будем резать..."

После банкета в "Музе" Бася Мунро вернулся в хорошенькую, с прибамбасами бордельной роскоши, квартирку. И обнаружил, принимая ванну, что подаренные иностранцем серьги не снимаются. К утру уши покраснели, распухли, а серые жемчужины превратились в багровые нарывы. Предстояло, однако, новогоднее выступление в клубе "Феллини" за вполне основательные бабки. Бася решился на трудовой подвиг. Прикрыв нарывы клипсами в виде бабочек и не пожалев макияжа для освежения изможденного бессонницей лица, актер исполнил свой номер с неподдельным трагическим вдохновением. Изящно раскланялся перед бушевавшей публикой и уже в гримерке рухнул на диван, сжимая ладонями пульсирующие нарывы. Друг и аккомпаниатор Баси по прозвищу Везувий, увез стонущую супер-звезду в Склиф, где ей (звезде) и была оказана необходимая хирургическая помощь.

С забинтованной на манер "Чебурашка" головой, - на каждом ухе лежали пропитанные мазью Вишневского личные Басины памперсы ( марлевых салфеток в клинике почему-то не оказалось), певец королевства любви лежал в пятнадцатиместной палате, среди представителей мужского пола, получивших различные лицевые повреждения светлой новогодней ночью. Не до конца протрезвевший контингент в изысканных выражениях делился впечатлениями о случившемся. Бася старался не слушать, сосредоточиться на высоком, несуетном. Он почувствовал, что уже далеко не так молод и свеж, как хотелось бы и что перья и корсажы чем-то не соответствуют возросшей в результате пережитого потрясения эстетической требовательности. Он был готов переосмыслить свою творческую позицию и сменить художественное кредо. На гребне нового миропонимания пришла к Басе задумка новой программы под названием "Дитя пророка", где не будет ни стразов, ни ажурных колготок, а лишь голый эстетизм и глубина философии особой ориентации.

- Коварный ты, Шарль, - промурлыкал Батон. - Такую любовь опошлил!

Помолчали и решили заглянуть к Белле, известной в департаменте невозвращенке по имени Зелла.

Белле и без шуток бывших коллег приходилось не сладко. Невзгоды подкосили ее. Вначале все шло гладко и весело. Лина оказалась настолько противной, что ее заморозку можно было считать акцией по очистке окружающей среды. Накачивать спиртным ее не пришлось. Надралась до состояния риз по собственной инициативе и здорово поддала голожопой певичке - очевидно, по ошибочной наводке иностранца. Кроме того, бесчувственная Лина в процессе стаскивания ее по лестнице, умудрилась сильно укусить супруга за щиколотку. Что вдохновило Берта на решительные действия. Он лично упаковал свою лапушку в морозильную камеру и выставил терморегулятор на предельный холод. Но чертовке не пришлось насладиться завершением дела. Когда в дверях кладовой появилась Мара, ее сразило видение. Увидела она пустынный берег реки и человека в одеяниях палача. Рядом стояли четверо спешившихся всадников, в ботфортах и шляпах с перьями. Один из них - граф де ла Фер говорил тяжело и сумрачно. После чего кивнул палачу и увел друзей. А палач из Лилля поднял над головой меч... Пленница рванулась, что есть сил стараясь освободиться от пут, но не успела. Лезвие обрушилось с тяжелым свистом. Покатилась в траву белокурая отсеченная голова...

...Инцидент с Линой благополучно разрешился благодаря вмешательству Шарля. Но госпожа Левичек стала задумчивой и неприятной в общении. Альберт по телефону говорил задушенным голосом, очевидно, боялся лежавшей дома супруги. Мара вообще, помолчав, опустила трубку, в результате чего восхитительная Изабелла Левичек осталась новогодней ночью один на один с бутылкой водки "Абсолют".

В Лейпциг ей звонить не хотелось, дочь и бывший муж казались совершенно чужими людьми, а всякие, вполне достойные кандидаты на интим, вызывали омерзение. Белла не сомневалась, что среди них снова появиться тот, кто разыскал лилльского палача. И предпочла одиночество.

- Эк ее разобрало... - покачал головой Амарелло, огорченный состоянием Беллы. - Экселенц прав, пусть еще с населением поработает. На кухне я как-нибудь справлюсь. Господину Пальцеву, поди, не легче сейчас приходится. Га-га-га! - оживился клыкастый. - Ну и праздничек у них вышел!

Альберту Владленовичу, и правда, веселиться было не с чего. Что-то вмешалось в его планы, что-то необъяснимое. Изабеллу словно подменили. Куда подевалась восхитительная чертовка, обожавшая рискованную игру, презиравшая опасность? Это она изобрела рискованный способ расправы с Линой под носом у веселящихся гостей и пронырливой обслуги. Утверждала, что ликвидация соперницы в бытовых условиях - акция унизительная для всех участников и, прежде всего, для жертвы. Финалу предстояло прозвучать мощно и значительно. Утром нового года они должны были извлечь заледеневший труп и увезти в лес для произведения церемонии величественного захоронения.

И вот теперь неудачливый убийца сидит у кровати простуженной жены ничего, к счастью, не помнящей о происшествии и принявшей версию Шарля. Напоив супругу снотворным, Альберт закрылся в кабинете и достал коньяк. Он имел право расслабиться хотя бы под утро, ведь наступил не какой-нибудь, а судьбоносный для России и лично для него год.

После нескольких рюмок Пальцеву отчетливо представилось, как устроится жизнь страны под мудрым руководством нового Главы государства. Естественно, никаких "концепций развития", программ, экономических экспериментов больше не будет. Лишь жесткая рука абсолютной власти способна в короткий срок поднять политический и экономический статус страны. Что для этого надо? Послушание и единомыслие. Нужна масса, объединенная общей целью и страхом.

Разумеется, жесткая рука должна иметь мощный идеологический аппарат обработки мозгов и силовую структуру физической очистки общества от инородных элементов. Но на новом витке цивилизации, найдутся способы самоочищения общества без ГУЛАГов и газовых камер. Ополовинив бутылку, Альберт в воображении устремился к заветным чаяниям, которые приберегал для светлого будущего.

Скорее всего, идея прочистки мозгов при помощи психогенератора не так уж и фантастична, хотя и требует доработки. Подобрав первоклассную команду, можно довольно скоро обеспечить сеансы массового "вещания". С помощью узкого круга посвященных, имеющих доступ к рычагам манипуляции массовым сознанием, в рядах просвещенной интеллигенции произойдут значительные подвижки в сторону симпатий к абсолютной власти. Сама собой возникнет и получит неодолимую притягательность кандидатура на пост Верховного... Черт, как себя назвать? Надо придумать нечто демократичное, но в самодержавно-патриархальном духе... Допустим: Глава Отчизны, Самодержавный президент, Верховный Благо-Даритель...Чем непонятней, тем лучше. Главное душевный отклик народа, его признание...

Опустив веки, Альберт покачивался во вращающемся кресле, ритмично пополняя коньячный бокал. По углам сгущался полумрак, позволяя являть свое великолепие резной итальянской кабинетной мебели из мореного дуба.

Преисполненный великих планов, будущий Глава Отчизны не мог отказать себе в эту ночь повитать в мечтах, хотя считал себя человеком трезвомыслящим и далеко не сентиментальным. Представилось ему в голубом утреннем свете нечто вроде трибуны на большой, брусчаткой вымощенной площади. А на ней колонны курсантов в белых мундирах с вывернутыми в сторону трибуны шеями, бравые генералы на движущихся платформах с флагами, грудастые школьницы в пышных бантах, несущие букеты Главе и норовящие взобраться к нему на колени...

А тем временем в государстве установиться положенный исторический порядок. Евреи, лица кавказской национальности и прочие инаковыглядящие заселят обширные земли в районах крайнего севера или пустынного юга. Станут выполнять определенные для них функции: земледелие, скотоводство, неквалифицированные работы на вредных производствах. Никакой свободы слова! Никакой "мыслящей интеллигенции" и трижды сраной демократии! Мать их!

Пальцев в раже шарахнул кулаком о стол, отчего фрамуга мудреной финской рамы распахнулась и в нее влетело нечто черное, крупное, наглое. Шелестя крыльями заметалось по комнате, сбивая со шкафов антикварные вазы и статуэтки. Поднялись вихрем лежавшие на столе бумаги, раскатились по полу какие-то карандаши, чернильницы, скрепки, опрокинулась, изрыгнув на светлый ковер остатки жидкости коньячная бутылка.

Пальцев осмотрел занывший кулак и протер глаза. В окно сквозило и заметало снег, стало трезво и зябко, но беспорядок не ликвидировался. А крупная дегтярно-черная птица, пристроившись на темя мраморного Спинозы, прочистила горло и вполне отчетливо сообщила:

- Сдохнешь. Сдохнешь вместе со всеми своими проектами.

Пальцев расхохотался. Жизнь Альберта Владленовича сложилась так, что к необычным явлениям он привык. Ему приходилось иметь дело с наглецами, как наяву, так и во сне. Прицелившись, он запустил рюмку в ворона. Тот даже не шелохнулся, стекло разлетелось о мраморный нос философа.

- Сдохнешь, как не бузи - сдохнешь, - скорбно пообещала птица после чего заурчал факс.

Пока Пальцев доставал сообщение, ворон исчез в окне. А на листке, плохо пропечатанный, но все же узнаваемый, появился портрет директора "Музы". Известный, чрезвычайно удачный снимок, сделанный для избирательной компании и фигурировавший многократно в печатной информации. Текст под портретом был самого мерзкого содержания, не стоило и читать. Скомкав пасквиль, Пальцев запустил его за неимением иного объекта в совершенно непричастного к событиям Спинозу. После чего рухнул на диван и, прикрыв голову бархатной с кистями подушкой, нарочито громко и смачно захрапел.

Новый год, двигаясь с востока на запад, шел по российской земле и чем бы не были заняты в эту ночь люди, они открывали чистую страницу в Писании собственных судеб. Пусть даже и не думали об этом и вели себя совершенно обыденно.

"Сон приходит на порог, крепко спи-и-и-и ты, сто путей, сто дорог для тебя открыты..." - пела над детской кроваткой молоденькая армянка, проживающая в Москве в арендованной крохотной квартире с большим семейством - мужем, сестрой, матерью и свекром. Хачик давно похрапывал, накрыв подушкой красивую кудрявую голову, на кухне ругались старики, распределяя принесенный парикмахером праздничный заработок. Сусанна смотрела на черные ресницы сладко спящей дочери и представляла кадры старого фильма. Многонациональная публика цирка ласково баюкает хорошенького негритенка и обещает ему славную жизнь. И вправду, стал негритенок то ли ученым, то ли мужем Понаровской, то ли ее дедом - но в общем - удался. Кто знает, что надо сделать, что бы вышло так? Может, чаще петь эту самую песню?...

... - Я поднимаю бокал за наше счастье в новом году, - провозгласил Игорь, заглядывая в глаза Мары.

Они сидели за столом в компании вырядившейся в свой цветущий кримплен Леокадии и сыто жмурившихся котов. Игорь и Мара спешно примчались сюда, покинув банкет в "Музе" что бы успеть чокнуться под Куранты с Аней и теткой. Конечно, Игорь звал в более интересные места, но Мара тянула домой - не хотела оставлять сестру. На месте оказалось, что Анька сбежала к подруге, где и отплясывала сейчас в прокуренной комнате современную "эпилепсию" с надравшимися сверстниками, а "старики" скучно жевали у телевизора.

- Ну я совсем засыпаю, - объявила тетка вскоре после поздравления президента, ритуального чоканья и поднялась. - Еду не забудьте в холодильник поставить. Котам дорогого не давать. Сплошное после этого расстройство желудка.

- Мы тоже отчаливаем. Нас ждут в интересной компании, - с облегчением вздохнул Игорь и сжал Марину руку. Та руку высвободила и взглянула виновато: - Поезжай без меня. Я должна Аньку дождаться, волнуюсь. Первый раз она не дома Новый год встречает.

Везун нехотя удалился, заметив, что до сих пор не в состоянии постичь характер Мары, хотя и очень старается.

"Да я и сама не постигаю", - думала она, прильнув щекой к холодному кухонному окну. Тетка спала, посуда была вымыта, коты получили свое и удалились. Лишь один из них - рыжий плоскомордый метис с разорванным ухом сидел рядом, бурча и заглядывая в окно. Там заметала метель спящий город и гасли в домах праздничные огни. Неслышно подкралась Аня, засопела рядом.

- Ты что тут в темноте сидишь? Я думала вы с Игорем в ресторане отплясываете. Завидовала.

- Не интересно отмечали? Фу, ты вся продымилась, - принюхалась Мара.

- Это волосы. Там накурено было - жуть! Вообще - скучища жуткая. - Аня тоже прильнула к стеклу. - Ого, сколько крыш! Я никогда не замечала. Вот бы полетать... Выбраться на подоконник и соскользнуть, как птичка...Особенно ночью кайф - таинственно так, тихо. Мягко кружить, кружить и во все окна заглядывать! А потом улететь на юг, к морю. Представляешь?

- Представляю, - Мара помнила, как стояла на подоконнике в тот страшный день. И помнила, как до того дня чувствовала в себе легкость полета и огромную светлую силу. Не ходила, а витала и вся лучилась, словно маленькое солнце. - Летает тот, кто влюблен. - Сказала она с неожиданной горечью.

- А я обязательно влюблюсь! - Аня поцеловала кота в нос и тот в ужасе удрал. - Влюблюсь! Ведь ОН где-то там, во-он за теми окнами. И тоже ждет.

- Ждет. В это обязательно надо верить, - Мара подтолкнула сестру к двери: - Можешь идти в ванну первая...

...В деревне Торопаца отмечали Новый год бурно - к старикам на праздники приехали молодые, парилась в бане, ходили ватагами по домам, припадая к истокам. Самогон в здешних краях делали из турнепса и очищали древесным углем.

Хаты в Козлищах до самых крыш завалил снег. Слышалась в ночи далекая гармоника, взлетела пара ракет и хлопнул, прокатившись эхом над заледеневшими озерами, выстрел. Витька-Кирпич, внук Лехи Камнева стрелял из дедова ружья в привезенную им из райцентра девушку. После уже, когда раненая скончалась в больнице, стали говорить, что была она красоты писаной, вовсе не пьяная и не в чужих объятиях лиходеем застуканная, как значилось в милицейском протоколе. Посмертные легенды растут быстро, особенно те, что окроплены кровью, озарены страстью и рождены под Новый год. При жизни же была Витькина пассия оторвой и дешевкой, да и не интересовала его настолько, что бы из ружья палить по пустяку. Но вылетела пуля, спугнув пьяную ночь и прервав пустые, непонятным смыслом горевшие жизни.

- Чую, стреляли, - прислушался Лион, вкушавший холодный квашеный огурец из подпола.

Стол у обитателей Козлищ вышел не богатый, но достаточный - картошечка разварная, курица, зажаренная в печи и всякие разносолы с грибами да патиссонами.

- Стреляли, - подтвердил Максим, надевшийся ради праздника любимый рыжий свитер.

- Размышляю вот, чи там белые, чи красные наступают? - красноречие Лиона возросло под впечатлением вишневой наливки. Максим же напротив, углубился в самосозерцание.

- Нам то что - наша хата с краю, - он скрипнул зубами. - Сидим тут как два пня. Озверели совсем. - Схватив тулуп, Максим выскочил в сени. Лишь громыхнула в сердцах захлопнутая дверью.

Лион нашел друга на крыльце среди голубого от луны снега. Почти полный, яркий по деревенскому диск стоял прямо над озером, заливая окрестности дивным таинственным светом. Максим стоял на крыльце, устремив вдаль тоскующий взгляд.

- Кого домовладелец Горчаков тут высматривает? - Лиону удалось дотянулся до плеча друга и даже похлопать по нему.

- Кого тут высмотришь...Марсианские пустыни, - Максим скомкал снежок и запустил в елку. С ветвей посыпался, серебрясь, морозная пыльца.

- Ой не скажи! - Лион приосанился, сунул руки в карманы и, устремив поэтический взгляд на отрытую в сугробах тропу, посерьезнел.

Деревья и ограды уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада стоишь ты на углу.

И прядью белокурой озарены: лицо,

Косынка и фигура и это пальтецо.

Снег на ресницах влажен, в твоих глазах тоска,

И весь твой образ слажен из одного куска.

Как будто бы железом, обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом пол сердцу моему...

Максим легонько ткнул чтеца кулаком в бок, чуть не спихнув его с крыльца:

- Вспомнил, как мы с тобой "Живаго" тогда, еще на первом курсе, друг у друга из рук рвали? А чем эти стихи кончаются, помнишь? Эх, Ласик, кончаются они грустно:

Но кто мы и откуда, когда от всех тех бед

Остались пересуды, а нас на свете нет...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Весна! Весна же, в самом деле настоящая весна! Это значит, что все как бы началось заново - забыты долгая зимняя панихида по безвременно усопшему лету, истлела и ушла в землю прошлогодняя листва, а сквозь нее пробилась юная наглая травка. Остались в долгих вьюжных ночах сомнения, отступили перед натиском дурашливой безалаберности мучавшие страхи, на пепелище надежд пустила ростки такая робкая, такая нежная, но совершенно неистребимая радость.

В городе бесчинствует солнце, затевая игры с оконными стеклами, витринами, машинными зеркалами, лужами, птицами, проснувшимися мухами, жмурящимися томно котами, разнообразным цветением, тянущим к теплым лучам свои маленькие жизни. Весна - это клейкая листва на тополях, пахнущая тревожно и горько, это надежды и ожидания, распахнутые в теплынь окна и совершенно наивная вера в бессмертие.

Во флигельке раскрыты рамы с бронзовыми стеклами, ветер играет шторами, затканными парчовыми лилиями, пушистит золотистую шерсть кота, глядящего в окно с томлением влюбленного гимназиста - подперев круглую щеку лапами и прищурив оранжевые глаза.

- Я этого никогда не пойму. Недоступно осмыслению. Нонсенс,- тоскливо изрекает он, ни к кому не обращаясь. В гостиной еще двое. Амарелло с озабоченностью старательного завхоза занят хозяйством - собирает с диванов и раскладывает на подоконниках яркие версачевские подушки. Шарль, весенне преображенный бледно-розовым, умопомрачительно-элегантным костюмам, расхаживает по комнате, поглядывая на свое отражение в зеркалах и стеклах картин. Пенсне с затемненными окулярами сидит на переносице на редкость ровно, клинышек броды строг и ароматен, в осанке чувствуется порода и бурление внутренних сил. Он даже напевает себе под нос нечто бодрящее, что-то вроде: "Журчат ручьи, слепят лучи, ... И даже пень в апрельский день министром тоже стать мечтает..."

- Господин пень, что вы думаете по поводу здешнего населения? обратился к старшему товарищу пытливый Батон с въедливой интонацией начитанного ученика.

- В целом впечатление противоречивое, но скорее приятное, - Шарль остановился у камина, изящно облокотясь о вишневый мрамор из Дворца Дожей. - Мы отсутствовали пять месяцев. Мы присланы экселенцем для самостоятельной работы. Он предупреждал, что именно в весенний период у землян наблюдаются эмоциональные всплески, приливы высоких чувств и поэтических настроений. - Рассуждая менторским тоном, Шарль приблизился к Батону. - Но при чем здесь, вы, сэр? Объясните, чем объясняется задумчивость на вашем юном лице? И философские заскоки?

- Пусть лучше ковры пылесосит, чем мыслями мается, - взмокший от трудов Амарелло расстегнул золотые пуговицы своего алого мундира, с которым категорически отказался расстаться. Под мундиром оказалась заношенная тельняшка. - Нам предписано соблюдать все правила местного проживания. По здешним обычаям, когда возвращаются, положено проветривать помещение, производить влажную уборку и менять правительство. Не помню, что первее.

- Правительство не трогать. Шутки - отставить. Экселенц, между прочим, может сообщить о своем прибытии каждую минуту, - строго напомнил Шарль, поправляя шелковый шейный платок расцветки салата "Витаминный" с дорогостоящим присутствием креветок и редиски.

- А мы совершенно не готовы, - вздохнул кот.

- Кто как, - Амарелло притащил громадный моющий пылесос и включил его, заполнив комнату фабричным шумом.

Шарль поморщился:

- Вырубай мотор, генерал! Ну нельзя же, в самом деле быть таким буквоедом! Если уборка, так уж камня на камне не оставишь. Уйми аппарат. Пусть пыль сама всасывается, если уж она имела такую наглость забраться на нашу территорию. И вообще, прекратите суетиться, давайте поразмышляем целенаправленно, позитивно, по-деловому. Присаживайтесь к столу. У меня имеется инструкция по пребыванию в стране. С двадцатого числа согласно договору, Холдинговый центр MWM начинает прием посетителей в качестве филиала Гуманитарного фонда, руководимого господином Пальцевым А.В. - Шарль выложил на украшенную перламутром столешницу набор делового человека записные книжки и блокноты в кожаных переплетах. - График работы подробно расписан. Могу зачитать штатное расписание: Заместитель директора фирмы господин Шарль де Боннар. Ну, титулы я пропускаю.

- А мне интересно узнать титулы, - Амарелло, скосив глаза, поправлял пышные, сияющие золотом эполеты.

- Допустим, Академик. И разное всякое по международным каналам Президент, Вице-президент, Глава сообщества... да, пустяки, - Шарль поднял бровь и взглянул поверх пенсне. - Читаю дальше. Секретарь -референт фирмы Ба Тоне. Ударение на первом слоге. Форма тела и одежды обязательная. Я имею в виду - местная.

- Разумеется. Мы же не в цирке. И не в Варьете, - с героическим самоотречением согласился кот.

- Заместитель директора по хозяйственной части, инструктор противовоздушной и прочей обороны, шеф-повар, ведущий швейцар, консультант по взаимодействию с ФСБ и НАТО - Амарелло.

- Ого! Навалили на самого безропотного, - рыжий вскочил, отшвырнув дворцовый пудовый стул. - Готовить отказываюсь.

- Друг мой, это же все - сплошная условность, рациональное использование штатных единиц, - примирительно заулыбался Шарль. - Нельзя не согласиться, что участок работы у тебя наиболее ответственный. А питаться будем скромно. Продукты, если надо, станем закупать по очереди. Только на рынке, что бы совместить с изучением нравов.

- Может, прямо сейчас и отправимся? - оживился Батон.

- Кажется, я плохо объяснил. Вначале работа, потом еда.

- Ладно, пусть голодание. Пусть ограничение в выборе обмундирования. Но как можно работать, не понимая людей! - Батон заходил по комнате, изящно жестикулируя гибкими лапами, как играющий с клубом котенок : - Заметили, что сейчас здесь происходит? Нет, вы обратили внимание на ситуацию? Уму не постижимо! Я наблюдал в окно - двое целовались прямо на качелях, женщины вывели прогуляться детей! Да они размножаются, как ни в чем не бывало! Они рождаются и живут так, словно их часы не сочтены и их бытие ни есть постоянное и совершенно безнадежное движение к финальному звонку!

- В этом-то и вся штука! Люди проходят свой путь бок о бок со смертью и умудряются рассуждать о счастье и вечной любви! Даже здесь! - подхватил Шарль. - Это делает нашу миссию особенно достойной и интересной. Именно об этом нам говорил экселенц, объясняя сверхзадачу визита. - Он повернул вдохновенное лицо художника к роденовскому "Поцелую".

- Распустили нюни и заладили - "любовь, любовь"! Какая еще любовь?! Их силы поддерживают войны, революции, лишения. Им надо все время страдать и все время бороться, - Амарелло решительно цыкнув торчащим зубом, что делал лихо и нагло.

- Вечный бой защитывается как трудовые будни. Не позавидуешь, - кот вздохнул, - Но в наших силах, друзья, внести в столичную жизнь немного весеннего оживления. А что еще делать? Здесь все убрано. - Батон старательно обтер бархатистой лапой кальян Роланда и даже показательно лизнул мундштук. - Идеальная чистота! С уборкой, можно считать, мы справились. Айда изучать нравы!

- Экселенц категорически запретил отклоняться от предписаний и ввязываться в конфликты, - заскучал Шарль. - Будем работать над документами.

- Естественно будем! Изо всех сил! Но потом. А сейчас, в этот весьма подходящий для наблюдений вечер, предлагаю совершить ознакомительную экскурсию. Разумеется, только в рамках! Только в рамках предписаний! Я говорю о тишайшей мирной прогулке. Представьте, мы просто движемся от Смоленки к "Праге", никого не трогаем, любуемся историческим ландшафтом и вызываем восторг мирного населения. В конце концов они заслужили праздник на кануне таких катаклизмов... - Кот в энтузиазме распушил усы. Но не заметив поддержки со стороны соратников, выдвинул последний аргумент: - Да вам просто слабо!

- Поехали! - согласился Амарелло, напяливая треуголку и вскакивая на подоконник.

- А чего не через дверь? - Батон мгновенно оказался рядом.

- Да ну, еще из "Музы" заметят и с вопросами привяжутся, - Амарелло кивнул Шарлю. - Ждем-с.

Шарль, нарочито кряхтя придвинул стул, взобрался на подоконник, отряхнул безупречные брюки цвета розового лепестка и с тоской поглядел во дворик, словно собирался сигануть с небоскреба.

- Учтите, я не был согласен с предложением Батона. Я воздержался.

- А чего тогда вырядился, как жених, если не для прогулки? Во фраер! с восторгом оценил прикид стоящего на ветерке Шарля кот. - Я-то парень совсем простой - как дома сидел, так на люди и вышел. Все свое ношу с собой.

Он вытянул хвост по струнке, присел, как гипсовая купальщица перед стартом, отвел за спину лапы с кальяном и ласточкой соскользнул с карниза. За ним последовали остальные...

Минут этак через пять мимо театра имени Евгения Вахтангова не спеша двигалась великолепная троица. Углубленный в себя Шарль ступал торжественно, словно по версальскому паркету, Амарелло изображал Наполеона Бонапарта, заложив правую руку за борт мундира и глядя пасмурно из-под кустистых ржавых бровей. По своей хозяйственной привычке он не упустил случая прихватить по пути пяток голубей на ужин и теперь нес их пучком за скрученные шеи. Кот шел на задних лапах, вальяжно и мягко, держа под мышкой кальян.

По причине рабочего дня и не позднего еще времени особого разгульного энтузиазма на Арбате не было. Люди, в основном гости столицы, шли густо, глазея на уже зажигавшиеся витрины и прилавки торговых рядов. Троицу гуляющие огибали, скользнув равнодушным взглядом по комедийно "загримированным" лицам и карнавальным костюмам. Неожиданный интерес к мирной группе проявила компания панков, мужественно сохранивших соответствующий статусу возмутителей покоя вид - торчащие хохлы разных цветов, обшитые железками кожаные одежки.

- Гляди - Вицин, Моргунов и Никулин! - рявкнул своим дружкам бритоголовый пацан в черной коже и подскочил к Шарлю с вопросом: - Кургуду?

- Да не, эти жопы из цирка, - разочаровал его кореш с зеленочным "ирокезом" и дернул Шарля за полу длинного, облегающего узкий торс пиджака: - Тебя спросили, дед. Надо соблюдать вежливость. Отвечай как положено - "Барбамия".

Шарль медленно развернулся к любопытным ребятам и ласково вопросил:

- Вы комсомольцы, мальчики? Ах нет еще!? Вот жалость-то, - он сделал "козу" и притопнул ногой: - Брысь в комсомол, говнюки. Или, если угодно, и что, в сущности, одно и тоже, - катитесь-ка вы, детки, к рифленой матери!

Амарелло удержал де Боннара за рукав от физических действий, проводив глазами парней, уносимых в переулок локальным ураганным порывом. Те катились, кувыркаясь через головы и путаясь в своих цепях. Группа элегантных полицейских в экипировке от Зайцева невозмутимо посторонилась.

- Договорились ведь - гуляем мирно, - и вообще, не надо коверкать русский язык. Что еще за "рифленая"? Надо говорить - рифменая, от слова "рифма". "Рифмена мать" - непереводимая игра амбивалентных понятий. Понял? Имеется в виду то, с чем слово "мать" рифмуется.- Учительским тоном втолковал кот. - Причем, обычно говорят не о собственной, а о "твоей матери".

- Моя мать? И с чем это она рифмуется? - озадачился Амарелло и начал громко перебирать варианты.

- Тихо, на нас смотрят! - оборвал его кот, краем рыжего глаза наблюдавший за реакцией встречных. Не было, честно говоря, никакой особой реакции, не считая того, что пару раз его дернули за хвост и старенький иностранец приценился к кальяну: "Сколико стоить матрошка?"

Бойкая бабулька, торговавшая кружевными салфетками, заподозрила в нарядном розовом господине знатока прекрасного и долго сопровождала его, размахивая своими скатерками, как тореодор платком у морды быка. Но результата не добилась - Шарль смотрел мимо жизни потерянным взглядом концептуального поэта.

- Я голоден, - доложил, наконец, он с мученическим видом. - Здесь должен быть ресторан.

- Ни в коем случае! - нахмурился Амарелло. - Знаем мы, чем эти походы в ресторацию тут кончаются. Как консультант по связям с ФСБ я категорически против. Связываться с общепитом не будем!

- Подчиняюсь, - смиренно вздохнул Шарль, на минуту куда-то исчез и появился с цветной коробкой. "Стиральный порошок для руч