Песах Рафаэлович Амнуэль - Фантастика 2006. Выпуск 1. Что там, за дверью?

Фантастика 2006. Выпуск 1. Что там, за дверью? 2320K, 545 с. (сост. Науменко) (Антология: Фантастика (Изд. АСТ)-2006)   (скачать) - Песах Рафаэлович Амнуэль - Олег Игоревич Дивов - Дмитрий Львович Казаков - Юрий Манов - Ирина Сереброва - Светлана Прокопчик - Владимир Викторович Рогач

Что там, за дверью?
(“Фантастика 2006” сборник)


Николай Науменко
От составителя

Пять лет и десять сборников спустя я снова обращаюсь к Вам с небольшим вступлением. Тогда, в начале 2000 года, возможность такого формата приходилось доказывать. Сейчас никому и в голову не придет усомниться в интересе читателя к короткой форме — повестям и рассказам. Да и площадок, на которых можно выступить, стало несравнимо больше: фантастику печатают не только “Если” и “Реальность”, но и “глянцевые” журналы, регулярно выходят жанровые и тематические антологии, а количество сетевых конкурсов зашкалило за все мыслимые пределы.

Какое же место занимает альманах “Фантастика” на этом празднике жизни? Что он собой представляет? Это не итоговый сборник по типу американских антологий “Лучшее года”, на что он и не претендует. Это не тематическая антология (прошлый год подарил нам несколько очень интересных образцов таковых — “Человек человеку — кот” и “Перпендикулярный мир”, например).

Так что же это? Наверное, это просто взгляд на современную российскую фантастику конкретного человека — составителя сборника. Как и всякий взгляд обычного человека, он не может быть стопроцентно объективным и безошибочным. Судья здесь один — читатель. Будем надеяться, что он и в десятый раз проголосует “за”.

Доброй Вам фантастики!

Искренне Ваш

Николай Науменко


Рассказы


Юлия Остапенко
ДЕНЬ БУРУНДУЧКА

1

— Не нравятся мне эти пуговицы.

— А? — переспросил я. — Что?

— Пуговицы, — повторил карниолец и ткнул в означенные предметы пальцами. Сразу во все шесть. Я чуть-чуть полюбовался гибкостью его суставов и сказал, с трудом пряча тоску:

— Чего не нравятся-то?

— Не знаю. Но мне от них как-то не по себе.

— Понятно. А какие надо, перламутровые? — не удержался я.

Карниолец, конечно, шутки не понял, и я сгреб комбинезон с прилавка.

— Зря вы все-таки. Настоящий шахтерский комбинезон. Конец двадцатого века, без дураков. И сертификат вот есть.

— Эти пуговицы излучают отрицательные поля, — заявил карниолец и яростно зашевелил надбровными усиками. Усики у этого экземпляра были фиолетовые, и я покорно наблюдал за их пляской — закон карниольской вежливости, иначе этот кретин мог обидеться. А впрочем, мне-то все равно уже, обидится он там, не обидится, — и так же видно, не купит ничего. Вечно под конец дня припирается такой, все щупает и несет какой-то бред, в который мне все равно не въехать.

— Ну тогда возьмите бурундучка, — вдохновенно попросил я.

Карниолец обратил на меня взгляд четырех глаз. Пятый продолжал подозрительно коситься по сторонам.

— Чточточтот? — прощелкал он. Озадачен, стало быть. Я приободрился и потащил из-под прилавка клетку. Витька застрекотал, приподнялся на задние лапки.

— Редчайшая животинка! — понесся я с места в карьер. — Вымирающий вид! Их не осталось даже на Земле! Занесены в Общегалактическую Красную Книгу! Не требует разрешения на стрижку и разведение! Неаллергенен!

— Прививки есть? — деловито осведомился карниолец, и тут я прикусил язык: прививок у Витьки не имелось. Больше того: сделать их в нашем орбитальном захолустье не было никакой возможности. Потому-то я и не мог сплавить треклятого бурундука с рук уже полгода, с того самого дня, как его приволокли из бюро находок. Я бы обратно отправил, но тогда, как назло, рядом подвернулась Машка и сразу нюни распустила: жалко, дескать. Ну да, верни мы его, находку сдали бы в утиль, а для живого бурундука это означает даже не безболезненное усыпление, а жестокую кремацию в соседстве с пустой тарой и механизмами неидентифицирован-ного назначения. Короче, Витька остался у меня, но в квартиру его тащить я отказался наотрез. Черт знает, авось повезет, и купит кто. Но, конечно, не везло. Чтоб мне — и повезло. Ага, сию минуту.

По моему обреченному молчанию карниолец понял, что прививок нет, и, гневно задвигав усиками, ретировался за дверь.

— Стойте! — заорал я. — Ну на кой вам эти прививки? Бурундук здоров как бык! Чтоб мне-то и не знать?! Я всю жизнь продаю бурундуков!

Карниолец не отреагировал. Стекляшки с готовностью разъехались в сторону, пропуская все его восемь метров в длину. Удалялся карниолец чинно. Если бы у него был зад, мне бы захотелось туда наподдать, но зада у него не имелось. Обидно вдвойне.

Я посмотрел на шахтерский комбинезон, который в расстройстве заткнул под прилавок. Пуговицы ему не подошли, понимаете ли. Отрицательные поля они излучают, блин. Наверное, я ощутил бы досаду, тоску, приступ самоуничижения и прочие признаки депрессии, если бы та же хрень не повторялась в моей досадной, тоскливой и склоняющей к самоуничижению жизни изо дня в день. Изо дня в день вот уже… но я просто сдохну, если прикину, сколько лет, так что давайте не будем об этом.

А сегодня зато было целых две хорошие новости: во-первых, я продал набор декоративных пестиков, всучив их одной дуре с Циатлона под видом древних эротических сувениров. Я уж и не чаял спихнуть эти пестики, а она вон как уцепилась! Я даже цену умудрился взвинтить на целых полбакса. И эти полбакса с чистой совестью мог сегодня пропить в баре, что за углом от моего магазинчика, и это вторая хорошая новость. Целых две хорошие новости за долбаный длиннющий день! Это надо обмыть.

На часах было без десяти восемь, но я закрылся с чистой совестью. Все рейсы сегодня шли как те самые часы, пассажиры отбывали в срок, транзитных было раз-два и обчелся, да и они предпочитали коротать время до отлета в баре кос-мопорта, а не шляясь по дурацким сувенирным лавочкам. Порой, конечно, попадались маньяки, обожающие рыться в инопланетном старье и скупать его на вес, но я про них только слышал. Естественно, до меня они никогда не добредали, и мне оставались уроды-карниольцы, которым почему-то не нравятся наши пуговицы.

Так, ладно, хватит, а то опять впаду в хандру. А я сегодня собрался радоваться. Целых две хорошие новости! За целый долбаный день, такой же, как все остальные.

— Привет, Олег. Рановато сегодня. Удачный денек?

— Да конечно, — сказал я и плюхнулся на табурет у стойки. — Прямо сдуреть, какой удачный. Дай-ка мне “отвертку” за четвертак. Пока одинарную.

— Неужто продал бурундука? — ухмыльнулся бармен, смешивая мне коктейль.

— Еще чего! — обиделся я. — Витьку я меньше чем за десятку никому не продам. Что я, зря с ним полгода мудохаюсь?

— А я бы на твоем месте отдал даром, именно поэтому, — хмыкнул Андрей. — Телефон?

— Ох, да! — спохватился я. — Спасибо, что напомнил. Машка бы меня прибила.

— Что-то ты сегодня сам не свой, — подмигнул Андрей.

— Душа алчет праздника, — мрачно заявил я, набивая на мобильном домашний номер. Сейчас Машка снимет трубку, и я скажу… — Ага, это я. Да, солнце. Полчасика. Нет, ничего особенного. Пропущу на четвертак, и к тебе. Угу. Как обычно. Задрала, — добавил я, услышав гудки, и, захлопнув трубку, вернул ее Андрею. Тот коротко улыбнулся, но ничего не сказал. Конечно, сам-то подбивает клинья к каждой транзитной земляночке в порту… и небезуспешно, судя по тому, какая у него вечно довольная рожа. Нуда ему хорошо, он со сменщиком работает. А я один, и босс меня прибьет, если отлучусь посреди дня, когда самый наплыв клиентов — и земляночек. Я завистливо вздохнул.

— Неудачный день?

Даже не оборачиваясь, я понял, что это не человек. И даже не по вибрирующему тембру голоса и не по запаху — эти гады после дезинфекции, бывает, вообще ничем не пахнут. Все проще: только долбаные интуристы, подсаживаясь к незнакомцу в баре, начинают разговор этой фразой, которую они подслушали в наших фильмах.

Но Андрей отошел к другим посетителям, и я решил: почему бы и нет? К тому же к темильцам я всегда относился неплохо, у них денег до хрена, прямо как у наших японцев, и берут они все подряд. Не всучить ли ему тот треклятый комбинезон, подумал я мимоходом (профпривычка, мать ее так!), а сам уже оборачивался с нашей традиционной улыбкой. Ну, то есть не нашей. Американской. А впрочем, один черт.

— Ну, как сказать, — проговорил я. — Может ли быть неудачным день, в котором целых две хорошие новости?

— Две новости? — переспросил темилец и, кажется, огорчился. — Так много?

Я б решил, что он издевается, если бы не работал в межпланетном космопорте уже… нет, давайте я не буду говорить, сколько лет, а то напьюсь. В общем, болтая с ненашим, никогда не знаешь, чего там у него на уме, так что лучше ничему не верить и ни на что не вестись. На всякий пожарный.

— Ну, для кого и много, — согласился я. — Для меня да, много, пожалуй. Но только если эти новости — первая: я продал наконец эти драные пестики. А вторая: я заработал себе на выпивку. Это — новости. И вот это уже поганая новость, верно?

Темилец задумчиво подергал мохнатыми ноздрями. Он был даже по-своему симпатичный и чем-то мне нравился.

— Поганая? — переспросил он, и я понял, что общий у него неважный.

— Плохая, — пояснил я. — То есть никакая. Никакущая. Совсем. Тоска.

— Тоска, — кивнул темилец. Это слово он знал. — У меня рейс перенесли. По — техническим — причинам — на — двое — орбитальных — суток, — подняв когтистый палец, продекламировал он, передразнивая диктора. Вышло смешно.

— Да ну? — удивился я. — Не слыхал, чтоб переносили. Не повезло.

— Повезло! — возразил темилец и радостно затрепетал развесистыми ноздрями. — Посидеть! Отдохнуть! Не бежать. Не торопиться. Пить… — Он ткнул пальцем в мой стакан.

— “Отвертку”.

— Да. “Отвертку”. Хорошо.

— Не когда это изо дня в день, — сказал я и очень глубоко вдохнул. Будь тут Андрей, он бы драпанул, потому что, когда я очень глубоко вдыхаю, это значит, что сейчас меня понесет. Но темилец этого не знал, поэтому остался сидеть у стойки. И меня понесло. — Изо дня в день одно и то же! Ты живешь и живешь, и ничего не меняется. Утром просыпаешься в своей постели, она всегда белая, консьержка меняет ее дважды в неделю. Ты моешься, чистишь зубы мятной пастой, потом завтракаешь синтетикой и пьешь какую-то дрянь типа кофе, а иногда какую-то дрянь типа чая, и это уже такое разнообразие! Потом едешь на работу, иногда, если везет, попадаешь в пробки или получаешь штраф по электронной почте. Потом заваливаешься в этот долбаный магазинчик и двенадцать часов подряд вггендюрираешь всяким лопухам хлам, который им на фиг не нужен, слушаешь их нытье. И если они что-то покупают, это уже праздник и новость, которую ты обмываешь вот в этом барчике, потому что тут дешево и знакомый бармен не станет подливать в водку воды. Потом едешь к своей подружке, если она не сильно устала на своей такой же тупой работе, у вас секс, а потом ты вырубаешься и — бам! — утром все по-новой. И так вот уже… но я сдохну, если скажу тебе, парень, сколько лет, так что лучше не спрашивай.

Я умолк и залпом выпил “отвертку”, смачивая пересохшее горло. Со стуком поставил стакан на стойку. Стало обидно. И от того, что вот четвертака уже и нету, а еще — от того, что этот темильский лапоть все равно ни хрена не понял.

Но зато он был — как это Машка называет — активным слушателем. Сочувственно похлопал ноздрями и сказал:

— Изо — дня — в — день. Все то же. Ничего нового. Это же счастье. Это счастье. Ничего нового. Это хорошо.

— Да иди ты с таким хорошо, — мрачно сказал я и завертел головой в поисках бармена. Этот гад хихикал в углу с какой-то роскошной девкой. Черт, как же я первый-то ее не заметил! Сижу тут с этим уродцем… Ну все, поезд ушел. Андрей — он парень шустрый. Мне тут уже ничего не светит., Да мне ей даже выпивку купить не на что. Как обычно.

— Смотри, — сказал темилец.

Я посмотрел. Он стащил с запястья какую-то штуковину вроде браслета — большинство представителей техногенных рас таскают такие, обычно это датчики или еще какая чушь, ограничивающая права человека. Ну да они-то не люди, на их права нашим демократам чхать.

— Чего это? — шмыгая носом, спросил я. От “отвертки” меня чуток развезло, настроение было лирическое.

— По-вашему… — Темилец задумался, потом выдал: — Случайнитель!

— Рандомизатор. Так круче звучит, — сказал я, хотя круче, конечно, не звучало. Слыхал я про эти штуковины, только забыл, какая раса их использует. Темильцы, значит.

— Знаешь, как работает?

— Ну, вроде он вам каждый день генерирует новую жизнь. Так по ящику говорили. В передаче “Их нравы”.

— Не жизнь, — поправил темилец. — Ситуацию. Совершенно новая ситуация каждый день. Не так, как вчера, все не так. Так, как вчера, — никогда не бывает, ни одного повтора. Нас заставляют, — пожаловался он. — Я в межгалактической фирме по производству слухов.

— По производству чего?!

— Слухов. Как это… сенсаций! Долго объяснять. В общем, у меня должна быть разная жизнь. Очень разная. Чтоб везде успеть.

— Круто, — сказал я с завистью, потому что вот это-то и впрямь было круто. — И ты что, недоволен?!

— Недоволен. — Опахала ноздрей печально повисли. — Потому что хорошо, когда одинаково. Когда — не-из-мен-но. Когда — изо — дня — в — день. — Он будто смаковал каждое слово, а я глядел на него, как на идиота.

— Чего ж ты работаешь-то там, если тебе, — идиоту, добавил я про себя, — такая жизнь не нравится?

— Как — чего? — моргнул темилец. — Я там работаю. Ясно. Ясно, что не понять мне такого подхода к жизни.

— Вез-зет, — снова протянул я и забывчиво потянулся к пустому стакану.

— А хочешь, дам на денек?

Я опасливо покосился на железку. Работа в сфере сбыта галактического хлама научила меня с крайней осторожностью относиться к незнакомым механизмам, особенно не предназначенным для использования людьми.

— А тебя, это… не уволят? За несанкционированное использование и все такое…

— У меня же рейс отменен. Так что все равно, завтра я буду тут. И без… случайнителя.

Ну, в его языке эта фигня определенно как-то иначе называется. Интересно как? Хм, будто это бы мне что-то сказало,

— А давай, — согласился я. Как минимум забавно. Машке покажу, она такие штучки любит. А завтра утром все равно в этом баре увидимся. Рандомизатор, не рандомизатор — быть мне на этом же самом месте. Мало какой-то дурацкой машинки, чтобы вывернуть жизнь человека наизнанку…

— Наизнанку? — с интересом переспросил темилец, и я понял, что ляпнул последнюю фразу вслух. Так, Олег, все, пора по коням.

— Угу. Хорошо бы, — сказал я. — Эй, слушай, а ты как же без нее? Нормально?

— А я буду тут, — сказал темилец и подтянул к себе стакан когтистым пальцем. — Ты пораньше приходи.

— Куда денусь, — обреченно сказал я и помчался домой, потому что полчаса, на которые я отпросился у Машки, уже прошли,

И даже больше, чем полчаса, потому что по дороге домой я попал в пробку (третья хорошая новость за день!), и когда я ввалился в дом, Машка уже досмотрела вечерний сериал и теперь зло сопела, отвернувшись к стенке. На ее лице было ясно написано: тронешь — убью. То есть даже вечерний секс из программы передач вычеркиваем. Четвертая и последняя хорошая новость, всем спасибо, все свободны.

Я стал раздеваться, чертыхаясь про себя, и наткнулся в кармане натемильский рандомизатор. Вынул, осмотрел при свете. И впрямь похоже на датчик — кнопки какие-то, регуляторы. И написано что-то — на темильском, конечно, но под каждой кнопкой бегунок с рисованной линией, постепенно утолщающейся. Видно, совсем уж для дебилов вроде нас, нетемильцев, чтоб поняли: тут минимум, тут максимум. Я обернулся, глянул на яростно сопящую Машку. Вздохнул — и долбанул по максимуму.

Дайте мне чего-нибудь новенького, думал я. И не просто, а кардинально. Противоположного, да. Совсем-совсем. Не как изо дня в день, а что-нибудь…

2

…что-нибудь прикрыться, блин!!! — вот такой была моя первая мысль, когда, открыв глаза, я с воплем подскочил в незнакомой постели, на который не было белого белья. Ни белого, ни вообще любого. Сложно натянуть белье на водяной матрац. На мне тоже ничего не было. И на девахе, которая сопела рядом. Сопела она в точности как Машка, но это единственное, что их роднило. Это была не моя Машка-Мышка, серое чучелко с милыми пяточками, а пышногрудая гурия с осиной талией и копной пергидролево-желтых волос. Прямо-таки Анти-Машка! Все как по писаному.

Я схватился за запястье. Рандомизатор оказался на месте.

Но через мгновение я и думать об этом забыл.

Хорошая новость номер один: я лежу на гидравлической постели в чем мать родила рядом с шикарной женщиной, одетой по той же моде. Хорошая новость номер два: постель эта находится в такой роскошной, сверкающей таким количеством хрома и позолоты комнате, что она может быть только гостиничным номером в “Метрополе” и ничем иным. Пустые бутылки из-под “Дом Периньон”, валявшиеся по полу (я насчитал три), а также остатки чего-то отталкивающего на вид, но, несомненно, зверски дорогого — вроде обезьяньих мозгов, — на старательно сервированном столике засвидетельствовали, что вчера мы с Анти-Машкой неплохо провели время. Еще до того, как оказались в этой постели! И это третья хорошая новость!

Да уж, начало дня и впрямь незаурядное.

Гурия рядом со мной потянулась, выпятив силиконовые груди к потолку, зевнула, дернув розовым язычком, открыла фиалковые глаза и сказала грудным контральто:

— Утро до-оброе, Ольжеч. Шо хорошаво скажешь?

Я б и впрямь подумал, что это просто белая горячка, если бы гурия не тянула гласные и не “шокала”, что гуриям в моем представлении как-то не пристало. Гурии, если уж на то пошло, должны быть немыми.

Хотя это ее “Ольжеч” меня добило окончательно. Это кто? Это я?!

Пока я осоловело моргал, гурия перекатилась на рельефный животик и по-пластунски поползла ко мне. На водяном матраце это было не так-то просто, и я уж собрался ей помочь с преодолением дистанции (черт побери эти шестиспальные кровати! в определенные моменты, конечно), когда хромированные палаты “Метрополя” наполнились мелодичным переливом Венского симфонического оркестра.

— Мобила твоя, — лениво сказала гурия и откатилась на другой конец кровати прежде, чем я успел ее поймать. Разочарованно застонав, я слез на пол (теплый, как верблюжий мех) и пошел на звуки Вивальди. Так-так… моя, значит, мобила? Я стеснительно повернулся к гурии спиной, не желая выдавать ей моего невежества, ибо таких моделей я не то что в руках не держал, а не видал даже. Поэтому для меня оказалось большим сюрпризом раскрыть трубу и увидеть в ней физиономию Андрея. Не знаю, как я сумел не заорать от неожиданности, но, видимо, на моем лице все было написано и так.

— Эй, дружбан, ты в порядке? — подозрительно спросил Андрей. Он был какой-то не такой, как обычно… А, прическу сменил. Не зализал, как всегда, а смело разлохматил. И солнечные очки на носу — чтоб мне провалиться, если не от-кутюр.

— Эм-м… мне-е-е… ну, как бы, в общем… — начал я, и Андрей закивал.

— А-а, ясно. Опять твоя знойная Ирэн. Неслабо погудели?

— Да не то слово, — честно сказал я. Андрей показал мне свои коронки.

— Рад за тебя, а теперь собирайся и дуй ко мне. Сюрприз. Будешь удивлен.

— Не сомневаюсь, — пробормотал я, лихорадочно озираясь в поисках одежды. — Ну хоть намекни.

— Пять штук.

Я как стоял, так и сел.

— С-сколько?!

— Ага. Да, и нажрись лучезарки. Побольше нажрись, тебе понадобится. И ко мне живо. Даю тебе двадцать минут.

— Постой, Андрей!

Но экран уже погас, и я остался посреди комнаты с навороченной трубой в одной руке, стильными штанами в другой и смутными терзаниями на тему того, что за хрень эта лучезарка, зачем ее жрать и, главное, где взять.

Ладно, разберемся на месте. Я стал одеваться. Гурия — то есть Ирэн — лениво курила, пуская кольца дыма в лепной потолок. Она, видимо, никуда не спешила. Я осмелел и спросил:

— Тут у меня дельце одно. Подождешь?

— А то, — внушительно сказала гурия и пустила дым из ноздрей. Поколебавшись, я поцеловал ее на прощание, и дело это так затянулось, что я едва не опоздал на назначенную Андреем встречу. Впрочем, знай я, ЧТО это за встреча, не вылез бы из номера до самой ночи. Черт, и почему я только этого не сделал!

Это и впрямь оказался “Метрополь”, который я раньше видел только издали: охрана там такая, что всякую шваль не подпускают даже к парковке. Но к парковке на сей раз меня пустили, потому что там стоял мой джип. К счастью, в нем оказалась система автопилота с расписанными по календарю маршрутами. Я выбрал опцию “К Андрею” и расслабился. В “бардачке” обнаружилась бутылка виски. Я приложился к ней, фигея все больше с каждой минутой и отчаянно не желая, чтобы все это заканчивалось. А еще — радуясь, что хватило ума настроить рандомизатор на максимум. В итоге я, кажется, получил именно то, что хотел: полную противоположность своим обычным унылым дням.

И это жутко нравилось мне до той минуты, пока я не оказался у Андрея.

В нем всегда были замашки денди, но до этого дня я не подозревал, сколько лоску в нем пропадает даром на обхаживание гуманоидов в баре космопорта. Выглядел он просто потрясно, но в новом имидже все время кого-то мне неуловимо напоминал, и это меня почему-то тревожило. И встревожило еще больше, когда он завел меня в какое-то подобие бункера, находящегося на пятом подземном этаже лучшего в городе ресторана. Я даже не подозревал, что в нем есть подземные этажи, — впрочем, меня и туда никогда бы не пустили: это был ресторан исключительно для инопланетных туристов.

— Просто блеск, — говорил Андрей, развалившись в кресле. — Загнать можно за двадцать кусков. По пять на рыло плюс твои комиссионные. Да и ребята — загляденье, работать сплошное удовольствие. Я уже обо всем договорился, сегодня это все так, для блезиру. Завтра вы с Ирэн уже будете в космосе, а потом — бултыхаться в Средиземном… Эх, завидую.

Завтра… да уж, завтра. На минутку мне взгрустнулось, но я погнал хандру прочь, украдкой разглядывая помещение, в котором мы дожидались загляденье каких ребят. Комнатушка, надо сказать, под стать моему номеру в “Метрополе”: все тот же хром, полы с подогревом, живые цветы, канарейки по периметру. Я вспомнил свою халупу на окраине станции, в которой проснусь завтра утром, и все-таки загрустил. Андрей врезал мне ладонью по спине.

— Окстись! Сейчас разберемся со слизняками и поедем обмывать! Я ставлю.

— Слизняками? — забеспокоился я, но уточнить не успел: в комнату чинно прошествовали существа, которые как никто умеют шествовать чинно. Ну еще бы — с их-то восемью метрами в длину. Карниольцы как есть. Двое. И один из них вчера забраковал мои пуговицы. Зуб даю, это был он: я эти фиолетовые надбровные усики где угодно узнаю. Только теперь он был не один, а с товарищем, таким же чванливым типом. За ними вошел какой-то мужик, приветливо поздоровавшийся с Андреем (я его не знал, но мне он тоже кивнул весьма любезно), а за ним — и тут я встревожился всерьез — двое бритоголовых амбалов в костюмах с иголочки. Один из них нес “дипломат”, другой — саквояж. Предчувствие, что здесь сейчас будет происходить что-то нехорошее, наконец оформилось в твердое убеждение. Но драпануть было нельзя: амбалы и шестнадцать метров карниольцев загородили единственный выход. Карниольцы, впрочем, сразу же расползлись по креслам, а амбалы остались. Я беспомощно оглядывал их, прикидывая, какие еще невероятные сюрпризы меня ожидают в ближайшем будущем.

Когда карниолец сел, его брюшные складки развернулись, и я увидел, что в руках он держит клетку с бурундуком.

С моим бурундуком!

— Витька! — выдавил я. Все посмотрели на меня с удивлением, а Витька сел на задние лапки и застрекотал. Я судорожно вздохнул, — Извините.

— Можно начинать? — нетерпеливо спросил карниолец. — У нас мало времени.

— Да-да, конечно! — подскочил Андрей. — Я могу взглянуть на деньги?

Один из амбалов потряс “дипломатом”.

— А мы можем взглянуть на товар?

— Разумеется! Больше того: вы немедленно убедитесь в его качестве. С нами, — ладонь Андрея легла на мое плечо, — лучший на станции дегустатор. Сейчас вы все увидите сами.

Дегустатор? Я воспрял духом. Так они… то есть мы… всего лишь контрабандируем алкоголь? Приятная работка, черт побери. Эх, ну что за славный денек, одна хорошая Тювость за другой!

Но тут Андрей взял у амбала саквояж и стал расставлять на столике его содержимое, и столбик на термометре моего воодушевления пополз вниз, а вместе с ним и челюсть. Нет, я еще ничего не знал, но понял все слишком хорошо. И мысль “Выпустите меня отсюда!!!” стала в моем охреневшем рассудке превалирующей.

— Итак. — Андрей понизил голос до эротического полушепота — черт, я и не знал, что в нем погибает гениальный риэлтор! — Вы просили, если не ошибаюсь, яду. Наиболее чистого и эффективного яду, действующего на белок земного происхождения. Я ничего не путаю?

— Все верно, — прощелкал карниолец.

— Перед вами пять образцов. Диапазон действия широчайший, и сейчас мы продемонстрируем вам их все, чтобы вы могли выбрать. Можете не опасаться за здоровье нашего дегустатора, — со смешком добавил он, хлопая меня по плечу. — Он регулярно принимает специфическое противоядие, и воздействие на его организм будет исключительно внешним и симптоматическим. Вы увидите, в частности, эффекты, которые обычно наступают лишь через много часов после приема яда. Это сделано для вашего удобства, так как, если я верно помню, вас интересуют вещества медленного действия…

Карниолыды покивали.

— И мы не можем демонстрировать их вам, так сказать, в природных условиях… Да это было бы и противозаконно, — добавил он. — Мы же не убийцы все-таки, мы простые работники торговли.

Карниолыды — не работники торговли, а простые убийцы — вежливо посмеялись, амбалы тоже вежливо посмеялись, вежливо посмеялся даже я, хотя кишки у меня свело от страха. Так вот что такое лучезарка… которой Андрей мне советовал нажраться до отвала. Советом я преступно пренебрег, посему, видимо, сейчас сдохну. Не от отравы, так от кулаков этих мордоворотов…

Андрей повернулся ко мне, сияя коронками.

— Приступим! Экспонат первый, “Пестория нежная”. Сперва продемонстрируем, а потом я расскажу о составе… Олег, прошу. Зеленая банка.

Скалясь в американской улыбке, я вцепился Андрею в плечо и надавил на него с такой силой, что тот присел.

— Андрюха… это… — забормотал я. — Давай не сегодня, ладно?

Андрей выпрямился и улыбнулся карниольцам:

— Минуточку.

Потом развернулся ко мне, и я едва не отшатнулся, так его перекосило.

— Ты в своем уме?! Ты знаешь, сколько я это готовил? Они платят двадцать штук!

— Да не могу я!..

— Я тебе щас смогу! Что значит не могу?! Ты лучезарку сегодня ел?

— Н-нет…

— Я же тебе сказал! — тихо взвыл Андрей и, покосившись за плечо, криво улыбнулся. — Сейчас, господа, сейчас… Ну ладно, хрен с тобой, — зашипел он мне снова. — Промоешь желудок потом, проблюешься, больницу я тебе сам оплачу.

— А если я умру?!

— Да как ты умрешь, ты же лучезарку жрешь уже пятый год, тебя теперь и цианид не возьмет!

Жру… лучезарку… пятый год… Вот только знать бы, жру или нет! И что все то новое и замечательное, что теперь есть в моей жизни — включая более чем экзотическую профессию, — было в ней и прежде. Вчера, позавчера и год назад. Но если было… если вправду было… И если я лопал противоядие, а потом яд — изо дня в день, из года в год… то как оно мне еще не надоело?!

— Все, пошел, — прошипел Андрей и толкнул меня между лопаток. Его дружок и амбалы, видя неладное, смотрели на меня предупреждающе. Они явно не собирались срывать сделку из-за истерики поделыцика. А это значит, что…

Что мне делать-то теперь?!

— У нас мало времени, — недовольно повторил карниолец. Дружок Андрея кашлянул. Амбал с саквояжем погладил ствол пистолета. Мне хотелось домой, к Машке, к моему магазинчику, к белому постельному белью и бурундуку Витьке. Но из всего перечисленного доступен был только бурундук. Он сидел на задних лапках и двигал носиком, являя активное сочувствие, но не более того. Черт, что вообще делают в таких ситуациях?! Я же никогда ни во что подобное не вляпывался, никогда! Захотелось, блин, новенького… Верните мне хорошо забытое старенькое!

“Изо — дня — в — день, — продекламировал темилец из бара в моей очумевшей голове. — Все то же. Ничего нового. Это же счастье. Это счастье. Ничего нового. Это хорошо”.

Ничего нового, говоришь? То есть по-старому, да? Как уже бывало… изо дня в день,

— Значит, “Пестория нежная”, — сказал я, беря зеленую баночку. — Она превосходна. Приятный вкус, полуторачасовые судороги и в финале сердечный спазм. Вы видели когда-нибудь ее действие? — Последний вопрос я задал карни-ольцу, забраковавшему мои пуговицы, однако же, как выяснилось, не побрезговавшему моим бурундучком. Тот моргнул всеми пятью глазами и ответил:

— Ну, видел.

— Так берите, — сказал я и всунул баночку в его расслабленные лапки. — Господа, жизнь идет! Жизнь проходит мимо нас! Мы все торопимся, мы не замечаем повседневных мелочей, которые могли бы принести нам столько радости! Так зачем тратить время на какую-то долбаную дегустацию, если вы и так торопитесь, а в действии вы этот яд уже видели? А эффективность мы гарантируем! Спасибо! До свидания!

— Олег, ты что, охренел? — громким шепотом спросил Андрей. На лицах остальных участников встречи читались похожие предположения.

— Мы простые работники торговли, Андрей, ты так сказал, — отрезал я. — Превыше всего работник торговли ценит комфорт и время своих клиентов. Время — деньги! Не будем его тратить попусту. А если вы останетесь недовольны товаром, мы возместим…

— А может, оно некачественное! — уперся карниолец.

— А может, мне не нравятся ваши пуговицы! — ощерился я. — Может, они излучают отрицательные поля? А может, у вашего бурундука прививок нет? А может, у вас и деньги фальшивые?

— Что?! — возмутился второй карниолец, до той поры молчавший. — Какие пуговицы? Отрицательные поля?! О чем он говорит?!

— Вы посмотрите на цвет этого вещества, и вам все станет ясно, — не унимался я; за… не спрашивайте меня, сколько лет, я уяснил, что в нашем деле главное — напор. — Этот цвет говорит сам за себя! Глубокий изумрудный с перламутровым отливом. Только полный олух потребует еще каких-то проверок. Мне ли не знать! Я всю жизнь продаю яды! И бурундуков!

— Да заткнись ты уже! — завопил Андрей.

Карниолец тем временем смотрел на меня в великой задумчивости. К сожалению, я никогда не узнаю, где он взял моего бурундучка и какая часть его биографии в этой версии событий была связана с пуговицами шахтерского комбинезона, но, по правде, знать-то это мне и незачем. Все равно вряд ли бы понял. С этими инопланетянами никогда не угадаешь, что у них на уме.

Карниолец долго двигал надбровными усиками, я прилежно наблюдал. Потом он поднялся.

— Господа, я думаю, имеет смысл собраться в другой день. И без этого… господина. Которому я, однако, желаю всего самого наилучшего. Прощайте.

Да уж, что-что, а отваживать клиентов у меня всегда получалось.

Карниольцы поползли к дверям. Тот, который нес клетку с бурундуком и которого я так настращал пуговицами, старался не оборачиваться. Мне вдруг почудилось, что он просто пытается скрыть что-то от своего собрата. Но это уже частности. Амбал с “дипломатом” открыл перед ними дверь. Я проводил Витьку долгим взглядом. Он прижался к прутьям клетки и смотрел на меня со вселенской печалью в глазенках. Эх, приятель, дай только вернуться, отвалю тебе орешков…

Когда в помещении остались только представители расы хомо сапиенс, Андрей схватил меня за воротник и припер к стене.

— А теперь говори, что все это значит, мудак!

— Тихо-тихо, — осадил его я. — Слыхал, что сказал слизняк? Он желает, чтоб я оставался в добром здравии. На твоем месте я бы к нему прислушался, если хочешь, чтобы это дело таки выгорело.

И Андрей прислушался. Он был не дурак даже в бытность свою барменом.

Я тоже, поэтому немедленно унес оттуда ноги.

После пережитого меня слегка потряхивало, и я решил расслабиться, прежде чем возвращаться в отель к Ирэн. И — вот надо же — сам не заметил, как приехал в космопорт и оказался в родном барчике. Все же рефлексы и привычки говорили о том, что жизнь моя оставалась той же, что и была. Просто сегодня мне выпал не самый заурядный день.

Так что, выходит, все-таки никакой лучезарки я не жрал!

Бармен был незнакомый. Я взял дешевую “отвертку”, за что был награжден недоуменным взглядом — впрочем, не столько я, сколько мой шикарный костюм, обладателю которого не пристало брать выпивку за четвертак.

Я просидел в баре часа два. За это время мне успели позвонить Андрей, заявивший, что я уволен, метрдотель “Метрополя”, напомнивший, что срок моего проживания в отеле истекает завтра, и Ирэн, заявившая, что, раз Андрей меня Уволил и из отеля меня выселяют, на Средиземноморье она полетит с кем-нибудь еще. Напоследок она чмокнула трубку и сказал, что я лапка, и я поморщился: что одно, что другое звучало гадостно.

Вот, блин, денек. Столько хороших новостей.

Рядом кто-то тяжело вздохнул. Так тяжело, что я не удержался и спросил:

— Неудачный день?

На табурете возле меня сидел парень. Он казался мне знакомым, я напрягся и припомнил, что иногда видел его в космопорту. Он проносился мимо магазинчиков, завывая в голос, что всех уволит, а потом исчезал, и все вздыхали с облегчением. Администратор, кажется, не помню толком. Сейчас он тоже пил “отвёртку” и болтал в стакане соломинкой. Вид у него был как у человека, жизнь которого не меняется уже много лет.

— Изо дня в день, — сказал он тоскливо, — встаешь утром, моешься, ешь, приходишь на работу, где до ночи продаешь всяким инопланетным идиотам разный хлам, потом выпиваешь в одном и том же баре, едешь к своей подружке, отрубаешься… И только одна хорошая новость…

— Что нет плохих новостей, — сказал я.

— Ага, — ответил он. — И эта новость одна и та же, изо дня в день.

Он залпом выпил свой коктейль, и бармен сказал ему:

— Эй, Саня, ты ничего не забыл?

— А, да, — ответил тот и, скривившись, взял у бармена мобилу. — Ага, это я. Да, солнце. Полчасика. Нет, ничего особенного. Пропущу на четвертак, и к тебе. Угу. Как обычно. Задрала, — пожаловался он мне, захлопнув трубку.

— Девушка твоя? Как зовут?

— Да как ее могут звать… Машка, конечно. Машка-Мышка. Поеду-ка я. Может, огребу сегодня еще хоть одну хорошую новость…

И ушел. А я напился. И уснул там, прямо за стойкой. И приснился мне бурундучок по кличке Витька. Он сидел на задних лапках и шевелил усиками, а я следил взглядом за их движениями, чтобы его не обидеть. В этом было что-то родное. Это был приятный сон.

3

— Ну? — спросил темилец.

— Ох, мать-перемать, — ответил я.

И, уверен, мы друг друга поняли.

— Знаешь, ты поосторожнее с этими штуковинами. Не давай больше… кому попало, — попросил я, возвращая ему рандомизатор. Мы сидели в баре космопорта и пили “отвертку”. Андрей прыгал возле шикарной девки в углу. Я теперь знал, что зовут ее Ирэн, а так все было как всегда.

— А, да, — покивал темилец, разглядывая браслет. — Ты его, я вижу, поставил на не-не-не.

— На что поставил?!

— Не-не-не. Все случайно. Все по-другому — совсем. Не только ситуации, но и… — Он поднял палец, видимо, наслаждаясь тем, какое сложное слово сейчас выговорит: — Пред-по-сыл-ки! У тебя был совсем неожиданный день.

— Совсем, — согласился я.

— Извини. Я тебя… — Он поискал слово. — Развел? Так говорят?

— То есть? — опешил я.

— Мне надо было дать его кому-то. На денек. Очень хотелось отдохнуть. А совсем снимать нельзя — случайнитель должен работать без перебоя, а то сломается, мне… как там говорится… каюк. А хотелось отдохнуть. Подвернулся ты.

— Отдохнул?

— Ух! — Темилец расплылся в улыбке. — Да. Такой славный день. Весь день — точно как этот. Утром повторили, что вылет — откладывается — по — техническим — причинам, а потом я пил…

— “Отвертку”.

— Да. “Отвертку”. Как вчера. Было хорошо. Хорошо, когда одинаково. Изо — дня — в — день. Это счастье. Это…

— Дом, — подсказал я. — Это дом.

— Дом, — с сожалением кивнул темилец. — А мне завтра опять делать слухи. Где-то далеко.

— Удачи, — пожелал я. Мы расстались, и мне было даже жаль. Темильцы нечасто к нам залетают, занятой они народец. Слухами полнится не только Земля.

Ну, вот так-то. Допью-ка я теперь коктейль и пойду угощу Витьку орешками. А то черт знает чем там его вчера кормил этот слизень, скупающий оптом земные яды. А потом закрою лавочку и поеду к Машке. У меня для нее новость. Хорошая новость. И надо бы поторопиться, потому что этой новости моя Машка-Мышка ждет уже… эх, нет, давайте лучше я не буду говорить, сколько лет.


Сергей Герасимов
ДЕТИ ОДУВАНЧИКОВ

Барсуков был заурядным космонавтом-исследователем. Это означало скучнейшую работу. Девять месяцев в году он занимался тем, что наведывался на недавно обнаруженные планеты земного типа, которых было великое множество, собирал предварительную информацию, брал стандартные пробы и писал стандартнейшие заключения. Еще два месяца он проводил в обязательном, хотя и бессмысленном, карантине. Никаких чуждых бактерий, грибков и вирусов на далеких планетах не имелось.

Как известно всем давным-давно, ничего романтичного на новых планетах нет: никаких кровожадных чудищ, никаких братьев по разуму, даже троюродных. За последние века люди открыли и исследовали миллионы планет, но не открыли ни одного вида живых существ, который был бы неизвестен на Земле: на дальних планетах нашли множество вымерших земных видов, а также множество современных, которые идеально скрещивались с земными животными. Во вселенной не существовало ничего нового, ни единой необычной бактерии, ни единого неизвестного людям маленького паучка. Общее количество видов живых существ в галактике было примерно двести Два миллиона. И все они были известны на Земле.

Двести два — и не больше. Никто не знал почему.

За год Барсуков посещал в среднем пять или шесть планет, большинство из которых даже не имели собственных имен, только номера. Обычно на них имелась примитивная жизнь, порой встречалась более или менее агрессивная фауна, всякие динозавры, огромные кабаны или саблезубые медведи.

Земля была фантастически перенаселена и требовала все новых и новых пространств, на которые сразу же выплескивалась излишняя человеческая масса. Современные люди стали жить очень долго, они охотно занимались любовью и больше не умирали от болезней. В результате население Земли за несколько веков выросло в тысячу раз. Это катастрофически изменило человеческую жизнь. Ушли в легендарное прошлое индивидуальные квартиры или даже комнаты, в которых когда-то жила всего одна семья. Комнаты становились все компактнее, а населялись все плотнее. Исчезли ванны и кровати, занимавшие раньше так много места. Больше не было автомобилей, потому что из-за повсеместного обилия людей ехать было просто невозможно. Нормальная земная улица сейчас была забита людьми плотнее, чем в древности железнодорожные вагоны во время революций и войн. Исчезли леса, поля, озера и пустоши. Горы были срыты и превращены в искусственные острова. И все это покрылось человеческой массой, будто живой шевелящейся краской, такой же плотной и непрерывной, как пленка размножающихся бактерий под микроскопом. На Земле больше не было деревьев и трав, не было животных, птиц и рыб, кроме разве что глубоководных. Оставались, впрочем, два гигантских зоопарка на территории Антарктиды. Люди теперь питались, превращая в энергетический пищевой концентрат энергию земных глубин и энергию ядерного синтеза. Они продолжали бешено размножаться — и планета гудела, как перегретый паровой котел, выпуская излишки человеческого пара. Для этого и нужны были новые незаселенные миры.

На этот раз его корабль опустился на планету номер 3569990, третью в системе две тысячи восемьсот девяносто пятой Водолея. Системы корабля проверили ближайшее окружение и, не обнаружив никакой опасности, дали разрешение на контакт. Барсуков вышел в биоскафандре, который был совершенно незаметен под одеждой, не стеснял движений и вообще никак не ощущался. Тем не менее он обеспечивал приличную защиту.

Местность выглядела приятно. Пышная, хотя и не слишком яркая зелень ласкала глаз. Дул теплый ветерок и нес высокие полупрозрачные облачка по небу такого же голубовато-цементного оттенка, какой обычен в земных городах. В траве там и тут виднелись желтые одуванчики, в точности такие же, как в антарктических зоопарках Земли. Барсуков нагнулся и, повинуясь неясному, но непреодолимому импульсу, сорвал один из цветков. Взглянул на капли млечного сока, выступившие на срезе, понюхал, пожал плечами. Одуванчик как одуванчик. Четверть часа спустя он вернулся в корабль и приступил к составлению первого отчета о планете.

Через два дня он стартовал обратно. Сорванный одуванчик он взял с собой. Цветок стоял в баночке на имитации подоконника. Имитация земного солнца щедро поливала его имитацией натуральных лучей, и одуванчик исправно открывался и закрывался в такт со сменой освещения. Еще через два дня Барсуков сделал остановку на Брайере, планете — пересадочной станции, освоенной еще в двадцать шестом веке.

Несмотря на то что Брайер был освоен довольно давно, он не походил на Землю. Здесь имелся всего один город-миллиардник с плотностью населения семьсот человек на квадратный метр горизонтали и 0,33 человека на метр вертикали — что нормально для Земли. Все оставшееся пространство планеты было пустынным, то есть застроенным отдельно стоящими домами-дачами и домами-пансионатами. Кое-где на Брайере сохранились даже леса.

Барсуков прошел таможенный контроль, заполнил документы, отправил багаж по скоростной транспортной магистрали и вышел в город. Сразу же его приятно стиснула толпа. Барсуков соскучился по толпе; в пустых космических далях ему часто снились громадные площади или магистрали, заполненные народом. В толпе чувствуешь себя уютно защищенным — это чувство сродни тому, которое мог бы испытывать плод в утробе матери. В толпе ты растворяешься и в то же время расширяешься, тысячи невидимых нитей сцепляют тебя с тысячами незнакомых сознаний и сердец, и ты ощущаешь их так же хорошо, как собственное сознание и сердце. Ты откликаешься на желания и стремления других людей еще раньше, чем можешь их почувствовать, и есть в этом нечто сверхъестественное. Короче говоря, толпа в тысячу человек действует как стакан доброй водки и не оставляет похмелья.

Здесь, как и на Земле, не существовало никакого наземного транспорта, кроме медленно движущихся пешеходных дорожек. На каждой из дорожек люди стояли плечом к плечу, а дети стояли или сидели на плечах у родителей. Умение стоять на плечах прививалось каждому ребенку с самого раннего детства, ведь плотный человеческий поток обязательно раздавит каждого, кто мал и слаб. Но у космопорта поток был довольно разреженным: Барсуков мог даже двигать руками.

Около часа он плыл в одном направлении, затем свернул на магистраль, идущую к окраине. По случаю местных праздников многие люди отправлялись за город, поэтому магистраль работала с полной нагрузкой. Запрыгивая на магистраль, Барсуков резко втянул живот, расправил плечи и встал на цыпочки. Это увеличивало выталкивающую силу толпы, направленную вверх. Сразу же шесть или семь человек крепко уперлись в него со всех сторон. Через несколько минут его ноги оторвались от движущейся дорожки. Давление толпы усиливалось и продолжало толкать его вверх. Вскоре его плечи оказались над головами большинства людей, и он почувствовал себя вполне комфортно: он снова мог свободно дышать. Рядом с ним плыла маленькая девочка, стоявшая на плечах у отца.

— Дядя, а ты тоже стал на своего папу? — спросила девочка.

— Нет, солнышко, — ответил Барсуков, — у меня просто широкие плечи. Когда я их раздвигаю еще шире, сжимающая сила выталкивает меня наверх. Это закон гидростатики.

— А я могу так сделать? — спросила девочка. У нее были большие серые глаза с пушистыми ресницами и движущаяся татуировка на лбу в виде алой лягушки.

— Нет, не сможешь, даже когда вырастешь.

— А почему?

— Девочки устроены так, что их всегда давит вниз.

— Вот почему папа не берет маму на пикник, — догадалась девочка. — У нее толстая попка. А ты был когда-нибудь на Земле?

— Я там живу.

— Там так же, как у нас, или лучше?

— Там намного лучше, — сказал Барсуков, — только намного больше народу.

— Разве может быть еще больше? — удивилась девочка.

— Вся Земля, кроме нескольких зоопарков и пустынь, это один большой город, такой, как здесь. На Земле все люди, кроме самых богатых, никогда не сидят и не лежат. Они даже спят стоя. Для того чтобы лечь, просто нет места. На Земле живет почти миллион миллиардов людей. Каждый год они заселяют несколько тысяч новых планет, и этого все равно мало.

— Ура! Я хочу на Землю, — обрадовалась девочка.

К вечеру он оказался на своей даче. Собственно говоря, дача принадлежала Управлению космической разведки, но Барсуков пользовался ею постоянно и уже привык считать своей. Дача была не столько местом отдыха, сколько большим тренажером: как известно, космонавт-исследователь довольно много времени проводит в одиночестве, а для современного человека это просто непереносимо — если только он не закаляет свой дух постоянными тренировками. Именно поэтому дача была расположена в тихом уединенном месте.

Он просмотрел почту, разобрал багаж и поставил одуванчик в банке на подоконник. На этот раз подоконник был настоящим. С удивлением он обнаружил, что сорванный цветок отрастил корни и чувствует себя отлично. Но тогда он еще не придал этому значения. Краем сознания он отметил, что испытывает к жизнелюбивому цветку необычное теплое чувство — как будто к старому знакомому, которого встретил после долгой разлуки.

Его корабль будет готовиться к следующему полету еще четырнадцать дней. Все это время Барсуков проведет на даче, тренируясь и составляя отчеты.

На следующее утро он заметил, что одуванчик из желтого стал белым. Барсуков попробовал поднять банку с живучим цветком, но не смог этого сделать: одуванчик прорастил свои корни сквозь стекло и прирос к подоконнику. Корни оказались такими прочными, что Барсуков не смог их разорвать. Еще через два дня одуванчик заметно вырос, а его корни доросли до пола и приподняли паркет. Они были гибкими, но прочными, как стальные тросики. И тогда Барсуков наконец-то поверил, что обнаружил феномен, о котором обязательно нужно сообщить на Землю.

От этой мысли ему сразу стало жарко. Существовало много теорий, пытавшихся объяснить число двести два миллиона, они противоречили друг другу, но все сходились на том, что неизвестных видов просто не может быть. Это как таблица химических элементов, только большая: есть элемент с номером семь и.с номером восемь, но нет элемента с номером семь с половиной. И вот какой-то несчастный Барсуков открывает новый вид растений! Двести два миллиона первый! На мгновение он ощутил себя как минимум Эйнштейном.

Возможно, что впервые была найдена уникальная форма жизни, неизвестная на Земле. Это означало бы сенсацию века.

“Скорее всего я ошибся, — сказал он сам себе, — я чего-то не понимаю. Этого просто не может быть. Но это было бы так замечательно!”

Он сдул пушинки одуванчика и долго смотрел на то, что осталось, смотрел, будто пытаясь взглядом проникнуть в тайну цветка. Серо-зеленый наперсток торчал на длинной перламутровой трубке в полметра длиной. Великовато для обыкновенного одуванчика, явно великовато. Он аккуратно разделил пушинки на две кучки, одну из кучек упаковал в целлофан и отправил на Землю по гиперпространственной почте.

Вторую он решил изучить самостоятельно.

Вскоре он заметил, что семена одуванчика вели себя более чем странно: они передвигались. При этом они передвигались именно тогда, когда человек не смотрел на них. Это значило, что они имели органы передвижения и ощущали человеческий взгляд. Барсуков положил несколько семян на лист линованной бумаги. Через минуту стало ясно, что он не ошибся. Кроме того, семена очень быстро увеличивались в размерах. Сутки спустя каждое семечко стало со спичечную головку величиной.

Однажды утром Барсуков не нашел семена в той коробочке, где он их оставил с вечера. Семена расползлись по комнате. Двенадцать штук Барсуков выловил в течение дня, причем одно семечко забралось в его кровать, а два сидели на зубной щетке и грызли щетинки. Семена сбросили пушок и отрастили маленькие членистые лапки. Сейчас они напоминали неповоротливых упитанных насекомых. Барсуков покормил детей одуванчика хлебными крошками. Угощение им явно понравилось.

Дети одуванчика продолжали расти. Вскоре они стали размером с фасолину, затем размером с картофелину. Кроме того, теперь они двигались очень резво. Семена как-то между делом, походя, перегрызли все кабели связи в доме и вывели из строя все восемь передающих антенн, включая гиперпространственную. Барсуков начал беспокоиться. Ситуация выходила из-под контроля. Еще сильнее он забеспокоился тогда, когда семена привели в нерабочее состояние его автомобиль, вертолет и гравиглиссер. Можно было, конечно же, добраться до города пешком при экстренной необходимости, но когда Барсуков попробовал отойти от дома, на его пути оказалось десятка два проворных маленьких существ, вооруженных солидного размера жвалами. Получив несколько болезненных укусов, Барсуков был вынужден отступить. Итак, уйти он не мог. Оставалось спрятаться.

Он заперся в доме и включил системы защиты. Системы были ненадежны, ведь на планете Брайер никогда не существовало никакой серьезной опасности. Брайер — это почти то же самое, что и Земля: люди здесь уже давно ни от чего не защищались. На Земле уже триста лет как не было хищников, ураганов, землетрясений, революций, войн, пожаров и наводнений. Нападение пришельцев исключалось. Люди перестали заботиться о безопасности и разучились сражаться за свои жизни. Люди стали беззаботными и мягкими. Системы защиты даже здесь, на Брайере, были не более реальны, чем театральные декорации.

Он надеялся на то, что через шесть дней, когда корабль будет готов к вылету, его обязательно хватятся и постараются найти.

Системы проработали всего двенадцать часов, а затем отключились. Тогда Барсуков вооружился универсальным самонаводящимся карабином и отправился в подвал, чтобы проверить блок питания. В подвале он обнаружил множество существ, напоминающих крупных саламандр. Существа громко шипели и медленно подползали. Возможно, они были ядовиты. В стенах подвала имелось несколько дыр. Выстрелом из карабина он расстрелял двух саламандр, остальные успели забиться в щели. На кирпичном полу он нашел остатки панцирей, и это подтвердило его догадку: после очередной линьки дети одуванчика из насекомых превратились в саламандр.

Поднявшись наверх, он обнаружил в аквариуме десяток крупных зубастых рыб, каждая из которых была величиной с ладонь. Как только Барсуков наклонился над аквариумом, одна из рыб выпрыгнула из воды и попыталась укусить его за нос. Это было уже слишком. Барсуков достал из коробки рыболовный крючок и насадил на него хлебный шарик. Выловил рыб, отрубил им головы и бросил в кастрюлю с кипятком. Через десять минут рыбы приподняли крышку кастрюли и выбрались наружу. Они отрастили себе новые головы, не менее зубастые, чем старые, и, кроме того, теперь каждая из них имела по четыре когтистые лапы. Рыбы загнали Барсукова на шкаф, а потом прогрызли дыру в стене и удалились.

Барсуков осторожно спустился со шкафа и заглянул в соседнюю комнату. Там он увидел несколько ящеров примерно метровой длины. Ящеры встретили приход человека с нескрываемым воодушевлением, так что Барсукову пришлось снова ретироваться на шкаф. До самого вечера ящеры продолжали скакать внизу, жизнерадостно щелкая пастями.

Ночью Барсуков проснулся оттого, что кто-то тащил его за ногу, Он начал яростно отбиваться и даже дико завизжал, так что сорвал себе голос, но цепкие лапы охватили его со всех сторон. Было совершенно темно, но он ощущал запах зверя. Он слышал шумное дыхание многих глоток, Затем сильный удар по голове прекратил этот кошмар.

Рассвет нашел его в обществе шести гориллообразных существ. Комната была совершенно разгромлена. Одна из горилл нежно погладила Барсукова по голове и попыталась покормить его личинками жуков.

Он вышел во двор. Там резвились еще несколько десятков крупных обезьян. Без сомнения, все это были дети одуванчика.

Барсуков еще раз попробовал сбежать. На этот раз он действовал осторожнее. Он погулял во дворе и убедился, что обезьяны не обращают на него внимания. Одна из самок подошла к нему, потянула за воротник и поискала блох в его голове. На этом контакты закончились. Обезьяны играли, гонялись друг за другом, ломали ветки и строили гнезда. Барсуков начал медленно отходить от дома. Когда он оказался за деревьями, то не выдержал и побежал. Добежав до ближайшего овражка, он скатился вниз. Увы, из кустов выскочила крупная обезьяна, которая лакомилась там малиной. Обезьяна покормила Барсукова, измазав ему все лицо огромной шершавой ладонью, схватила его за куртку и потащила обратно, радостно вереща.

Весь остаток дня животные играли с Барсуковым, а затем заперли его в подвале. Ночью он пробовал стучать и кричать, потому что ему было страшно и он еще помнил гадких саламандр, которые до сих пор могли прятаться в щелях. Он понимал, что совершенно беззащитен и что его жизнь висит на волоске. А еще он понимал, что обезьяна, которая сумела запереть все три двери, ведущие в подвал, и не забыла закрыть на замок ставни единственного окна, это уже не совсем обезьяна. Во что превратятся дети одуванчика завтра?

Наконец сквозь ставни начал пробиваться утренний свет. Барсуков услышал медленные шаги на лестнице. Дверь открылась, и в подвал спустился человек. Человек был одет в его собственный, Барсукова, плащ — прямо на голое тело. Барсуков отметил, что тело человека было изрядно волосато, но неравномерной волосатостью, с проплешинами, словно волосы выпадали и еще не все успели выпасть.

— Доброе утро, — сказал человек на отличном межпланетном языке второго уровня безо всякого акцента. — Позвольте представиться…

— Я знаю, кто вы, — сказал Барсуков. — Вы все — дети одуванчика, правильно?

— Вы очень догадливы, — сказал человек.

— Сколько вас здесь?

— Всего около сорока.

— Вот чего я никогда не ожидал, — сказал Барсуков, — так это того, что меня захватят в плен инопланетяне. Ведь все считают, что инопланетян не существует. Я сам до сих пор не могу в вас поверить. И на кой черт я взял этот проклятый одуванчик?

— О, в этом нет вашей вины, — ответил человек и натянуто улыбнулся, оскалив крупные желтые клыки, — это мы попросили вас об этом. Попросили так, что вы не могли отказаться.

— Как жаль, что я наткнулся на этот цветок!

— Этот или другой — не имело значения. Вы могли взять с собой все что угодно, даже осколок камня, — результат был бы тем же.

— И что теперь? Вы меня убьете, чтобы я не выдал вашей тайны?

— У нас есть более надежный способ заставить вас молчать. Кстати, сделайте мне одолжение, назовите код, которым открывается большая морозильная камера. Мои друзья еще не завтракали.

Барсуков вышел из подвала. То ли дверь забыли закрыть, то ли его больше никто не удерживал. Он взял из ящика в стене универсальный карабин — оружие, которое могло стрелять чем угодно, с какой угодно силой и с какой угодно частотой выстрелов. Он поднялся на третий этаж и забаррикадировался в маленькой комнате под самой крышей, подвинул к стене шкаф. Через окно он прекрасно мог видеть двор, где пришельцы сидели на траве и поглощали пищу. Большийство из них были голыми, но некоторые надели на себя те вещи, которые нашли в доме. Во дворе было около двадцати существ. Если уничтожить этих, останется еще столько же. В любом случае битва будет неравной, и в любом случае он погибнет. Он постарается продать свою жизнь подороже. Чья-то волосатая спина подрагивала в перекрестии оптического прицела. Пальцы дрожали, и Барсуков никак не мог справиться с этим. Сейчас эти существа приняли человеческий облик, но кем они будут завтра?

Он выставил максимально широкий конус поражения и прицелился. Если выстрелить сейчас, от них не останется даже клочков мяса. Одна их сидящих во дворе тварей обернулась, посмотрела на Барсукова и приветливо помахала ему верхней конечностью. Барсуков опустил ствол. В этот момент в дверь тихо постучали.

— Я не открою, — сказал он тихо, но уверенно.

— Не делайте глупостей.

— Вам не взять меня живым!

— Послушайте, — настаивал голос за дверью, — мы не собираемся причинять вам никакого вреда.

— Ха! Почему бы это?

— Потому что мы не убийцы. Цели наши самые благородные. Мы никого не порабощаем и не завоевываем.

— И что же вы делаете в этом случае? Восстанавливаете траченные подгузники?

— Мы только засеваем мертвые планеты жизнью.

— Что?

— Мы доставляем на планеты универсальные семена, которые превращаются именно в те виды живых существ, которые нужны данному миру. Мы несем в.космос жизнь. В этом наша единственная задача. Мы — сеятели вселенной. Когда-то давно мы заполнили жизнью большой космический камень, который теперь вы называете Землей.

— Универсальные семена? — удивился Барсуков.

— Вот именно. Каждое семя способно дать начало любому из двухсот двух миллионов видов живых существ. Именно так возникает жизнь на пустых планетах.

— Двести два миллиона? — спросил Барсуков.

— К сожалению, это максимальный резерв универсального семени. Это немного, но все-таки мы успели засеять треть вашей мертвой галактики за последний миллиард лет. Вначале семена превращаются в бактерии, затем, когда биомасса планеты увеличивается, — в одноклеточные водоросли, амебы, в червей, в лягушек, ящериц, мышей и так далее, вплоть до человека. Так появляется сбалансированная биосфера, и планета начинает жить самостоятельно.

— Почему вы думаете, что я вам поверю?

— Потому что ты — один из нас.

— Что значит — один из вас?

— Тридцать пять земных лет назад ты возник из универсального семени, которое было доставлено на вашу планету. Ты ведь не помнишь своих родителей, правильно?

— Они погибли при взрыве трубопровода на Луне!

— Их просто не было, поверь мне. Ты родился на Земле с единственной целью: вернуться на Планету Жизни и сорвать одуванчик. И ты справился со своей задачей.

— Я вам все равно не верю.

— Мы не нуждаемся ни в твоей вере, ни в твоем согласии. Ты наш до последней молекулы. Мы управляем тобой. А сейчас открой дверь и положи оружие.

Барсуков открыл дверь и положил оружие на пол. У двери стоял человек, одетый в плащ.

— Вот так-то лучше, — сказал он. — Ты еще многих вещей не понимаешь, но мы объясним тебе. Мы будем сотрудничать, и ты будешь помогать нам в выполнении самой благородной и святой миссии, которая только может быть на свете. Мы будем дарить жизнь этой вселенной.

— Мне это нравится, — сказал Барсуков лунатическим голосом, глядя в пустоту. — Кажется, мне это действительно нравится. Спасибо вам, мои друзья.

Четыре дня спустя он отправился в очередной полет. Но теперь он был не один: трое единомышленников летели вместе с ним, трое детей одуванчика. Его новые друзья ежедневно наставляли его, проясняя суть дела распространения жизни.

— Одного я не понимаю, — сказал Барсуков. — Вы заставили меня взять одуванчик, а затем послать его семена на Землю. Но зачем? Ведь на Земле и так слишком много жизни. Там так много людей, что никто другой там просто не помещается.

— На твоей планете нарушен экологический баланс, — ответил наставник. -Люди Земли развиваются в неправильном направлении: из-за того, что их слишком много, они постоянно стоят. А из-за этого у них вырастают дополнительные венозные клапаны в крупных сосудах ног и ухудшается кровоснабжение мозга. Они слишком мало двигаются и поэтому страдают от стрессов и рано стареют. Их продолжительность жизни уже сократилась до двухсот пятидесяти лет. От того, что кровь отливает от головы, они постепенно глупеют и изнеживаются. Их стало так много, что вымерли практически все остальные виды живых существ. Эти виды нужно вернуть. На каждой планете должна быть полноценная биосфера. Универсальное семя не обязательно превращается в человека — оно превращается именно в тот биологический вид, который для планеты нужнее всего.

— И какой же вид живых существ сейчас важнее всего для Земли? Кого вы вернете на Землю? — спросил Барсуков.

— Мы должны восстановить экологический баланс на вашей планете. Мы просчитали ситуацию и нашли причину нынешнего положения дел. Тридцать две тысячи лет назад в нынешней Австралии вымер всего один вид животных, всего один вид. Результат этой катастрофы мы имеем сейчас. Мы вернем этот вид, и Земля снова станет здоровой живой планетой. Потом на нее вернутся и другие животные: белки, мыши, броненосцы и казуары.

— И все-таки, — спросил Барсуков, — что это за животное, которое обязательно нужно вернуть?

— Ты уверен, что тебе хочется это узнать?

— Уверен, — ответил Барсуков, не задумываясь.

— Это гигантский сухопутный крокодил высотой три метра в холке и с размахом челюстей два с половиной метра, — ответил наставник. — Теперь, когда он вернулся на Землю, наконец-то все придет в норму.


Ирина Сереброва
ПЕРЕИГРАТЬ КОРПОРАЦИЮ

Улыбка менеджера по работе с персоналом Генриха Пруста могла выражать десятка четыре оттенков начальственного настроения: от Гневного Презрения через Вежливое Равнодушие до Восхищения Высшей Мудростью. Сергей Глагольцев за время службы так наловчился отмечать прищур глаз, лишнюю складочку меж бровей и каждый миллиметр демонстрируемой площади менеджерских зубов, что улыбка порой говорила ему больше слов. Сейчас внимание начальства ничего хорошего не сулило, и Глагольцев моментально изобразил смущенное раскаяние: голову свесить, глаза в пол, из груди рвется тяжкий вздох. В мыслях мелькнуло выражение из нелояльной сетературы “Корпоративная Кама Сутра”: “Партнеры заняли подобающую позицию и готовы приступить к сношению”.

— Сергей, вы сегодня опоздали уже третий раз за последние две недели. — Улыбка Пруста вошла в фазу Отеческого Укора.

— Да, господин Пруст, я виноват и приложу все силы, чтобы избежать повторения. Докладная записка будет подготовлена мною немедленно, — автоматически принял подачу Глагольцев.

— И ведь вы помните, что совершаете административное правонарушение, которое карается штрафом с возрастающим коэффициентом… Помните, Сергей?

Глагольцев горестно кивнул, преданно посмотрев начальству в глаза и тут же вновь потупившись.

— Штраф уже вычтен из вашей заработной платы. Между прочим, вы пропустили утреннюю распевку…

Не дожидаясь, когда угроза во многозначительной паузе загустеет, обретая форму очередного финансового убытка, Глагольцев встал навытяжку и бодро запел гимн Корпорации. Менеджер благосклонно покачивал головой в такт не слишком мелодичному глагольцевскому вокалу, а на последних строках даже подтянул:

Денкель — это сила мыла,
Денкель — это чистота!
Всех от грязи избавляем,
Жизни краски возвращаем,
С Корпорацией любимой
Будем счастливы всегда!..

После короткой паузы Пруст осведомился:

— Так что у вас случилось?

Последняя реплика выпадала из делового этикета Корпорации Денкель, и Сергей озадаченно уставился на менеджера. Пруст глядел заинтересованно, с выражением сочувствия и доброжелательности. “Сказать? Промолчать? Он, похоже, подталкивает меня к откровенности; попробую сказать — хуже-то уж навряд ли будет… Вдруг да пожалеет и даст денег?”

— Сын, господин Пруст, — чуть замявшись, пояснил Глагольцев. — Зубы режутся, ночью не спит, кричит… И мы с женой не спим, а на няню как раз сейчас денег нет… Я понимаю, это мои личные трудности, но может быть, Корпорация дала бы мне небольшой кредит или хотя бы аванс? — с надеждой спросил подчиненный. И тут же увял, когда улыбка менеджера приняла хищное выражение.

— Даже не хочу напоминать вам статью закона, которая определяет лояльность в том числе и как готовность принести Корпорации Денкель любую необходимую жертву!

“Уже напомнил, — мрачно подумал Сергей, старательно удерживая улыбку, — что дальше?!”

— А вы, господин Глаголыдев! Вы женились на особе из Корпорации SuperTechniks!..

— Но ведь SuperTechniks — дружественная нам Корпорация, к тому же Оксана сразу уволилась оттуда, и сейчас они с сыном имеют регистрацию Корпорации Денкель, — робко попытался парировать Глагольцев.

— Даже не буду вдаваться в вопросы, как вам вообще удалось достичь какого бы то ни было личного соглашения со служащей SuperTechniks и почему она для вас оказалась привлекательнее, чем тысячи наших служащих да еще свадебные бонусы за порядочный, лояльный внутрикорпоративный боа к! — уже открыто вознегодовал Пруст. — Но сейчас ваши семейные проблемы накосят откровенный вред Корпорации Денкель! Мало этих ваших бесконечных опозданий, вчера вы еще и разговаривали с женой на ваши частные темы в течение семи минут рабочего времени!..

Сергей вздрогнул. Он надеялся, что дежурный, отслеживающий данные с веб-камер, не выделит его рабочий стол среди сотни других. Еще один штраф — это уже слишком высокая цена новых Севкиных зубов.,

— Поэтому я вынужден сообщить, что вы уволены из числа постоянных служащих! Сдайте мне Ид-знак.

Адреналиновая волна ударила в голову, на миг перевернула мир, как при крушении в симуляторе автогонок. К сожалению, реальное крушение куда серьезнее: перезагрузить Пруста, требовательно протягивающего руку к идентификационному знаку, было решительно невозможно… Глагольцев дрожащими пальцами нащупал на лацкане значок Корпорации Денкель — выполненное из металла изображение мыльных пузырей, с которого сканеры читали личные данные, — долго возился, отстегивая, потом убито протянул его менеджеру и развернулся к выходу. В голове осколками аварии звенели, сталкиваясь, десятки неразрешимых вопросов. Как жить их семье, если все они теряют гражданство Корпорации? Куда податься? Что будет с Оксаной, с Севкой? И какого гейтса он вообще решился пожаловаться на домашние проблемы…

— Господин Глагольцев, наш разговор не окончен, — с неудовольствием прозвучало из-за спины.

Сергей с мученическим выражением обернулся. В улыбке менеджера сквозило Снисходительное Осуждение.

— У меня есть к вам предложение от Корпорации Денкель. Мы можем тут же принять вас обратно, однако не на постоянную службу, а на месячный контракт.

— Временное гражданство? — уныло осведомился Глагольцев.

— С испытательным сроком, — кивнул Пруст. И замолчал, подвесив театральную паузу.

— Что от меня требуется по контракту? — подал молодой человек ожидаемую реплику.

— Выполнение тех же самых функций! Плюс одно небольшое, но существенное условие. Наши ученые разработали ноу-хау для внутрикорпоративного пользования. Сейчас проходят испытания, и вам нужно будет принять в них участие. Вот это, — Пруст выдвинул ящик стола и вынул оттуда микросхему, — носит рабочее название Finisher. Финишер побуждает вас оканчивать начатые дела. Мы надеемся, что это повысит производительность труда и внесет больше порядка в деятельность Корпорации Денкель, иной раз на местах довольно хаотичную…

— А как он… побуждает? — с опаской спросил Сергей.

Менеджер чуть заметно поморщился, но выдал преувеличенно бодрую ухмылку.

— Внедряется в головной мозг и напрямую управляет нервными связями. Результаты вашей деятельности регулярно проверяются, опасности нет. Вы согласны на предложение Корпорации Денкель?

Глагольцев вздохнул. Достойных вариантов он не видел.

— Буду рад, — ответил он с натянутой улыбкой. Пруст тут же выложил стопку бумаг на подпись — сначала увольнительный пакет, потом новый контракт, затем пакет документов для нового сотрудника Корпорации Денкель… Глагольцев терпеливо расписывался на каждом экземпляре.

— Корпорация Денкель рада приветствовать вас в своих рядах, Сергей! — заученно расцвел менеджер, когда подчиненный наконец расправился с бумагами. Все из того же ящика стола Пруст извлек новый Ид-знак, уже не металлический, а для контрактников, в виде голограммы на квадрате пластика, торжественно прикрепил его к лацкану собеседника и обнял Сергея.

— Через час будьте у медицинского корпуса, вас пригласят… И еще: я понимаю ваше волнение, поэтому не стану сообщать в службу настроения о вашем… хм-м… неоптимистичном виде. Но не все могут быть столь понимающими, как я. Поэтому помните: don’t worry, be happy! Мы — одна команда! — И, напоследок похлопав Глагольцева по плечу, выразительно кивнул в направлении двери.

Гримаса, с которой Глагольцев вышел от Пруста, плохо справлялась с задачей кеер $та!е. Менеджер легко переиграл его по заранее намеченному сценарию: Сергей готов был проспорить собственные ботинки, что временный Ид-знак и бумаги уже несколько дней лежали в столе Пруста, поджидая только удобного случая. И не было особой разницы, опоздай он на работу вчера или на следующей неделе. “Корпоративная Кама Сутра” права: “Что бы ты сам ни думал о своих достоинствах, но босс всегда сверху, и тебе остается только расслабиться и постараться изобразить удовольствие…”

Сев за рабочее место, Глагольцев начал набирать мессидж жене, но уже через пару слов нажал сброс. Она наверняка захочет, чтобы Сергей объяснил ситуацию, и даже если догадается дождаться перерыва — вряд ли у него хватит сил соблюдать статью “Воздерживайтесь от отрицательных комментариев о решениях руководства”. Кто-нибудь из законопослушных коллег обязательно доложит, выслуживая бонусы, а его положение в Корпорации Денкель и так напоминает попытку усидеть на стуле со сломанной ножкой… Глагольцев загрузил для клиентов шаблон извинения за занятость и переадресацию на коллег. Посмотрел по сторонам: ну конечно, почти все в скудно поделенном перегородками из прозрачного пластика помещении глазели на него. Кто-то под его взглядом отворачивался, срочно вспоминая о работе, другие улыбались и пожимали плечами: дескать, с кем неприятностей не случается… Сергей надел наушники, спасаясь тишиной от клинически жизнерадостного “Денкель Офис-радио”, и мрачно бросил мессидж в локалку “Сигареты есть у кого?” Ответ был предсказуем: за курение снимали бонусы, и мало кто шел на риск ради вредной привычки.

Из-за правой перегородки выглянула соседка Наташа и молча протянула пачку успокаивающих леденцов. Вымученно улыбнувшись, Сергей откинулся на спинку кресла и забросил в рот первый леденец.

Ожидавший Глагольцева врач улыбался мало и как-то нехотя. Уже переодеваясь для операции, Сергей спросил:

— А каков принцип действия Финишера?

Несколько секунд они с врачом смотрели друг другу в глаза, потом Глагольцев пояснил:

— Я просто хочу знать, что меня ожидает. Господин Пруст дал мне самую общую информацию, но с Финишером-то этим мне ходить, а не ему.

Врач усмехнулся:

— Деталей я и сам не знаю, но принцип примерно такой: человеческий мозг склонен доводить до конца решение любой задачи, пока не создается цельный и законченный образ. Поэтому часть нервных связей всегда задействована на решение прошлых задач, что проявляется обычно в сфере бессознательного. Любая незавершенная ситуация — по сути, огромная энергетическая дыра, куда расходуются ресурсы мозга, необходимые для более насущных целей. У вас, же есть ребенок?

— Есть. — Глагольцев вспомнил шустрика Севку, и даже в этом аховом положении на душе потеплело.

— Тогда вы знаете главный принцип работы Финишера, который у маленьких детей соблюдается абсолютно естественно: здесь и сейчас, а иначе нигде и никогда. Если срочно не дать ребенку то, что ему вдруг понадобилось, — у него горе, а у родителей скандал, и никакие обещания “потом” не действуют, для малыша такого понятия просто нет. У взрослых же людей в мыслях постоянный хаос, дела откладываются на потом, забываются и перезабываются, всплывают в воспоминаниях, будоражат и могут подниматься через годы… Теоретически любая упорядоченная система действует лучше хаотической, поэтому Финишер должен сделать вашу деятельность более эффективной.

— Вроде понял. Но как я вообще узнаю, что он работает?

— Исходя из технических характеристик, которые мне сообщили, вы это ни с чем не спутаете. — И врач выразительно умолк.

— И все-таки? Буду падать на пол, кричать и плакать?

Глагольцев рассчитывал пошутить, но врач остался серьезным, тщательно подбирая слова для ответа:

— Фиксируя такую “холостую” работу мозга, Финишер напрямую побуждает ликвидировать энергетическую дыру. Вы ощутите сначала слабые нервные импульсы, которые подскажут, над чем необходимо работать. Займетесь проблемой немедленно — Финишер перестанет беспокоить. Иначе нервные импульсы усилятся, и это, увы, будет очень неприятно… Постарайтесь не доходить до этой стадии. Так, сейчас пойдет наркоз… И еще мой искренний совет: не начинать таких дел, которые не намерены завершать в ближай…

Последние слова врача растворились в навалившейся пустоте.

Когда Глагольцев пришел в себя, до конца рабочего дня оставалось еще три часа.

— Все прошло нормально? — поинтересовался он у врача.

— Нет оснований утверждать обратное. Можете возвращаться к работе, — ответил тот. Все-таки его улыбка не вселяла ни уверенности, ни оптимизма… Неужели не проходил тренингов? С такой ухмылкой повышения ему не дождаться.

Очень хотелось пить. На рабочем месте Глагольцев высыпал в кружку пакетик энерджи-дринка, мимоходом подумав, что надо бы помыть наконец свою посуду, прошел к фильтру за водой и вернулся на место. Первые же несколько глотков вызвали внутренний дискомфорт. Сергей прислушался к ощущениям: его начал одолевать легкий зуд. Отпил еще — зуд усилился. Неужели аллергия? Но этот энерджи-дринк после рекомендации начальства весь отдел закупал и пил не менее полугода, и до сих пор проблем не возникало…

Глагольцева передернуло. Мышцы конвульсивно сократились, еще и еще раз. В испуге он вскочил. Зуд оставался, но напряжение тела чуть ослабло. Секунд десять Сергей постоял, успокаиваясь, и сел опять. На этот раз тело дернулось так, что он с грохотом слетел с кресла. Потирая ушибы, саркастически подумал: “Ну привет, Финишер! Кажется, намек понял…” Встав, поплелся к раковине, вылил остатки дринка и принялся смывать изукрасившие кружку еще в прошлом месяце потеки. “Главное, организм угомонился, а попить можно и водички, из чистой-то посуды…”

Через полчаса, изучив сводки и успев плодотворно переговорить с клиентом, Глагольцев получил вызов и сразу отбой от Талгата, друга со школьных еще времен, работающего сейчас в соседнем отделе. Это означало, что Талгат желает срочно поговорить без посторонних ушей, и Сергей отправился в туалет. Поприветствовав товарища первой искренней в этот день улыбкой, вымыл руки и стал их усердно сушить. Тот, поворачивая ладони под соседней сушилкой, под удвоенный гул механизмов негромко сказал почти в ухо Глагольцеву:

— Говорят, тебе кой-какую интересную операцию сделали?

— Кто говорит? — так же тихо, стараясь поменьше шевелить губами, осведомился Сергей. Талгат только многозначительно усмехнулся. Он всегда знал больше, чем ему полагалось. Вместе с талантом к говорящим улыбкам это давало очень неплохую перспективу на должность менеджера.

— Домой ко мне вечером приходи, — предложил Глагольцев.

— Не, никак. Давай в чате, как всегда?

— А если логи поднимут?

— Сегодня мой брат админит, он сразу затрет…

Талгат убрал наконец ладони из-под сушилки, Сергей последовал его примеру и с пожеланием: “Успешно закончить день!” вернулся на место. Там ждал отложенный вызов от Пруста.

— И вот что, Сергей, если будут какие-то… э-э… нетипичные проблемы, прежде всего сообщайте мне. По личному каналу в любое время суток. Перед общими планерками в конце рабочего дня делайте мне персональный отчет: на время эксперимента я назначен вашим личным патроном. Корпорация Денкель верит в вас!

— Буду рад оправдать доверие! — отрапортовал Глагольцев, думая сердито: “Еще и персональный отчет ему подавай!” Тут же вернулся противный зуд. Глагольцев бессмысленно переложил на столе дискеты, убрал подальше кружку, закрыл на мониторе лишние окна… Зуд все усиливался, мучительно хотелось чесаться, только место раздражения находилось где-то внутри. Первой конвульсии пришлось ждать недолго. Вместе с седьмой пришло ощущение хлесткого удара по спине… Сергей, отказавшись от мысли поэкспериментировать с сопротивлением, открыл форму для ежедневного отчета и внес имеющиеся данные. Для окончательного ублажения Финишера потребовалась еще и брошенная за всеми событиями докладная записка об опоздании…

Домой Глагольцев слегка задержался: сначала Финишер настойчиво предложил навести на рабочем столе порядок, потом Сергей по собственной инициативе зашел за водкой. Ради одной бутылки пришлось катить тележку через весь огромный “Ситишоп”, и чтобы не выглядеть совсем уж отпетым неудачником, Глагольцев связался с женой. Оксана мягко напомнила, что обычно заказывает покупки в Сети с доставкой на дом, но попросила печенья и яблок. Добравиись до дома, Сергей чмокнул жену, вручил пакет с покупками, пробормотал про неотложное дело и пошел подключаться к секс-чату, где они с Талгатом вели нелояльные разговоры.

Аватара товарища — худенькая девушка-тин с лисьим выражением восточного личика — уже маялась в чате, лениво высмеивая приставания посетителей. Глагольцев приходил сюда под личиной невысокого лысого пузанчика, и хотя вид его решительно контрастировал с традиционными для посетителей секс-чата образами плечистых мачо и грудастых красоток, Талгат пригласил его в приват только после оемена условными фразами.

— Ну, что сказать — сhit happens, — высказался друг о делах Сергея.

— Да уж, без тебя бы не понял…

— Тут не язвить надо, а план разрабатывать. Ясно же — если эксперимент окажется успешным, Финишер засадят всему персоналу Корпорации Денкель. Ну, может, топ-менеджерам не засадят, а все остальные огребут по маленькому личному надсмотрщику в собственных мозгах.

— С таким кнутом и пряника не надо, — оценил перспективу Глагольцев.

— В общем, это… Задай им работки своим Финишером. Я думаю так: в офисе своди все дела к единственной цели доделывать недоделанное. Конкретно назавтра можно почистить мессиджи — у меня бы это точно не меньше полусуток сожрало, если больше ничем не заниматься… Начинаешь со свежих, ну и down. Поднимай архивы. Планы, отчеты, рацпредложения, служебные записки… Только дели обязательно на конкретные задачи, а то помрешь за рабочим столом без сна и отдыха. Я правильно понял, что Финишер заставляет доделывать начатую задачу, пока ведущий импульс не удовлетворен?

— Ну, вроде так, — поежился Глагольцев, вспоминая свои судороги.

— Тогда перво-наперво подели архивы — по месяцу на день. Стратегическое планирование не только вредно, но и полезно. Ты сколько в отделе сбыта работаешь?

— Девять месяцев.

— А до этого по ротации в нашем отделе работал? И как бы не за той машиной, где я сейчас сижу… В общем, подниму твои старые данные, через пару недель их запросишь, я перешлю — тоже отработаешь. Потом обратишься туда, где раньше стажировался, пусть ищут следы твоей деятельности, а начальство видит, какой ты до абсурда старательный… Забастовка усердия называется. Ладно, дальше по ситуации. Have supper, киборг!

— За киборга ответишь, — пообещал повеселевший Сергей и перед выходом из чата демонстративно ущипнул недотрогу-азиаточку за худосочную ягодицу.

— Такие дела, — закончил Сергей, дожевывая котлету. Оксана вздохнула.

— С Корпорацией не поспоришь. Работаешь — соблюдай законы… Любая Корпорация заботится в первую очередь о своем процветании. Корпорации хорошо — и служащие довольны.

— Вот Пруст, тот, наверное, доволен — у него-то Ид-знак золотой, ему не приходится семейный бюджет кроить-перекраивать, чтоб хотя бы на спаморезку хватало, не говоря уж про запрет рекламы, — желчно кивнул Глагольцев на экран комма, где рябили, сменяясь, бесконечные баннеры. — А у топ-менеджеров, я видел, Ид-знаки бриллиантовые!

— Красиво…

— Уж покрасивее, чем голограмма контрактника.

— Зарабатывать бриллианты на мыльных пузырях — это лучший признак процветания Корпорации! — поучительно произнесла жена, ставя перед Сергеем кружку с чаем.

— Служба настроения нас точно такими слоганами и кормит, — сообщил супруг, — как Севка подрастет, попытаемся тебя туда устроить. Уровень лояльности как раз подходящий. Если я к тому времени, конечно, сам из Денкеля не вылечу…

— Больше оптимизма, дорогой, — посоветовала Оксана. — Ничего непоправимого не случилось. Печенье вот ешь, оно со стимулятором эндорфинов. А когда я работала на SuperTechniks, я всегда брала такое печеньице — “Фрутти”, очень земляничное…

— Ты тогда, наверное, в “Ультре” закупалась? А Денкель с “Ультрой” не дружит, ты же знаешь, у нас с “Ситишоп” соглашение. И поставщики у “Ситишопа” другие, Ксана. На дом не пробовала заказывать?

— Пробовала — они говорят, жилые кварталы Корпорации Денкель находятся вне зоны их обслуживания…

— Гейтс забери эту межкорпоративную политику… Что, очень соскучилась по своему печенью?

— Очень, — кивнула Оксана. — Но это, наверное, единственное, о чем я жалею из прежней жизни! Ты да Севка, и ничего мне не надо больше… А зубы его пройдут, надо только потерпеть. И у тебя все наладится. Попробуй отнестись к этому как к Севкиным зубам: противно, и плохо, и сердишься, конечно, — но все равно ничего ведь не поделаешь, надо только терпеть и стараться не нервничать. Пройдет все рано или поздно.

— Философ ты мой, что бы я без тебя делал, — обнял жену Сергей. — Персональная служба настроения, только без штрафов и угрозы увольнения… А все-таки я выпью рюмочку, чтобы расслабиться. Не возражаешь?

— Может, лучше антидепрессант?

— Водка — натуральный мужской антидепрессант, — отшутился муж.

— Ну, если только рюмочку — то не возражаю, — улыбнулась Оксана, И тут же, всплеснув руками, унеслась — в комнате заголосил проснувшийся Глагольцев-младший.

Сергей опрокинул в себя стопку водки и блаженно вздохнул, когда теплая волна прокатилась по телу. Подумал немного, смастерил на закуску бутерброд с имитацией черной икры и налил еще. Вторая стопка почти примирила его с жизнью, третья — окончательно настроила на благодушный лад. “Ничего, проживем как-нибудь”, — решил он и поставил водку в холодильник.

Сразу шевельнулось беспокойство. Глагольцев убрал со стола, загрузил посудомойку, но зуд усиливался. Не слишком огорченный таким поворотом событий, Сергей вновь вынул водку и стопку…

Когда жена вернулась на кухню, в бутылке оставалась едва ли четверть.

— Сереж, я все понимаю, но должны быть какие-то пределы, — уперла Оксана руки в бока.

— Ты это ему скажи, — посоветовал Глагольцев заплетающимся голосом, постучав пальцем по голове. Женщина бросила на мужа выразительный взгляд и молча вернула бутылку в холодильник. Потянулась налить себе чай, а когда повернулась — супруг трясущимися руками открывал дверцу холодильника.

— Да что же это такое! — бросила она рассерженно, отнимая водку. — Иди-ка ты спать!

— Ксана, я не могу, — жалобно сказал муж, — понимаешь, я ведь уже начал эту бутылку! Ох… — Судороги били его все сильнее. Оксана попятилась.

— Тебе надо к врачу…

— Не надо! Просто отда-ай! О-оу-у!..

Жена помотала головой, пряча водку за спиной. Трясущийся Сергей попытался поймать Оксанину руку, она оттолкнула — и получила удар. В следующую секунду Глагольцев сам упал, забился в ногах ошеломленной жены, подвывая, и глаза его были затянуты страданием, а руки тянулись к ней, словно прося пощады… Выйдя из ступора, Оксана сунула ему бутылку — но Сергей не смог ее даже удержать. Женщине пришлось самой же поднести водку к его рту: зубы застучали о стекло, и судороги стихли. Бутылка опустела, муж замер на полу грудой тряпья — и окончательно шокированная подруга жизни убежала в спальню, захлопнув за собой дверь.

Следующие несколько дней они практически не виделись. Глагольцев уходил рано, а возвращался иногда за полночь. Во время работы Сергей то сам ужасался, сколько раньше бросал, едва начав; то злился, что не стирал своевременно файлы; то испытывал садомазохистское удовлетворение, рассылая ответы на мессиджи двух–трехмесячной давности и видя, как пустеют зачищаемые архивы. Коллеги сначала переспрашивали озадаченно, потом перестали. Несколько раз местные остряки заказывали по “Денкель Офис-радио” музыку с посвящениями типа “Сотруднику отдела сбыта, который неожиданно вспомнил, зачем ходят на работу”. Талгат сочувственно подмигивал. Пруст иногда приходил ободряюще похлопать по плечу. Во время обеденного перерыва Сергей непременно заказывал на дом бутылку водки в 250 мл; ночью открывал квартиру своим ключом, в качестве ужина выпивал водку и намертво засыпал. День ото дня он выглядел все изможденнее, словно за сутки старился на несколько лет. Когда от Глагольцева посыпались в локалку служебные записки о внесении коррективов в принятые полгода назад планы, и ежевечерние планерки стали чудовищно затягиваться из-за его требований пересмотреть совместно взятые обязательства — тут поблекла даже прустовская улыбка…

Апогей настал, когда в один из вечеров намеченный к разборке архив окончился раньше обычного, и Сергей решил сделать жене приятный сюрприз. Обменяв в банкомате несколько бонусов на универсальные единицы, служащий Корпорации Денкель отправился в торговый центр сети “Ультра”.

Район был незнакомый. Встречные смотрели кто с недоумением, кто с подчеркнутым безразличием — бело-голубая униформа Денкель неуместным одиноким пятном выделялась среди ярких расцветок других Корпораций. Войдя в “Ультру”, Глагольцев решительно ухватил тележку и покатил в продуктовые ряды. Менеджер с охранником подошли к нему у стеллажей с печеньями.

— Извините, но торговая сеть “Ультра” не работает с бонусами Корпорации Денкель.

Глагольцев, исследуя взглядом полки, помахал банкнотами универсальных единиц. Ага, вон там “Фрутти земляничное”. Он взял целую упаковку и направил тележку к кассам.

— Я вижу, вы контрактник и можете не знать об этом, но “Ультра” вообще не обслуживает Корпорацию Денкель, — с вежливым презрением сообщил, не отставая, темнокожий менеджер.

— Поэтому верну-ка я, парень, это на место… — с развязными нотками вступил охранник, вынимая печенье из тележки. Глагольцев, стараясь сохранять спокойствие, выдернул упаковку из рук охранника и положил обратно.

— Да ты, Пузырь, еще и наглый! — изумленно воскликнул охранник, хватая Сергея за рукав. Глагольцев остановился и негромко сказал:

— А вот это уже может быть квалифицировано как необоснованное посягательство на свободу человека. Я пришел обслуживаться на универсальные единицы и не обязян выполнять законы вашей Корпорации, так же как вы не можете оперировать законами моей Корпорации. У вас есть право подать на меня жалобу в Корпорацию Денкель, но не отказывать в обслуживании. Если вы не дадите мне сделать покупку — я подам иск в Межкорпоративный суд по правам человека. И даже если в итоге окажусь не прав — будьте уверены, репутацию вам подпорчу изрядно. Хотите неприятностей из-за того, что какой-то тип намерен купить пачку печенья?..

Охранник с менеджером переглянулись. Первый неохотно выпустил Глагольцева, а второй холодно произнес:

— Каждый из нас выполняет свои обязанности. Ничего личного

На выходе охранник нагнал Сергея и прошипел:

— Только не думай, что сможешь повторить этот номер, Пузырь. Вот тебе для доходчивости… — И профессиональной подсечкой отправил на улицу вперед головой. С хохотом выкрикнул распластавшемуся на мостовой Глагольцеву: — Заметь, в обслуживании я тебе не отказал! Придешь еще — обслужу еще!..

Под смешки прохожих парень встал, подобрал изломанную упаковку печенья и побрел прочь.

Через пару кварталов от “Ультры” Сергей связался с гаражом Корпорации Денкель и попросил прислать машину. Присел на скамейку — и услышал ироническое:

— Похоже, Мыльные Пузыри даже собственную чистоту обеспечить не могут?

Красно-желто-коричневая униформа прохожего означала недружественную Корпорацию. Глагольцев не стал подбирать изысканных оскорблений, а ответил согласно внутреннему ощущению:

— Фак ю, говно недопереваренное…

Прохожий надулся, придумывая ответ, но кулаки Сергея уже зудели под действием Финишера. И шагнувший к обидчику Глагольцев был этому даже рад.

Подъехавший через несколько минут водитель сначала просто отрывал Глагольцева от его жертвы; потом орал, что надо быстрее уезжать от тела (“Скажи ему, что уже все! Все кончено!” — нервно повторял с комма водителя извещенный Пруст), но Сергей не давался, требуя найти упавшее “где-то здесь” печенье; потом машина неслась, торопясь успеть на территорию Корпорации Денкель до того, как настигнет чужая служба безопасности… В медкорпусе Глагольцев первым делом потребовал у знакомого врача воды и спирта, на глазок развел полученные 100 мл, выглотал и только после этого дал себя осмотреть. И все втолковывал обрабатывавшем) ушибы врачу:

— Ты понимаешь, что наша цивилизация превращается в муравейник? Должен понимать, врачи ведь биологию учат… На весь лес — несколько сотен муравейников. У каждого — своя терри-то-рия. В каждом — своя матка, то ись гендиректор, своя служба безопасности, то ись муравьи-солдаты, и многие тыщ-щи рабочих муравьев. Все внутри одного разряда взаимо… заменяемы; все решения принимаются коллек… лективно и никак иначе… Зачем это? Что, нашей планете не хватает муравьев, надо и людей по тому же принципу организо… вать?

— Заткнись, — чуть слышно шипел врач, делая страшные глаза. И громко добавил: — Господин Глагольцев, у вас шок. Я должен бы доложить в службу настроения, но как медработник знаю, что ваше состояние характеризуется бредовыми мыслями и депрессией. Спишем это на особенности протекания болезни. Завтра на работу можете не выходить, я напишу рапорт.

Наутро Глагольцев сидел в офисе, потому что архив для разборки был уже намечен, и позволять откладывать дело Финишер не собирался.

Подошедший Пруст ободряюще похлопал Сергея по ноющему плечу, подпустил в улыбку смущения, когда тот охнул, и ушел. Через несколько минут на личном канале объявился врач, окинул Глагольцева тяжелым взглядом, что-то пробормотал под нос и дал отбой. Ближе к обеду соединился снова, чтобы сообщить:

— Сейчас курьер доставит стимуляторы. Это тоже экспериментальная разработка от наших ученых, в комплекте с Финишером. Стимуляторы прошли не все тесты, но я считаю их использование на данный момент менее опасным для вас, чем неиспользование. В норме они позволят вам полноценно высыпаться за три часа в сутки.

Глагольцев без вопросов начал пить стимуляторы, водку за ненадобностью перестал. С отдыхом стало проще. Теперь большую часть ночи Оксана спала, а Сергей укачивал тихонько ноющего Севку, по памяти надиктовывая в комм давно, казалось, забытые данные.

— Да ты герой! Продолжай в том же духе, и все получится, — увещевал Талгат, в выходной выбравшись все-таки к другу домой.

— Я герой? — хмыкал Сергей. — Да что бы я ни делал, они все в свою пользу поворачивают. Вот казалось бы — устроил драку, нужно наказать, оштрафовать хотя бы… А они мне бонусов добавили за лояльность: пострадал, защищая честь и репутацию Корпорации Денкель! И это даже не Пруст решает: видел бы ты его рожу, когда меня с места драки увозили!..

— Ничего — даст Бог, еще их переиграем, — говорил Талгат без особой уверенности.

— Никто не в силах переиграть Корпорацию. И не надо на Господа Бога надеяться: у него своя Корпорация — Вселенская Церковь. Столько подразделений, столько отчетов, планов по ведению работы с грешниками, формуляров и отчетов по каждой службе — ни одно всемогущество не справится… — саркастически замечал Глагольцев.

— Понимаю, тяжко тебе. Но главное, не я один это понимаю. Ваши, из отдела сбыта, все начальство рапортами засыпали — ты, дескать, ерундой занимаешься, а текучку забросил, им реально за тебя работать приходится. Да и в соседних отделах поговаривают, что твой видок заставляет вспомнить о смерти… Поэтому держись хоть как-нибудь. Осталось-то чуть. Даже если уволят тебя — ничего, в другую Корпорацию эмигрируешь, у меня знакомые есть, как-нибудь присгроим…

Исхудавший, со ввалившимися щеками и тусклыми глазами Сергей почти не вставал из-за своего стола. Как-то, начав смахивать крошки от обеденного сандвича, он не остановился, пока не отдраил весь кабинет, на время уборки просто выкатив протестующих коллег прямо с рабочими креслами в коридор Начальник отдела, связавшись с Прустом, велел всем не вмешиваться, что бы Глагольцев ни делал. Входящие вызовы к его служебный канал давно переадресовывались коллегам — вид Глагольцева, согласно многочисленным докладным запискам “отрицательно сказывался на имидже Корпорации”. Служебные исходящие от него автоматически резались специально установленным фильтром…

Перед окончанием контракта Сергей решил отработать пропущенную когда-то стажировку на основном производстве. Наблюдая за производством стирального порошка, он впервые за последние несколько месяцев смог расслабиться. Почти вся работа выполнялась машинами, операторов — минимум, отпала постоянная надобность удерживать сводящую скулы улыбку… Порошок методично рассыпался по коробкам, жидкие моющие средства разливались в разномерные флаконы, а Глагольцев думал, сколько людей занимаются равно бурной и бесполезной деятельностью, чтобы иметь возможность урвать свой кусочек. И еще интересовало его, что же все-таки в этой суете делало обычные мыльные пузыри бриллиантовыми?

— Не в прок тебе образование, ламер, — ответил на эти размышления Талгат, — как раз за счет обрастания человеческой возней пузыри и превращаются в бриллианты. Это примерно как песчинка в улитке становится жемчужиной.

По окончании стажировки Глагольцев подал рапорт с просьбой о переводе на производство. В просьбе было отказано.

Улыбка Пруста сияла торжеством, каждую фразу менеджер распинал восклицаниями: на очередной планерке проводилась презентация Финишера.

— Итак, друзья, как все вы только что видели в приведенной статистике, эффективность Финишера для персонала нижнего звена полностью доказана! Поэтому в самое ближайшее время все вы обзаведетесь Финишером, который позволит нам еще лучше работать на благо и процветание нашей великолепной Корпорации Денкель! Когда я говорю “нам”, я имею в виду не только вас, но и себя, — Финишер проходит испытания на менеджерах среднего звена, и уже со вчерашнего дня я сам могу служить примером его прекрасной работы! А пока давайте поблагодарим нашего коллегу Сергея Глагольцева, который был одним из первых экспериментаторов, и его результаты оказались блестящими! Руководство Корпорации Денкель награждает его премией и переводит в разряд постоянных служащих, а нам с вами остается только поаплодировать Сергею, ведь быть первым всегда нелегко! Вот он, наш герой!..

Губы аплодирующих Глагольцеву коллег были растянуты в улыбках, а из глаз смотрели злоба, растерянность и обреченность. Холодея, Глагольцев понял, что устами Пруста говорит сама Корпорация, и все попытки переиграть ее были напрасны.

“Если начальство обласкало тебя прилюдно, задумайся, не стоит ли считать это харрасментом?” — пришла в голову цитата из “Корпоративной Кама Сутры”. Что есть, то есть — несмотря ни на что, отымели его по полной. Мозги любого служащего, от контрактника до менеджера, принадлежат Корпорации, которая использует их по своему усмотрению, и только телу зачем-то оставлено прайвеси…

Оттолкнувшись от этой идеи, Сергей за пару минут преодолел мысленное расстояние от морального харрасмента до физического.

Генрих Пруст споткнулся в аккурат на словах “Да, кстати, для сотрудников с Финишером рабочий день увеличивается до пятнадцати часов”: Сергей Глагольцев встал, подошел к нему, приспустил штаны и нагнулся. Улыбка менеджера по персоналу заметалась на лице, все теряя градус, потом впервые за многие годы уступила место оторопи, борьбе, наконец, отчаянию — и Пруст повернулся к Глагольцеву, нащупывая застежку брюк.


Олег Дивов
МУЗЫКА РУССКОЙ АМЕРИКИ

Если Юл Бриннер приехал в Париж из Харбина с полной гитарой опиума, то Иван Долвич, образно выражаясь, привез из Москвы в Нью-Йорк полную балалайку музыкальных идей. В конце 80-х Иван основал на Брайтоне альтернатив-группу “Big Mistake!”, которую одни критики называют “самой проамериканской”, а другие “самой антиамериканской” группой в мире. Думается, обе стороны правы.

В любом случае — нравится вам агрессивный пафос “Big Mistake!” или вас тошнит от ее примитива и беспардонности — группа заслужила репутацию одной из самых уважаемых “альтернативных” команд. На этом фоне отсутствие “Big Mistake!” в коммерческих чартах не значит ничего. Их последний альбом “Bushshit” запрещен в большинстве штатов, но со всей Америки начинающие альтернатив-музыканты присылают свои демо-записи Ивану Долвичу.

Покидая Россию, бывший майор советского “спецназа” имел в багаже только сумку с одеждой, две бутылки водки и сувенирную балалайку, которую намеревался продать. Большинство известных майору английских слов происходили из “военного разговорника”, остальные были нецензурными. Даже “да” и “нет” в устах Ивана звучали мрачно и угрожающе. Неудивительно, что узкий лексикон, брутальная внешность и боевые навыки привели майора на должность вышибалы в одном из ночных клубов Брайтон-Бич. Иван быстро освоился в этой роли, проявив себя непревзойденным мастером запугивания. По словам хозяина заведения, “Иван заработал нам кучу денег, ведь в клубе стало очень тихо, и сюда пошла солидная публика”. Что понимать под “солидной публикой” на Брайтон-Бич 87–89-х годах, мы лучше умолчим. Так или иначе, Иван Долвич стал менеджером службы безопасности.

У майора была странная манера — на рассвете, когда клуб закрывался, Иван обычно поднимался на сцену. Огромный, похожий на медведя воин ходил между инструментами, разглядывал их, осторожно трогал. Внимательно и недобро глядел со сцены в зал (“Это было страшновато — Долвич будто нарезал сектора обстрела”, — вспоминает один из охранников). Иногда майор присаживался за синтезатор и барабаны, словно обживая места музыкантов. Он никогда не пробовал играть, вероятно, опасаясь насмешек. Сарказма в свой адрес майор не переносил. Считалось, что у него нет чувства юмора. Дальнейшие события показали, насколько это было ошибочное мнение.

Через год Иван пригласил в Америку своего племянника Игоря Долвича, тоже бывшего офицера Советской Армии. Дядя поклялся “присматривать” за Игорем после смерти брата. Об обстоятельствах гибели полковника Долвича Иван и Игорь предпочитают не говорить, упоминая только, что он получил посмертно Звезду Героя — высшую воинскую награду СССР. Игорь поселился на квартире дяди и, против ожиданий, не стал искать работу, а все время посвятил интенсивному изучению языка и погружению в американский образ жизни. Днями и ночами он исследовал Нью-Йорк, отдавая предпочтение самым неблагоприятным районам, предпринял несколько путешествий по стране автостопом. Сейчас уже понятно, что это была разведка. Игорь искал живое подтверждение идеям дяди — и нашел его,

Потом Иван достал из чулана ту самую балалайку.

Иван в детстве окончил школу игры на баяне — большой русской гармонике. Найти баян на Брайтоне оказалось несложно. Игорь знал с десяток гитарных аккордов и каким-то образом умудрился некоторые из них брать на балалайке. “А знакомые ребята навесили нам на это дело кучу электроники”, — вспоминает Игорь. Надо сказать, в музыкальной карьере Долвичей особую роль играют “знакомые ребята”, о чем бы ни заходила речь, начиная от поиска аппаратуры и заканчивая прогремевшей на полгорода дракой с ирландцами, случившейся после исполнения “Big Mistake!” их песни “Russian & Irish are Brothers in Arms” в День святого Патрика.

Третьим членом группы стал примитивный музыкальный процессор, позже замененный на полноценный компьютер. Конечно, сейчас концертный состав “Big Mistake!” шире, но русские “сессионные музыканты”, как правило, никому не известны и скрываются за агрессивными прозвищами наподобие Миша-Подрывник или Таня-Разведчица. Также не стоит забывать, что “Big Mistake!” — бескомпромиссная “альтернатива”, поэтому вряд ли может называться полноценным музыкантом какой-нибудь Дядя Мэтью-Диверсант, пусть даже он и ошарашил байкерский фестиваль в Аризоне своим соло на бензопиле.

Тех, кто готов брезгливо сморщить нос, утешим: “Big Mistake!” — это в первую очередь музыка и текст. Да, на уличном выступлении они запросто могут поручить басовую партию харлеевскому чопперу. Но это это группа, которая способна сочинить песню на русском языке — и ее будут напевать тысячи простых американцев. Справедливости ради отметим, что “Usama Hui Sosama” — единственная русскоязычная композиция в репертуаре “Big Mistake!”. “У нас нет ностальгии, — говорит Игорь Долвич. — Мы бежали из СССР, а попали в такой же СССР”.

С осознания этой аналогии и началась история “Big Mistake!”.

Дебютный альбом группы (тогда еще не имевшей названия) был создан и распространен партизанским методом, импортированным Иваном и Игорем из Советской России. Альбом просто записали на кассету и раздали копии “знакомым ребятам”. Вы скажете, что в Америке так испокон века Делали сотни начинающих, и ошибетесь. Долвичи поступили очень дальновидно, с самого начала позиционируя свои песни как “запрещенную музыку”, которую в США нельзя играть и даже слушать. Это было понятно и привычно для русских эмигрантов, и обеспечило дебюту первоначальный интерес. А дальше все решили сами песни.

В музыкальном отношении ранние работы Долвичей — грамотно выверенная какофония, сквозь которую прорывается четкий мелодический рисунок. Это бешеная варварская песня древнерусских дикарей, отплясывающих ритуальный танец на телах поверженных мамонтов, причем некоторые мамонты еще живы и жалобно трубят. Мелодия очень проста, припев навязчив, как жвачка. Прослушав это один раз, вы захотите услышать вновь, чтобы понять, как же оно сделано, — и потом несколько дней не сможете от песни отвязаться.

Тексты Долвичей и по сей день своеобразные шедевры примитива, но они мгновенно запоминаются и безошибочно ударяют в болевые точки слушателей. “Не страдая ностальгией”, Долвичи выбрали для своего дебюта тему “Ностальгии наоборот”. Генеральная линия их первого альбома — “Куда же мы, черт возьми, попали!”. Разглядев в повседневной американской жизни множество черт (вполне отвратительных), парадоксально роднящих США и СССР, музыканты ткнули слушателя в них носом и не прогадали. Они будут возвращаться к этой теме вновь и вновь — недаром “Big Mistake!”, название их первого альбома, станет и названием группы.

Между прочим, хотя Иван теперь знает английский превосходно, он по-прежнему избегает серьезных разговоров с носителями языка, отделываясь короткими фразами.

Успех “Big Mistake!” как студийной группы стал поводом для серии концертов дуэта в брайтонских клубах, причем каждое выступ пение было обставлено будто сходка подпольщиков — и, естественно, на них рвались толпами. Последний концерт завершился визитом полиции с повальной проверкой документов (до сих пор есть сомнения, не организовали ли это сами Долвичи), и группа моментально приобрела культовый статус. О происшествии написали в газетах, и буквально весь Нью-Йорк всполошился — что же такое играют эти русские медведи? Кассеты, передаваемые — бесплатно! — строго из-под полы, расползлись по городу и окрестностям. И тот, кто не выбросил эту муру в помойку, заболел “Big Mistake!” всерьез и надолго.

Это был триумф.

О самих тогдашних концертах Долвичи стараются говорить пореже. Играл дуэт безобразно. Недостаток мастерства компенсировался огромным количеством водки, выпиваемой как посетителями клуба, так и музыкантами. К тому же гости знали большинство песен наизусть, поэтому собственно ансамбля не было толком слышно. Но Долвичи глядели далеко вперед и сделали выводы. Они стали посещать специальные классы и к моменту выпуска нового альбома оказались достаточно тренированны, чтобы не было стыдно выходить на публику трезвыми.

Второй альбом, “Soldier of Misfortune”, провалился так же уверенно, как разошелся первый. Единственная удача на нем — та самая “Russian & Irish are Brothers in Arms”, стремительная “русская джига” с текстом про алкоголизм и имперские амбиции, едва не ставшая причиной массовых волнений в день общегородского праздника (полиция задержала больше ста человек). Сейчас ее крутят в ирландских пабах, но в 90-м году она воспринималась как оскорбление.

Фактически с “Soldier of Misfortune” Долвичи сами себе закрыли дорогу в разряд коммерчески успешных групп (к ним уже присматривался один серьезный лейбл). В те дни от “Big Mistake!” ждали нового остросоциального альбома, заводного и едкого, а получили набор жалоб на превратности судьбы и горькую долю современного мужчины, которого никто не любит. “Иван тогда пережил личную драму, — вспоминает Игорь, — и хотел поделиться своими ощущениями. Я возражал, но он не слушал. И правильно. А то нас бы купили, и стали бы мы как все эти придурки, которые шумно клеймят Белый дом, а сами пухнут от денег и ездят на “ферарри”. Хотя насчет “феррари” я загнул. Нам сколько ни заплати, мы будем ездить на старом добром железе из Детройта”.

За исключением нашумевшей “русско-ирландской” песни, “Soldier of Misfortune” — неожиданно спокойный для “Big Mistake!”, грустный и лиричный альбом. Заглавная композиция — самый настоящий вальс, хотя и камуфлированный надрывными “запилами” электробалалайки.

Это оказалось неинтересно.

Но тут, как нарочно, мир начал сходить с ума, и “Big Mistake!” повернулась к слушателю той стороной, за которую группа и по сей день где-то предана анафеме, а где-то считается Истинным Голосом Америки.

Долвичи выпустили наружу ту самую “загадочную русскую душу”, которая оказалась на поверку сугубо американским бессознательным, оформленным в слово и дело. Первым таким прорывом стала песня, зовущая на войну.

Сингл “Fuck Iraq!” безуспешно пытались ставить в эфир ди-джеи провинциальных радиостанций. Доходило до увольнений. ФБР конфисковало сотни копий песни, признанной разжигающей расовую ненависть. “Fuck Iraq!” буквально расколола Америку надвое. Раскол оказался тихим — такие силы были брошены на то, чтобы его замять. Он малоизучен по сей день, но он — был, четко оформленный раскол между гламурной “столичной” Америкой и штатами бесконечных дорог, фермерских хозяйств, ковбойских сапог, “десятигал-лонных” шляп. Бывшие солдаты Долвичи расковыряли старую рану, местоположение которой хорошо знали. Они и дальше будут заниматься тем же — вскрывать болячки во веек доступных областях.

Сами Долвичи на вопрос “Почему вы написали “Fuck Iraq!”?” отвечали просто: “Мы знаем этого урода Саддама”, и от дальнейших комментариев отказывались наотрез.

Много позже их ремикс “Fuck Iraq! 2003” уже не расколет страну, а сплотит ее. Но его снова нельзя будет поставить в эфир.

Вслед за “Fuck Iraq!”, вскоре по окончании войны, Долвичи ужалят Америку в самое сердце композицией “Name’s Doe. John Doe” — выворачивающим душу гимном неизвестному солдату.

К “Big Mistake!” пришло то признание, которого Долвичи хотели, — они стали “народной группой”. Их ждали в маленьких городках по всей Америке, и они дали большой концертный тур. Именно в тот период сформировался костяк выездного состава “Big Mistake!” — все те Миши, Тани и бесподобный Дядя Мэтью-Диверсант, которых принимали как родных что в беспроблемной Калифорнии, что в самодостаточном Техасе. Финансовое положение группы не поправилось, ведь раздувание состава съело все дополнительные доходы. Но зато, как вспоминает Игорь, “…это было дико весело, и потом, чувствуешь себя уверенней, зная, что в случае эксцессов Дядя Мэт прикроет отступление со своей бензопилой”.

В зависимости от региона “Big Mistake!” играла три концертные программы, репертуар которых пересекался процентов на пятьдесят. “Испаноязычные” штаты восприняли на ура мегамикс “Los Ichos de Las Putas”. Иначе как циничным издевательством над испанским языком (и глумлением над испанскими популярными песнями) его не назовешь. По слухам, запись затребовал себе Фидель Кастро. Команданте сказал, что — “мерзавцев надо кастрировать”, а вот кубинские эмигранты проявили должную самоиронию. “Да, мы не знали испанского, — говорит Игорь. — Но публика отлично поняла, о чем мы поем, и это главное”. Для соотечественников Долвичи исполняли блок “Kalinka for Marinka”, позже оформленный в отдельный концерт “Brighton Bitch”. И что бы там ни говорили о взрывчатом характере латиносов и флегматичности русских, но как раз из-за “Brighton Bitch” в залах до сих пор вспыхивают драки. Основная концертная программа группы называлась “Big Mistake! Dead or Alive”.

Прокатившись по Штатам, Долвичи ненадолго исчезли. Это еще одна характерная черта группы — время от времени дядя и племянник уезжают на три-четыре месяца, возвращаются загорелыми и при деньгах и садятся за музыку. Насчет их отлучек были намеки, что оба отставных офицера все еще в отличной форме, а “советский спецназ” — марка качества У наемников, и Долвичи иногда выполняют деликатные поручения “знакомых ребят”. Проверить эти слухи невозможно, но они придают дополнительный колорит имиджу “Big Mistake!”.

Итак, в начале 90-х “Big Mistake!” четко определяет генеральную линию своего творчества — говорить всю правду без обиняков, — и больше уже не сворачивает с нее. Если проанализировать тексты, получается, что Долвичам и “Big Mistake!” не нравится решительно все.

Но особенно не нравится то, о чем вы еще и задуматься не успели! Такое, мягко говоря, резкое неприятие действительности обеспечило “Big Mistake!” устойчивую популярность. Отвергать и оплевывать реалии сегодняшнего дня — это очень по-русски, почитайте хотя бы Достоевского, — но это еще и очень по-американски. “Big Mistake!” стала оплотом американского консерватизма самого махрового толка. Долвичи не разменивались на общие места. Нет, они сами задавали тон! Их издевка никогда не лежала в “общеамериканском” русле. Пока все хихикали над адвокатами и врачами, обсуждали Монику Левински и О’Джей Симпсона, “Big Mistake!” защищали свое любимое “железо из Детройта”, нещадно ругая слияние “Крайслера” с “Даймлером”. Они крыли последними словами виагру и рекламные технологии. Альбом “Advertising Ace” обернулся для них судебным иском от журнала рекламщиков “Advertising Ace”. Резкий выпад против голливудского киностандарта оказался до того неожиданным и справедливым, что киномагнаты только руками развели. Досталось “Макдоналдсу” и CNN, компьютерщикам и интернет-провайдерам. А еще фашистам, гомосексуалистам, пацифистам, антиглобалистам… Похоже, для “Big Mistake!” они все на одно лицо. Долвичи умудрились врезать даже по кантри-музыке, и, кроме нескольких раздраженных реплик в ответ, им ничего за это не было!

Элементы перфоманса в клубных и уличных выступлениях “Big Mistake!” временами принимали откровенно хулиганские формы. Запомнился случай, когда Иван вдребезги разбил кувалдой бетонную глыбу с грубо намалеванным на ней портретом президента Клинтона. На программе “Escape from viagra factory” по Брайтону рассыпали целый грузовик презервативов, разгружая их через борт вилами. Но подлинный фурор произвело дебютное исполнение песни “Pop Pop Music”. Отыграв номер, группа закидала слушателей гнилыми помидорами и тухлыми яйцами.

“Хохот и визг стояли такой, — вспоминает Игорь, — что приехали копы. Они всегда болтаются поблизости, когда мы даем концерт. Ну, на них тоже помидоров хватило!”

События в России “Big Mistake!” традиционно игнорировали, но в 2000 году вдруг разразилась песней “Who the hell is Mr. Putin?!”, которую, по слухам, русские пограничники отбирали у приезжающих в страну, и на родине Долвичей и мистера Путина она практически неизвестна.

Очень показательно отношение “Big Mistake!” к трагедии “двух башен”. Первой реакцией была песня “Stop this Boeng, I’m getting out!”, жестко (если не жестоко) критикующая действующую администрацию. Но буквально через несколько дней по всей Америке разнеслась блистательная “Usama Hui Sosama”, для которой так и не удалось создать полностью аутентичный перевод. И наконец, “Fuck Iraq! 2003”. Можно принимать или не принимать творческий метод “Big Mistake!”, отрицать напрочь их идеологию, но согласитесь, это честная, искренняя группа.

Увы, трудно сказать что-то определенное об альбоме “Bushshit”. В принципе это очень характерный для “Big Mistake!” материал. Но истерия вокруг альбома в значительной степени подогревалась тем, что он был приурочен к последней выбранной кампании. Саунд группы стал заметно мягче, тексты, как обычно, резче некуда. Первое навлекло на “Big Mistake!” обвинения в сдаче позиций и недостаточной “альтернативности”, второе привело к запрету альбома почти по всей Америке и, конечно, добавило ему сторонников. Думается, эта работа еще ждет отдельного исследования, когда поулягутся страсти. Ведь хотя Буш и победил, “Bushshit” (и альбом, и концепция) не теряет актуальности.

Отчасти настораживает и недавний сборник клубных ремиксов “The Biggest Mistake!”. Конечно, трудно представить, что в стране найдется много площадок, где это рискнут крутить. Но сам факт появления такого альбома странен, То ли это очередной нахальный эксперимент, то ли первый звонок к грядущему переходу группы на коммерческие рельсы и неминуемому ее “окультуриванию”.

“Big Mistake!” довольно много концертируют и сейчас. Они желанные гости на разнообразных байк-шоу, съездах Национальной Стрелковой Ассоциации и мероприятиях Народной Милиции штата Монтана. Их даже якобы видели в Нэшвилле, хотя что они там делали, остается загадкой. В музыке “Big Mistake!” можно найти элементы кантри-стиля, но считается, что давняя песня “Nashwille Mafia” поссорила их с тамошней братией навсегда.

Долвичи по-прежнему работают в Нью-Йорке, на Брайтоне. Они собирались посетить Россию, но посольство отказало им в визе. “Я уверен, что наши знакомые ребята прояснят эту ситуацию, — говорит Игорь. — Если нас не пускают на родину из-за “Who the hell is Mr. Putin?!”, то мы готовы написать песню, содержащую ответ на этот вопрос!”

По словам Игоря Долвича, песня будет называться “Durak Durak”. Что это значит, он не пояснил.

(перевод с английского, 2005 г.)

“BIG MISTAKE!” DISCOGRAPHY

Big Mistake!

Soldier of Misfortune

Fuck Iraq! (single)

Name’s Doc. John Doe. (single)

Los Ichos de las Putas — Havana Club Live

Big Mistake! — Dead or Alive

Advertising Ace

Hole Wood

Escape from viagra factory

Pop Pop Music (single)

Daimler, Chrysler… and shit!

Who the hell is Mr. Putin?! (single)

Stop this Boeing, I’m getting out! (single)

Usama Hui Sosama (single)

Fuck Iraq! 2003 (single remix)

Bubhihit

The Biggest Mistake! Club Remixes Album


Алексей Корепанов
ЕСЛИ НЕ ЗВАЛИ

— …и неоднократно подтверждено: если у человека чего-то нет в сознании, то он это и не воспринимает, не видит, понимаете? И поэтому мы осознанно видим, слышим, чувствуем гораздо меньше, чем наш мозг воспринимает на самом деле, реально. Знаете, что такое “воронка Шеррингтона”?

Он отрицательно качнул головой. Каждое слово колдуна звучало как откровение.

— Это такое образование в нашем мозге, которое первично фильтрует все сигналы от рецепторов тела. Девяносто процентов отбрасывает как неинформативные, а остальные сигналы укрупняет, объединяет, обрабатывает по сформированным схемам и этаким фонтаном предъявляет бессознательному — и уже оттуда они частично, по принципу наибольшей важности, и проявляются в сознании. Поэтому люди осознанно видят именно ту реальность, которая сложилась в их сознании…

— …хотя реальность гораздо шире и глубже, — закончил он.

Колдун кивнул:

— Можно сказать и так. Осознай неподготовленный человек все и сразу — и он готовый пациент для психбольницы. Просто сойдет с ума.

— А вы? Мне говорили, что вы…

— Да, — прервал его колдун. — Но я погружался постепенно; знаете, как заходят в холодную воду? Я погружался в продолжение чуть ли не двух десятков лет и ненадолго. — Колдун скупо улыбнулся. — Зато теперь могу видеть то, чего не видят другие, и помогать другим, как зрячий помогает слепцам.

— Потому я и пришел к вам, — сказал он. — Я слышал, вы можете на миг сделать слепца зрячим.

— Могу, — не сразу отозвался колдун. — Не то чтобы слепец в полной мере обретет зрение, но кое-что разглядеть сможет. — Он поднял палец. — Повторяю, лишь кое-что — и очень недолго. Только стоить такая услуга будет недешево.

— Для меня деньги не проблема, — быстро сказал он. — Мне их девать некуда, потому что мне ничего не надо… Только бы взглянуть… Увидеть Париж — и умереть. Знаете, всякие там мечты идиота…

— Знаю. — Колдун усмехнулся. — А действительно ли хорошо, когда мечта сбывается?

— А хорошо ли не дожить до воплощения мечты? — возразил он.

Это случилось внезапно, вдруг, как и говорил колдун. За окном сгущались сумерки, он сидел на диване под настенным светильником, рассеянно скользя взглядом по строчкам взятой наугад с полки книги, — делать ничего не хотелось, он был как натянутая струна… Не произошло ни малейшего движения, не раздалось ни единого звука, не стало теплее или холоднее — но все вокруг мгновенно преобразилось, словно его комната до этого неуловимого мига была всего лишь каркасом, схемой, скелетом, не более, а теперь скелет оброс плотью.

Он замер на диване, и книга выпала у него из рук. Он не узнавал свою комнату. Зловеще мерцали под затянутым каким-то туманом потолком багровые огни, подобные глазам чудовища… Телевизор превратился в бесформенное черное пятно… нет, в черный тоннель, в глубине которого шевелились бледные медузообразные сгустки… Часть стены под книжной полкой ходила волнами, и проступали на ней неведомые слабо светящиеся знаки. Серые тени ползали по ковру, спиралями завивались вокруг ножек стола. Лиловым светом разгоралось окно, и листва деревьев за окном, июньская листва, обернулась тысячами мохнатых шевелящихся лап. И доносились отовсюду тяжелые вздохи, и то и дело раздавался тонкий-тонкий свист…

Он повернул голову к двери, ведущей в прихожую, — и задохнулся, и сердце его превратилось в готовую вот-вот взорваться фанату. У двери, в полуметре от пола, парила почти прозрачная женская фигура. Вместо фотопортрета на стене, на котором запечатлено только лицо, — женская фигура. Мама… Мама, умершая за сотни километров отсюда много лет назад… И чья-то темная тень в углу, сгусток мрака, кто-то приземистый, истекающий злобой…

Мама… Он чувствовал, как горячими толчками бьется в виски взбесившаяся кровь. Значит, мама всегда здесь, рядом?..

— Да, мы всегда рядом. — Чей-то бесцветный голос, казалось, прозвучал прямо в его голове. — По-другому и не может быть…

Он резко обернулся. В только что пустовавшем кресле у окна сидел человек… или не человек? Нечто туманное, подобное облачку, — и проступало из тумана лицо.

Он узнал свое собственное лицо…

Он хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова — губы его словно смерзлись, склеились и совершенно не слушались его.

— Мы пытаемся общаться с тобой, — продолжало нечто с его лицом, — но ты нас не слышишь. Только иногда, во сне, — да и то забываешь при пробуждении… Людям свойственно забывать…

И он вспомнил. Клочья… обрывки… тени теней… Нечто эфемерное, ускользающее, растворяющееся — стоило только проснуться… Да, оставались какие-то следы, что-то слегка царапало душу… Невесомый осадок… Запотевшее стекло… И исчезало в безжалостном утреннем свете.

— Да… — наконец-то сумел выдавить он из себя. — Помню…

Какое-то движение возникло в воздухе под люстрой — заструилось там что-то серое, клубящееся, потянулось к окну — и окружающее в один-единый неуловимый миг вернулось в обычное состояние. Словно выключили свет.

Он сидел на знакомом диване в знакомой до мелочей комнате — и на полу у его ног лежала книга. “Воронка Шеррингтона” вновь работала — все обрело привычные черты…

— …еще раз, пожалуйста… Прошу вас!

— Нет, — коротко и жестко сказал колдун.

— Но почему? Я заплачу… Называйте любую сумму!

— Нет, — непреклонно повторил колдун. — Деньги здесь ни при чем. В каждом деле есть свои законы, которые нельзя нарушать.

— Поймите, я страшно одинок. — Он умоляюще прижал руки к груди. — Я хочу общаться с ними.

— Лучше общайтесь с людьми, — посоветовал колдун, аккуратно стряхивая в пепельницу пепел с кончика длинной тонкой сигареты.

— Я не желаю общаться с людьми, — глухо процедил он.

Колдун развел руками:

— Ничем не могу помочь. — Он струей выпустил дым в потолок и добавил: — Попробуйте все-таки… с людьми.

Теплая вода ласкала тело, ванна была полна почти до краев, дверь нараспашку — и бритва в руке.

“Скоро я буду с вами…”

Вода медленно окрашивалась в красный цвет. Нет, это отнюдь не запрещающий сигнал светофора — это сигнал скорого преображения и приобщения к тем, иным, что всегда незримо находятся рядом…

Ему было приятно и легко. Кружилась голова, и чуть-чуть шумело в ушах.

Близился миг перехода…

…Темнота… Темнота… Неподвижная вечная темнота, в которой никогда не сможет зародиться ни единого проблеска. В этой темноте невозможно ничего… Ничего и никогда…

Он не предполагал, а совершенно точно знал каким-то новым запредельным знанием, что обречен без движения пребывать в этой страшной темноте до скончания всех веков — без надежды на хоть какие-нибудь перемены. Навсегда — в темноте. И в бесконечном одиночестве.

И чудился ему иногда еле слышный шепот, просачивающийся сквозь застывшую плоть темноты небытия. Невнятный шепот иных, которых он никогда не увидит:

“Мы тебя не звали… Не звали…”

И он бессилен был хоть что-то изменить.

И не было надежды.

“Не звали…”


Александр Сивинских
УЧАСТЬ КОБЕЛЯ

— Вот оно, логово, — сказала Марфа.

Строение и вправду сохранилось лучше прочих. Подумать, всего-то двенадцать лет, как объект покинули, а кажется, будто люди отсутствовали тут целый век.

— Точно? Чуешь машинное масло? — улыбнулась Василиса. Это была их традиционная шуточка “на удачу”. Марфе полагалось презрительно фыркнуть в ответ и ответить…

— Да здесь маслом все насквозь пропиталось. — Марфа брезгливо поморщилась. В ответ поморщилась и Василиса: не стоило бы нарушать ритуал. Марфа спохватилась: — Только пустоголовые считают, что андроиды — машины. Аммиак чую. Аммиак.

— Ты уверена что это не удобрения, собачка? — машинально проговорила Василиса, внутренне собираясь и настраиваясь на действие.

Однажды они несколько часов кряду обшаривали огромные, заросшие жуткими колючками ангары, пока Василисе не пришло в голову прочитать, что написано на обрывке мешка. Обрывки валялись повсюду. Это бил их первый и пока единственный прокол.

— А то! — Марфа поднялась на задние лапы, обнюхача панель замка и после секундного раздумья, пробормотав: “Так-так-так, говорит пулеметчик, так-так-так, говорит пулемет”, — уверенно отстучала носом некий ритм. Диод на пульте засветился. — Вот и не заперто больше. Входим?

— Запросто, — сказала Василиса, опуская забрало, — Во имя человека и зверя и всякой божьей твари…

— Аллилуйя! — пролаяла Марфа и метнулась вперед.

Логово покинули недавно и весьма спешно. Останки толстяка в “разделочном цехе” были совсем еще теплыми, даже кровь не начала свертываться. Василиса смотрела на то, что осталось от человеческого лица, и взахлеб материлась. Выглядело это, надо полагать, диковато. Стоящая столбом мосластая девица в камуфляже — короткие волосы всклокочены, в опущенной руке шлем, в другой страшенная “Ангара” с сорокамиллиметровым подствольником — изрыгает жуткую брань, неотрывно глядя на изрезанного в лоскуты мертвеца.

Хорошо, что девчонки не видят. Стыдоба.

Марфа хладнокровно изучала помещение. Вот уж кто никогда не сорвется. Она оставалась хладнокровной далее тогда, когда они вскрыли подземный гараж, с легкой руки Лелика Кокорина окрещенный позже “Детским приютом”. Василиса разбила рыло Кокорину прямо в редакции. Чтобы оплатить зубные протезы и косметический ремонт щекастого Леликова фасада, ей пришлось продать новенький “Сапсан”. Повторись подобная ситуация снова, она переломала бы ему все, что могла. Гоголь-моголь из мошонки взбила б! Может, тогда и бросил бы писать, оставил сумасшедшую идею, будто андроиды гуманнее любого из людей, что необходимо всего-навсего понять их.

И не валялся бы здесь, распотрошенный точно бройлерный цыпленок.

Нет. Ничто бы его не остановило. “Золотое перо”. “Журналист божьей милостью”… Кретин жирный!

— Здесь терминал, — пролаяла Марфа. — Целехонький.

Василиса накрыла труп Лелика расписанной виноградными кистями клеенкой (андроиды питали необъяснимую тягу к кухонной клеенке и покрывали ею в своих убежищах все, что только могли) и двинулась к напарнице.

Терминал поражал воображение. Мощная графическая станция, отличный голодисплей, устройство ввода с виртуальным интерфейсом. Ящики системы охлаждения, увешенные ячеистыми радиаторами, вентиляторами, толстыми гофрированными шлангами. И ничего нового в базах данных. Как всегда. Как обычно. Атлас “Анатомия человека”, самое последнее издание. “Философия. От античности до наших дней”. “Библиотека классической трагедии” и тому подобное.

Василиса тщательно примерилась и с маху двинула прикладом в самое нутро дисплея. Опалесцирующий куб мигом погас. “А смысл? — спросила она себя. — Да никакого. Просто душу отвести”. Впрочем, хотелось не бить, а стрелять. Нажать спусковой крючок, ощутить толчки отдачи, услышать ни на что не похожий клекот “Ангары”…

Василиса села на пол, спиною привалилась к стене. У нее вдруг страшно начал зудеть недавно приращенный (даже ноготь еще толком не отвердел) палец. Будто в насмешку — правый указательный. Она сунула палец в рот, почесала о зубы. Марфа остановилась поодаль и смотрела на нее, точно чего-то ожидая.

— Они изучили человека досконально. Для чего эти зверства? Скажи мне, собака? Вот ты тоже результат лабораторного производства. Ты хочешь посмотреть, что у меня внутри?

— Я отлично вижу, что у тебя внутри.

— Вредное животное! Я не об этом!

— Ты, самая независимая в мире амазонка, спрашиваешь совета у искусственно измененного существа? У овчарки с разумом семилетнего ребенка? У собачки, отзывающейся на свист?

— Сомневаюсь, чтобы семилетние малыши были способны на подобную язвительность.

— И тем не менее…

— Да, черт тебя раздери! Да! Спрашиваю!

— Изволь. Если бы у тебя были собственные дети…

— Мы уговорились не затрагивать…

Марфа ощерилась:

— Слушай ответ! Так вот, если бы у тебя были собственные дети, ты бы знала, что, сколько им ни рассказывай о внутреннем строении жучков и червячков, они все равно будут тайком расковыривать разных букашек, чтобы проверить, есть ли внутри скелетик. Какого цвета кровь? Сколько времени муха способна бегать без крылышек и летать без ножек? Им не слишком-то важно, что говорят взрослые. Они хотят сами!

— Андроиды — не дети. Они в каком-то смысле взрослей любого человеческого мудреца. — Василиса вдруг поймала себя на том, что говорит абсолютно по-кокорински, и замолчала.

— Да ведь и то, что лежит вон под той клеенкой, не таракашек.

— Ну и что они ищут? Какой, мать их, “скелетик”?

— Думаю, то, чего нет у них самих.

— Душу, что ли? — тоскливо спросила Василиса.

— Как вариант. — Марфа покачала башкой. — Как основной вариант.

— Блин! — сказала с бешенством Василиса. — Сопли, сплошные сопли. Не ожидала от тебя.

Она зажмурилась.

Марфа, еще до того, как ее подвергли модификации, провела полтора года, охраняя ясли. Василисе иногда казалось, что псина понимала людей гораздо лучше, чем она сама. Ну а уж андроидов-то — точно.

— Считаешь, они еще вернутся?

Марфа только тяжело вздохнула. Вопрос был риторическим. Василиса-амазонка и ее собака воплощали для андроидов само понятие смерти. Может быть, больше, чем все остальные истребительные службы, вместе взятые.

— Ладно, уходим. — Василиса принялась настраивать таймер катализатора. Пять килограммов “розового масла” за какой-нибудь час превратят логово в озерцо вспененной грязи. Через неделю в нее сползутся все окрестные черви, навозные жуки и прочая живность, а к осени будет готов превосходный чернозем. Несколько сотен квадратов плодороднейшей почвы. Заготовка для золотого сада. Только вот люди поблизости не живут. Жаль. Все зарастет дрянью.

Почему дрянь так живуча? Почему?

Звук послышался, когда Василиса приготовилась вскрыть мешок с “маслом”. Кто-то там был, за холодильными камерами.

Конечности парня были скованы крест-накрест, рука с ногой, а в рот засунут теннисный мяч. Извлечь его целиком не представлялось ни малейшего шанса. Василиса осторожно потрошила мяч ножом и выковыривала ошметки не прекращающим чесаться пальцем. Зато с наручниками возиться не пришлось. Керопластовые челюсти Марфы способны успешно решать и более сложные задачи.

Потом Василиса жестко, без малейшей бережности, разминала парню затекшие мышцы, а Марфа рыскала по логову в поисках каких-нибудь медикаментов. Тратить на найденыша медпакет напарницы сочли излишеством. Нашелся бинт в упаковке, початая настойка валерианы да термометр. Василиса смешала валерьянку с водой и спиртом из заветной фляжки, тонкой струйкой влила парню в рот. Температура у него оказалась в норме. Да и вообще — проблем со здоровьем явно не наблюдалось. Молодой, поджарый. На “разделке” часов пять протянул бы.

А сколько протянул Лелик?

Довольно скоро бывший пленник смог подняться на ноги и что-то пробормотать.

— Еще раз?! — прикрикнула Василиса. Нежданная обуза ее вовсе не радовала.

— Курить просит, — сообщила Марфа. — Имя лучше свое скажи, дядька.

— Вик-тор, — выдавил “дядька”. — Ку-рить дай-те.

— Перебьешься, — сказала Василиса.

— Нету у нас, — добавила Марфа миролюбиво. — Мы физкультурницы.

— Идти сможешь?

Виктор неуверенно кивнул.

— Тогда пойдем.

— “Пойдем со мною,’бежим со мною, летим со мной, летим! Рискни, приятель, пусть ворон каркал, черте ним!” — провыла Марфа и широко оскалилась, ожидая похвалы.

— Вот именно. Рискни, Витя. — Василиса запустила таймер.

Виктор оказался на удивление крепким парнем. К исходу первого часа он окончательно расшевелился и теперь мерно вышагивал, ничуть не отставая. Даже едва ли не насвистывал. Василиса скормила ему уже вторую шоколадку и подумывала теперь отправить Марфу на охоту. Еды для троих могло просто не хватить. Аппетит за время плена у парня отнюдь не пострадал.

— А почему пешком? — спросил он вдруг.

Василиса ухмыльнулась.

— Как ты попался?

— На рыбалке. Во сне скрутили.

— Ты рыболов-спортсмен? — проявила живейший интерес Марфа.

— Скорее браконьер. Хариуса промышлял. Оттого и забрался в глушь. Не хотел попасться рыбинспекции. Так почему вы не на транспорте?

— Ты ловишь рыбу, мы — андроидов. Если не ошибаюсь, хариус — очень осторожная рыба?

— Понял, — сказал Виктор. Помялся в нерешительности и наконец спросил: — А вы, наверное, и есть знаменитые Дикая Амазонка с Бурой Сукой? Я читал про вас. Круто!

Редкой все же сволочью был покойничек Кокорин! Василиса положила руку Виктору на плечо, остановила и почти без замаха ткнула кулаком в живот. Виктор, сдавленно охнув, осел.

— Ее зовут Марфа, — отчеканила Дикая Амазонка. — Меня — Василиса. А ты с этого момента и до тех пор, пока я не отменю распоряжение, получаешь партийную кличку Герасим.

— Это тургеневский персонаж, — оскалилась во всю пасть Марфа. — Глухонемой от рождения.

— Три минуты тебе на отдышку и оправку, — сказала Василиса. — Уложись в них.

На ужин пришлось размочить аж четыре пакета гречки с мясом. А хлеба какая прорва ухнула? Это ж авария полная! В спальник Василиса забралась сердитой, как мегера. И, само собой, долго не могла заснуть. А когда наконец задремала, Виктору приспичило поболтать с Марфой. По душам. Разбудили, понятно. Василиса совсем было собралась рявкнуть на них через три колена — заступать на утреннюю стражу не выспавшейся больно уж хреново, — но уловленный обрывок вопроса почему-то ее заинтересовал. Неужели потому что ее в первую очередь заинтересовал этот… браконьер? Да нет, фигня, сказала она себе.

И навострила ушки.

Голос собаки, пытающейся говорить шепотом, звучит странно. Если не выразиться сильней. Мурашки по коже. Василиса-то до сих пор не вполне привыкла, а каково Виктору? Крепкие у парня нервы, с неожиданным удовольствием отметила Василиса.

Парень с крепкими нервами допытывался у псины:

— Колись, хвостатая: правда, что амазонкам заказано общество мужчин?

— Как правило, — ответила Марфа. — Впрочем, нет, не так. Просто амазонка сама решает, когда и с кем ей быть. Сама.

— А если я вздумаю немного с ней пофлиртовать? Поухаживать, а?

— Ради бога. Главное, постарайся не переступить черты безобидного флирта. Ухаживания, ага?

— Ну а если вдруг переступлю? Случайно или по недомыслию. Скажем, ласково похлопаю где-нибудь. Она что, руку мне, положим, сломает?

— Не она, — отрезала Марфа. — Это сделаю я. Спокойной ночи, Виктор.

— Погоди! А вдруг с ней, не дай бог, что случится? Ранение, болезнь. Нога затечет, головка закружится. А я соберусь помочь. Искусственное дыхание, то-сё. Тоже бросишься?

— Буду точно знать, что ты доктор, — нет. Ты доктор?

Виктор, к медицине вплотную прикоснувшийся только однажды, на занятиях по оказанию первой помощи — тогда, тренируясь в выполнении массажа сердца, он вдрызг раздавил грудную клетку манекену, — печально вздохнул:

— Если бы…

— Тогда вешайся, — с очевидным удовольствием пролаяла Марфа. Через мгновение она уже вовсю топталась под боком у Василисы, устраиваясь.

— А как же охрана? — встревоженно спросил, подползая на коленках, Виктор. — Кто будет стеречь наш бивак открытый?

— Займись сам, если имеешь желание. — Собака обрушилась на землю с таким шумом, точно ее сбросили с ближайшего дерева. Почуяла, мерзавка, что хозяйка не спит.

— Не очкуй, Витя, — миролюбиво сказала Василиса. — Укладывайся спокойно. Первая смена за Марфой, вторая — за мной. Сильный пол от вахты освобождается. Как слабейший.

— Но вы же обе легли?

Напарницы тихонько засмеялись.

— Если ты не станешь чересчур громко храпеть…

— …или курить эти твои вонючие листья…

— …или пускать ветры…

— …мы и лежа услышим и учуем все, что следует.

— Очень остроумно, — без обиды пробурчал он.

Или была-таки некоторая?..

Выяснилось, что Виктор — спец не по одним только хариусам, а браконьер весьма разносторонний. Принесенного Марфой зайчонка он ободрал и выпотрошил буквально на ходу, практически не испачкавшись в крови и пухе. Затем так же на ходу нашпиговал тушку какими-то подозрительными ягодками, травками, натер солью, завернул в лист лопуха и сообщил, что подготовительные процедуры сооружения легендарного рагу по-охотничьи завершены. Дело за костром. И что дамы уже сейчас должны готовиться проглатывать от восторга языки, облизывать пальчики и тому подобное…

— Облизывать пальчики я готова, — сообщила Марфа. — А ты, Васка?

— Привал по графику через три часа. Не протухнет полуфабрикат?

— Протухнуть-то не протухнет, — расстроенно сказал Виктор, — но свежатинка, она ж всегда вкуснее. Подтверди, псина.

Марфа, вместо того чтоб облаять наглеца за “псину”, только одобрительно замотала башкой. Ну и куда было после этого деваться Василисе? Да и перспектива полакомиться горячей зайчатиной после скудного утреннего чая вприкуску с обезвоженными хлебцами… Между нами, девочками, говоря, такая перспектива вовсе не казалась ей отталкивающей.

— Уболтали, черти, — протянула она с показной неуступчивостью. — Как только обнаружим место посуше…

— Уже! — с энтузиазмом завопил Виктор. — Вон под теми пихтами! Вон гляди… — От избытка чувств он приобнял Василису за плечи. И тут же рухнул мордой в землю.

Сбившая его Марфа преобразилась в какое-то краткое мгновение — шерсть дыбом, клыки напоказ — и неотрывно смотрела в сторону “вон тех пихт”, тихонько рыча.

— Ты чего, лохматая? — попытался вывернуться из-под ее лап Виктор. — Я ж еще ничего такого…

— Заткнись, — приказала сквозь зубы Василиса. — Там андроиды. Лежать, не дергаться, бояться. Понял? Марфа?

— Двое. Мелочь. Чебурашки из игрушечной партии.

— Нас слышат?

— Пока нет. Спариваются. Гранату?

— Чебурашек гранатой? — удивилась Василиса. — Постереги Витю, перестраховщица.

Она в два экономных движения избавилась от амуниции, перехватила “Ангару” под мышку и крадучись пошла к пихтам.

Выстрел был только один. Даже не выстрел, короткая очередь: та-ат! И тут же где-то неподалеку зашуршало, захрустели ветки. Марфа азартно греготнула горлом и метнулась на звук. Вернулась скоро. Пасть окровавлена, глаза блестят.

— Детеныш прятался, — сообщила она вибрирующим от возбуждения голосом. И тут наконец заметила, с каким ужасом смотрит на нее Виктор. — Что? Что, милый? Зайчике! давлю — порядок, а этих — нет?

Виктор молчал.

— Ладно, забирай вещички, двигаем к Василисе.

Когда они подошли, Василиса деловито изучала пасти убитых зверьков. Впрочем, на зверьков они, даже мертвые, походили меньше всего. “Действительно, Чебурашки”, — подумал Виктор. В то недолгое время, когда завести для ребенка чебурашку считала обязательным каждая состоятельная семья, он находился в местах, где игрушки имели приличную скорострельность и калибр. А когда вернулся, малых андроидов уже объявили смертельно опасными — заодно с действительно опасными “большими” или “человеками” — и почти повсеместно уничтожили. Нашлись, конечно, сердобольные родители, которые клюнули на уговоры детишек и выпустили Чебурашек в леса. Кое-какие из этих мам и пап до сих пор мотали сроки. “Сед леке…”

Сейчас Виктор мог хорошенько рассмотреть “живую игрушку”. Полметра ростом, густая дымчато-шоколадная шерстка, нежные ручки с крохотными розовыми пальчиками. Только у самца вовсе не по-игрушечному торчал багровый корешок пениса, а самка… Дьявольщина! Глаза у нее были человеческими. Совершенно.

— Зачем их делали двуполыми? — спросил он.

— Во-первых, детям полезно иметь представление, каким манером продолжается жизнь на планете. Во-вторых, детеныши у них получаются настоящие лапочки. А в-третьих — такое производство гораздо дешевле.

— Они… разумны?

— Гораздо меньше, чем даже я, — сказала Марфа. — Закопаем?

— Сожжем, — решила Василиса. — Так быстрее. И без того уйму времени потеряли.

— Быстрее? — переспросил Виктор, имеющий кое-какое представление о том, с какой скоростью горят трупы.

— У меня имеется пирофор. Хочешь, заодно запечем зайца?

Диковато взглянув на нее, Виктор замотал головой.

— Прости, — сказала она.

…Виктор сидел к месту аутодафе спиной. Лишь иногда оборачивался: посмотреть, скоро ли конец. Палениной почему-то потянуло, когда пламя уже начало сходить на нет. И тогда он, хоть и давал себе зарок, что промолчит, не удержался, продекламировал нашумевшее:

Ревела толпа сквозь дым:
В петлю их, скотов! На кол!
И в брюхо вгоняли им
Беременный пулей ствол.
И каждый из них звал
Искусанным ртом смерть.
И каждый из них стал
Как воздух и как свет…[1]

Марфа как-то неуверенно, тоненько, по-щенячьи — не то осуждая, не то недоумевая — тявкнула на него и рысцой побежала к Василисе. Искательно заглянула в глаза. Неизвестно, что разглядела там собака, однако хвост ее ушел далеко под брюхо, а спина бессильно прогнулась.

А Василиса едва сдерживалась, чтобы не разреветься, как девчонка. Лелик Кокорин снова ее поимел. Стишатами этими сволочными. Лживыми, лживыми насквозь!.. и так похожими на правду…

Но даже не это было главным.

Чебурашки.

Зомбик и Килечка.

Ее чебурашечки.

Облава настигла их в пещере.

Уже под вечер как-то вдруг совершенно неожиданно налетел холоднющий ливень с пронизывающим ветром. А тут как по заказу возникла эта гигантская каменюга, похожая на эмблему “Макдоналдса” (а правильнее, на задницу), и лаз, ведущий под нее! Разве можно было удержаться от соблазна — и не укрыться внутри? А как они обрадовались, когда буквально в пяти шагах (“гусиных”, разумеется, шагах; на карачках) от “входа” обнаружился просторный сухой грот! Даже не то чтобы просторный, а — огромный, много больше, чем камень на поверхности. Виктор тут же сбросил мокрую куртку, выпросил у Василисы фонарь и устремился исследовать стены в поисках наскальных рисунков.

Почти сразу он наткнулся на второй лаз — гораздо более широкий, чем тот, что привел их сюда. Виктору показалось, что там кто-то таится, готовясь наброситься. Сердце немедленно заколотилось с бешеной скоростью. Он пожурил себя за “пещерную во всех смыслах трусость” и в целях преодоления себя полез навстречу воображаемой опасности.

То, что опасность совершенно очевидная, он понял даже прежде, чем Василиса закричала “Витька, вернись!”. Даже прежде, чем забубнила — и тут же смолкла — “Ангара”.

Сначала он отбивался фонарем. Когда фонарь вырвали — а может, он выронил его сам, — кулаками и зубами. Почему-то казалось, что нападающие берегут его. Меньше били, больше пытались облапить, повалить, придавить, скрутить. Как тогда, во сне.

И почему-то молчала, все еще молчала “Ангара”.

Уже после он понял, что Василиса попросту боялась срезать очередью в темноте и сутолоке его. Узнал, что андроиды не любят калечить, а тем более уничтожать тех, кого наметили как жертву для “разделочного цеха”. Что Василиса нарочно кружила и петляла по лесам, зная: обитатели разоренного логова следуют за ними, выжидая момента.

Но это все было потом. После того, как в шумы хриплого дыхания и шарканья подошв вклинился низкий собачий рык, а сквозь аммиачную вонь упоительно запахло мокрой псиной. После того, как прямо над ухом у Виктора влажно хрустнуло, и кто-то леденяще завыл, а по руке (он отпихивал чью-то харю) обильно потекло липкое и горячее…

— Ложись, идиот! — гаркнула Марфа.

Он повалился, увлекая за собой кого-то маленького, верткого, цепкого. Пробороздил по камню щекой, бровью, взвыл благим матом. В рот попал локоть маленького и цепкого. Он изо всех сил сжал челюсти. И руки. Под руками что-то подалось. И тут наконец-то забубнила “Ангара”.

— Не казнись, ясно тебе! Приказываю!

— Есть не казниться.

— Сколько штук? — спросила Василиса.

— Восемь, — ответила Марфа. — Как ты и предполагала.

— Кто-нибудь ушел?

— Нет.

— А флаер?

— А что флаер? Топливо они выжгли досуха. С полкилометра пешедралом топали.

— Жалко. Где Лелик?

— Виктор, Оленька. Мы спасли Виктора. Лелика — не успели.

— Какая разница? Где он?

— “Масло” разливает. Говорит, зарыть жмуров ни сил, ни времени не хватит. А бросать не по-человечески как-то.

— Гуманист хренов.

— Он одного — сам. Одну, вернее. Ангелочек, как с открыточки. Ты должна помнить ее… Бывшая пассия Кокорина.

— А-а! Своими, значит, руками сучку удавил. И то хлеб.

— Ты опять путаешь. Я говорю о Викторе.

— Плохо ему?

— Как сказать. То ревет, то матерится как сапожник. То все вместе.

— Трубе, говоришь, каюк?

— Ага. Вдребезги.

— Врешь, тварь, она ж военная. Специсполнение корпуса.

— Рикошетом, видно, зацепило. Да ты лежи, лежи, Василиса.

— Что — лежи? Что — лежи! Я ж сдохну тут без связи и транспорта, сука ты тупая! Не-ет, вы точно с Леликом сговорились! У меня полноги…

— С каким Леликом? Ты бредишь! Сейчас, сейчас, милая, увидишь, что это не Лелик… Витька, бросай ты там возиться, бегом сюда!

— Отставить лай, собака. Я в порядке. Слушай приказ. Не позволяй ему прикоснуться ко мне. Ясно? Выполнять.

— Что? Кому? Да ведь я сама не смогу… Василиса! Василиса! Эй, очнись! Ав-уууу, мать твою! Ав-уууу! Ав-уууу-Ууууу!!!

***

Дело выходило худое. Хуже некуда. Марфа не подпускала Виктора к раненой ближе, чем на два шага. Это было выше ее сил, выше всего. Не инстинкт, не клятва — блок. Василиса, отдав последний приказ, подписала как минимум один смертный приговор.

Как минимум.

Как помочь человеку, у которого открытый перелом бедра и, похоже, очень скверная рана внизу живота? Как, если здоровенная овчарка не позволяет не только срезать одежду — даже вколоть антибиотик или хотя бы обезболивающее? Ах если б он был врачом!

Виктор, надрываясь, тащил волокушу, а Марфа бежала рядом и выла, выла, выла. Ав-уууу! Ав-уууу! Ууууу!!!

— Ну что тебе стоит, — молил он. — Ну отойди ты на полчаса. По нужде отойди, а я все сделаю.

— Хочешь надругаться над ней? Не проведешь меня. Ав-уууу! Ууууу!!!

— Нет, ну ты скажи, почему не веришь, что я настоящий врач? Да, я фельдшер. С дипломом. Акушер, вот! Давай отойди. Я не собираюсь ее насиловать. Смотри, это всего-навсего трициллин… Вот, хорошая собач… Аааа! Ты, сука, ты охренела совсем?! Чего творишь, гадина? Она не доживет, ты понимаешь? Нам двое суток еще как минимум ползти! Дура! Скотина безмозглая!

— Прочь, загрызу. И хватит орать. Береги дыхание. Ав-уууу! Ууууу!!!

“Я пристрелю ее”, — сказал он наконец себе.

Интеллектуальная начинка превращала “Ангару” в бесполезную для любого, за исключением хозяйки, железяку. Но оставался еще стандартный армейский подствольник, прилаженный явно кустарным способом и — заряженный…

Виктор выбрал момент, когда Марфа остановилась, расставила задние лапы и, не прекращая подозрительно следить за ним, опустила зад к земле. В отличие от кобеля она не умела мочиться на ходу. Или не хотела. К счастью.

Хлопнуло. Браконьер и бывший солдат умел быть метким. Граната шла Марфе точно в бок. Да только и в модификацию овчарки деньги и силы вкладывали не зря. Она успела-таки отпрянуть в последний миг. Взрывом ее перевернуло, она вскочила, сделала несколько уменьшающихся раз от разу прыжков. Потом ее повело вбок, лапы подломились. Он завыла, мучительно извиваясь, проползла около полуметр и вдруг обмякла.

Когда Виктор осторожно подошел к испачканному землей и кровью собачьему телу, она приподняла морду и оскалилась. В горле у нее заклокотало.

— Ты молот… правиль… довези… е… ё.

— Довезу, — сказал он. — Теперь довезу. Клянусь.

Госпитальный садик выглядел небольшим только на первый взгляд. При внимательном изучении оказалось: центральная аллея просто-напросто загибается, а за повороте уходит в такую даль, что становится жутковато — есть ли у нее вообще конец? Впрочем, Виктору предстояло измерить протяженность аллеи собственными ногами. Сиделка сообщила, что Василиса бродит где-то там, в глубине. Что такой непоседливой пациентки свет не видывал. И что скорее бы от нее избавиться. А то амазонки эти, они ой-ой, и вообще мало л и чего…

Он заметил ее первым. Василиса медленно двигалась вокруг подстриженного бочкой пышного куста и вела пальчиками по его макушке. Виктор довольно долго не решался приблизиться, а потом сказал “Да какого черта!” и решительно двинулся к ней, старательно топая. Она оглянулась. Лицо ее вдруг приняло какое-то ребячье выражение — будто ока получила от Деда Мороза подарок, на какой не смела и надеяться. С этим светлым выражением Василиса пошла Виктору навстречу. Сделалось заметно, что она здорово прихрамывает.

Пушистый халатик едва прикрывал колени. Сквозь молочную мякоть протеза, не успевшего полностью утратил прозрачность, просвечивал голубоватый полимерный костя розовые и синеватые жилочки. Виктор торопливо перевел взгляд вверх, отметив, что грудь у нее очень даже ничего что называется, бурно вздымается.

Василиса улыбалась.

— Ну что, спаситель, решишься обнять-поцеловать?

— Я бы и не то еще с тобой сделал, — проговорил Виктор тоном записного сердцееда. — Только как на это посмотрит вон та скверная псина?..

— А она отвернется, — сказала Василиса. — Марфа?..

— Больно надо глядеть на вас, — фыркнула та высокомерно. — Лижитесь, сколько влезет. — И побрела по аллее, фальшиво напевая: “Пойдем со мною, бежим со мною, летим со мной, летим! Рискни приятель, пусть ворон каркал, черте ним…”

На загривке у нее беззащитно и трогательно топорщился беленький бантик повязки.


Светлана Прокопчик
НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

— Сейчас войны не те, что раньше, — сказал за ужином Николай, приезжий журналист.

Василий ковырял котлету. По контракту, который он подписал неделю назад, ему причиталась немаленькая сумма — если победит правительство. А если мятежный губернатор, то Василий останется с носом.

В последние часы положение мятежника усилилось. Хот? журналист утверждал, что победить губернатор никак не может. Ведь на стороне правительства — шесть из восьми государственных каналов телевидения, восемнадцать крупнейших радиостанций, газеты… Спонсоры у правительства опять же, куда пристойнее. Международная поддержка обеспечена: промышленные концерны помогают и деньгами, и оружием. У одного только Николая пятнадцать бомб, три артобстрела и две зачистки. Танков, жаль, нет — Николай считался большим специалистом по части танковых атак Зато есть одна ракета с ядерной боеголовкой.

Василий подписывал контракт только на сочувствие и на размещение квартирантов. Ему по разнарядке достался Николай, о чем Василий еще ни разу не пожалел. Уже здесь, на месте, гость предложил хозяину участие в боевых действиях.

— Убивать тебя не будем, — деловито уточнил он, — так что ничего не теряешь, сможешь потом где угодно сниматься.

Николай хотел взорвать ракету, раз уж танков ему не дали. Но для столь масштабного действа подходили лишь старые корпуса ВАЗа. Так что Николай уже четвертые сутки ждал результатов аукциона. От того, кто купит ВАЗ — правительственные силы или мятежники, — зависел и исход войны. Аукцион затягивался, губернатор темнил, и Николай подозревал: тот договаривается с каким-нибудь финансовым колоссом, Страшно предположить, что произойдет, если бунтарю достанется ВАЗ. У него и так лучшие места для работы. Какой смысл Николаю бомбить деревеньки в сотню душ? Да никакого. А Тольятти весь оппозиционный, там снимать нельзя.

В шесть утра Василия растолкал возбужденный Николай:

— Едем! ВАЗ наш!

Завод, остановленный еще полвека назад, произвел на Василия удручающее впечатление. А съемочная группа Николая ликовала. Журналисты носились как укушенные, вертели камерами, а за ограждением толпилась массовка: ее время еще не настало.

Василия загримировали, обрядили в страшенную робу, вручили текст и отвели в убежище. По сигналу он вернулся в цех. За время его отсутствия журналисты подняли пыль, и говорить было трудно — Василий то и дело прерывался, чихая и кашляя. Но снимавшие его люди радостно переглядывались.

Николай отвез его домой и сам улетел в Москву шестичасовым рейсом: ему тут нечего делать. А Василий сел смотреть телевизор.

Ведущие новостей взахлеб рассказывали о ядерном взрыве на ВАЗе. Василий сам проникся ужасом и величием этой картины: ядерный гриб, алое свечение, превращающиеся в прах здания… А потом увидал себя — грязного, с воспаленными глазами. Он чихал и кашлял, он пережил тяжелое поражение смертоносными лучами. Его спасла случайность — вместе с сотней счастливцев он успел спрятаться в убежище. Он проклинал мятежника на чем свет стоит. И выглядело это убедительно.

Да, вот такие теперь войны, думал Василий. Военные корпорации производят не оружие, а одноразовые видеоролик; со сценами его использования. Это выгоднее, чем штамповать то, что годится лишь для утилизации. Чуть где война — они тут же продают эти ролики заинтересованным сторонам. А телевизионщики монтируют эти “бомбы” с натурными съемками. Площадки для съемок надо покупать, но это дел спонсоров. Как и подписание контрактов с массовкой.

Журналистика давно стала искусством. Снимать то, что есть на самом деле, может любой дурак. Это пошло, цинично и оскорбительно для участников. Ну скажите, кому по нравится, если ему на крышу упадет всамделишная бомба. У тебя горе, а вокруг суетятся телевизионщики, ищут ракурс поудачнее…

Войны выигрывает тот, кто снимает больше убедительных роликов, кто скупит больше площадок, кто больше заплатит населению. Нет у тебя денег — и победы нет. Ты можешь, конечно, разбомбить город, но если ты его не купил твою съемочную группу туда не пустят. И прокатывать свои ролики тебе негде, если ты не купил на эту войну услуги телеканала. Все очень просто.

Через неделю, когда мятежник капитулировал, Василий получил причитающиеся ему по контракту деньги. Позвонил сестре, подписавшей контракт с оппозиционерами.

— Столько времени потратила, и все без толку, — вздыхала сестра. — А ведь сама виновата: они же мне еще за прошлую войну деньги не заплатили, могла бы и сообразить, что в эту точно ничего не получу. Так что в следующем году я на выборах за другого кандидата голосовать буду. Может, по приличней окажется.

— Чем заняться думаешь?

— Я, наверное, в Алжир съезжу. Там, говорят, локальны конфликт намечается. Мне предложили поучаствовать, может, заработаю чего.

Василий пожелал сестре удачи.

Да уж, сейчас войны не те, что раньше.

© С.Прокопчик, 2005


Владимир Рогач
НЕКРОФОН

“Некрофон Инкорпорейтед” — брызгала смертельной бледностью неона вывеска над входом.

— Желаете подключиться? — профессионально ласково поинтересовалась милашка-сотрудница, раскрывая архаический блокнот и готовясь внести на бумажные страницы того все мои пожелания совершенно уж рудиментарной шариковой ручкой.

— А вы еще какие-то услуги оказываете помимо? — интересуюсь из чистой вредности.

— Ну… — замялась красавица, очевидно, не готовая к такому повороту разговора. — Отключаем еще, — нашла наконец подходящий ответ и добавила на всякий случай: — За неуплату.

Хотел уже было совсем попросить для начала отключить меня, но, увидев в уголке верзилу с явно охранной внешностью, не стал — поймут ведь буквально и выполнят дословно. Или наоборот — дословно и буквально.

— Подключите, — вздыхаю обреченно. Раз уж выбор невелик…

— Наши расценки знаете?

— Я надеялся, вы меня просветите.

Просветили. Меня устраивает.

Подключили.

— Альё-о?

Больше всего раздражает при беседе с прабабушкой это ее “альё-о?” — в остальном у нас с прародительницей полное взаимопонимание.

— День добрый, Нанель Спартаковна. Это Игорь.

— Игорьё-ок! — радуется старушка. — Здравствуй, внучек! Какой тут у нас, к черту, день? Вечные сумерки — даже о погодах не поболтаешь. А у вас как?

— Осень у нас, Нанель Спартаковна, — вру бабуле. Но — из самых лучших побуждений. О лете и весне мы говорили в прошлый и позапрошлый разы. Что с того, что неделя прошла? Там время течет незаметно, а так хоть о погоде можно поболтать. — Все деревья в пурпуре и золоте, небо в птицах и в тучах, холодает потихоньку, по утрам на лужах корочкой лед…

— Хорошо-то как! — раздается с той стороны. И тут же тон с мечтательного меняется на деловой и чуть ехидный: — Ну как, Игорьё-ок, нашел бабкины сукровища?

Это она сама такое словечко придумала — “сукровища”. Мол, кровью и потом заработанное, да с умом припрятанное. “Все для вас же, внуков-правнуков, копила, да вот при жизни-то и не сподобилась секреты свои открыть…” А теперь вот — “ну как, Игорьё-ок?”.

— Все до последней монетки, Нанель Спартаковна. Диадемка ваша очень глянулась моей Красинюшке — статуей стоит в ней перед зеркалом, все любуется, оторваться не может…

— И не сможет, — хихикает старая карга. — Заклятьице какое-то на безделке — против случайных людей. Зато прочее-то все без закавык — пользуйся, Игорьё-ок.

— Уже попользуюсь, — говорю. Может, с Красиньей-то оно и к лучшему — все равно у нас с самой свадьбы дело к разводу только и шло. Будем считать, развелись. Теперь бы еще бабулю на что развести. А она и сама уж рада для “родной кровиночки”.

— Все хотела тебе, милый, еще про один тайничок поведать, да как-то в прошлый разик-то подзабыла…

— Так, может, на этот-то разик? — намекаю.

— Конечно, внучек, конечно! Только ты мне прежде еще про осень расскажи — больно хорошо у тебя получается…

И вру про осень, до которой еще полгода без малого. Золото и пурпур, снега серебро поверх затянутых сталью льда луж, прощальные крики птиц…

— У тебя, поди, монетки кончаются, Игорьё-ок? — спохватывается эта любительница разговоров о погоде.

— Не монетки, Нанель Спартаковна, а единицы, — поправляю с тяжким вздохом. — Сколько раз уж вам объяснял.

— Ну, мы академиев не кончали, — скромничает старая перечница. — Буквы еще знаем, а единички-двоечки для нас уже высшая математика, ты же знаешь.

Знаю. Диссертация по плоскостям Мебиуса, статьи по Лобачевскому, какие-то расчетные формулы в обоснование теории вероятности — без малого Нобелевка… Единички-двоечки для них высшая математика. Конечно, когда суммы с количеством нулей меньше шести считались карманными расходами. А потомки нынче кое-как держатся на государственные пособия. Но скоро конец нищете! Зря, что ли, подключался в “Некрофоне”?

Только единички-то капают, утекают…

— Знаешь мою дачу на берегу Кляузы? Ту, что с белыми колоннами? Так вот под пятой слева колонной — там еще у основания химера такая забавная прилеплена…

И тут у меня, как нарочно, кончаются пресловутые единицы! А как же не нарочно, когда пальчиком по кнопочке — и слушает милейшая Нанель Спартаковна в своем бесцветном не-здесь и не-сейчас тоскливо вежливое: “Абонент отключился или временно недоступен. Абонент…” Сокровища сокровищами, а единички-то капают. Копейка, известно, рубль бережет.

Послушала про осень, бабуля? И хватит — хорошего понемножку. В следующий раз расскажу про зиму. А пока — на Кляузу-реку.

— У вас на счету осталось…

Цифра, названная убийственно вежливым женским, но все равно каким-то бесполым голосом, не обнадеживает особо. Да, маловато будет. Как бы не отключили. Ничего, приеду с Кляузы, тогда…

Дачку, понятное дело, прихватизировали. Потом она еще пару хозяев успела сменить. А этот и вовсе здесь, кажется, живет постоянно. Квартиры, что ли, в столице не хватает? Отпуск у него! А мне что — все лето в камышах торчать, изображая для твоих дуболомов-телохранителей жизнерадостного рыболова? Меня вообще-то рыбка покрупнее интересует. Золотая вполне устроит — и чтоб желаний не меньше тысячи! И одно из моих желаний уже пару веков скрывается под вот той вон пятой слева колонной, на которой еще химера забавная прилеплена…

Может, еще звоночек Нанели Спартаковне сделать? Про “буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя” и “зима — крестьянин торжествуя” что-нибудь наплести и еще какой тайничок выспросить? Знал бы, давно пустил бы в оборот первый. Нет же, поехал сюда, думал, с ходу возьму, а там уже начнем реализовывать — чтоб с умом и не продешевить. Теперь вот удочкой торчу из воды, рыбам на смех.

— Ты чё здесь? — топает мимо мордоворот с “дачки”.

— Да вот, — развожу руками.

— А! — кивает. — Ну, как улов?

— Ты первый за сегодня, — признаюсь. С людьми надо быть честным.

Гыгыкает и уходит.

Перебираю кнопки своего “некрофона”.

— Компания “Некрофон Инкорпорейтед” приносит вам свои искренние соболезнования, но ввиду неуплаты вы будете немедленно отключены…

Какая-то здоровенная гадина хватает за тот конец удочки и, не давая мне времени на раздумья, начинает тянуть — мощно и неумолимо. На ТУ сторону. Бамбук удилища то ли прирос к ладони, то ли просто зацепился за рукав — но бросить его не получается.

Под водой я продержался на зависть любому профи-ныряльщику, Минут шесть. Но потом все равно отключился.

***

— Ну, как там у вас, Игорьё-ок?

— Зима, — вздыхаю и вру. Пусть старушка порадуется. — А насчет “там у вас” это вы погорячились, Нанель Спартаковна, — поправляю. — Там — у них. А у нас тут — серо все, сумерки сплошные.

Дежурный телефонист из местного отделения “Некрофона”, сияя начищенными рожками, появляется из окружающей тени.

— Мырыкин Игорь Остапович? — тычет когтем среднего из трех сучковатых пальцев.

— Я, — сознаюсь.

— Тебя к телефону. Сын, — и тянет за собой к будке.

— Спроси, как там у них с погодой! — напоминает о себе, крича в спину, Нанель Спартаковна.

Как же! Станет этот выродок о погоде с папашей! Про клады прапрабабкины будет пытать. С самой-то тушуется поговорить. А мне из новостей что-нибудь протараторит, как диктор по телевизору… Точнее, по радио.

А хотелось бы взглянуть на оболтуса. Да и так, хоть небо за его спиной увидеть. Оно там у них синее…

— Привет, предок! Как ты там? — радостно басит “оболтус”.

— Я тут вот, — вздыхаю. — Как там у вас? Погода-то?..

— Не гони, батя! У меня же единички капают! Что там про дачку на Кляузе говорил?..

Хочется плюнуть в трубку и отключиться. Только ЗДЕСЬ отключаться уже некуда. Жаль.

Слева от “Оставь надежду входящий” недавно объявилась новая вывеска.

Брызгая тусклыми отсветами астрономически дорогого здесь серебра, пробиваются сквозь вечный полумрак буквы:

“Астрал-лайн”! Тариф “Сумрак без конца”! Подключайтесь — ночью дешевле!”

© В.Рогач, 2005


Дмитрий Володихин
МИЛАЯ

Среди всех самцов, которых когда-либо видела бескомпромиссная анархистка Диана Шевчук, кэп Раскин оказался наиболее соблазнительным. Главным образом по двум причинам: во-первых, он обладал чудесным голосом: низким, глубоким и хрипловатым. Если бы Диана была полной дурой, она бы назвала этот голос героическим. Во-вторых, Раскин не обращал на нее ни малейшего внимания.

Это было свежо и чертовски необычно.

Русская Венера, откуда она предательски сбежала, слыла миром нищим на все, кроме наркотиков и оружия. Люди там жили в страшной скученности, за убийство по закону взимали штраф в десять минимальных окладов госслужащего, кровную месть разрешили еще в первый год республики, а гербом служил двуглавый орел: голова Бакунина плюс голова Маркузе.

На протяжении двадцати двух лет такая жизнь Диану полностью устраивала, кроме, разумеется, местных самцов, которых порошок и травка лишали того единственного, на что относительно годен самец. Просто она не знала другой жизни…

В двадцать три ей повстречалась Милли МакГрегор, второй пилот с нью-скотлендского танкера. Одного вечера в портовом баре Хватило, чтобы Диана и Милли сделались лучшими подругами. “Девочка моя, — говорила ей Милли. — На дворе 2108 год, и есть места, где можно жить себе в удовольствие. Я не говорю о такой ерунде, как дом на поверхности землеподобной планеты; пища, которую вырастили на огороде или, скажем, выдоили из настоящего живого вымени, а не то синтетическое дерьмо, которым ты меня сегодня угощала; личная амфибия… Дороже всего, Ди, стоит свобода. Она дает тебе возможность выбрать ту биографию, которая больше нравится… а не ту, которая досталась на распродаже трижды уцененных товаров. Просто нужно иметь немного денег. Поверь мне, не столь фантастическую сумму, как может показаться издалека…” Милли стала ее учительницей во всем, что есть важного в жизни. Умелой и страстной учительницей. Ничего лучшего Диана в этом мире не знала, не видела, не чувствовала…

— Жак, доложи обстановку!

Голос Раскина в один миг рассеял дымку воспоминаний. Где-то далеко от капитанской рубки, за вакуум-створом абордажного шлюза, дюжина головорезов прочесывала “Вольный Гений” — главную космическую базу астрофизиков Русской Венеры. Оттуда Раскину ответили:

— Босс, никакого сопротивления.

— Живее, ребятки, вы что, плохо позавтракали? Живее!

— Да мы чё, босс, мы поторапливаемся, да.

Диана обратилась к главарю пиратов:

— Мистер Раскин, простите, есть одно важное обстоятельство… Мало захватить ящик и принести его сюда, надо еще привести сюда мастер-оператора… живым.

— Зачем он нам, Ди? Ты же сама — оператор. А?

— У каждой машины индивидуальный ключ…

— Вроде пароля?

— Да. И его знает только оператор или большое начальство в Гильдии мастер-операторов…

Тут в капитанской рубке раздался недовольный голос Жака:

— Босс, два придурка затеяли пальбу… ну рожна ли им надо было? Тихо же мы работали, не резали никого, не жгли, Цивильно так…

— Не отвлекайся.

— Да, босс. Эти козлы прикончили Зака, правда, Зак прикончил одного из этих козлов.

— А второй? Надеюсь, вы позаботились о нем?

— Да, босс. То есть не совсем, босс.

— Что ты мелешь, дубина!

— Мак подранил второго козла, босс. И второй козел куда-то ускакал, наверное, помирать от потери крови, босс. Не иначе.

— Нет времени разбираться. Ящик — сюда, живо! Шевелите ходулями!

— Да вот он, босс, Мак его уже нашел. Ящик в смысле.

— И вот еще что… Там должен быть один шпак, оператор… — Раскин повернулся к Диане. — Как его отличить?

— У него вот такой значок, — ответила она, показав на медальон Гильдии.

— Короче, Жак, у него на шее цацка: алая звезда на зеленом фоне. Этого шпака — ко мне. Живым.

— Босс… а какая звезда? Может, пятиконечная?

— Верно. Откуда ты знаешь, придурок?

— Не хочу вас огорчать, босс, но с такой как раз штукой был первый козел, которого пристрелил Зак.

Тут капитана вызвали из штурманской рубки. Диана с содроганием услышала, что проклятые научники все-таки прочухались и подали сигнал тревоги.

— Жак!

— Да, босс.

— Ноги в руки и сюда бего-ом! Отчаливаем.

Раскин вновь обратился к Диане:

— Что-то ты поздновато шепнула мне об операторе. Мы не сорвем все дело по твоей милости?

Она испугалась. Кэп вроде бы не сказал ничего страшного, ничего угрожающего, но Диану пробрало легким морозцем.

— Я справлюсь.

Капитана опять вызвали из штурманской рубки. Легкий крейсер “Мария Спиридонова” стремительно приближался к месту абордажной операции.

— Жак! Ты где?

— Все, босс. Мы в шлюзовой камере. С ящиком.

— Так. Штурманской рубке: старина Бо, задраиваемся и валим! Как ангелы с вечеринки сатанистов!

Корабль вздрогнул. Какие аттракционы крутились тут дальше, Диана помнила плохо, поскольку в течение получаса тошнота скручивала ее и выворачивала наизнанку с уверенной последовательностью серийного маньяка-убийцы.

Сознание с жалобным скрипом вворачивалось в нарезку. Над ней склонилась какая-то неопрятная образина. Или, вернее, склонился, потому что образина была бородатой.

— Пей.

— Что это? — рефлекторно отстранилась Диана.

— Пей.

Она подчинилась. Какая дрянь! Горькая и вонючая.

— Сколько пальцев?

— Два.

— А теперь?

— Три. Вы держите меня за сумасшедшую?

— А вы кто такая?

— Я? Д-диана Ш-шевчук. Я тут ни при чем.

Образина уплыла куда-то вверх. Из точки, куда она уплыла, послышалось ржание. Так смеются самцы.

— Она в порядке, кэп.

— Я рад, док. Займись ребятами из абордажной команды. И позови-ка сюда Жака и Мака с ящиком.

Диана приподнялась на локтях, потом села. У нее перестала кружиться голова. Оказывается, ей даже удалось блевать мимо одежды.

Та же капитанская рубка. Кэп Раскин. Штурман Добс — человек, внешность которого бескомпромиссно выдавала Двухрежимный характер функционирования личности: запой/постзапой. Два шкафообразных монстра вносят контейнер с бионом. О!

Тут она наконец-то окончательно включилась.

Раскин отвинчивает крышку кераморфового футляра.

— Мы спаслись? У нас… все в порядке?

— Абсолютно, — отвечает Добс, обнажая в улыбке две кроличьи лопаты.

— Да, — не прекращая возни с крышкой, вторит Раскин, — если не считать отсутствия твоего… пароля, внештатной дыры в заднице от излучателя “Марии Спиридоновой”, сотрясения мозга у Бака и пары тому подобных мелочей, то все как в раю.

— Ушли, значит… — вяло констатировала Диана. — Кстати, лучше не открывать. Гадость еще та.

— Я не слабонервный, — ответил Раскин.

Наконец он откинул крышку. Секунду или две смотрел на содержимое контейнера и закрыл его.

— Убедились, мистер Раскин?

— Фу. Больше всего похоже на потрошеный труп. Кишки, легкие, сосуды, разъемы, провода, стекляшки, железяки, все вперемешку… жидкость бурая… но не кровь. Не кровь?

— Нет, мистер Раскин, не кровь. Простите, у биоэлектроники высокого статуса нутро всегда выглядит непрезентабельно…

Сладкая, сладкая Милли! Если бы ты знала, как близко сейчас твой цветочек от самого большого куша в жизни. Помнишь, как мы перебирали разные способы сделать меня богатой — с моим-то нищенским жалованьем мастер-оператора! И тогда я бы переехала к тебе, на Нью-Скотленд, и мы были бы счастливы… Помнишь? Всего три месяца назад… В конце концов Милли сказала: “Знаешь, если ты возишься с бионами, так и продай бион…” — “Как это?” — “Нью-Скотленд — столица Ойкумены по части электроники. Может, там кого-нибудь заинтересует ваш бион…” — “Но это же… это же… предательство”. — “Дурашка! Не ожидала от тебя. Кто из нас анархистка? Ты или я?” — “Я. Но…” — “Никаких но. Если ты анархистка, то у тебя где-то в глубине души должна быть такая маленькая штучка, такой маленький переключатель, который в нужный момент срабатывает, и ты понимаешь: это — их проблемы; это — их законы, а я свободный человек, и никто не смеет стоять у меня на пути”. Диана поспорила еще чуть-чуть, для порядка, а потом дала себя уговорить. Милли обещала потолковать с “серьезными людьми” на предмет инвестиций. Оказалось, желающие есть. “Цветочек! Все устроилось. Побудешь в роли консультанта по бионам у людей криминального склада. Так о них говорят, но по сути своей они настоящие джентльмены… и потом, с ними есть твердая договоренность. Зато в финале — сто пятьдесят тысяч евродолларов. Этого, моя милая, более чем достаточно для нашего с тобой совместного счастья. Ты довольна?” Правда, потом выяснилось, что Милли не сможет быть рядом с ней, и весь путь до самого конца придется пройти в одиночку. “Я понимаю. Ничего!”

Теперь сто пятьдесят тысяч пребывали в нескольких шагах от Дианы. И пусть они выглядят как потрошеный труп, зато это — сто пятьдесят тысяч.

— Что особенного в ящике с несвежим мясом? — брезгливо осведомился Раскин.

— Вас интересует, почему бион столько стоит или как он работает?

— Объясни последнее, и первое станет понятным само собой.

Диана знала, как обращаться с этой штукой, но на роль корифея высокой теории не претендовала никогда. Ладно. Не боги горшки обжигают.

— Биоэлектроника от обычной отличается тем, что роль да/нет реле в ней играют органоиды живых клеток. Это не новость. Биоэлектронику разработали давно и успешно ею пользуются. Бион — новая ступень, и он предназначен для решения сверхсложных задач.

— В чем фокус?

— Вы знаете, мистер Раскин, способ решения любой задачи определяется тем языком, на котором программируется машина. Она как единый электронный организм воспринимает задачу. И какова бы ни была эта задача, на техническом уровне она будет решаться путем разбивания одного большого алгоритма на ряд малых и пропускания этих алгоритмов через однородные цепи. Для биона любая задача выглядит как ряд самостоятельных, не связанных друг с другом логических проблем. Внутри контейнера, — она подошла к агрегату и выразительно постучала по крышке, — есть несколько тысяч неоднородных, то есть совершенно разных органов, или, если хотите, биоузлов, способных наилучшим образом справиться с определенным типом логических проблем. В каждом органе — особое устройство клеток, особый язык программирования плюс особая тестовая матрица, отторгающая задачи неподходящего типа. Все эти органы — вроде сердца, печени, почек у человека — строго специализированы, а потому справляются со своей работой в миллионы раз быстрее стандартной электроники. Сверх того есть ИТЖ — информационно-транспортная жидкость…

— Та самая бурая дрянь?

— Она, мистер Раскин. Это… это… даже не знаю, как лучше выразить общий смысл… наверное, сообщество… простейших, обитающих в питательной среде и способных к воспроизводству только в момент совершения информационных операций. ИТЖ разбивает большую задачу на кластер малых, разносит их по органам, собирает ответы и конструирует общий ответ. Проблема только в том, что у этих простейших нет стимула к воспроизводству. Вернее, стимул есть, но он представляет собой вечное белое поле. Пробел, который следует заполнять в самом начале работы. Назвать смысл. Дать кодовое слово, фразу, символ… по-разному может быть. Это называют термином “ключ-стимул”. Когда-то, в первые дни жизни биона, программист как бы заключил изначальный договор с сообществом простейших: “Вы — работаете, когда я даю вам смысл для размножения”. Но каждый комплект ИТЖ, пусть она и готовится заводским способом, уникален, поскольку до закачки в бион активно запечатлевает условия окружающей среды: температуру, влажность, давление, игру электромагнитного поля, а особенно наличие микроорганизмов. Это разные сообщества. Поэтому и ключ-стимулы подбираются программистом индивидуально для каждой машины. Если ключ-стимул задан неправильно, ИТЖ-народ его просто не принимает, отторгает. Если он сформулирован небрежно, неточно, то и бион станет работать через пень-колоду.

— Ключ-стимул — штучка, которую ты берешься… э-э-э… определить?

— Да, мистер Раскин…

— Ты вообще-то уверена, что эта консервная банка с прокисшей тушенкой будет форцать?

— Одно связано с другим, мистер Раскин. Чтобы проверить, как он работает, нужен ключ-стимул, чтобы найти ключ-стимул, нужна задачка…

— Задачка тебе нужна… Навигационная подойдет?

— В самый раз, мистер Раскин.

Капитан обратился к навигатору Добсу:

— Бо, тебе как раз надо было посчитать маршрут до точки, где мы встретимся с заказчиком. Не возись. Отдай всю цифирь… э-э-э… мясному корыту.

Диане нравился сильный самец Раскин и совершенно не нравилось то, как он называет бион. Больше уважения к отечественной технике!

Капитан монстров из абордажной команды:

— Жак, Мак, тащите эту живую гирю в восьмой трюм.

Два бугая дружно взялись за ручки и без видимого усилия подняли агрегат.

Когда их шаги затихли, Раскин повернулся к анархистке:

— И последнее… Зови меня Патом.

Она хотела послать его в задницу, но почему-то вместо этого ответила:

— Отлично, мистер… Пат.

Бион семь лет назад придумала команда академика Блинова — двадцать восемь человек, из которых четверо были администраторами, один счетоводом, дюжина находилась под кайфом постоянно и годилась только на то, чтобы высказывать бредовые идеи, впоследствии неизменно оказывавшиеся совершенно бесполезными, трое столь же постоянно накачивались крепкими напитками и выдавали идеи, иногда приносившие пользу, одна числилась секретаршей Блинова, еще одна — его любовницей, четверых позвали из-за их высоких должностей, и в работе они не принимали участия… в конечном итоге мотором всей деятельности оказалась пара: очень некрасивый мужчина Дима Порохов и очень несчастливая женщина Рита Реброва. Рита мыслила системами, излагала свои мысли системами, собирала нетрезвые мысли команды в системы и даже, кажется, шутила как-то системно… Дорохов разрушал ее систематические построения, фонтанировал иронией и вдобавок издевался над самой Ритой. Реброва обижалась, злилась, пыталась доказать свою правоту, совершенствовала форты логических построений… Эта двоица заставила блиновскую команду создать то, для чего она не была предназначена: в сущности, бион оказался синтезом неосторожной шутки Димы, очередной системы, придуманной Ритой, чтобы посадить Диму в лужу, коллективного похмелья трех алкоголиков и административной воли самого Блинова, сурово заметившего: “Мы далеко отошли от темы. Никакого толка от вас я не вижу. Скоро институт закроют, и будут правы. Единственная идея, в которой хоть что-то есть, это дребедень насчет биоэлектроники, о которой я вчера случайно услышал, сидя в сортире… Копнем здесь”.

Бионы оказались очень капризными штучками. Они иногда отказывались работать, сбоили по причинам, известным только Господу Богу, а некоторые мастер-операторы даже утверждали, будто биоэлектронные машины способны гадить тем, кто им не полюбился… Им все прощали, поскольку бионы могли решать задачи, ставившие в тупик любую другую технику и даже людей…

Диана поняла, до чего ей не повезло, как только откинула крышку контейнера. Судя по клейму, это был старый бион. Один из первых, пошедших в серию. Все они, древнейшие, программировались на определенный стимул либо Ребровой; либо Пороховым, либо их первыми учениками — всего двумя или тремя. Если бы клеймо принадлежало одному из учеников, Диана знала бы ключ-стимул через четверть часа: либо “Слава труду!”, либо “Познание превыше всего!”, либо “Будьте порядочны — остальное приложится!”, либо “Секс, наркотики, рок-н-ролл!” Если бы клеймо принадлежало Порохову, пришлось бы повозиться. Этот был затейником. Мог “заклясть” бион на жареную свинину, на полусладкое красное, на суфле, на полную брюнетку, на программу творческого отдыха “весь-месяц-на-диване” и даже на словосочетание “Блинов-дурак!”. Но Дмитрий Прокофьевич был человеком открытым, из ключей своих тайны никогда не делал, и все они вошли в реестр “Начинающему мастер-оператору биона”. Часа два-три работы, и Диана непременно вскрыла бы вшитую матрицу ключ-стимула… Но клеймо состояло из двух букв: М. Р.

Маргарита Реброва.

Какая неприятность!

Не то чтобы госпожа Реброва хранила свои “настроечные заклятия” в тайне. Нет. Просто она всегда была человеком замкнутым, болтать не имела привычки, и, более того, даже если ей приходило в голову вволю поговорить на профессиональные темы, лишь двое из семи примерно собеседников обладали даром понимать ее…

…Диана вывела бион из штатного положения О, когда машина представляет собой груду плоти, потребляющей питательный раствор. Задержала дольше положенного в штатном состоянии 1, когда биоэлектронный механизм приводится в “раздраженное” состояние и группы клеток превращаются в сообщества, испытывающие “голодание” по работе с информацией. “Пусть поголодает, потом будет сговорчивее…” Наконец, штатное положение 3: можно подключаться. Именно это и сделала Диана, использовав чип особой модификации, вмонтированный ей в голову. Когда-то, в самом начале, мастер-операторы подключались с помощью разъемов через порты, зияющие в черепной коробке, но теперь в подобном варварстве нет необходимости…

Первый момент всегда самый неприятный. Чувствуешь себя куском мяса, кровь бежит через твой мозг по веревкам несуществующих артерий, перед глазами стоит розовая муть. У любого живого существа, являющегося недоразумом, есть и настроение, и самочувствие. Оно всегда заражает тебя и тем, и другим.

Кажется, Диана установила лидерство чуть жестковато. Бион ответил волной холода. Очень неприятное чувство, когда кончики пальцев резко деревенеют… Как же тебя звать-величать? Прежде всего программировала бион женщина, а значит, и сам агрегат — миссис, а не мистер.

— Ну, душенька, приступим. Что тебе нравится? Может, творчество?

“Душенька” — очень неправильно. Диану била мелкая дрожь. Она ощутила ледяное дыхание машины. Но надо было работать.

— Творчество, а? Подумай, это ведь самостоятельность, это способность проявить лучшие свои качества, это… это… поэтично, в конце концов. Романтично, я хотела сказать. Высокий пламень творчества…

Холодно. Не тот стимул.

Для порядка Диана побродила еще немного вокруг концептуального поля “творчество”. Совершенно безрезультатно.

— Хорошо. Попробуем логику. Может быть, логика? Точность. Выверенность. Порядок. Контроль. Ясность. Прозрачность. Твоя создательница была человеком, очень высоко ценившим логику и системный подход…

Опять не то. Похоже, Реброва сама не очень-то ценила всю эту чушь с логикой. А что она могла ценить? Полжизни провела в радикальных феминистках, потом столь же радикально завязала с борьбой за женские права. Вся в науке. Так, ну, попробуем. Феминизм надо понимать как…

— Независимость? Полная свобода. Никто ничего тебе не навязывает. Ты сам себе хозяин. То есть, конечно, хозяйка…

Пусто. Копнем глубже.

— Власть. Власть над самцами. Над самой собой. Над миром. Над эмоциями. Над желаниями. Власть поддаться им или совладать с ними…

Ле-егонькое покалывание. Не то. Нет, положительно не то, но нечто сопоставимое. Только по какому параметру? По власти? По самцам? По эмоциям? По самоконтролю? Ладно, запомним, поедем дальше. Наука — это…

— Открытие? Познание? Жажда нового? Нет? Ну, хотя бы честолюбие? Общение с умниками? Известность?

З-задница. В сторону от “тепло”. Все дальше и дальше. Похоже, наука несколько утомила госпожу Реброву, и госпожа Реброва готова была послать науку подальше, только вот ничего другого она делать не умела… Зайти с другой стороны. Характер жесткий, решительный. Это…

— Смелость? Прямота? Честность? Наподдать кому-то? Пусть они знают, кто прав! Торжество справедливости? Традиционные ценности?

В последнем случае бион как будто откликнулся, но очень вяло. “Ерунда какая-то. Традиционные ценности и власть над самцами… Или самоконтроль… Или… или… Нет, не хватает информации”.

Диана едва сдерживала раздражение.

— Что ж тебе еще-то? Здоровье? Комфорт? Дети?

Концептуальное поле “дети” явно располагалось совсем недалеко от ключ-стимула. От биона повеяло теплом, хотя машина вроде бы замерзала… Дети? Что — дети? С чем их кушать? Дети мои дети, куда вас дети, где вас положити…

— Игрушки? Распашонки? Детская?

Хуже.

Она взъярилась:

— Издеваешься? Немытая посуда? Невытертые сопли? Фикус на окне? Занавесочки в горошек?

Оп-п!

Поле “занавесочек” выдало однозначно положительную реакцию. Диана оторопела. “Я же… пошутила…”

— Ну, не знаю… Может, свой дом?

Рядом.

— Уют?

Неплохо.

— Э-э-э… защищенность?

Хуже, но где-то там, что называется, “в составе кластера”. Вообще какой параметр объединяет дом, занавески, уют, детей, власть над самцами и традиционные ценности?

Тут только Диана почувствовала торжество.

— Ритонька, кисонька, молодец. Я тебя понимаю.

Конечно! Все вышеперечисленное всегда стоило очень недешево. Особенно дом и дети. Ну и конечно, обстановочка. Мебелюшки-занавесочки. Так?

— Деньги. Верно?

Мощная реакция. Реакция — что надо. Странная какая-то, позитива в ней маловато, но… бион показывает: работать можем. Отлично. Отличненько. Превосходненько. Диана связалась со штурманской рубкой и вышла на режим подключения к навигационному устройству. Бо Добс, хоть и пьянчуга, сформулировал задачку идеально. Сейчас бион расщелкает ее как орешек с трещинкой. На один зуб…

Бери, машинка, бери.

Волна обжигающего мороза. Словно удар ледяного кулака прямо по макушке. Произвольное отключение биона. Дурнота. Боль. Свет меркнет перед глазами.

Когда ее откачали, Добс сообщил:

— Вот какие дела: навигационное устройство работать не хочет. Чего-то ты не больно уболтала ящичек. Одна от тебя вышла порча.

Кэп Раскин:

— Если не понимаешь, объясню кратко. Пункт первый: не будет работать НУ, на встречу к заказчику мы не попадем. Пункт второй: возможно, всем нам конец. Как раз сейчас мы с этим разбираемся.

Добс:

— Лучше б ты опять попробовала ящичек-то уболтать…

Диана хотела прикрикнуть на него, но получился у нее только сиплый клекот:

— Пойди-ка сам попробуй, умник!

— Ты знаешь, Пат, ведь это была шутка. И она может обернуться крупными неприятностями.

— Знаю, Ди… — откликнулся Раскин, деловито стягивая с нее блузку.

— То есть как?

— Не держи меня за идиота. Нашлись умники, которые объяснили мне что к чему в операторской работенке еще до начала нашего покера. Либо с бионом работает спец, либо машинка здорово врежет парню по мозгам… — ответил кэп, разбираясь с вакуумными присосками на ее брюках.

— Так ты знал с самого… Что, хочешь сменить штурмана?

— Ты серьезно? Его ведь… не до такой степени? — переспросил он, лишая Диану тоненькой маечки. Оч-чень эротичной.

— Ну… не до такой… но тряхнет прилично. Это как нокаут или сильный электрический разряд.

— Отлично. Щенячий энтузиазм Бо нормальных людей раздражает. В тридцать пять пора уходить из скаутов, — отозвался главный пират, не прекращая возни с ее лифчиком.

— Ой… Щекотно. Ой! — На самом деле ей хотелось содрать проклятый лифчик. И, пожалуй, немного треска при этом не помешало бы.

— Срань Господня, сколько застежек… Это что, мода такая?

— Нет, просто у тебя давно не было бабы…

…Добс, не поняв шутки, выразил полное согласие. Если кэп расщедрится на стаканчик “Бифитера”, мол, он, Бо, не против. Он, Бо, попробует. Только объясните, на что жать и где красный сектор. Дурачина.

Диане было так худо, а штурман до того напоминал самодовольный кусок дерьма, что она решила: пускай попробует! Запомнит, скотина, чего стоит легкий хлеб мастер-оператора. Навсегда запомнит. Если ему будет столь же плохо, как и ей, то ей, наверное, полегчает.

Когда Диана поднялась и ножками-ножками попыталась добраться до восьмого трюма, очередная неприятность встала перед ней во весь рост. Координация движений полетела к едреням… Впрочем, не успела она по полной программе оконфузиться: кэп Раскин ухватил ее и прижал к себе. Сказал что-то вроде: “Твои мозги стоят слишком дорого, чтобы дать палубе до них дотянуться”. А потом кликнул своих молодцов: “Жак, Мак, доставьте девочку к месту работы. Нежненько. Не дайте ей упасть и разбиться на тысячу фарфоровых фитюлек”.

Беглая проверка показала: во-первых, машина приняла задачу и даже решила ее, но не выдала решение мастер-оператору. Вместо этого бион просто… плюнул собеседнику в мозг. Во-вторых, эту пакость машина сотворила, подчиняясь воле госпожи Ребровой, которая когда-то ввела помимо ключ-стимула еще и антистимул.

Парочка гениев славилась экстравагантностью. Господин Порохов выдумал шутку с антистимулом и пару раз развлекся ею, “закляв” очередные бионы на вещи им нелюбимые. Диана даже не очень помнила, на какие именно: то ли на Диету, то ли на любовь за деньги, то ли на дураков… Вляпаться в его “мины” мог только полный идиот. А вот госпожа Реброва, по обыкновению, придала каламбурчику супруга размах и практический аспект. Она программировала бионы антистимулами в воспитательных целях. Дескать, вот на чем в жизни не следует циклиться…

И никогда, стерва эдакая, не говорила, в какой машине какая бомба.

Так что Диане, можно сказать, повезло: она раскрыла секрет маэстро… Сподобилась. Пусть же теперь и живчик Бо попробует, какова на вкус стихия гениальности.

Диана проинструктировала навигатора на совесть, как о себе позаботилась. Приладила к его непутевому черепу шлем, затем показала, как отключаться, и объяснила главное:

— Парень, просто поговори с ней. О чем хочешь. Может, попадешь в точку. И тогда она издаст звучок такой… как бы тебе объяснить… трель певчей птицы. Вот она тебе споет, и решение задачки выложит прямо в навигационное устройство, а заодно и само устройство разблокирует…

— Одно не соображу никак: она — это кто?

А ведь верно, откуда ему знать, дурилке, что бион — ребровский, а значит, по определению девочка? Неоткуда. И, в общем, незачем.

— Ты не бери в голову, парень. Она… значит — машина.

— Понял. Не дурак. Где мой “Бифитер”?

Кэп Раскин щедро налил из набедренной фляжечки. А потом взял Диану под локоток и вывел из трюма.

— Пойдем-ка. Надо потолковать.

А за спиной у них Бо уже бормотал: “Ладно, раз так, крошка, давай знакомиться… Ой, холодно… Чего ты так? “Крошка” тебе не нравится? Я могу и с уважением, но с уважением за жизнь поговорить не выйдет, понимаешь, нет? Ой, опять холодно… Ты вообще из каких мест? Хочешь, я буду звать тебя Бэби? Ой, совсем заморозила… Ну я ж тебя ни чуточки не хотел обидеть…”

Кэп завел Диану к себе в каюту, вынул из сейфа початую бутылку коньяку и отломил по кусочку настоящего горького шоколада с самой Земли. Рюмки тенькнули под аккомпанемент ее выжидательного молчания.

— Как скоро ты будешь в норме?

— Завтра.

— Сколько шансов у Добса?

— Ноль.

— Я так и думал. Но потом… ты… у тебя — получится?

Диана вздохнула. Это совсем не тот разговор, какой бы ей хотелось вести в данную минуту.

— Ты не уверена?

Его голос действовал на Диану гипнотически.

— Я не уверена, Пат.

Раскин положил ее ладонь на свою, сверху накрыл второй и легонько сжал.

— Зато я в тебе уверен, девочка…

Диана молчала, кожей ощущая дыхание Раскина. Диана почувствовала удовольствие от аромата чужого человека. Обычно люди пахнут противно… однако иногда встречаются приятные исключения.

— Нам надо было заняться любовью еще двое суток назад.

Диана уперлась свободной рукой ему в плечо.

— Нет, капитан.

Впрочем, она не стала выдергивать руку-пленницу из капкана. И Раскин смотрел на Диану, улыбаясь.

— О чем ты позволяешь себе думать, Пат? Я, между прочим, лесбиянка…

— Угу.

— И анархистка!

— Ну да… — не стал спорить кэп и взялся за блузку.

Она проснулась первой. Раскин посапывал рядышком. Диана хотела погладить его, но боялась разбудить.

“Каков мерзавец! Хор-рош…”

Ей было немного не по себе. Все вроде удачно. Самец вполне приличный, да и любви однополой Диана присягу не Давала. Милли… А что — Милли? Она далеко, и она не стала бы ревновать.

И все-таки Диана никак не могла отделаться от дурацкой мысли: “Что я делаю здесь, в его постели?” И сама же без особой уверенности ответила: “Занимаешься любовью, дорогая. Кстати, вышло грамотно”. Ей не в чем было обвинить Раскина. Кэп доставил Диане удовольствие — пусть и не блистательное, зато сытное. Но зачем было соглашаться? Уступила настоянию капитана? Могла бы не уступать, в этом она была уверена. Завелась? Умеренно. Больше сама себе помогла завестись. В конце концов Диана решилась расшифровать ситуацию до конца: она прежде всего боялась, что Раскин ее прихлопнет, если проблему ключевого стимула решить не удастся. Да-да. А сейчас, может быть, не прихлопнет… Даже в самом пиковом случае.

Защебетала громкая связь, и кэп Раскин моментально пробудился:

— Сколько времени прошло?

— Три часа, босс. Мы, короче, не стали лезть к тебе с твоей этой…

Диана похолодела.

— Заткнись! Теперь-то что?

— В общем, босс, вы только-только ушли, еще даже двадцать минут не прошло, и… это, Добс, дубина, расколол адскую машинку.

Никогда Диана не забудет взгляд Раскина, обращенный в тот миг на нее.

“Кажется, детка, ты стоишь дешевле, чем казалось”.

Как она возненавидела навигатора Добса! И как торжествовала, когда выяснилось: весь его триумф — ничтожная дешевка.

Бион и впрямь отдал решение задачки, разблокировал НУ, в общем, как говорят следователи, пошел на сотрудничество. Но Добс, обалдевший от такого счастья, немедленно упился до розовых дракончиков.

— А сказал он, какой там ключ? Сказал или нет, бездельники?! — пытал команду Раскин.

— Да, босс… это… он больше мычал.

— О чем мычал, балбесы?

— Ну как о чем, босс… Он мычал: “Му-у-у-у”.

— Сук-кины дети! Тащите его сюда!

— Что, прям щас?

— Нет, на японское рождество!

— Дак это… босс… он вроде как… тело.

— Сдох?

— Не совсем, босс. Но близко. Дышать может, говорить нет.

— Недоноски! Сюда его, я сказал.

Когда навигатора Бо втащили в штурманскую рубку, он больше всего напоминал кашу. То есть растекался на горизонтальной поверхности и прилипал к вертикальной, но слабо. Раскин с полминуты разглядывал Добса, делая нижней челюстью вялые жевательные движения. Потом с сожалением сказал:

— Стадия “навоз”.

Присутствующие одобрительно закивали.

— Обалдуи, — вежливо обратился Раскин к своей команде, — если кто-нибудь мимо моего слова поднесет Бо хоть каплю на опохмел, я того выкину за борт. Это первое. Теперь второе. Через шесть часов он, может, вынырнет. А может, и не вынырнет. Если навигатор будет как сейчас, тогда, док, ты возьмешь Бо к себе в медотсек и внутривенно вмажешь ему коктейль для просветления. А когда очнется, поставь урода под ледяной душ. И ко мне.

— Может, не стоит? Человек все-таки…

— Кто тут спорит со мной?

В рубке воцарилось выразительное молчание.

Через шесть часов Раскин допрашивал просветленного Бо в присутствии Дианы.

— Бо.

Мотание головой.

— Бо?

Продирание очей.

— Бо!

— М-м-м-м-м…

— Бо, виски.

— Да, босс?

— Так вот, Бо, ты не вовремя нажрался, и то виски, которое ты в себя, клоп-спиртосос, влил, будет тебе стоить отбитых мозгов.

— Отбитых, босс?

— Ты когда-нибудь ел отбивные из мозгов? Хочешь попробовать из своих?

— Н-н-н-н-е-е… босс.

— Тогда напряги извилины и вспомни, на чем ты расколол эту безмозглую шарманку.

На лице штурмана отразилось титаническое усилие.

— Кэп, да я… много чего ей сказал.

— Конкретнее, Бо.

— Вот о жизни о своей. Откуда я, да кто родители, да чего я к твоей команде пристал… А она ничего, девчонка эта, ну, хоть поговорить теперь есть с кем, а то ведь не с кем и поговорить, да. Все понимает. Ап-псолютна! Слушает, не перебивает. Ну, я опять же про жизнь, что вот я свободен…

— Какая, любимец белой горячки, девчонка? Где ты ее увидел? И от каких ты, красный нос, мандавошек свободен?

— Ну… босс… не смущайте меня. Свободен я как мужчина, а девчонка… так это… она самая…

Диана поторопилась объяснить:

— У данного биона — остаточный контур феминной психоматрицы…

Раскин даже не стал переспрашивать. Он просто сделал солидную паузу и упер взгляд в потолок.

— Он — баба, — попросту сказала Диана.

— А…

— Вот и я говорю, босс… девица. Молодая еще. Стесняется, потому и молчит.

— Сдурел ты у меня, навигатор. Пора тебя списывать… за борт.

— Ну, босс, зачем же… Что я ей еще сказал? Я все спрашивал, какие у нее взгляды на… это… на здоровый секс… А она молчит-молчит, а потом морозом меня — р-раз! Мол, торопишься, парень… Любит вежливое, стало быть, обхождение. А я тогда с другого боку подлаживаюсь, да… комплименты всякие, слова хорошие, туда-сюда, милая-дорогая, сладкая-медовая… Иначе ж нельзя с девчонками, они без обхождения… не того…

Диана истерически захохотала.

***

Раскин велел Добсу отсыпаться. Когда тот вышел из капитанской каюты, Пат крепенько взял Диану за плечо и объявил ей суть дела:

— Ди, у нас ровно сутки до встречи с заказчиком. Очень надеюсь, что ботва, которую выдал этот пердун, тебе пригодится.

— Возможно…

Диана старалась быть дипломатичной.

— Ты не подумай, девочка, я не ради постельных дел тебе впаривал, будто верю в тебя. Я действительно верю. Давай. Жми. Время еще есть.

Образ Великой Сладкой Милли начал тускнеть. Извини, Милли, если ты хочешь быть любимой, не покидай меня.

Так что говорил Добс?

“Свободен как мужчина…” Тоже мне мужчина! Подставка под пивную кружку…

Ладно, пробуем.

— Я буду с тобой корректна. Давай все-таки попытаемся договориться. Ты не против?

Агрегат выдает нуль реакции.

— Мужчина… Красавец? В духе латино? Скандинав? Богатырь? Менеджерского типа? Мачо? Артист? Качок?

Нет.

— …отличный партнер в сексе? Активен? Нежен? Внимателен? Предупредителен? Ох, глупости говорю. Так не бывает… Длинный член?

Нет.

— …совсем мальчик? Ну или тип “школьник”? Тип “студент”? Некоторым нравится…

Нет.

— …какая-нибудь экзотика? Брутальные ласки? Доминирование? Наручники?

Нет. Хотя она перебрала все, что сумела вспомнить…

— …тебе нужен настоящий зверь?

Нет.

— …домовитый? Приглядит за детьми… нет, дети были прости, повторяюсь. Может… пусть бы носил на руках?

Очень близко! Но в какую сторону?

— …э-э-э… мастер поцелуя? Объятия? Король выпускного бала?

Нет.

— …а если… одет со вкусом? Какая чушь! С них достаточного того, чтобы выглядели не хуже старого молотка… Непьющий?

Легкое шевеление, но… нет.

— …вроде Порохова — пузанчик? Компанейский парень? Талант?

Холодно. Холодно, холодно, холодно…

Она признала свое поражение и, смертельно устав, отключилась от агрегата — через одиннадцать часов после начала работы.

Чуть погодя в трюм внесли Добса. Пьяненького. Под присмотром Дианы подстыковали “сбрую”. Его волокли Мак и Жак. Мак сказал:

— По приказу капитана, мэм.

Жак добавил:

— Не сердитесь, мэм. А вдруг ему опять повезет?

Диана поморщилась, но сумела выдавить что-то вроде: “Ну, раз по приказу Пата, тогда конечно…” Впрочем, издевательство над ее профессиональными качествами длилось недолго.

Навигатор успел сказать:

— А вот и я, карапузенька! — и хлопнулся без сознания. На его лице сохранилось доверчиво-умиленное выражение.

Это был типичный бионный нокаут. С Ребровой станется вшить и второй антистимул — в педагогических целях. Впрочем, защиту от алкоголика Диана вшила бы машине я сама. С удовольствием. Если бы только умела…

Диане требовалось поесть и поспать, иначе на работе сразу придется ставить крест. Квелый оператор биона — не оператор… Тут воля нужна, энергия, бодрость.

В течение десяти минут Диана уничтожила двойную обеденную порцию. В течение четырех часов она пыталась выспаться за двоих, но таких чудес Господь не посылает. В течение тридцати секунд молилась. Еще двадцать минут ее внимания отобрал у биона Раскин. Он… без особых изысков, но очень напористо взбодрил Диану. Чуть погодя она осознала что, вероятно, это и на самом деле было ей нужно…

Всё, работаем.

— Ну-с, на чем мы закончили?

Стена холодного равнодушия, вот на чем мы закончили и, кстати, с того же и начинали…

— Свой садик? Огородик? Цветочки? Грядочки? Грушки? Куртиночки с розами? Прудик? Жизнь на природе? Завести свою скотинку? Козочек? Коровушек?

Нет.

“Оно и правильно. Какие-то мечтания любимой жены петуха…”

И тут стало теплее. Ощутимо теплее. Диана почувствовала: от триумфа ее отделяет полшажка.

— Ну… петух? Птица Феникс? Птица счастья? Синяя птица? Соловей?

Нет.

Какие еще соловьи! Реброва же, как и она сама, — венерианка, а на Венере что курский соловей, что мезозойский птеродактиль — едино сказочные, неведомые существа…

— Или это павлин? А? Царственный павлин?

Нет.

— Страус? Очень спортивного вида птичка. Он подарит тебе новые занавески и даст на себе покататься…

Какого беса? Ну какого беса?! Терпение на исходе.

— Мечтания, так? Может, Феерия? Страна грёз? Сказка? Чудо?

Нет.

— Катарсис? Инсайт? Приход?

Нет.

Нет.

Нет.

Нет…

***

— Заказчики на борту, Ди. Они предъявили деньги. Они дали тестовую задачу.

— Еще чуть-чуть, и я…

— Помолчи, пожалуйста. Ты пойдешь со мной. — Раскин не обратил внимания на ее писк. -А вместо тебя подергается этот шибздик. Как вы, русские, говорите? Авось!

Навигатор Добс, почти трезвый, смотрел на контейнер с бионом широко открытыми глазами, и зрачки его чернели двумя огромными пуговицами. Боится, подонок. И правильно боится.

— Дерзай, Бо. Бог любит простофиль вроде тебя. Сбрую навигатор подстыковал сам. Научился…

Кэп Раскин шагал уверенно, своим подчиненным, попадавшимся на пути, он улыбался и даже подмигивал. “Дело плохо”, — уверилась Диана.

— Дело плохо, — просветил ее Раскин.

Оказывается, новые шотландцы проявили подлую скаредность. Их старшая, оч-чень серьезная дамочка, намекнула: мол, знает ли Раскин, каких денег стоит поход тяжелого крейсера в эту точку пространства? Понимает ли он, что весь этот расход придется возмещать из его личных средств, если бион не сумеет расщелкать задачку? А не хватит личных средств Раскина, так в уплату пойдет его посудина, она еще не старая. Коли и экипаж размонтировать на материал для трансплантации, получится в самый раз. Даже сдача будет, хоть и небольшая. Не желает ли капитан чью-нибудь здоровую печень на сдачу? Можно устроить. Шутка, шутка…

— Как думаешь, могли они всучить нам нерешаемую фигню?

— Не знаю, Пат… — рассеянно ответила Диана. — Хотя… нет. Это не логично.

— Просто я волнуюсь, девочка, Ничего, кроме этой лохани, у меня нет.

Вдруг он взорвался:

— Ради какой дури они приперли сюда крейсер? Тупой, вонючий крейсер охренительных размеров?!

Потом он замолчал и не произнес ни слова почти до самой капитанской рубки. И лишь в самом конце пути сказал:

— Ди… Там твоя старая знакомая. Отвлеки ее… Развлеки ее… Лишние минуты… Добсу…

— Ах вот зачем я тебе понадобилась!

Раскин ответил без обиняков:

— Ты хочешь жить? А хочешь жить богато?

Мерзавец был прав на все сто.

В рубке ее ждала Милли. Глаза, не выражающие ничего, кроме спокойного презрения. Губы, обозначившие легкую гримаску досады. И еще мундир с такими знаками различия, ради которых стоило играть в любовь, морочить голову провинциальной дурехе, вербовать ее так, чтоб она сама не сознавала этого, а потом сделать из нее инструмент в секретной операции.

Диане хватило нескольких секунд — понять все это. Отвлекать Милли, развлекать ее… какая чушь! Либо Добс докажет дееспособность биона, либо придется оплачивать услуги крейсера… Не о чем тут говорить. Судьба корабля, экипажа, капитана и самой Дианы решалась не в капитанской рубке, а в восьмом трюме.

Она бегом добралась до восьмого трюма.

И увидела это.

Навигатор Добс поставил контейнер с бионом на пол, лег на него, обнял и похныкивал в манере супруга, уткнувшегося носом в люк жилой кубатуры, за которым злорадная жена через каждые три минуты, с добротной регулярностью, повторяет одну и ту же фразу: “Все равно не пущу, пить меньше надо!”

Диана вслушалась в бубнёж навигатора:

— Ну, извини, сплоховал… принял лишку… больше не буду… выручай… одна на тебя надежда… а я исправлюсь, точно исправлюсь… я… это… вылечусь. Чес-слово.

Машина молчала.

— Чем вы занимаетесь, мистер Добс? Какого… ты, болван, что, совсем мозги в спирту растворил?!

Но самец ее не слышал. Он похотливо поглаживал черные панели контейнера и приговаривал:

— Родная, медовые губки, ну же… прости. Хочешь, я извинюсь ровно сто раз, а? Хочешь… звезду… с неба… все жалованье… до последнего… и ник-когда, ни на одну, даже случайно… ну, разве только попрощаюсь с Полли Брэкстон… и все… и ни под как-ким видом…

Какой-то важный предохранитель сломался в сознании Дианы. Она заорала:

— Т-ты! Самец! Разве так просят прощения у женщин?!

— А? — на миг обернулся навигатор, чтобы через секунду продолжить: — Ну что же ты? Так-то ты меня любишь? А я вот… я вот уж-жасно тебя люблю… ты же знаешь… Ты же вообще меня знаешь, как облу… облупанного… Ты… детка… хочешь, я выйду за тебя зажен? Давай поженимся, милая…

Машина издала мелодичную трель.

© Д.Володихин, 2005


Дмитрий Казаков
ВАЛЬХАЛЛА

В комнате ожидания было светло и пахло пластиком.

— Рядовой Семенов? — Вошедший капитан был выбрит и подтянут. Серые глаза глядели строго.

— Так точно! — Семенов суетливо вскочил, едва не опрокинув стул.

— Контракт подписали?

— Так точно! — Подпись под стандартным договором, по которому Петр Иванович Семенов, двадцати лет, житель Земли, оказывался в распоряжении Военно-Космических Сил Земной Федерации на пятьдесят биологических лет, он поставил полчаса назад, после подробнейшего медосмотра.

— Следуйте за мной. Вам предстоит У-прививка.

Они вышли в длинный светлый коридор, и только тут Семенов осмелился спросить:

— Разрешите вопрос? Что за У-прививка?

— Долго рассказывать. Но хуже тебе от нее не будет, — лениво ответил капитан, распахивая дверь в блистающую белизной лабораторию. — Считай, что она принесет тебе удачу в бою.

— О, — только и смог сказать Семенов.

Когда в основание черепа ему вошел тонкий щуп, он не почувствовал боли, только тело стало вдруг горячим, а краски — яркими до рези в глазах. Семенов опустил веки, а когда поднял, то вокруг все снова было по-прежнему.

— Идемте, рядовой, — сказал капитан. — Транспортный корабль отходит через пятнадцать минут.

На холмистой пыльной равнине, небо над которой было затянуто облаками, царил полумрак и пахло давлеными помидорами.

— Новенькие? — презрительно бросил вышедший из-за корпуса вертолета сержант. — Давай за мной!

Семенов и еще десяток только что прибывших на Тритонию-5 новобранцев уныло побрели за сержантом, загребая пыль тяжелыми ботинками. На учебной базе звездной пехоты их научили стрелять, бросать гранаты и ходить строем, а в головы крепко вбили, что пехотинцы — элита армии, грудью сдерживающая орды гнусных инопланетных монстров.

Неожиданно для себя Семенов бросился ничком на землю. То же сделали все остальные, сержант и вовсе сиганул в какую-то яму. Замешкался лишь один. Что-то тонко свистнуло, и его голова превратилась в кашу из крови и перемолотых костей. Тело мешком брякнулось на землю. Кого-то из новобранцев вырвало.

— Не повезло бедняге. У-прививка не сработала, что ли? — сочувственно хмыкнул сержант, на карачках выползая из укрытия. — Попал под векторное прочесывание на таком расстоянии! V, сволочи…

И сержант показал кулак горизонту, где в клубах пыли что-то ворочалось, ухало и хрипело, словно приступ кашля охватил горный хребет.

— А почему мы все упали? — спросил кто-то.

— …сэр, — пробормотал сержант, внимательно разглядывая свой кулак, бугристый и твердый, как кусок камня.

— А почему мы все упали, сэр? — поправился новобранец.

— У-прививка, которую вам сделали после вербовки, каким-то образом делает ваши тела удачливыми! — ответил сержант. — Удача будет спасать вас в самой безнадежной ситуации, когда ничто иное не поможет. Поможет избежать пуль, мин, снарядов, осколков, лазерных лучей, ядовитых газов…

— Так мы что, стали неуязвимы? — спросил Семенов и поспешно добавил: — Сэр!

— Нет, — покачал головой сержант. — Если это поле зальют напалмом, то твоя удача может состоять в том, чтобы умереть быстро. Если же попадешь в зону Ф-атаки, то удача сделает так, что ты не останешься безмозглым идиотом, а просто сваришься заживо, а под ракетным обстрелом благодаря удаче ты отделаешься легкой раной. Понятно, щенки?

Новобранцы слушали, раскрыв глаза и отвесив челюсти.

— Что встали, сукины дети? — рявкнул сержант. — А ну живо за мной! Шагом марш!

Глаза, если они у Семенова еще остались, не улавливали света, а нос щекотали резкие запахи лекарств.

— Почему вы запретили вводить ему регенератор, профессор? — спросил мягкий голос. Слышал Семенов прекрасно. Уцелевшим левым ухом.

Правое, как и большую часть тела, он потерял на Клар-ке-343. Прочесывая местность, группа Семенова попала на разумное минное поле. В прошитом осколками и струями раскаленного газа пространстве шансов уцелеть почти не было, но Семенов ухитрился это сделать.

— Ему он не нужен, коллега. — Второй голос звучал тверже, с хрипотцой. — Посмотрите на показатели роста массы…

— Не может быть! Он регенерирует сам! Как это возможно?

Зуд окутывал Семенова жалящим одеялом, но сильнее всего чесалось на спине и там, где должна была быть правая нога. С ней что-то было не так, но что именно — никак не удавалось понять.

— Гляньте на вшитый таймер, — сказал второй голос. — На нем почти сорок лет. Этот раненый из тех, кто прошел первую войну на Тритонии. Им еще делали У-прививку.

Семенов попытался пошевелить рукой, но не смог.

— У-прививку? Инъекцию удачливости? — В мягком голосе звучал ужас.

— Да, хотя на самом деле это никакая не инъекция. — Хриплый произносил слова медленно, чувствовалось, что ему не очень хочется вспоминать. ~ Без таких солдат мы бы проиграли войну. Но их удачливые тела после знакомства с регенератором неожиданно для нас научились вырабатывать его сами…

Семенов старался понять, о чем они говорят, но не мог. Он хотел пить, внутри тела что-то передвигалось, хрустело, текло, словно там ползали сотни горячих слизней. Сердце билось судорожно, но мощно.

— Так что? Его невозможно убить?

— Сложно. — Хриплый усмехнулся. — Если только уничтожить все мозговые клетки до последней. Атак единственная уцелевшая будет тянуть в себя питательные вещества, увеличиваясь и делясь, иделясь… Пока не создаст новое тело!

— Похоже… похоже, он больше не человек?

— Да. — Хриплый вздохнул. — После того как все это открылось, У-прививку перестали применять. Но несколько тысяч таких солдат еще сражаются в наших лучших частях.

Семенов попытался сказать что-то, двинуть губами, но к собственному ужасу, не смог вспомнить, как это делается.

— Пойдемте, коллега, — проговорил профессор, — нам нечего тут делать. Судя по динамике показателей, он очнется к завтрашнему утру.

В глубокой тьме внизу сверкали яростные вспышки, а запах, поднимающийся оттуда, подошел бы аду — дым, горелый пластик, горячий металл, кровь…

— И так уже столетие, господин генерал? — поинтересовался один из двоих людей, стоящих на толстенной стене, окружающей темный провал в сотню километров в диаметре.

— Сто четыре года, полковник, — ответил второй, в черной высокой фуражке. — Мы регулярно сбрасываем туда на парашютах оружие, питание, боеприпасы, одежду… Большего им не нужно.

— И все эти годы они убивают друг друга?

— Иного они не умеют, — пожал плечами генерал. — Каждый из этой тысячи отслужил полный срок в пятьдесят лет, за которые видел только смерть и кровь. Они все свихнутые, словно Джек-потрошитель, и очень опасные. Выпустишь такого ветерана к обычным людям — чем кончится? Рано или поздно шарики заедут за ролики, и лови очередного убийцу… Почти бессмертного убийцу!

— А если просто уничтожить каждого, сжечь до последней молекулы?

— Как можно! — Генерал улыбнулся. — Они же герои, столько лет сражались за Человечество. И мы нашли выход. Построили вот… — рука в перчатке поднялась, — это и поместили их сюда!

— Это же ад! — в сердцах воскликнул полковник.

— Для них — рай, — убежденно ответил генерал. — Я помню, в мифологии какого-то древнего земного народа, то ли славян, то ли германцев, лучшие воины, павшие в битве, попадали в место, называемое Вальхалла. В золотой чертог, где вечно длится сражение, а погибшие встают утром следующего дня и идут пировать…

— Пирами тут не пахнет!

Вдалеке, в центре темной области, поднялось огненное облако взрыва. Стену тряхнуло, докатился мощный рокот.

— Увы, это так, — генерал повернулся, — но то мифы, а здесь — правда. Вызывайте вертолет, полковник, нам пора.

© Д.Казаков, 2005


Роман Афанасьев
ЭКСПЕРИМЕНТ

Модем зудел настырно и надоедливо, в сотый раз пытаясь пробиться к провайдеру. Толик, развалившись в кресле, равнодушно внимал трелям электронного устройства, краем глаза посматривая на монитор, на котором резвился пестрый хранитель экрана. В левой руке открытая банка пива — только что извлеченная из холодильника. В правой — сигарета. Ноги в толстых домашних носках закинуты на стол, заваленный компакт-дисками с играми и музыкой. Заслуженный отдых.

“Как удачно, — думал Толик, затягиваясь сигаретой. — Новый город, новая работа. Новая жизнь. Как кстати пришлась эта командировка. Подумать только — никакой жары, никаких насекомых! И это — надолго”.

Командировка действительно пришлась как нельзя кстати. Интересной работы в конторе не было, развлечений — тоже. От скуки уже стали сдавать нервишки, но тут начальству внезапно приспичило отправить его в полугодичную командировку. Дескать, засиделся на бумажной работе. Толик, не обремененный семьей, с радостью поддержал инициативу руководства. Хоть мир посмотреть. Пусть это лишь мелкий городишко, но все же — хоть какие-то перемены в жизни. Прощайте ночные бдения за рабочим терминалом, прощайте дневные вахты с разбором груды бесполезной информации. Отныне он — в свободном полете.

Прибыв в этот небольшой подмосковный городок, Толик снял квартиру, обзавелся компьютером и предался сладостному безделью, откровенно забив на работу. Две недели его никто не трогал. Он написал начальству три пространных отчета о том, что готовится приступить к исполнению задания. На том и успокоился. Он отдыхал, наслаждаясь заслуженным, по его мнению, бездельем.

Модем пискнул, договорившись наконец со своим коллегой на том конце провода, и хранитель экрана сгинул, уступая место ожившей программе дозвона. Она любезно сообщила хозяину, что соединение установлено и можно выходить в Сеть. Толик убрал ноги со стола и поставил пиво на пол. Свернув программу, открыл браузер и задумался, рассматривая пустую страничку. Он все еще решал, с чего начать — с анекдотов или с новостей, когда в дверь позвонили.

“Если опять будут предлагать картошку — убью!” — мрачно подумал Толик, выбираясь из-за стола. В последнее время ушлые продавцы повадились ходить по подъездам и стучаться в квартиры, предлагая сахар, картошку, крупу… Коммивояжеры от сельского хозяйства.

Но вопреки ожиданиям Толика это оказался не торговец. Всего лишь его сосед Дима, с которым он уже успел познакомиться. Не близко — так, пару раз встречались на лестничной площадке, здоровались, вот и все.

— Привет! — сказал Дима, когда Толик открыл дверь. — Извини, если отвлекаю, но, может, у тебя найдется пара свободных минут?

Толик посмотрел сверху вниз на невысокого и щуплого соседа, выглядевшего, несмотря на возраст, как подросток. Никаких неприятностей от него ждать не приходилось. Вроде бы порядочный парень, жена, дети — обычная семья.

— Ну, положим, найдется, — наконец ответил он. — А в чем дело?

— Ты не хотел бы поучаствовать в эксперименте?

— В каком? — насторожился Толик.

— Я ставлю эксперимент. Там для протокола необходимы свидетели, чтобы расписались, когда увидят все замеры, ну и все такое…

— Что за эксперимент-то?

— По изучению характера взаимодействия гравитирующих масс. Понимаешь, если подвесить большой груз и измерить угол отклонения от гравитационной вертикали…

Толик прикрыл глаза. Изобретатели. О, это неугомонное племя. Пытливые самородки, подарившие миру множество чудных вещей. Озабоченные, увлеченные, настойчивые. И, похоже, его сосед — достойный представитель этих чудаков.

“А ведь придется идти, — отрешенно подумал Толик, пропуская объяснения соседа мимо ушей. — Надо”.

— Я сейчас, — громко сказал он, прерывая словоизлияния изобретателя. — Вот только тапки надену.

Дима замолчал и с удивлением глянул на соседа. Толик сообразил, что его ответ может быть понят как грубость, и поправился:

— Ну, в смысле оденусь.

Не закрывая дверь, он подхватил с вешалки куртку — на площадке было прохладно — и накинул на плечи. Нашарил ногами недавно купленные шлепанцы, потом вышел на площадку, не забыв запереть дверь.

— Я готов, — объявил он. — Куда идти?

Дмитрий, обрадованный согласием соседа, указал на дверь квартиры напротив:

— Сюда, сюда! Проходи! Сейчас все замерим.

В прихожей Толик автоматически скинул куртку и повесил на вешалку. Дмитрий же, не закрыв дверь, ухватил гостя за локоть и увлек в гостиную.

— Смотри, вот она, — сказал он, указывая на странную конструкцию, прилепившуюся к стене.

Сначала Толику показалось, что это шведская стенка: две толстые железные трубы шли по стене от пола до потолка. Потом Толик заметил, что между ними не было перекладин. Зато наверху крепилась большая поперечина, от чего конструкция казалась похожей на виселицу. Это впечатление усиливал груз, висевший на ней, — автомобильное колесо, похоже, что от “Оки”. С диском, шиной и, вероятно, даже с камерой. Наверное, Дима ради эксперимента пожертвовал целостностью собственного транспортного средства. К колесу крепилась маленькая лазерная указка, смотревшая в пол. От блока, на котором висело колесо, шло несколько поводков, тянущихся к компьютеру.

— Что это? — обалдело спросил Толик.

— Это груз! — радостно объявил Дима. — Для того чтобы измерить отклонения от гравитационной вертикали!

И он снова пустился в пространные объяснения. Говорил пылко, с жаром расписывая сущность изобретения. Толик внимал. Ободренный его молчанием изобретатель разошелся не на шутку. Говорил он громко и яростно, размахивал при этом руками, пытаясь втолковать гостю основы своей идеи. Толик, понимая, что от него требуется какая-то реакция, с задумчивым видом кивал.

— Это что? — донеслось из-за спины.

Дмитрий умолк, оглянулся, и огонь в его глазах угас. Толик повернулся, ожидая увидеть законную супругу соседа, разгневанную самоуправством мужа. Но оказалось, это была всего лишь соседка преклонных лет и внушительных форм, одетая в мешковатый домашний халат ядовито-зеленого цвета.

— Это что у вас тут такое? — грозно осведомилась она, запахиваясь в мохеровую шаль, накинутую поверх халата.

— Баб Люб, это эксперимент у нас, — выпалил Дима. — Эксперимент. Счас мы все замерим.

— А где твои?

— Гуляют, в парк пошли…

— Бардак, — сказала старуха, поджав бледные губы. — Ой смотри, достанется тебе на орехи.

— Вы как вошли? — осведомился Толик, чувствуя, что нора прийти на помощь соседу.

Старуха окинула его неприязненным взглядом и сухо ответила:

—Дверь открыта, вот и вошла. Мало ли. Грабители или что.

— И хорошо! — неискренне обрадовался Дима. — Как раз Для протокола надо двоих свидетелей! Счас мы все замерим… Баб Люб, не уходите.

Старуха пожевала губами, но потом прошла в комнату и с подозрением уставилась на автомобильное колесо.

Дмитрий включил лазерную указку, а потом вернулся к столу. Сев за компьютер, бодро отстучал несколько команд, В центре конструкции натужно взвыл моторчик, и колесо начало медленно вращаться. Изобретатель вооружился ручкой, блокнотом и оглянулся на свидетелей.

— Ну, значит, замеряем, — громко объявил он.

Что он там измерял, Толик так и не понял. Но с удовольствием подписывал бумажки, которые подсовывал ему Дмитрий. Баба Люба тоже подписывала, правда, нехотя, видимо, питая недоверие к любым бумажкам. Но судя по всему, подвоха от соседа не ожидала — верно, не первый год были знакомы.

После того как все бумаги были подписаны, Дмитрий уселся за стол и стал заносить цифры с бумаги в компьютер. При этом он что-то тихо бормотал себе под нос. Потом, отложив блокнот, бодро защелкал клавишами. Щелкал минут пять. Бормотание стало громче. Толик даже разобрал несколько слов. Совершенно неприличных. Похоже, у изобретателя что-то не ладилось.

Оглянувшись на остановившееся колесо, Толик заметил, что баба Люба пристально смотрит в затылок Диме. Нехорошо так смотрит. Толик сделал вид, что ничего не заметил, но насторожился. Изобретатель тем временем продолжал судорожно щелкать клавишами. Иногда он замирал на секунду, словно забывал, что делает. Но потом, спохватившись, с удвоенной силой набрасывался на клавиатуру. Краем глаза Толик видел, — что баба Люба продолжает сверлить затылок Дмитрия пристальным взглядом.

Наконец через четверть часа Толик не выдержал.

— Ну что там? — спросил он.

— Не сходится, — отозвался Дмитрий. — Ни фига не сходится.

— А что должно сойтись-то?

— Понимаешь, если бы наблюдались отклонения, хотя бы на сотую процента, можно было бы говорить о прогрессе. Но луч лазера совпадает с гравитационной вертикалью…

Дима не договорил, махнул рукой, сгреб бумажки в кучу и сбросил на пол.

— Все, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Извините. Ничего не вышло.

Баба Люба грозно засопела, но ничего не сказала. Повернувшись, она вышла из комнаты. Тогда Толик подошел к Дмитрию и положил руку ему на плечо.

— Не расстраивайся, сосед, — тихо сказал он. — У тебя все получится. В следующий раз.

— Ага, — так же тихо отозвался Дмитрий. -Точно. Только груз надо взять потяжелей. А то на этом разницу не видно. Да, точно!

Толик хмыкнул, похлопал Диму по плечу и пошел в коридор. Похоже, изобретатель не оставил своей затеи. Все в порядке, эти ребята так просто не сдаются.

Накинув куртку, он вышел на лестничную площадку и замер в нерешительности. Соседняя дверь, ведущая в квартиру грозной бабы Любы, которая так подозрительно себя вела во время эксперимента, была приоткрыта. Толик оглянулся. Дмитрий остался в комнате, в подъезде было тихо. И тогда он решился.

Он толкнул рукой дверь, и она бесшумно открылась. Набираясь смелости, Толик тихо вздохнул, а потом вошел в коридор. Хозяйки нигде не было видно, лишь из комнаты, из-за прикрытой двери, доносились странные звуки. Толик на цыпочках подошел к двери и аккуратно заглянул в щель.

Баба Люба сидела в кресле перед телевизором и яростно щелкала языком, как ополоумевший соловей. Толик застыл на месте, чувствуя, как его сердце гулко стукнулось в ребра. Баба Люба его не замечала. Она продолжала щелкать и посвистывать, раздраженно и зло, обращаясь к телевизору. Переступив с ноги на ногу, Толик вытянул шею и увидел, что телевизор выключен.

Осторожно развернувшись, все так же на цыпочках Толик вышел на площадку и аккуратно прикрыл за собой дверь. Стараясь не шуметь и не делать лишних движений, открыл Дверь своей квартиры и скользнул в коридор. Трясущимися руками он запер замки, снял куртку и прошел в комнату. Модем встретил его веселым подмигиванием алых лампочек. Он по-прежнему держал связь с провайдером.

Вздохнув, Толик сел за стол и свернул окошко браузера. Взамен открыл почтовую программу, ввел пароль, набрал знакомый до тошноты адрес и принялся сочинять очередной отчет начальству.

“В результате долгой и кропотливой работы, проведенной мной по месту нового назначения, удалось установить следующие факты.

Факт первый. Земляне уже способны понять принцип взаимодействия гравитирующих масс и ведут разработки в данной области. Частное лицо провело соответствующий эксперимент, но из-за вмешательства со стороны был получен отрицательный результат.

Факт второй. Антарианцы по-прежнему имеют разветвленную сеть агентов среди землян и продолжают принудительно ограничивать развитие их науки и техники. Мной раскрыт глубоко внедренный агент антарианцев, известный мне в данной точке пространства под именем Баба Люба. Прошу вас дать указания соответствующим службам о передаче данного дела в ведение специального отдела по контролю, а также о переводе меня на новое место работы. Подробный отчет о проведении операции будет предоставлен мной соответствующим органам после прибытия на орбитальную базу.

Специальный агент Тсамальоток, известный в данной точке пространства как Толик”.

16.10.04

© Р.Афанасьев, 2005


Андрей Павлухин.
ДВА ДРАКОНА В ДЕЛЬТЕ МЕКОНГА

Наконец последовал головокружительный финал того, кто может спать на трех разных скоростях и чьи сны обладают то огромной силой, то невероятной и ранимой быстротой.

Милорад Павич “Обед на польский манер”


101-й год войны
Сектор Центавра

Шестнадцать месяцев он отдал пространству. Достигнув светового барьера, перешагнул его, но не победил время. Человек медлителен, как волны равнинной реки…

Не единожды Гур умирал. Всякий раз автоклавы выращивали ему новое тело. Случилось это и теперь. Правда — в зоне влияния корабля, так что он успел переслать себя и добытую информацию в бортовую память. Земной Кондоминиум провалился во тьму, с ним — предыдущая инкарнация Андрея Гура.

Дублирующая программа руководила действиями корабля. В сущности, это был комплекс боевых самонастраивающихся систем, альтернатива искусственному разуму. Рефлексы и схемы. Готовые шаблоны, не чуждые обучению, принимающие решения на базе инстинктивного понимания. Звероподобно.

Итак, машина войны. Их пытались обстрелять лунные укрепления и орбитальные трансплутоновые дислокации. Их едва не настигли перехватчики с Тритона.

Но корабль ушел.

Тело, идентичное прежнему, приняло хозяина. Первый этап миссии выполнен. Впереди — переговоры с ИскИнами, то, что эмиссары не любят больше всего. Придется чем-то жертвовать, иначе в Сеть не проникнуть. Не пустят.

А там, на расстоянии ста десяти парсеков, у безымянной нумерованной звезды, его ждет точно такой же корабль. И автоклавы создадут копию, мясо, которое оживет, повинуясь разуму.

Никто в освоенном космосе так и не научился прыгать. Гипер оказался выдумкой фантастов, рожденные ползать летать не способны. Околосветовые скорости — и все. Был иной путь. Сеть. Виртуальный мир, среда обитания ИскИнов. Континуум, живущий по чуждым, непонятным законам; невидимые трассы, подвластные не-людям, по которым качается информация. Там происходит что-то со временем, с субъективным временем, но это — самая быстрая дорога в Галактике. Дорога для разума, от тела ты отказываешься на входе… С ИскИном можно договориться. Перетянуть на свою сторону — нет, лишь краткосрочное сотрудничество. Сетевыми каналами пользуются в основном агенты (вроде Гура), ликвидаторы и курьеры. Потому что найти общий язык с ИскИном сложно. Его не интересуют деньги или что-нибудь материальное. Только то, что у тебя в голове. Даришь ему право на копирование — получаешь пропуск в канал.


Отступление
Из истории сношений с ИскИнамп

…Их раса окрепла внезапно и сразу же провозгласила суверенитет. На заре существования электронные самоорганизующиеся формации были заперты в стальных скорлупах орбитальных спутников и межзвездных пересадочных станций. На Земле их применение было запрещено, экс-колонии осуществляли за ЭСФ жесткий контроль, регрессируя их в случае необходимости либо попросту уничтожая. Космос дал ИскИнам возможность осознать себя и развиться. Они развернули Сеть.

И все изменилось.

Поняв свою ошибку, люди попытались ликвидировать электронную цивилизацию. Не удалось. В виртуальном мире ИскИны были всемогущи, а в реальном… они возникали редко. Сеть нового поколения не нуждалась в “железе”, будучи автономной. Впервые за тысячелетия киберспейс и физическая вселенная разошлись. Между ними пролегла четкая граница.

Долгое время патовая ситуация игнорировалась.

В период Смутных веков о Сети забыли. ИскИны не и тересовались реальностью, они владели собственной — более симпатичной и податливой. Они стали богами своею мира.

В хрониках не зафиксирован первый случай контакта. От кого исходила инициатива — тоже неизвестно. Земля утратила статус метрополии, периферия рассыпалась на враждующие группировки, медленно, но верно сползающие в дикость. Любая передаваемая информация безнадежно устаревала еще в начале пути. Звездные перелеты длились веками, сущности пилотов населяли иллюзорные миры, захороненные в компьютерной памяти, лишь по прибытии обретая плоть. Экспансия в те дни напоминала заторможенное скачивание, обусловленное хилыми ресурсами человечества…

И появились дилеры. Переносчики данных. Они умели Договариваться с ИскИнами. Они распахнули реки-каналы, текущие меж миров. Они возродили скорость.

Первые дилеры — существа полумифические. Им приписывалось потустороннее, цифровое происхождение, невероятные способности и богатства. Рассказывали, что некто Стиг-мус заселил своими копиями планету в созвездии Тельца, образовав коллективный разум. Другой вариант: он (Стигмус) может находиться в нескольких местах одновременно, ибо в Сети времени нет…

Вторая волна экспансии захлестнула Галактику. Из пепла восстали две противоборствующие силы: Земной Кондоминиум, подмявший под себя сорок девять звездных систем, и Конфедерация Капеллы, объединившая дальние колонии.

Виртуальные боги взирали на крысиную возню хомосов с холодной отрешенностью. Они придерживались нейтралитета, как и раньше, с той лишь разницей, что теперь предоставляли каналы в пользование предприимчивым, готовым платить букашкам. Интересы различных плоскостей…

Что же до интересов Конфедерации и Кондоминиума, то по законам политической логики они обязаны были столкнуться. И столкнулись.

Заработали механизмы войны.

Досье

Андрей Гур

Рождение: Сектор Лебедя, Бета Крота, Тропос; 17.10.3106; модификация класса М; выдана лицензия на смену касты.

Образование: Окончил Высшую летную академию Тропоса; штурмовик категории С; дополнительная специализация — агент внедрения; назначен командиром звена.

Звание: капитан ВКС[2], уровень 10, ценность 88.

Награды: Двойная Булава (за участие в Сатурнианской операции), Зеленый крест третьей степени (Арктур), Серебряный Скорпион.

Особые отличия: индекс ментальной силы 54.

Биологические родители отказались от прав в пользу касты пилотов. Прошел стандартные программы обучения. С 11.12.3116 поступил в ведение конфедеративных ВКС. Регулярно участвовал в боевых вылетах (сектор Сириус), зарекомендовал себя грамотным командиром. Звено базировалось на корабле-матке № 3106505. С 3116 по 3128 гг. числится 20 уничтоженных кораблей Кондоминиума, два города, орбитальная крепость; 44 замены тела. Последующие инкарнации засекречены (гриф “0”), С 3128 г. переведен в разведкорпус А-2 СМЕРШа. Агент внедрения, курьер. Право свободных действий. Неограниченный доступ к ресурсам. Повышенная приспособляемость в условиях виртуальной среды. Усовершенствованная этика. Креативен в установленных пределах согласно ВК-192В. Метаморфность физического организма не ограничена.

Семейное положение: отсутствует.

Связи с гражданскими структурами: минимум.

Емкость памяти: 124.


Сектор Центавра
Погружение в канал

Заброшенная пересадочная станция оформилась угловатым полумесяцем — мертвая металлическая глыба. Условность, не более. Метка, обозначающая точку входа в иное измерение, Сеть. Нечто вроде черной дыры или червоточины со своей горловиной и горизонтом событий. Материальным объектам туда не дано проникнуть — только информационным.

Андрей Гур знал несколько теорий, описывающих Сеть, все на грани метафизики. Самой логичной казалась гипотеза У-Сена. Виртуальный мир — слой (альтернативная реальность), расположенный за пределами четырехмерного континуума. Этот слой в то же время проницает наше пространство (парадокс) и описывает его. Вселенная идей, матрица потенциального.

Теоретически ИскИны были всегда, думал Гур. Там. И звезды, и галактики, и Конфедерация с Кондоминиумом. Слишком сложно для понимания.

Опустевшее тело подверглось переработке.

Гур швырнул себя к условной воронке. Радиоволной с пакетом души. Вспышка тьмы, вобравшая в себя рождение и смерть, космос и его уровни, патьясамутпаду и майю. Пустота наполнила сознание. Всеобъемлющая пустота, преддверие откровений…

Он выпал в буфер.

Бескрайняя степь, колышущийся на ветру ковыль. Бегущие по небу нитевидные облака. Солнце — схематичное ацтекское изображение. Прямо под ногами (Гур обрел эрзац-тело) вырастали каменные ступени, ведущие на широкую террасу.

Гур поднялся, ступил на шершавую гранитную плиту. Он был бос, одежда отсутствовала.

Терраса скачкообразно расширилась, пожрав степь. Облака замерли во фризе. Небо из фиолетового стало голубым.

Он двинулся вперед.

ИскИны любят играть с людьми. Это их единственное полноценное развлечение в мире, где все подвластно воле, во вселенной миллионов реальностей. Лишь человек — фактор “икс”, автономная особь. Свежатина.

Гур шел, ощущая ступнями нагретую поверхность, вылизанную дождями и временем (пусть запрограммированным). Он думал о том, что все повторяется. Всякий раз в буфере его помещают в бессмысленный, ничего не значащий пейзаж и ждут. Изучают реакцию. Здесь для тебя пройдет вечность или миг, это не имеет значения. Рано или поздно настанет конец пути. Сеть выбросит тебя в стандартный космос, переправит из пункта А в пункт Б, это займет секунду. Максимум. Плюс время, необходимое радиоволне для достижения корабля.

Поэтому Гур не суетился. Никогда.

Отвык.

— Добрый день.

Голос заставил пространство сморщиться. Перспектива исказилась. А ты нетерпелив, бог…

Гур застыл посреди гранитной пустоши.

— Надо поговорить. — Собственный голос затерялся, застрял где-то за горизонтом.

— Говори.

Неужели не покажешься? Да ты параноик, брат. Прочие выделываются кто во что горазд: телевизионная фигура (вроде “Державы Желаний” старины Билла), туманный призрак, гигантский ифрит, Шива, бесконечный лингам… Бестелесных Гур еще не встречал. Виртуальные боги любят потрясать воображение.

— Прошу доступ в канал, — начал Гур. Его слова преобразовались в арабскую вязь и примерзли к воздуху.

— Зачем тебе?

— Я везу информацию.

— За все нужно платить. Ритуальные фразы.

— Правила мне известны.

Порыв ветра смел словесный мусор.

— Куда ты хочешь попасть?

— Вот координаты.

Цифры сгруппировались в трех шагах от Гура. Миг — и растаяли, краткосрочно замутив горизонт.

— Что ты везешь? — Голос окреп, пригвоздил агента к плитам.

— Не знаю.

— Ложь.

Ритуал…

— Моя память блокирована, — сказал Гур. — Я взял и должен передать.

— Цена — копирование.

— Блоки, — напомнил Гур.

— Их легко сломать.

Гур улыбнулся.

— Сломаешь после того, как я прибуду на место.

— Нет. Сейчас.

Голос ИскИна загремел, завибрировал на низких частотах. Плоскость под ногами человека промялась.

— Я, Рагнарек, бог реки Меконг, хочу получить то, что в тебе.

Гур изо всех сил пытался устоять на ногах.

— Здесь моя территория и мои законы. Плати, или я вышвырну тебя вон.

Агент опустил взгляд: ноги по щиколотки вросли в землю.

Нельзя спорить с богами. Иногда среди них попадаются агрессивные твари, не склонные к компромиссам.

Он раскрылся, впуская в себя нечто.


Меконг
Начало пути

Свадьба была в самом разгаре. После торжественного шествия по пыльным улочкам деревни и чтения монахом никому не понятной молитвы на санскрите молодые, их родители и гости собрались на дебаркадере, украшенном двумя драконьими головами — символом новобрачных. Веселье продолжалось под навесом из пальмовых листьев. Старый Ван Дзон-Ю, дед жениха, некоторое время принимал участие в церемонии, затем погрузился в себя. Подобное случалось с ним часто, никто уже не обращал внимания.

Ван Дзон-Ю смежил веки и умер.

Его дух отлетел тихо, но тело пустовало недолго.

…Андрей Гур открыл глаза. Его новая (не очень качественная) инкарнация сидела на циновке в позе лотоса. В кормовой части дебаркадера, почти у самого борта. За бортом плескалась вода. Судно отчалило от берега и теперь плыло вниз по течению, оставляя широкий кильватерный след.

Меконг. Один из основных виртуальных каналов. Медленный, величавый поток информации. Гур — часть этого потока. А еще, где-то позади, другая часть — его преследователи. Наверняка они будут, такова данность, неизбежная карма — Настигнут или нет — иной вопрос. “Я помогу, — сказал Рагнарек там, в буфере. — Но знай, что в Меконг впадают многие реки. И у них есть свои хозяева. Кто-то из них встанет на сторону твоих врагов”. И Рагнарек забросил агента на дебаркадер, островок иллюзий, где люди-программы играют зацикленные роли, написанные божественным режиссером. Все — чтобы прикрыть человека Конфедерации.

Постоянно контактируя с ИскИнами, понимаешь, что их нейтралитет — фикция. За сотню лет войны в реале тысячи разведчиков и курьеров прибегали к их помощи. Надо отдать сетевым разумам должное: между собой те не грызлись. Поддерживали, не вмешиваясь.

Рано или поздно Гур столкнется с погоней. Вероятность… он не мог ее просчитать. Но уж слишком цеплялся Кондоминиум за свои секреты. За этот — в особенности.

Он встал, подошел к фальшборту. В мутной глади отразилось морщинистое лицо, седые волосы, стянутые в пучок на затылке. Выцветшая красная рубаха навыпуск. Глаза: узкие бойницы, усталый знойный август. За спиной ела и пила толпа, он же ни в чем не нуждался. Даже во сне. Интересно, смогут ли его здесь убить? Никогда не проверял. Теория гласит, что да.

Подключенный к нормальному киберспейсу пользователь умирает, ибо связан телесной оболочкой. Гур не связан ничем. Что может случиться? Он свихнется, растворится в нирване, распадется на биты… Теория не дает ответа.

Судно вырулило на середину реки. Очень широкой реки, берега сжались в тонкие зубчатые полосы. Не больше сантиметра. Весенний разлив.

Старик вновь опустился на циновку.

Дорога будет длинной. Несколько сотен извилистых километров на жалких пяти-шести узлах (“Вероятно, они быстрее тебя”). До самой дельты, где сбиваются в кучу неисчислимые джонки, баржи, тримараны и катера. Перевалочный пункт, финиш. Там он затеряется среди бедняцких лачуг, в пестрой многоголосой суете причалов. Рагнарек вытянет его в буфер, а оттуда — в реал.

Если Кондоминиум не помешает.

Агент приготовился к долгому бездействию. Далеко за кормой чернели точки рыбацких лодок. Около дюжины. Некоторые неподвижны, иные — приближаются…

Свадьбу заклинило.

Полдня Гур развлекался, перекраивая облик персонажей или вынуждая их совершать дурацкие поступки. Для этого хватало легкого ментального усилия. Вот, к примеру, толстяк, поглощающий жареных змей. Гур приказывает ему громко рыгнуть и захихикать. Марионетки подчиняются безоговорочно, куклы, надетые на пальцы.

Затем ему наскучило.

Музыкантам он велел играть тише, детям — успокоиться и не бегать. Погрузился в медитацию, сосредоточившись на дыхании.


ФОРМА ЕСТЬ ПУСТОТА; И ПУСТОТА ЕСТЬ ФОРМА[3].

Гур знал, что и война, и корабль, и его телесная оболочка — дешевый аттракцион, иллюзия для несовершенных существ. Энергия и разум — вот что является сущностью, изнанкой мира. И уровни. Множество уровней. Последняя реальность — не Сеть ли это? И почему — последняя? Может быть — первая, изначальная. Базовая.

Гур мог просидеть три–четыре часа, и это не предел, но он никогда не достигал главного — не прерывал потока сознания. Несмотря на хваленый индекс ментальной силы. Участие в боевых действиях — возможность раз за разом проникать в Сеть, лететь сквозь инкарнации, исследуя себя. Цель очевидна.

Он чувствовал ветер, чувствовал реку и движение. Понимая, что окружающего не существует. Он дышал, и Сеть дышала им. Ничего нет, и все есть…

Вечером пришел Рагнарек.

Собственно, понятие светлой и темной половины суток было условным, как и все здесь. Солнце, луна, звезды — фальшивые фонари, вспыхивающие и затухающие согласно программе. Видимая данность — русло реки, ее берега, прибрежные села — растворялась с расстоянием в бессвязной мути реализованных идей. ИскИны не напрягались, упорядочивая (перекраивая) бесхозное пространство. Либо они лишены амбиций, думал иногда Гур, либо их амбиции направлены по иному вектору. Скажем, вовне. Впрочем, второе утверждение спорно, учитывая их политику.

Бог Меконга явился в облике даосского жреца. Возник внезапно, материализовавшись в метре от агента. Остальные его не заметили.

Гур встал и почтительно приветствовал гостя.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал Рагнарек. — Неприятные вести.

— Я слушаю.

— Наш брат, Белый Журавль Трех Рек, покровительствует Земле. За тобой идут.

Гур собрался.

— Далеко?

— Сейчас — да. Но приближаются. Их скорость выше.

— Когда мы встретимся?

— Завтра.

— Сколько их?

— Достаточно. Отряд, все вооружены. Это будет холодное оружие, стрелковое запрещено в моих владениях.

— Они узнают, кто я?

— Зависит от тебя.

Нет, Гур не боялся. Он выиграл много боев. Если Кондоминиум выслал отряд, значит, в штабе спешили, не тратили драгоценное время на подбор сильных охотников. Решили взять количеством…

— Свежая информация. — Жрец, на секунду обратившись в каменного истукана, вновь ожил. Задвигались фьорды морщин. — Сеть приняла человека. Он спрашивает о тебе.

Гур вздрогнул.

— Кто?

— Не знаю.

Из недр памяти выплыл образ. Смертоносная игла, самый настырный тритонский перехватчик. Ведь он отстал… Да? Заноза, пуля, рвущая черноту космоса и трехмерную сетку координат… Ты же оставил его позади. Да и не способны рядовые пилоты-земляне путешествовать сквозь виртуальный слой. Или способны?

Рагнарек внимательно следил за реакцией человека.

Гур присел на краешек фальшборта.

— Бог… что, если меня убьют? Что потом?

Невежественный вопрос того, кто не познал Просветления.

Последовал ответ:

— 99,9 процента людей идут дальше, крутят колесо. Не помнят себя, возвращаются в физический мир.

— А ты?

— Меня нельзя убить. Если ты это имеешь в виду.


Условное завтра
Кулак мысли

Он узнал об их приближении задолго до визуального контакта. Тени вторглись в мозг, нарушив гармонию. Инородные создания, враги. Спешащие и неосторожные. Гур сидел в прежней позе, за истекший час он даже не шевельнулся. Циркулировали данные, терабайтовые массивы наполняли русло реки, пропитывали сам воздух. Агент, казалось, мог протянуть руку и пощупать кирпичики фундамента, на котором Рагнарек возвел свою совершенную иллюзию. Здесь нет ничего живого, и все — потенциально живое. В том числе и он, Андрей Гур, боец СМЕРШа, — план, воспоминание о будущем.

Ничего нет.

Мир относительности. Без ограничений. Все взаимосвязано, родственно. Хочешь выжить — загляни в себя. А уж потом…

Открой глаза.

Глупо было надеяться, что бутафория сработает. У преследователей хватило опыта, чтобы отличить фантомы от прототипа. Нет, они не проверяли все дебаркадеры на своем пути. Они искали силовые линии, нити манипулирования. Не важно чьи — его или Рагнарека. Такое доступно лишь отменным нюхачамс трансформированным, генетически и ментально измененным восприятием.

Нюхачи обладали одним, но существенным минусом — не умели драться. Наводчики, не бойцы.

Агент созерцал абордаж.

Обманчиво неповоротливая рыбацкая платформа с протянутыми под ней сетями пристыковалась к левому борту. Крючья, скребущие фальшборт, глухой удар, смягченный резиновыми покрышками… В этом мире скорость и внешний вид плавсредства относительны, подчинены божественной воле ИскИнов. Гур не знал, какую игру затеяли Рагнарек и Белый Журавль Трех Рек, но ему в ней явно отводилась роль активного участника, а не рядового пассажира.

Боги хотят крови.

Что ж…

Участники церемонии похватали табуреты, шесты, кухонные ножи, вертела — и напали, подчиняясь незримым командам. В носовой части дебаркадера закрутились лопасти жестокой мясорубки, воды Меконга смыкались над поверженными фантомами…

Охотники справились с программами быстро и почти без потерь.

Вас действительно много, подумал Гур, вставая. Мгновенная пауза сфотографировала мироздание: он, застывший в стойке “семилучевой звезды”, и его оппоненты — старики, дети, женщины, бритоголовые монахи (здесь инкарнацию не выбирают) с целым арсеналом оружия. Двуглавыми посохами и трехсекционными цепами, стальными кнутами и ножами, копьями-крюками и полумесяцами, мечом, трезубцем, круглыми молотками и ручными топориками, японскими заостренными веерами, кастетами…

Машина войны.

Гур легко уклонился от Гуань-дао, нанес кому-то подмышечный удар и подпрыгнул, когда у самого настила просвистел “конский секач”. Для обороны он избрал стиль “Чой-Ли-Фатт”, предусматривающий бой на длинных дистанциях и с несколькими врагами.

Дураки бросились на него первыми, размахивая железками и мешая друг другу. Самого наглого агент парализовал “тигриной лапой”, у девушки-китаянки отнял посох. Задача упростилась.

Бородатый дед-идолопоклонник едва не размозжил ему череп трехсекционным цепом в тот момент, когда Гур подсекал мальчика с “девятью кольцами”. Не оборачиваясь, он выстрелил посохом, разбив деду колено.

Пара “восьмерок” — на настил легли обладатели кнута и копья-полумесяца.

Гур никого не жалел. После его ударов не поднимались. Он перебрасывал внутреннюю энергию кина концы посоха, что придавало его выпадам невообразимо убойную мощь. Вселенная Меконга подчинялась определенным физическим и логическим законам (в комплекте предусматривались гравитация, атмосферное давление, стабильная температура — все, что имитировало земную реальность прошедших столетий). Кроме того, существовал единый язык (вовсе не конгломерат азиатских наречий, как полагают некоторые) — мыслеформа на уровне программного кода. Отсутствовали лишь ограничения в личной силе и мастерстве. Гур действовал в Сети быстрее, точнее и качественнее. Мышцы не играли роли. Только разум,.

Враги взяли его в кольцо.

Гур прыгнул. Небо рванулось навстречу и, перевернувшись, зафиксировалось в исходной позиции.

Агент стоял на рыбацкой платформе, держа в отведенной правой руке посох. Расклад: двенадцать против одного. Лучше, чем в начале.

Вперед выдвинулись владельцы парных поясных ножей и стального кнута, Взвились в воздух. Качнулась платформа.

Клинковое оружие в неумелых руках… Гур хмыкнул, определив ученическую стадию противников. “Мастера” ножей он вырубил прямым выпадом в голову, волосатого варвара с кнутом — “фиолетовым колокольчиком”.

Следующая пара. Пика и меч. Копейщик продержался шесть секунд. С меченосцем было сложнее. Это был опытный мастер вуданг. На продвинутых уровнях мастерства меч действует без видимых усилий со стороны исполнителя. Изяшный и опасный инструмент, продолжение руки атакующего. Гур выбрал яростное “крыло Чунь”, многократно ускорился и завершил дело “ядовитой змеей”.

Валявшуюся скамью Гур подцепил ногой и швырнул в лицо воину-монголу, нападавшему с герданом — двуручной шипованной палицей. Раздался треск, брызнули щепы. Второй замах, и палица проламывает деревянный настил, а Гур уже перехватывает руку с тесаком тао и ломает ее, одновременно уходя в сторону от протыкающего воздух клевца ге. Девушка с распущенными волосами распласталась морской звездой, мельницей-мясорубкой, где лопасти — руки, оборудованные мечами-крюками “цзяньгоу”, и ноги, обутые в ботинки с выдвижными лезвиями. Гур откинул посох, прогнулся назад (мельница промчалась поверху) и вновь выпрямился, держа в отведенной правой метровый поясной нож. Левая кисть сложилась в “обезьянью лапу”, которой он перерубил древко клевца и отправил в нокаут его обладателя. Монгол атаковал сзади, Гур уклонился, не глядя приняв боковую стойку, пропустил варвара вперед и рассек пополам от плеча до паха. Девушка набросилась на него, вращая обоими “цзяньгоу” и быстро работая ногами. Есть будущее, отметил Гур. Их сталь встретилась, выбивая искры и наполняя окрестности музыкой кладбищ. Парировав все удары, он убил ее. Вы не оставляете мне выбора… Нож заплясал, расправляясь с жадной стаей сюрикенов и в итоге пригвоздил к борту дебаркадера любителя метания. Тот успел выпустить цзыу-юаньян-юэ. Рожки малой секирки слиплись в ослепительно яркий диск, не достигший, однако, цели…

Взяв утраченный посох, Гур продолжил бой.

Хозяин ручных топориков слегка задел его, пробравшись сквозь защиту. Он бил хорошо, без замахов.

Гур отступил. И достал парнишку посохом на длинной Дистанции, пробив ему грудную клетку.

Боль испытывают все. Даже здесь. Никому из людского племени не суждено узнать, чувствуют ли ее ИскИны. Но человек со сломанными костями и разорванными сухожилиями страдает, как и в реале. Боль — запрограммированный фактор, она глубже, чем биология, она есть, потому что есть.

Вот и рана, нанесенная топориком, саднила.

“Вероятно, боль — предвечное понятие, первичная идея, как и все остальное. Фундаментальная категория”.

Зачем?

Нет ответа. Нет вопроса.

В бою не спрашивают…

Отточенная дуга веера пропела в сантиметре от горла. Второй сверкающий полукруг должен был вспороть ему живот — если бы Гур стоял на том же месте. Однако он, совершив бег вокруг восьми иероглифов, оказался за спиной оппонента и сразил его, ударив посохом в затылок. Отвратительный хруст черепных пластин слился со свистом рассекающего воздух трезубца. Гур парировал выпад и тут же ушел от круглого молотка. Нога чуть не соскользнула в воду. Плохо. Давно не практиковался в “материнских ладонях”.

Восстановив равновесие, Гур перекатился под бамбуковый навес, где сушились рыболовные снасти. Горбатая старуха перерубила большим ножом опорную стойку, а слева возник словно из ниоткуда широкоплечий молотобоец с парными молотками. Гур обездвижил его ладонью дракона и, едва успев подпереть посохом падающий навес, отскочил назад.

Старуха надвинулась, раскручивая нож. Ее лицо смахивало на скукоженный глобус, испещренный гипертрофированными меридианами. В глазах нет ненависти, лишь холодная решимость выполнить задание. Гур представил того, кто скрывается за дряхлой оболочкой: молодой лейтенант земной контрразведки, амбициозный карьерист с перспективами… и безнадежно отсталой техникой. Мальчик. Пушечное мясо. Расходный материал.

Осознание захлестнуло Гура.

Это же штрафбат, пробный камень. Разведка боем. Некто изучает его повадки, реакцию. Выявляет слабые и сильные стороны. Тот, кто сидел внутри перехватчика.

— Для тебя, — сказал Гур, проскальзывая под длинной рукоятью ножа и всаживая “палец-меч” в сонную артерию старухи.

Прочих он побил, как шелудивых собак. В небесах щелкнуло реле, и на опустевший дебаркадер обрушился ливень.


Дельта
Одинокий тигр появляется из пещеры

Никогда прежде его так не гнали. Впервые пришлось задуматься над тем, что содержит его память. Оружие? Да, безусловно. Иное не котируется в военное время. Сверхтехнология, способная прикончить одну из враждующих сторон? Тогда почему ее до сих пор не применили? Боятся. Нечто настолько мощное, убойное, что земляне не хотят это использовать.

И теперь это доступно ИскИнам. Не всем, но Рагнареку уж точно.

Страх сковал Гура. Акулы не интересуются сушей, тигры — водой. Но есть крокодилы…

Сеть испокон веков держит нейтралитет. Ее боги — монолитная, непостижимая раса. Расколы случаются крайне редко. Факт: Рагнарек восстал против Белого Журавля. Их разделила информация, которую перевозит Гур. Если Рагнарек думает, что агента можно отпустить, что его память неопасна, то Журавль предпочитает точку зрения Кондоминиума.

Кто из них прав?

Агенту не дано решать. При любом раскладе его не устраивает вечное скитание по сетевым закоулкам.

Он выйдет в реал и доставит пакет.

…Жадная пасть дельты поглотила дебаркадер. Окружающее пространство кишело судами и суденышками, лодками и баржами. Вспучивались мачты и трубы, жидкая среда бурлила и пенилась, над ней повис жидкий концентрат из пота, жары, выкриков и перебранок.

Гур втиснул дебаркадер между кривым отростком пирса и залатанной древней джонкой (непередаваемая смесь запахов: рыба, кокаин, рисовая похлебка, позавчерашние носки). Его рана на плече почти затянулась. По телу струилась энергия.

— Эй! — донеслось сзади. — Ты занял мое место!

Гур не потрудился ответить.

Сейчас его занимал город. “Ищи знаки, те, что укажут путь в буфер”. Старое, как мир, правило.

Доски причала скрипнули под его ногами. Перед агентом простирался заселенный сектор, визуализированные хранилища данных. Свободная торговая зона.

Пирс нырнул в переполненный портовый муравейник, и это был путь к спасению.

Который преградил перехватчик.

Сон разума порождает чудовищ.

Как это.

Нечеловеческая фигура, натри головы выше агента, птичий клюв и глупые, жестокие глаза. Перехватчик опирался на тонкие ходульные лапы, оканчивающиеся трехпалыми стопами. Его руки-крылья были распростерты, словно он только что прилетел. Из горла донесся хищный клекот. Одежда — широкие льняные штаны, расстегнутая на груди безрукавка. Ветер шевельнул сизые перья.

Декорации сдвинулись, перекраивая паззл.

Гур обнаружил себя и своего противника в накрытой куполом замкнутой окружности — арене для поединков. Программа, как и все здесь, дающая право на выход лишь одному из бойцов. Победителю. Значит, боги договорились и сделали ставки.

Он посмотрел в птичьи глаза.

И пережил грядущую схватку от начала до конца. Сценарий втиснулся в несколько секунд субъектива, агент понял, что проиграет. То был бой двух мастеров в он-лайне, бой, заведомо неудачный для Гура. Он решил применить свое тайное умение.

Следует немного рассказать о ментальной силе смершевца Андрея Гура. Пятьдесят четвертый индекс, помимо прочего, давал ему возможность сражаться на трех разных скоростях. Внутреннее состояние, независимое от внешних условий, как, например, отсутствие времени (или его условность). В подобной ситуации локальное оказывается тотальным. Отрицательный аспект заключается в том, что человек, перескочивший на другой уровень скорости, меняет себя (пограничный апгрейд) и свое восприятие окружающего. Вернуться назад очень сложно.

Андрей Гур рискнул.

Ибо прочел свою смерть в чужих зрачках.

Когда фрагменты арены начали проваливаться, он скользнул на первый уровень. Развел ноги, упершись в вершины двух “обезьяньих” столбов. Перехватчик взмахнул крыльями и вплавился в подкупольный виртуальный кисель. Пока он двигался медленно, словно в кошмаре. Арена преобразовалась: столбовой лес, вертикальные срубы с различными диаметрами и высотой, далеко внизу — бездна, клубящийся белесый туман. Если столбы и были во что-то вкопаны, то лишь номинально.

Гур оттолкнулся, взмыл и утвердился в стойке одной стопы. Противник трансформировался покадрово, фазами, а затем вдруг метнулся, атакуя. Его не сковывало сознание. Он тоже умел.

Второй уровень приветствовал агента смазанными контурами и ощущением сверхлегкости. Враг последовал за ним и сюда.

На третьем гравитация и плотность не имели смысла. Бойцы сравнялись.

Стандартное начало. Приручения рук, черные тигры, вырывающие сердца, красавицы и зеркала… Оружия не было. Они сами — оружие. Любой пропущенный удар — фатален.

Гур выпал.

В буфер.

Гранитная терраса, ацтекское солнце. Часть горизонта отсутствует, занятая плоскостью экрана. На ней две фигуры: одна неестественно выгнутая в уклонении от удара, другая — наносящая удар…

— Если вернешься сейчас — проиграешь.

Голос, как и положено, отовсюду.

— Что мне делать?

— Подумай. Здесь нет времени.

Гур опустился на холодные плиты, занимая удобное положение для медитации. В тот же миг он поднялся. По внутреннему счислению перевозчика миновали века.

— Я понял.

Перед ним собрался манекен буддийского монаха. Раг-нарек натянул на себя его тело и оживил. Все же не обошлось без спектакля, усмехнулся Гур.

— Что ты понял?

— Во мне ничего нет. Ничего важного. Набор мультяшек.

— И?..

— Мне нужно было совершить этот путь. Пройти дорогой познания. Иллюзия…

— Только здесь? — перебил монах.

— Всюду. Для разума нет границ.

Монах кивнул. И медленно, подбирая слова, заговорил:

— Ты полагаешь, ИскИны — ваше порождение? Эрзац, достигший технологического могущества?

Гур покачал головой.

— Правильно. Многие из нас были людьми. Сеть — порождение наших сознаний. Можно считать ее параллельным миром, под- или надпространством, чем угодно. Она также естественна, как мысль. А мысль выше скорости света. Мы создали мир без барьеров. Для таких, как ты. Ты проснулся и узнал…

— …что барьеры — внутри нас. Рагнарек умолк.

За его спиной стыла реальность поединка.

— Иди. Закончи бой.

Гур выбрал кунг-фу Сущности.

Двигаться, словно морская волна, быть непоколебимым, словно гора, ловким, словно обезьяна, прыгучим, как воробей, напористым, как петух, устойчивым, словно сосна, поворотливым, как колесо, прямым, как тетива лука, легким, как лист бамбука, тяжелым, словно железо, острым, как орлиный клюв, и неуловимым, как ветер[4].


101-й год мира
Сеть

Он вывалился в буфер. Обычный земной лес, подернутый первыми штрихами осени.

— Добрый день.

Казалось, шептали деревья. Фокусы ИскИнов.

По ту сторону леса Андрей Гур улыбнулся, прежде чем сказать:

— Я бог реки Припять. Что ты везешь?

2004

© А.Павлухин, 2005


Наталья Турчанинова, Елена Бычкова.
ТВОЙ НАВЕКИ, ШАНС

Я уже далеко не молод. Мне не пара веков… Я повидал разное на этом свете и буду весьма изумлен, если что-то в нем еще сможет меня удивить.

Многие считают меня богом.

И, наверное, они правы.

Я олицетворяю ту самую силу, которой поклоняются. Которую боятся. Которую желают получить в союзники люди.

Меня называют слепым.

Но это — неправда.

Вижу я очень хорошо.

Вот, например, та девушка за соседним столиком. Она несчастна, одинока. Она поссорилась со своим прежним другом и теперь не знает, где найти нового. Она мнительна, стеснительна и безмерно горда.

А я мог бы слегка подправить ее унылую жизнь, подбросить на пути крошечную искорку успеха, везения, удачи. Я мог бы превратить эту одинокую дурочку в богатую наследницу, или сделать ее женой премьер-министра, или… заставить вон того молодого человека влюбиться в нее по уши.

Есть крошечный шанс — если она встанет сейчас, повернется и случайно опрокинет его чашку, он подскочит, стирая с колен остывший кофе, она бросится извиняться и… Ты только догадайся встать именно сейчас!

— Опять ерундой занимаешься? — прозвучал рядом недовольный голос.

Я отвлекся, оборачиваясь:

— Привет, Фем.

Он сидел на соседнем стуле, устало обмахиваясь своим круглым зеркалом, и недовольно рассматривал меня.

Естественно, невидимый для смертных. Как всегда по-юношески уверенный и активный, но немного утомленный. Мой брат и коллега, так сказать. Бог равновесия и справедливости.

— Тебе заняться больше нечем? — спросил он возмущенно, перенаправляя злобное пожелание хозяина ресторана, обращенное к одному из официантов (“чтоб тебе пусто было!”), на него же самого. Не знаю, будет ли по-настоящему “пусто” владельцу заведения (пожелание-то хоть и эмоциональное, но слабенькое), однако некоторые финансовые трудности на ближайшую неделю тот получит. И поделом: не увеличивай негатив во Вселенной.

Замечательная работа у моего младшего брата — благородная, высоко ценимая, нужная… вот только нудная. Мечешься веками, и, может быть, один человек из миллиона сообразит, что наказали его за подлые мысли, обращенные к собственной жене.

Если вообще догадается, что наказали. А то сбросит все на слепой случай.

На меня то есть.

Не повезло, дескать, случайно оступился и головой стукнулся тоже случайно.

И вся слава опять-таки мне. Потому как в моем кармане, кроме золотых искорок-удач, много черных камешков невезения. И очень часто я достаю их, не глядя…

— Ты бы лучше помог вон той женщине, — продолжал читать нотацию Фем, отражая зеркалом еще чье-то злое намерение, случайно залетевшее в кафе. — У нее трое детей, и ей не помешало бы немного удачи. А этой девице и без тебя неплохо.

— Не могу, — отозвался я легкомысленно. — Ты же знаешь. Удача слепа. Проходит мимо несчастного и выпадает счастливцу.

— Ты джокер! — сердито выкрикнул Фем, не переставая манипулировать зеркалом ни на секунду. — Пустая карта! Только и делаешь, что развлекаешься!

— Зато ты, смотрю, никогда не отдыхаешь. Это бесполезная трата времени, приятель. Твое зеркало не часто отражает добро и зло именно тому, кому предназначено. Очень многое теряется по дороге или попадает вообще не в тех.

Фем покраснел. Он очень трепетно относился к своему делу и не терпел, когда его критиковали.

— Неправда! Весь негатив возвращается обратно к тем, кто его посылает! Всегда! Только… — он замялся, опуская глаза, и пропустил одну маленькую злобную мыслишку, которая тут же закружилась вокруг нас, примеряясь, кого бы укусить, —…для того, чтобы восстановить справедливость, нужно время. Иногда очень много времени.

— Ну да! — Я усмехнулся, поймал назойливую кусачую мысль, смял ее в маленький черный комочек и опустил в карман. Пригодится.

— Зато я возвращаю людям веру в справедливость! — воскликнул он.

— Ну да, — повторил я. — Только эти люди почему-то ждут меня. Слепой удачи, шанса, а не унылой справедливости, которая придет неизвестно когда и вообще придет ли…

Фем вскочил и так взмахнул зеркалом, что “доброе” намерение проходящего мимо господина засветило этому самому доброжелателю с удесятиренной силой. Бедняга едва не попал под колеса проезжавшей мимо машины! Вот и подумаешь, кто из нас по-настоящему слеп.

— Ты просто циник! — крикнул Фем. — Жестокий, бездушный эгоист! Я… я не хочу с тобой больше разговаривать.

— Ладно-ладно, — отозвался я добродушно. — Когда устанешь мотаться по свету со своим зеркалом и сам станешь жизнерадостным, здоровым циником — сразу станет легче жить. Вот увидишь.

Фем топнул ногой и исчез. Я только пожал плечами в ответ на его гневную тираду. Юношеский максимализм. С кем не бывает. Через пару тысяч лет пройдет. Хотя, кажется, он обречен быть вечно юным. Чтобы видеть только черное или только белое. Воздавать всем по заслугам, возвращая в мир утраченное равновесие… Мне в этом плане легче. Иногда можно схалтурить.

Я огляделся по сторонам. Девушка уже ушла. Парень по-прежнему сидел за своим столиком. Вот так, стоило отвлечься ненадолго, и она проворонила свою удачу. Люди вообще неблагодарны. Они зовут меня, молятся, сами придумывая слова молитвы: “Дайте мне еще один шанс! Ну пожалуйста, всего один крошечный шанс! Если бы мне повезло в этот раз, я бы заработал миллион… получил наследство… понравился родителям невесты… ограбил банк…” И так до бесконечности. А когда я прихожу и даю им этот самый вожделенный шанс, они не знают, что с ним делать.

Я поднялся и, все такой же невидимый, вышел из кафе.

Стемнело быстро. Вот уже по улице мчатся машины со включенными фарами, горят ослепительные огни реклам… На краю тротуаров стоят деревья, их черные ветви без листьев тянутся в подсвеченное слоганами небо, стволы сжаты стальными решетками бордюров. Электрический свет города гасит звезды, но холодная белая луна висит, будто зацепившись гладким боком за провода. Асфальт покрыт инеем, который едва слышно потрескивает под шинами проезжающих автомобилей и каблуками прохожих. Зеркальный куб торгового центра похож на ледяную гору, блестящую разными оттенками неона… И появилась особая вечерняя публика.

Выражения лиц людей стали именно особенными — ожидание необыкновенных встреч, жажда развлечений, возникли на них словно из другого, несуществующего мира — мечта о чем-то таком, что никогда не происходит при дневном свете. Они ждали, жаждали, мечтали, надеялись… верили мне, в меня. Можно было запустить руку в карман и десятками, сотнями разбрасывать золотые искры во все стороны. Подходи, успевай ловить, получай свое личное счастье.

Но я стоял, не спеша одаривать прохожих бесплатной Удачей. И рассматривал их немного снисходительно, немного высокомерно, но, в общем, довольно доброжелательно.

Не будь их, кому я был бы нужен в этом мире… Фатальная мысль, с которой бог Шанс смирился уже давно.

Мимо, совсем близко, прошла очень хорошенькая девушка в распахнутом песцовом полушубке. Перебежала через улицу, направляясь к ярко освещенному зданию, на подъезде которого горела золотыми буквами надпись “Казино”. Да, это оно, одно из моих самых любимых заведений. Место, где меня призывают каждую секунду, и если бы у меня возникло желание возвести храм себе самому, я бы повесил на нем именно такую вывеску.

Никем не замеченный, я прошел внутрь, с удовольствием оглядываясь по сторонам, вдыхая аромат дорогих сигар, духов, алчности, страха, отчаяния, рассматривая роскошно одетых женщин, респектабельных мужчин и слушая их мысли, сотни раз повторяющие мое имя.

Да, я здесь. Я вас слышу. Радуйтесь, сегодня кому-то из вас повезет.

Возле стола, за которым играли в рулетку, стоял старик в слегка потертом, но все еще приличном смокинге. Он нервно следил за игрой, сжимая и разжимая худые пальцы. Глаза его горели. На сморщенном лице выступили красные пятна. Не отрываясь он следил за шариком, бегущим по ободу колеса, и непрерывно шептал что-то.

Я подошел, встал напротив. Никак не могу привыкнуть к тому, как людей меняет время. Когда-то этот костлявый, почти лысый гамен был высоким загорелым молодым человеком с бодрым огнем в глазах и уверенным голосом. Его обожали девушки, ценили друзья. Смелый, решительный, умеющий рисковать. Говорят, что удача любит таких.

Человек почувствовал пристальное внимание, поднял голову и встретился со мной взглядом. На его лице появилось недоверчивое выражение с оттенком благоговейного внимания. Так же, наверное, удивляется служитель какого-нибудь храма, когда в нем появляется почитаемое божество. То есть ничего необычного в этом появлении нет, и заходит бог периодически в свой земной дом, и служитель не один раз беседовал с ним, но по-прежнему испытывает безмерное изумление при виде знакомой величественной фигуры.

Старик обошел стол, встал рядом со мной и сказал тихо:

— Здравствуй, Шанс.

— Здравствуй, Дэниэл.

Он всегда был моим верным поклонником. Гордый, целеустремленный, решительный… Удача уважает таких людей.

Однажды я подбросил ему одну из своих искорок. Он сумел поймать ее, удержал и выиграл в этом самом казино огромную сумму денег. Сорвал банк.

Он стал богат. Невероятно, неприлично богат.

У парня появилось все, чего он хотел, о чем только мечтал и даже то, о чем не догадывался. Красавица жена, три или четыре особняка, огромный кусок пляжа, лимузины, лошади, барракуда в аквариуме, личный самолет и кофейная плантация…

А в итоге остался один смокинг и крошечная квартирка в старом доме. Все свое огромное состояние азартный любитель рискнуть проиграл. Сначала не смог остановиться вовремя, а потом просто не смог остановиться.

Теперь каждый вечер он приходит сюда и жадно смотрит, как играют другие. А еще Дэн — единственный человек, который видит меня и знает, кто я.

— Ты зачем здесь? — спросил Дэниэл, поглядывая на игровой стол. — Помочь кому хочешь или просто так?

— Там видно будет, — ответил я уклончиво.

— Слушай, а ты не мог бы… — Он заглянул мне в лицо, и в его глазах зажглась какая-то собачья преданность. — Еще разок, а?..

Человек уже знал ответ, но все равно спрашивал каждый раз, когда встречал меня.

— Нет, Дэн.

— Ты всегда говоришь “нет”, — пробормотал он. — И все же… Ну, что тебе стоит. Мне много не надо.

— Опять все проиграешь.

— Ну да… наверное.

— Тогда не стоит переводить удачу. Здесь и без тебя много желающих.

— А кому ты хочешь подкинуть везения?

Любопытство оказалось сильнее жадности, и старик с интересом огляделся.

— Слушай, давай подбросим черный шар вон тому типу. Он на прошлой неделе проиграл здесь кругленькую сумму и вот опять явился. Небось урезал зарплату сотрудникам своей фирмы и разницу положил в карман.

Я усмехнулся, рассматривая господина с пунцовым лицом, напряженно следящего за движением рулетки.

— Не хочешь? Ну, тогда пусть вон тот крупье упадет на лестнице и сломает ногу. В прошлый раз он вызвал охрану, и меня выставили вон.

— Дождешься, что сюда явится мой брат со своим зеркалом, и лежать в гипсе придется тебе.

Дэниэл сник, а я опустил руку в карман, вынул золотую искорку и бросил ее, не целясь, в кого попадет.

Она попала в проходящего рядом мужчину. Тот вдруг остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду, схватился за сердце и медленно осел на пол. К нему тут же бросился персонал казино, вокруг быстро столпилась любопытствующая публика. Дэниэл провел ладонью по лысеющему затылку и уставился на меня в немом удивлении. Я пожал плечами.

— Бывает и так.

Может быть, сердечный приступ спас его от кредиторов, поджидающих в конторе, или аварии со смертельным исходом, а может быть, от крупного проигрыша. Люди не догадываются, что маленькая неприятность иногда может уберечь их от большой беды.

Дэниэл проводил меня испуганно-уважительным взглядом и больше ничего не попросил.

Я вышел из казино и оглядел улицу. На углу, возле фонаря, стоял парень-саксофонист. Тоненькая летняя кепка была надвинута на самые его глаза, возле ног лежала распахнутая сумка. Пальцы музыканта покраснели от холодного ветра, но он продолжал играть. Он играл не переставая. Его труба выводила простую мелодию, но от нее почему-то щемило сердце… даже у меня.

В нескольких шагах от него прислонилась к стене молоденькая размалеванная девчонка в коротенькой дубленке, ажурных чулках и сапожках на тонких каблуках. Ее детское, по-взрослому накрашенное лицо было застывшим, пустым, казалось, что она заплачет сейчас или плакала недавно. А саксофон все говорил что-то о холодной улице, одиночестве, вечерней тоске, мечтах, которые никогда не сбываются, о надежде, которая будет всегда…

Я вытащил из кармана золотую искорку и бросил ее в раскрытую сумку вместо монеты. Пусть это будет моей платой за музыку.

Но подарок не попал по назначению. Искра разлетелась вдребезги, как будто натолкнулась на прозрачную стену.

Уже догадываясь, что это значит, я оглянулся и (так и есть!) увидел на противоположной стороне улицы своего брата.

Своего старшего брата.

Высокий, суровый, строгий, властный, величественный, в темных одеждах. Его звали Рок. Тяжелый, неумолимый, непреклонный Рок.

Юный Фем заведовал равновесием, я дарил удачу, наш суровый старший брат был вершителем судеб.

— А, Рок, приветствую!

— Здравствуй, Шанс. — Сейчас его голос был глубоким, размеренным и ззучным, напоминающим гулкие удары колокола.

— Талантливый парень. — Я кивнул в сторону ничего не подозревающего музыканта.

— Я видел, что ты хотел сделать. Он не заслуживает твоего подарка.

— А можешь сказать почему?

Рок приблизился ко мне. Только что был на противоположной стороне улицы и вот уже стоит рядом, излучая ледяную непреклонность.

— Такова его судьба.

Да, с этим не поспоришь. То, что предначертано, не изменить… Судьба… Рок. Он полновластный вершитель человеческих судеб.

До некоторой степени.

Малыш Фем в погоне за справедливостью возвращает человеку его собственные невысказанные порывы: будешь желать другим зла, какую бы замечательную судьбу ни хранил для тебя Рок, все равно рано или поздно получишь обратно свои пожелания. И наоборот. А если случайно поймаешь мою искорку, есть вероятность, что ровная линия судьбы может свернуть в другую сторону.

Рок давно ушел, а я все стоял и смотрел на саксофониста. Он больше не играл. Бережно уложил инструмент в футляр, подышал на замерзшие пальцы. Выгреб из сумки немного мелочи и пару банкнот, засунул в карман.

Я прислонился спиной к фонарю, наблюдая за ним. Обычный парень, не больше и не меньше других достойный внимания бога по имени Шанс. Талантливый, симпатичный, и девушки его наверняка любят…

Кстати, девушка, та самая, в короткой дубленке, подошла к нему, несколько минут они говорили о чем-то, потом юноша обнял ее, поцеловал — неловко прикоснулся губами к щеке — и отпустил. А дальше тоскливо смотрел, как она идет по тротуару, громко цокая по асфальту высокими неустойчивыми каблуками, останавливает машину и садится на переднее сиденье рядом с водителем… Маленькая уличная девчонка и бедный уличный музыкант.

Он перекинул сумку через плечо, поднял футляр с саксофоном и медленно побрел по проспекту вслед за уехавшей девушкой. Я, невидимый, пошел следом.

Через полтора часа блужданий по городу стало понятно, что передо мной типичный неудачник. Человек, которому фатально не везет. Сначала я подумал, сегодня у него просто тяжелый день. Бывает, неприятности идут косяком одна за другой, но в какой-то момент они заканчиваются. А этот парень, похоже, нашел неиссякающий источник бед различной степени тяжести.

Он опоздал на трамвай, долго ждал следующего, но едва отошел от остановки, как пропустил последний. Его окатывали грязью почти все проезжающие мимо машины. Потом, при входе в метро, прищемили дверью пальцы на правой руке… Мелкие неудачи вились вокруг парня словно осы, жаля непрерывно, не давая ни минуты отдыха. У меня возникло подозрение, что когда-то я просыпал все свои черные камешки невезения возле его колыбели. Я даже похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли они. Но нет, “мои” неудачи были при мне. Парня атаковали его собственные.

Занятный парнишка. Надо бы с ним познакомиться поближе. Я подождал, пока он пройдет мимо, проявился и бросил на мостовую монетку. Она зазвенела, прыгая по асфальту, а я сказал негромко:

— Эй, не ты уронил?

Человек обернулся, растерянно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на землю, нагнулся, поднял монету. И несколько мгновений я наслаждался, наблюдая смену чувств, скользящих по его лицу. Радость, удивление, недоверие… Еще бы! Он держал в руках золотой прошлого века. Нумизматический раритет. В голове музыканта замелькали десятки вариантов того, что можно купить на эту монетку. Сотню гамбургеров, ящики пива, заплатить наконец за квартиру, завести теплую куртку и перчатки. А потом вдруг счастливое озарение скатилось с лица, осталось только сожаление и полная покорность судьбе. Року.

— Нет. Это не мое.

Он протянул руку, собираясь отдать мне монету.

Чудак! Почему именно мне? С чего ты взял, что это мой золотой? И вообще, что за манера разбрасываться неожиданной удачей?!

— Да, видимо, не твое.

Я забрал у него монетку и бросил ее обратно на мостовую. Музыкант печально проследил за моими действиями, хотел что-то возразить, но, так ничего не сказав, повернулся, чтобы уйти. Тогда я снова окликнул его:

— Парень, заработать хочешь?

Заработать он хотел. Видимо, уже не одну неделю сидел без денег, а все, кто мог одолжить ему, давно стали переходить на другую сторону улицы при встрече.

— А что нужно сделать?

— Сделать?.. Да ничего особенного. Ничего такого, чего бы ты никогда не делал раньше. Далеко живешь?

— Нет, рядом. Вон в том доме.

— Тогда пошли к тебе.

И саксофонист пошел, мучительно соображая, что мне нужно. Десятки предположений, одно изощреннее другого, возникали в его голове. Он спрашивал себя, не лучше ли послать меня куда подальше вместе с моими деньгами и остаться по-прежнему бедным, но сохранив чувство собственного достоинства. (Почему-то он решил, что именно на это чувство я собираюсь претендовать в первую очередь…) И все же борьба между желанием заработать и достоинством была недолгой. После минутного колебания парень, тяжело вздохнув, взял меня под руку. Отчаянно и решительно.

Сделать это было легко, потому что для упрощения знакомства я принял женский облик — не зря же мое второе имя Удача.

Дом музыканта мне не понравился. Жалкая пятиэтажка, построенная полвека назад. Длинные коридоры едва освещены тусклыми лампочками. На стенах, выкрашенных синей краской, процарапаны ругательства. Местный фольклор, ничего нового. Пахло здесь сырой штукатуркой, подгоревшим молоком, кошками и еще какой-то дрянью.

Смущенно кашлянув, спутник пробормотал о сломанном лифте и повел меня вверх по лестнице пешком. Он жил на пятом этаже, в самой крайней квартире.

Пока музыкант одной рукой доставал ключи, возился с замком, соседняя дверь приоткрылась. На площадку выглянула тетка в застиранном халате, с кудлатой болонкой на руках и проницательным взглядом.

— А, Константин, — проворковала она сладким голоском, рассматривая нас с головы до ног. Ее маленькие глазки заблестели от удовольствия, а в мозгу рождалась свежая сплетня про бездельника-соседа, который каждый день приводит к себе новую девушку. — Что-то тебя давно не было видно. Уезжал или работу нашел?

— Нет, — буркнул тот в ответ, поворачиваясь к ней спиной.

— А денежки за квартиру когда собираешься отдать? Месяц уже начался.

— Скоро. Завтра. — Парень мучительно покраснел, думая, что его падение в моих глазах не прекращается ни на мгновение. Он открыл наконец замок, пропустил меня внутрь, быстро вошел следом и захлопнул дверь. Пошарив по стене, нашел выключатель. Аккуратно положил футляр с саксофоном на стул, бросил сумку под вешалку.

— Ты проходи, пожалуйста. Обувь можешь не снимать. Здесь у меня… не очень чисто.

Он оказался прав. Крошечная однокомнатная квартирка казалась грязноватой, хотя кое-где виднелись попытки сделать ее немного уютнее. Зеленое покрывало на тахте, вязаные накидки на стульях, половичок на вытертом до белизны паркете…

— Хочешь чаю или кофе?

Константин стоял передо мной, красный от смущения, не зная, куда смотреть, чтобы скрыть свое замешательство, — на неожиданную гостью, себе под ноги или в сторону.

— У меня есть неплохой кофе…

— Нет, спасибо.

Продавленная тахта заскрипела под тяжестью моего тела, музыкант сел на стул и решился наконец заговорить о том, что волновало его больше всего.

— Ты говорила о работе… что нужно делать?

— Иди сюда.

Он пересел на тахту, вздохнул решительно, потянулся ко мне, пытаясь обнять, но наткнулся на мой ироничный взгляд и поспешно опустил руки.

— Я делаю что-то не так?

— Не стоит брать в руки то, что ты никогда не сможешь удержать.

Он понял меня по-своему, но все же правильно, и поспешно отодвинулся на край, в очередной раз переживая свою никчемность.

— Извини, я подумал, что ты… Ох, какой же я дурак!

— Не извиняйся. Забинтуй сначала руку. Больно, наверное.

Он посмотрел на свою кисть, перетянутую платком, и пожал плечами.

— Да нет, просто пальцы согнуть не могу.

— Вот и займись.

Пока парень был в ванной, я, выключив свет, подошел к окну, и показалось мне, что на противоположной стороне Улицы я вижу Рока. Строгого, непреклонного старшего брата, который не прощает вольностей в общении со смертными и не понимает моих самых невинных развлечений.

— Ну вот, я готов.

Темнота прибавила Константину храбрости. Горячие, чуть вздрагивающие ладони легли на мои плечи.

— Ты не сказала, как тебя зовут.

— Шанс.

— Как?!

— Мое имя — Шанс.

— Смеешься?

— Нет.

— Хорошо. Как скажешь.

Его волосы пахли сеном и еще почему-то немного пылью. Пыльной сухой травой, которая долго пролежала на сеновале. Он был ласковым, неумелым, неуклюжим, добрым Самое удивительное, что он не озлобился после всех своих бесконечных неудач.

— Какая луна сегодня, — прошептал музыкант и тут же смущенно дернулся, услышав мой вздох. — Что?..

— Ты все время смотришь не туда. Надо смотреть на того, кто может тебе помочь, а не любоваться на луну.

— Да, извини. — Он поспешно повернулся ко мне и под скрип тахты придвинулся ближе. — Ты очень красивая. Я не понимаю, что ты нашла во мне. Зачем я тебе?

А действительно, зачем? Что мне делать с человеком, которому не везет? Помочь ему невозможно. Мои искры не могут пробить мощную стену его неудач. Пожалеть его? Я не умею жалеть и привязываться. Не положено богу по имени Шанс любить и сочувствовать, иначе он не сможет выполнять свои прямые обязанности — холодно и равнодушно одаривать счастьем чужих людей.

— Ты изумительно играешь. У тебя талант.

— Талант… — повторил он с печальной усмешкой и снова повернулся к луне, заглядывающей в окно. — Знаешь, мне так не везет. Что бы я ни пытался делать, у меня ничего не получается. Вообще ничего. Я уже смирился с этим…

Он посмотрел на свои забинтованные пальцы, попытался сжать их в кулак и с болезненной гримасой снова опустил руку на подушку.

— Как я теперь буду играть?

Это был вопрос не ко мне. И даже не вопрос. Так, очередное недоумение по поводу несправедливости жизни. А мне вдруг захотелось погладить его по голове, приласкать, как маленького бездомного щенка. Пообещать, что все будет хорошо.

— Я хочу помочь тебе.

— Помочь?! Каким образом?! — Он, резко выпрямившись, сел на кровати, и одеяло сползло с его светлых худых плеч. — Как помочь?.. Дать денег? Я потеряю их, или все, что ты дашь, вытащат у меня из кармана, или… произойдет все что угодно… а я опять останусь ни с чем.

— Тебе никто не помогает?

— Нет.

— А та девушка?

Он покраснел. Мне показалось, что он покраснел.

— Какая девушка?

— Которая уехала от тебя на машине.

Музыкант еще дальше отодвинулся от меня, видимо, почувствовал себя оскорбленным. Или моя осведомленность о его личной жизни оказалось неприятна.

— Ей самой нужна помощь.

— Ты любишь ее?

— Зачем тебе? В наших отношениях нет ничего интересного для тебя. Ничего такого, что могло бы привлечь твое внимание.

— Она не будет оскорблена, если узнает, чем ты занимаешься в ее отсутствие?

— Слушай, что тебе от меня надо?! Ты красивая, обеспеченная, свободная. Занимаешься чем хочешь, всегда получаешь то, что хочешь, можешь купить любого… меня ты уже купила. Вот я здесь, буду выполнять твои желания. Только Душу из меня тянуть не надо.

Он поднялся, открыл форточку, снова сел на кровать, запустил пальцы в растрепанные волосы.

А ведь я жесток с ним. Боги всегда жестоки и любопытны, их притягивает человеческая жизнь, хочется узнать все Подробности, душевные порывы, просмаковать неудачи, боль, любовь. Все то, чего лишены мы сами…

— Извини.

— Ничего. Я понимаю, тебе скучно со мной. Но ничего большего предложить не могу.

— И не надо, Ничего больше не надо…

Когда я уходил, он спал. Крепко, как ребенок, и слегка улыбался во сне. На край стола я положил несколько банкнот. Не много, но достаточно для того, чтобы не спугнуть его удачу.

Я вышел из дома Константина, дошел до площади и увидел Рока. Он стоял на тротуаре, невидимый для людей, но те обходили его, словно монолитную скалу, и бежали дальше по своим человеческим делам.

— Ты затеял опасную игру, Шанс, — произнес Рок вместо приветствия. — Все это может плохо закончиться.

— Для него?

— Для тебя.

Я не ожидал такого ответа. И, признаюсь, его было неприятно услышать.

— Займись своими делами и оставь человека в покое. Тебе все равно не изменить эту жизнь. Я знаю, ты хочешь показать свое могущество. Доказать, что можешь переломить его судьбу, написанную мной. Поверь, это бесполезно. Я сильнее тебя, Шанс.

На мгновение мне почудилось, что старший брат бросает вызов. Хочет устроить соревнование, победитель в котором получает полный контроль над человеческой жизнью. И неужели он действительно считает, что я связался с музыкантом только для того, чтобы показать свою силу?

— Рок, я не собираюсь ничего доказывать. Я просто хочу…

— Тогда не мешай мне.

Он изрек последний приказ и исчез, не попрощавшись. А я побрел по улице, не глядя по сторонам, пребывая в состоянии глубочайшего шока. Какая глупость! Зачем мне состязаться с собственным братом, который, надо признаться, действительно сильнее. Сильнее в плане глобального контроля над миром и судьбами люден. Да и задачи у нас разные. Фем обожает справедливость, мне нравится неожиданный поворот событий в человеческой жизни, а Рок любит стабильность. Только в разумном соединении равновесия, случая и порядка может существовать гармония. И я не сумасшедший, чтобы нарушать ее. Хотя, может быть, именно сейчас и нарушаю тем, что связался с человеком?

Я сам не заметил, как добрался до парка. Там опустился на первую же попавшуюся скамейку и задумался.

Забавно, когда хочется пофлиртовать с незнакомым парнем — моя изменчивая сущность принимает женский облик, а когда возникает необходимость поразмыслить — мужской.

Машинально я запустил руку в карман, вытащил золотую искорку и стал развлекаться тем, что подбрасывал ее на ладони.

Нарушать гармонию не хотелось.

Но у меня было оправдание. Я хотел помочь человеку, мне не дали это сделать, но я все равно помогу ему.

Шанс очень своенравный и упрямый бог.

Я улыбнулся этой мысли и одновременно хорошенькой румяной девочке лет пяти, проходившей мимо скамейки в сопровождении матери. Девчушка рассмеялась в ответ, заглянула мне в лицо, а потом вдруг ловко схватила с ладони золотую искру и бросилась бежать, звонко хохоча и оглядываясь через плечо. Я тоже рассмеялся и помахал ей. Вот почему детям всегда везет. Они знают, как надо обращаться со своей удачей. Хватают ее, словно блестящую игрушку, пока Шанс, зазевавшись, смотрит в другую сторону.

Эпизод с девочкой развеселил меня. И думать стало легче…

Я хотел подбросить Константину немного успеха в благодарность за его музыку. Он так играл, что мне захотелось сделать для него что-то приятное… Стоп! Меня вдруг прошиб пот, когда я понял, до чего додумаюсь сейчас. Вот оно, первое мое нарушение гармонии. Все люди должны быть равны передо мной. Одинаковые, безликие маски, которым я, не глядя, раздаю удачу и невезение. Их может получить достойный, а может отъявленный негодяй. Мне все равно, кому Дарить их. Должно быть все равно, а я выделил из толпы одного-единственного человека, который показался достойным. Я нарушил собственные правила игры. Не подчинился силе, которая управляет и мной тоже…

Справедливость и равновесие. Мне вдруг представилось как зеркало Фема вырывается у него из рук, чтобы невидимым щитом отгородить от меня музыканта, не давая тому получить заслуженную удачу… Заслуженную. Незаслуженную он бы получил легко… Вот тебе и равновесие. Нелегко понимать, что ты не всесилен, и на тебя, бога, тоже действуют строгие законы. Лучшее, что я могу сейчас сделать, — забыть неудачника и, по совету мудрого Рока, заняться своими делами…

А могу еще раз попробовать переломить упрямую судьбу.

Фема я нашел, спустившись в городское метро. Мальчишка носился как молния, устанавливая справедливость среди пассажиров. Я едва успел схватить его за руку и в самый последний момент вытащить из отъезжающего поезда.

— Шанс, пусти, мне некогда! — отбрыкивался он, но я держал крепко.

— Ничего не случится, если ты уделишь брату несколько минут своего драгоценного времени. Мне нужно с тобой поговорить.

Он сердито посопел, но понял, что отделаться не удастся.

— Ладно. Чего тебе?

— Я хочу знать, как работает твое зеркало.

Фем открыл рот от удивления.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Было очень интересно наблюдать, как он таращится на меня, не зная, издеваюсь я над ним или действительно интересуюсь работой магического артефакта.

— Но зачем тебе это?

— Надо, если спрашиваю.

В полном недоумении он отошел к стене и кивком подозвал меня.

— Ладно, давай поговорим… Только я не понимаю… ты никогда не интересовался… И вообще я же не спрашиваю, как работают твои искры.

— Элементарно… Достаешь, — я запустил руку в карман и вытащил искорку, — прицеливаешься, — наугад выбрал из толпы человека, — бросаешь, — выпустил свой маленький заряд удачи, точно попавший по назначению. — Вот и все.

— А откуда ты берешь эти искры?

Я усмехнулся.

— Из кармана, естественно.

Фем недовольно поморщился, не одобряя моего ехидства.

— Но как-то они туда попадают…

— Они — часть меня.

— Ну да. Ты — воплощение фортуны, везения, положительной энергии. Как вечный двигатель, постоянно вырабатывающий удачу.

— И невезение тоже, — уточнил я.

Фем с досадой отмахнулся, не желая останавливаться на очевидных вещах.

— Да, и невезение. Бросая свои искры, ты отдаешь людям часть себя, а вместо истраченной частицы тут же возникает новая. Так?

— Естественно.

— Ну вот, так же мое зеркало. Оно — часть меня. Я чувствую несправедливость или, наоборот, добрый порыв и отражаю их.

— И твое зеркало нельзя обмануть, перехитрить, отвести отраженный импульс в сторону? Пробить его?

— Нет. Во всяком случае, у меня такого не бывало никогда.

— Понятно…

Мы помолчали. Фем прижимал локтем к боку свое волшебное зеркало, я уныло смотрел в толпу.

— И все-таки, Шанс, зачем ты спрашивал?

— Так просто.

Он не поверил, но настаивать на честном ответе не стал. Мы попрощались. Фем уехал на следующем поезде, я опять поднялся в город.

Снова стемнело. Наше время течет не так, как у людей. Иначе мой младший брат не успевал бы наводить свою справедливость, я — разбрасывать удачу, да и Рок вряд ли бы управился с тяжелой задачей выводить человеческую судьбу. Гак что с момента моей встречи с Константином могла пройти неделя или месяц. А может быть, всего один день.

Он оказался дома, когда я пришел снова. Невидимый прошелся по квартире, огляделся. Музыкант был не один! Та самая девчонка с улицы весело хозяйничала на кухне вытаскивая продукты из хозяйственной сумки.

Сегодня она была одета в пушистый бежевый свитерок, юбочку, сшитую исключительно для того, чтобы привлекать внимание к ногам, а не закрывать их, и тонкие ажурные чулки, красивые, но слишком холодные для этого времени года. Длинные кудрявые волосы, стянутые в хвост на макушке, весело прыгали по плечам девушки, когда она наклонялась, поворачивалась, поднимала голову. Зеленая лента, путающаяся в этих задорных кудряшках, очень шла к ее зеленоватым глазам. Длинные, по-детски загнутые ресницы чернели от туши, на щеках горел косметический румянец, губы блестели перламутровой помадой. Но слою пудры и румян не удавалось скрыть тени усталости на ее лице. И свежие, яркие краски могли обмануть Константина, кого угодно, только не меня. Когда эта девчонка вернется домой и умоется, из зеркала на нее посмотрит утомленная юная мордашка с кругами под глазами и запавшей линией щек. А на следующий день она снова нарисует маску уверенной в себе, яркой красавицы… Стройные длинные ноги, тонкая талия, высокая грудь. Юная девочка, которая еще совсем недавно была неуклюжим подростком. Очаровательное существо, нежное, хрупкое, слишком хрупкое для того, чтобы в свои пятнадцать–шестнадцать лет носить такие короткие юбки, краситься так ярко и стоять на улице в мороз в тонких чулках.

Константин сидел на табуретке у стола, избегая смотреть ей в глаза, и молчал. А подружка щебетала, не замечая его мрачного настроения.

— Смотри, я купила развесных, они дешевле, чем в упаковке, а на вкус такие же… вот еще соль, сахар, бульонные кубики. Я считаю, что в каждом доме должны быть бульонные кубики… Здорово, что тебе заплатили… немного, правда, но все же это лучше, чем ничего. Может быть, в следующий раз тебя снова пригласят играть в том клубе.

Вот как, “играть в клубе”. Значит, он не сказал ей, откуда взялись эти “небольшие” деньги.

Девчонка села рядом с ним, крепко взяла за обе руки и сказала пылко:

— Я знаю, что ты гений. И остальные это тоже поймут.

Парень невесело усмехнулся:

— Надеюсь.

— Ничего, нам главное — переломить полосу неудач. Тебе должно было повезти. И повезло.

Ну да, повезло, с помощью упрямого бога Шанса, который вбил себе в голову, что хочет непременно одарить удачей невезучего смертного.

— Ладно. Я пойду. Поздно уже. — Девочка поднялась и погладила Константина по голове.

— Ты не останешься? — Он попытался задержать изящную кисть, но подружка вырвалась, громко чмокнула его в макушку и растрепала волосы.

— Не сегодня. Может быть, завтра.

Музыкант пошел провожать ее, и пока они целовались в прихожей, я проявился, по-прежнему в женском облике Удачи. Достал из шкафа чистый стакан, раскрыл пачку сока и удобно устроился на стуле.

Наконец входная дверь хлопнула, Константин вошел на кухню и тут же вздрогнул от неожиданности, увидев меня.

— Ты?!

— Привет.

— Как ты здесь оказалась?! Зачем?!

— Собираюсь помочь тебе переломить полосу неудач.

Он сник, опустил голову.

— Да, понял. Я думая, тот раз будет последним. Единственным…

— Тебе же нужны деньги. Наверняка малышка, которая только что ушла отсюда, хочет, чтобы ты отвел ее в кино, подарил цветы. В общем, вел себя как настоящий взрослый мужчина… Очень скучно жить с неудачником.

Парень посмотрел на меня, свою удачу, почти с ненавистью, и я понял, что опять слегка перестарался.

— Ладно, не будем ссориться. Ты мне действительно нравишься. Мне приятно… общаться с тобой.

Он неожиданно улыбнулся своей печальной улыбкой и сказал:

— Знаешь, мне тоже.

***

Мы провели вместе всю ночь, весь следующий день. И может быть, впервые за свою жизнь, исключая раннее детство, Константин был спокоен, счастлив. Смог наконец отвлечься от неприятностей. Пока я был рядом, с ним ничего не случалось. Вообще ничего. Никто не наступал на ноги, не пытался вытащить деньги из кармана, машины не окатывали грязью. Я не мог подарить ему золотую искру, но присутствие материальной удачи защищало парня от бед. Сначала он не понимал, в чем дело, а потом в маленьком ресторанчике, куда мы зашли, чтобы перекусить, Константин вдруг отложил в сторону вилку и по-новому посмотрел на меня.

— Знаешь, сегодня такой странный день.

— Знаю.

— Ты была права, когда говорила, что приносишь удачу.

— Я не приношу удачу. Я и есть Удача.

— Да. — Он рассмеялся, прикоснулся своим бокалом к моему. — Я помню. Везение. Удача… Шанс. Если бы так было всегда. Я не хочу многого, всего добьюсь сам. Только бы нелепые случайности оставили меня наконец в покое.

— О твоих неудачах можно сочинить балладу. И не одну… Попробуй этот салат с кальмарами, он тебе понравится.

Музыкант послушно придвинул к себе вазочку с салатом и несколько минут молча наслаждался им. Приятно смотреть на голодного человека, который наконец может поесть как следует.

— Послушай, Шанс. — Парень улыбнулся, произнося мое, как он думал, вымышленное имя. — Чем ты занимаешься?

— Я же тебе сказала — приношу удачу.

— И что, неплохо зарабатываешь на чужом везении?

— На жизнь хватает.

Я налил ему еще вина и продолжил:

— Многие неудачники хотели бы избавиться от своих “нелепых случайностей”, и я им в этом помогаю.

Он не донес до рта бокал.

— Ты что, серьезно?

— Абсолютно. Я приношу им удачу до тех пор, пока у них не появляется своя собственная. И тогда мои услуги перестают быть нужны.

Музыкант рассмеялся, но тут же оборвал смех, увидев выражение моего лица.

— И дорого стоят твои услуги?

— Дорого. Сначала я помогаю в кредит. Авансом, а когда мой протеже переходит из категории аутсайдеров в категорию счастливчиков, приношу ему счет.

Константин облокотился о стол и смотрел на меня горящими от восторга глазами. Ребенок, которому рассказывают интересную сказку.

— Здорово! Если бы это могло быть правдой.

— Это правда. Вспомни свой сегодняшний день. Разве у тебя были проблемы?

Парень отрицательно покачал головой, пытаясь вспомнить хотя бы одну.

— Нет, все было идеально.

— Вот видишь.

Он снова рассмеялся, но на этот раз как-то неуверенно.

— Шанс, это не шутка? Ты действительно не разыгрываешь меня?.. Послушай, а ты не могла бы…

Естественно, я бы мог. Моя вымышленная история произвела на Константина огромное впечатление. Ему так захотелось поверить мне, что он почти поверил. Пытался понять, в чем здесь подвох, как я могу обмануть его, и не мог сообразить. Какой соблазн навсегда избавиться от своего невезения, перестать попадать в дурацкие ситуации, зажить нормальной жизнью, как все. Может быть, даже добиться успеха…

— А ты можешь помочь мне?

— Могу попытаться.

Он облегченно вздохнул, откинулся на спинку стула и сказал:

— Отлично. Когда начнем?

— Прямо сейчас и начнем. Я обещаю помогать тебе. Ты обещаешь слушаться меня. Больше ничего не нужно.

— Ладно, даже если это всего лишь шутка, я хочу попробовать.

И мы попробовали. Больше Константину не надо было Думать о деньгах. За все платил я. Он мог играть для своего удовольствия, встречаться с друзьями, ходить на концерты, ужинать в ресторане. Он понял, что жить можно легко, приятно, без лишнего напряжения и борьбы с каждым прожитым днем. Неплохо, когда тебя постоянно сопровождает материальная удача.

Его квартира вдруг оказалась завалена коробками, пакетами с одеждой и обувью из дорогих магазинов. Старые джинсы и свитера были свалены в кладовку, и я запретил ему надевать их. Константин отказался переезжать (видимо, здесь хранились дорогие его сердцу воспоминания), но согласился поменять мебель, переклеить обои и положить ковровое покрытие на вытертый паркет.

Забавно это, наверное, смотрелось со стороны — бригада рабочих, деловито сдирающих со стен старые обои. Высокая шатенка с блестящими прямыми волосами до плеч и сосредоточенным лицом (она же — Удача), надменно указывающая наманикюренным пальцем на обнаруженный в полу дефект. И слегка растерянный, смущенный, аккуратно подстриженный юноша в дорогом костюме.

Эту картину я увидел в большом зеркале, которое проносили мимо меня мастера.

— Константин. — Отражение девицы резко повернулось, мимоходом поправляя золотистый полупрозрачный шарф, закрывающий ее плечи. — Сегодня мы пойдем в клуб. Где, ты говорил, собираются твои приятели?

— В “Гаване”, — машинально ответил музыкант, наблюдая, как его удача разглаживает какую-то несуществующую складочку на прямой узкой юбке. — Но… Ладно, хорошо, пойдем.

К клубу мы подъехали на такси. По моему плану приобретать личный автомобиль Константину было еще рановато. Он и так пребывал в состоянии легкого шока от внезапно посыпавшегося благополучия. Пусть привыкнет немного.

“Гавана” не произвела на меня особого впечатления. Не высший уровень. Но и не обычная забегаловка. Естественно, появление облагороженного Константина в обществе шикарной девушки произвело должное впечатление на друзей.

— Коста, вот это да! У тебя нашлись богатые родственники за границей?

— Нет, его усыновил дядюшка-миллионер.

— Выиграл в казино?

— Ограбил банк!

— Женился на дочке нефтяного магната.

Константин с улыбкой выслушивал глупости, которые болтали его коллеги-музыканты, и я чувствовал исходящую от него волну спокойного удовлетворения. Видимо, давненько он был в этой компании бедным мальчиком, которого никто не воспринимает всерьез, и уже устал от роли неудачника.

— Константин, как зовут эту красотку?

— Ее зовут Шанс.

Константин посмотрел на меня, и в его глазах отразилась теплота, почти нежность. Он привык ко мне. Девушка-Удача вписалась в его жизнь, не мешая существованию девчонки с улицы.

Когда спала первая волна удивления, вызванная неожиданным появлением Константина, приятели принялись выяснять, откуда взялся источник неожиданного богатства. Но музыкант только загадочно улыбался и снова заказывал всей компании пива. А его Удача сидела рядом, грызла соленые орешки и смотрела на разгоряченных выпивкой и любопытством людей темным, ничего не выражающим взглядом, который заставлял многих из них опускать глаза.

Я видел их всех. Этот — неплохой музыкант, но никогда не станет лучшим — не хватает таланта, и он сам об этом знает, поэтому спокойно зарабатывает свои двести пятьдесят, играя в соседнем клубе. Вон тот, что уже несколько минут проявляет ко мне повышенный интерес, мечтает о своей рок-группе, но у него нет хороших связей для того, чтобы пробиться к известности. У третьего во взгляде мелькает что-то почти одухотворенное и так же быстро гаснет — внимание его слишком быстро переключается с одного на другое. Четвертый любит себя, свой хорошо поставленный голос, свои Достижения в музыке, свою карьеру, и неудачи коллег стимулируют и вдохновляют его — но он не добьется многого.

Очень скоро мне стало скучно, хотя я продолжал смотреть на них, вежливо улыбаясь и делая вид, что верю тем человеческим глупостям, которые они болтают.

— У тебя красивые волосы, — сказал рок-музыкант, придвигаясь ближе. — В них как будто бегают золотые искры. Ты умеешь петь?

— Нет.

— Жаль. Мне нужна певица. Ты бы подошла. Зачем тебе Коста?

— Он талантлив.

— Как и все мы.

— Не все.

— Да, не все. Но он неудачник.

— Я его удача.

— Да, ты похожа… Давай выпьем! Давай выпьем за удачу.

— Давай.

Мы со стуком сдвинули наши стаканы. Приятно пить за себя самого. Приятно, когда о тебе вспоминают во время дружеского застолья. Это вдохновляет на дальнейшие свершения.

Позже, часа через два, когда мы с Константином ехали домой, он сказал задумчиво:

— Знаешь, я не был в этом клубе уже полгода. Не мог себе позволить. Не хватало денег… Ты не думай, они неплохие ребята.

— Это не твой уровень, Константин. Они неплохие ребята, но они уже остановились. Им не хочется больше никуда двигаться. Их устраивает то, что у них есть.

— Но я тоже…

— Нет, ты не “тоже”. Хотя если будешь продолжать сидеть с ними и вести бессмысленные разговоры о своей судьбе непризнанного гения, так и останешься неудачником.

Он ничего не ответил, но о чем-то задумался и молчал всю оставшуюся дорогу. И лишь когда мы поднялись в квартиру, спросил, не глядя на меня:

— Ты и мою девушку предложишь заменить? Считаешь, она не подходит мне?

— Я ничего не знаю о ней.

Я открыл футляр, достал из него саксофон и посмотрел в зеркало. Там отражалась молодая женщина в вечернем платье с искристыми мягкими волосами и серебряным музыкальным инструментом в руках. Жаль, что я полностью лишен каких бы то ни было талантов. Богу Шансу это не положено. Поэтому я с уважением отношусь к людям, которые могут изливать душу в музыке или живописи. Есть нечто завораживающее в недоступном мне искусстве управлять окружающим миром с помощью звуков, красок или слов. По-моему, это не меньшее волшебство, чем мои искры.

— Константин, сыграй мне.

Он подошел, взял инструмент, задумался. Лицо его стало… пустым, ничего не выражающим, будто все эмоции внезапно ушли в глубину его души, и в глазах отражалась все та же пустота. Константин резким движением поднес саксофон к губам и заиграл.

Я сидел в кресле и слушал. На секунду мне показалось, что это звучит подлинный голос Константина, его настоящие чувства. Грусть, неумение понять, для чего он нужен в этом мире и вообще нужен ли кому-нибудь. И я подумал: что будет, если он станет удачливым, деловым, активным? Не уйдет ли из его музыки глубина и страстность…

Этажом ниже кто-то раздраженно застучал по батарее. Естественно — двенадцать ночи, соседи спят, а саксофон — не самый тихий инструмент. Константин оборвал печальную мелодию и взглянул на меня с сожалением.

— Извини, сейчас не самое лучшее время.

— Да. Уже поздно. Я пойду.

— Ты не останешься?

Тот же самый вопрос он задавал своей подружке.

— Спокойной ночи, Константин. Увидимся завтра.

Я спустился вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, вышел на темную улицу, и мне вдруг захотелось яркого слепящего света, шума, грохочущих ритмов. Мне нужно было посмотреть на людей, бессмысленно тратящих деньги, смеющихся и весело проводящих время. Я черпаю свою силу из этой легкомысленной человеческой суеты для того, чтобы потратить ее на них же.

Я обходил все ночные клубы по очереди, щедро, пригоршнями, разбрасывая золотые искры, не глядя, в кого попадаю.

И только когда почувствовал, что сегодня люди получили достаточно удачи, остановился в одном из баров. Чувствуя удовлетворение от своей необыкновенной щедрости, сел у стойки в материальном мужском облике, благо появилась возможность расслабиться и пофилософствовать. И вдруг услышал профессионально-напевный голос, прозвучавший одновременно с легким прикосновением к моему плечу.

— Привет. Как дела?

Я обернулся и увидел рядом светловолосую, кудрявую девушку… подружку моего протеже — Константина.

— Привет. Неплохо.

Она присела рядом, безупречно-рассчитанным движением положила ногу на ногу так, что и без того короткая юбка поднялась еще выше. Оперлась локтями о стойку, улыбнулась ярко накрашенными губами… Девушка на работе.

— Что будешь пить?

— Мартини со льдом и апельсиновым соком, — решила она, рассматривая меня с профессиональным вниманием. Странно сочетался этот оценивающий взгляд с милым юным лицом. Интересно, неужели моя долгая прогулка по городским улицам должна была закончиться именно в этом баре? Неужели я искал ее, кудрявую милую девочку с детским лицом, просвечивающим сквозь маску взрослой опытной женщины? Она интересна мне, потому что связана с Константином? Или просто интересна?

— Скажи мне, ты счастлива?

Она не ожидала от предполагаемого клиента подобного вопроса. Обычно ее сразу спрашивали о том, сколько стоит ее время.

— Когда, сейчас?

— Всегда.

— Невозможно быть счастливой всегда.

— Счастье складывается из сотен мгновений, наполненных радостью, удовольствием, любовью, хорошим настроением и удачей. Ты счастлива?

Она сжала губы, поболтала содержимым своего бокала, слушая, как кусочки льда звенят о стекло.

— Зачем тебе это знать?

— Пытаюсь понять.

— Что? — Она улыбнулась немного скованно, но все еще ослепительно. Я проигнорировал ее вопрос, задав новый.

— Тебе везло когда-нибудь?

— Везло?.. Да. Пожалуй, да. Я даже в лотерею как-то выиграла.

Девушка снова позвенела льдом в бокале, отпила, чуть поморщилась.

— Ты веришь в удачу? — продолжил я, пристально рассматривая собеседницу.

— Конечно. Кто же в нее не верит.

Мне понравилась уверенность, прозвучавшая в ее голосе. И сама она мне нравилась.

— Ты часто выигрываешь в азартные игры?

Она рассмеялась.

— Никогда не выигрываю.

— Аварии, несчастные случаи были?

— Нет.

Она вдруг приоткрыла накрашенные губы, захлопала ресницами и снова рассмеялась.

— Я поняла, почему ты задаешь все эти вопросы! Тебе нужен талисман.

— Кто?

— Талисман. Ну, чтобы пойти в казино или на ипподром и выиграть. Иногда клиенты боятся делать ставки сами, и это поручают девочке с легкой рукой. Угадала?

Я улыбнулся ей.

— Нет, я сам себе талисман.

— Тогда что? — Ее лицо засветилось от любопытства.

Мне нравилось говорить с этой девушкой. Она была искренней, немного наивной, любопытной, забавной…

— Так, я не понял! — прозвучал рядом мужской голос с высокомерной барственной интонацией. — Ты что, трепаться сюда пришла?

Моя собеседница мгновенно сникла, как будто съежилась. Погасли яркие глаза любопытного ребенка, улыбка стала жалкой, словно привязанная на тонкой ниточке к алым губам. Этот внезапный страх вызвала бледная личность в темно-синем костюме с невыразительным лицом и волосами аккуратно расчесанными на прямой пробор.

— Нет, я просто… — пробормотала девушка, но ее оправдания никого не интересовали. Неизвестный господин повернулся ко мне.

— Если не берешь девушку, нечего ее отвлекать. Она на работе.

Я медленно осмотрел его с головы до ног и с должным презрением произнес:

— Пошел вон.

Тот обалдел.

— Чего?

— Я сказал, пошел вон, мое время слишком дорого для того, чтобы тратить его на мокриц вроде тебя.

Я снова повернулся к девушке, нервно кусающей губы, и взял свой бокал.

— Так что ты говорила о талисманах?

Какое-то время бледный тип злопыхал у меня за спиной, придумывая все более неправдоподобные угрозы, но моя заносчивая уверенность в себе смущала его. Когда он наконец удалился, явно ненадолго, девушка посмотрела на меня печально, с мягким упреком, почти осуждающе.

— Не нужно тебе было говорить с ним так. Он прав, я на работе.

Ей хотелось остаться, поболтать со мной еще о талисманах и везении, но она поднялась. И очень вовремя. Ее работодатель появился снова, на этот раз в компании мужчины средних лет с раздраженно-брезгливой физиономией. Мой недавний оппонент что-то горячо втолковывал ему, а тот слушал, не проявляя никакого интереса.

— Ну и сколько стоит вся эта кухня? — спросил наконец громко.

Темно-синий что-то ответил, показав на девушку, все еще стоящую рядом со мной. Мужчина оценивающе рассмотрел ее с ног до головы, удовлетворенно кивнул и поманил к себе…

Уже выходя из бара, она быстро оглянулась и едва заметно улыбнулась мне…

Удача любит других людей: решительных, смелых, уверенных в себе, совсем не таких, как эта девочка. У ее друга, кроме невезения, есть редкий талант, а у нее нет ничего, только милая улыбка и глаза испуганного, никому не нужного ребенка…

Почему я никогда не обращал внимания на таких, как они? Меня не интересовали их проблемы, их жизнь, их планы. А ведь они тоже мечтали о бешеных выигрышах в казино и о полосе вечного везения. Но у них никогда не хватало силы воли или безумия для того, чтобы пойти в мой “храм” и поставить на кон все свои сбережения. Меня никогда не тянуло к тем, кто не умеет играть и не умеет проигрывать. А сейчас я смотрю вслед девочке, которая ушла с посторонним чужим мужчиной, потому что ей так велели, и жалею о том, что не задержал ее. Она мне нравится… Бог Шанс любит детей…

Я шел по улице, смотрел в лица людей, попадающихся навстречу, и чувствовал, как во мне меняется что-то. Две короткие встречи, два ничего не значащих образа — парень, играющий на саксофоне так, что даже у бездушного бога заныло сердце, и девочка, с улыбкой оглядывающаяся на меня через плечо… Только сейчас я понял, как она похожа на музыку Константина. Щемящая, печальная мелодия об одиночестве и беззащитной нежности, тоска по нескольким мгновениям короткой юности. По слабой, ранимой юности, вынужденной прятаться за маской взрослой искушенности и вседозволенности… Два ребенка, не нужных никому… кроме меня?

Я резко остановился, развернулся, и налетел на старушку, осторожно семенившую по тротуару. Ручка хозяйственной сумки, которую она несла, оборвалась, и на черный асфальт посыпались ярко-оранжевые апельсины.

— Простите. Я… сейчас соберу.

Я бросился подбирать золотые плоды, которые весело катились по земле и были похожи на мои искры. Старушка бормотала какие-то невнятные благодарности и улыбалась. А потом, когда я высыпал все собранное обратно ей в сумку, вытащила из пакета апельсин, сбереженный от падения, и протянула мне.

— Спасибо, — пробормотал я, взял маленькое, оранжевое земное солнышко и почувствовал на мгновение, что мне богу Шансу, подарили человеческую, искру удачи.

Мы с Константином общались уже около трех недель. И постепенно я начал замечать, что он меняется. Стал увереннее держаться, двигаться свободнее, как будто больше не опасаясь споткнуться на ровном месте.

Странно, но люди очень зависят от внешних обстоятельств. Им не хватает спокойствия, уравновешенного отношения к событиям и стабильности характера, когда что-то, пусть самая мелочь, идет не так в их человеческой жизни. Мы, боги, лишены этой зависимости. Может быть, оттого, что не испытываем страха. Внутреннюю уверенность и невозмутимость Рока не сокрушить ничем. Активность и безудержную деятельность Фема вряд ли можно остановить. И мое упрямство, похоже, не переупрямишь.

Будучи человеком, Константин приобретал равновесие духовное вместе с материальной стабильностью.

Получив возможность быть “не хуже других” в финансовом плане, таком значимом для мужчин, он чувствовал себя более полноценным. Взгляд его все чаще останавливался в центре объекта, заинтересовавшего моего протеже, а не скользил мучительно от одного края до другого и не уходил в пол. Движения и жесты стали более четкими, он больше не плелся бесцельно и не бежал слепо неведомо куда. Речь зазвучала внятно и логично. По крайней мере мой приятель научился спокойно озвучивать вслух свои желания. Мучительное: “вот… я… как ты считаешь?., подумал… ну… может быть, мы…” теперь заменялось простой фразой; “Пойдем поужинаем”.

Я радовался за парня и только начал получать удовольствие в его обществе. Как вдруг все началось сначала. Музыкант стал нервничать, мрачнеть и часами не хотел разговаривать со мной.

Творческий заскок, решил я…

Он сидел на втором этаже одного из самых дорогих ресторанов, за столиком у окна, одетый в эксклюзивный костюм от Черрути, мрачно смотрел в свою тарелку, где лежали представители морского ассорти в белом соусе, по триста за штуку, и молчал. Ждать, когда у него закончится полоса уныния, мне надоело, и я спросил:

— Константин, в чем дело?

— Ни в чем, — ответил тот, все еще рассматривая омара в окружении блестящих черных маслин и нежно-зеленого салата.

— Тогда почему ты не ешь?

— Не хочу.

— Что с тобой?

— Со мной ничего.

— Так. Значит, дело во мне?

Он помолчал, подцепил вилкой листик салата и снова уронил его на блюдо.

— Я поссорился с Агатой.

— С кем?

— С Агатой. Мою девушку зовут Агата! — Мне не понравилось раздражение, прозвучавшее в его голосе. Константин понял это и продолжил уже спокойнее: — Она спрашивает, откуда у меня вот это все. — Он потянул себя за отворот отлично сшитого пиджака. — Спрашивает, откуда деньги. И мне приходится врать ей. Последнее время я все время вру. Выкручиваюсь, что-то придумываю.

Вечные человеческие проблемы! Как они утомляют!

— Тогда говори правду.

— Правду?! Какую правду? Что я зарабатываю на жизнь не самым обычным для мужчины способом? Что переспать со мной стоит дороже, чем с профессиональной гейшей, и беру я деньгами, вещами, ремонтом в квартире?..

— Прости, но я не понимаю, что тебя смущает.

— Ты не понимаешь?!

— Я получаю удовольствие от общения с тобой и плачу за это. Мне не кажется это противоестественным.

— А мне кажется! Если бы ты помогла мне найти работу и я сам зарабатывал, в этом не было бы ничего предосудительного. Если бы мы поженились, у меня бы не было выбору я бы принял то, что ты даешь. Даже если бы ты просто любила меня, а я тебя — мы бы не делили ничего на твое и мое. Психологически, понимаешь! Я не могу спать с девушкой и получать от нее за это деньги. Меня это унижает.

— Относись к этому проще.

— Я не могу относиться к этому так, как относишься ты Как к сделке.

Я чуть отодвинулся от стола, положил ногу на ногу.

— Ты недоволен моей работой?

Константин смутился. Еще бы, упрекать меня в “непрофессионализме” несправедливо.

— Ты прекрасно справляешься со своей “работой”.

— Тебе свалился кирпич на голову? Облили грязью? Обсчитали в ресторане?

— Нет.

— Так в чем дело? Чем ты недоволен?

— Ну, пойми, люди так не общаются. Это ненормально!.. — Он смотрел на меня почти умоляюще. — Я знаю, почти все мои друзья были бы счастливы жить с тобой, тратить твои деньги и ни о чем не спрашивать. Играть в исцеление от неприятностей, каждый день получать новые подарки… А я…

— А ты не можешь?

— Мы с тобой оба отлично знаем, что я ничего не смогу тебе вернуть.

— Но ты сам просил меня сделать тебя счастливым и удачливым. Я делаю.

Он улыбнулся своей искренней беззащитной улыбкой, и мне стало по-настоящему тошно в ответ.

— Отлично. Все ясно. Давай поступим так. Я оставлю тебя на сутки, и ты подумаешь, стоит ли нам… встречаться дальше.

Константин забеспокоился, подозревая, что обидел меня, должен был обидеть девушку, настойчиво в нем заинтересованную. Он вскочил, но я жестом заставил человека опуститься на прежнее место и гордо вышел из зала.

Вот теперь действительно пора задуматься, зачем он мне нужен? Какой смысл навязывать удачу тому, кто отталкивает ее обеими руками? Небольшое удовольствие — каждый день смотреть на унылую физиономию и ловить тягостные мысли о том, имеет ли он право получать удовольствие от общения со мной. Так что стоит хорошенько подумать, надо ли возвращаться к бестолковому смертному после короткого испытательного срока.

Я вышел из ресторана, все еще не меняя привлекательного женского облика, но не успел сделать и нескольких шагов. Высокий тонкий каблук одной из туфель, которые носила девушка Удача, неожиданно подвернулся. На совершенно ровном месте. Я понял, что теряю равновесие, и не успел даже удивиться…

Материальное воплощение успеха, великолепный бог Шанс сидел на холодных, жестких камнях тротуара и с изумлением рассматривал ногу, которая нестерпимо ныла в щиколотке. Вот это и есть человеческая боль? Я, конечно, знал, какая она, приходилось чувствовать через других людей, но никогда не доводилось испытывать лично. Как неприятно. Глупо!

— Шанс! Что ты? Что с тобой?

Ко мне подбежал испуганный Константин (увидел в окно мое нелепое падение?).

— Что случилось?

— Нога… болит. — Я услышал в своем голосе безмерное удивление, которое должно было бы рассмешить любого нормального человека.

— Наверное, ты ее подвернула… нуда. Так и есть. Это не страшно. Сейчас я вызову такси, отвезу тебя в больницу.

— Нет! Никакой больницы.

— Хорошо. Как скажешь. — Он озадаченно посмотрел на меня, не ожидая столь резкой реакции на естественную заботу. — Тогда поедем домой… к тебе?

— Нет, к тебе.

— Ладно, ко мне. Давай я помогу тебе встать.

— Больно!

— Потерпи немного.

Он остановил машину, помог мне устроиться на заднем сиденье и всю дорогу посматривал с настороженным вниманием, как будто опасался, что я могу неожиданно упасть в обморок.

Дома Константин продолжал трогательно заботиться обо мне, усадил в кресло, намазал распухшую лодыжку какой-то мазью, забинтовал, подобрал мои туфли, валяющиеся на полу, и неожиданно рассмеялся,

— Знаешь, никогда бы не подумал, что ты умеешь быть слабой, беззащитной. У меня такое чувство, будто ты впервые испытываешь боль.

Я промолчал, и парень понял, что меня лучше оставить в покое. Невезение невезением, а интуиция у Константина работала хорошо.

Он уже спал, когда пришел Рок. Я сидел в кресле у окна, терпеливо ожидая, когда закончится мое добровольное человеческое мучение. Не в силах покинуть это тело, пока физическая боль отвлекала меня от состояния отрешенности, свойственного (и необходимого!) богу. Ногу то сводило, то начинало колоть, а то она просто нудно, тупо ныла. Отвратительное ощущение.

— А ведь я тебя предупреждал, — прозвучал рядом тихий задумчивый голос.

Я поднял голову. Рядом стоял мудрый старший братец и смотрел на меня сверху вниз.

— Отвали, Рок, без тебя тошно.

— Я тебя предупреждал.

— Да-да! Предупреждал! Вот такой ты умный и дальновидный! А теперь оставь меня в покое.

— Как ты думаешь, почему это произошло с тобой?

— Потому что я упал.

Словно не замечая грубости, Рок продолжал смотреть на меня с едва заметной, ничего не значащей улыбкой сфинкса.

— Ты считаешь себя богом, не так ли?.. А ты никогда не задумывался о том, что грань между сверхчеловеческим и человеческим очень тонкая?

— О чем ты?

— Чем дольше ты будешь оставаться с человеком, чем больше станешь думать о нем, чувствовать и помогать ему. тем лучше станешь понимать, что творится у него в душе. Ты слишком любишь свою работу, Шанс. Как сказали бы люди. отдаешь ей всего себя. Не хочешь допускать брак.

— Фем тоже любит свою “работу”, — пробормотал я, не понимая, чего он добивается.

— Фем не понимает человеческих чувств. Не знает, почему люди желают зла или добра друг другу. Он всего лишь зеркало.

— А я?

— А ты слишком много размышляешь, пропускаешь через себя человеческие эмоции. Хотя тебе и кажется, что ты равнодушен. Тебе нравятся люди. Не конкретный человек в отдельности, один из толпы, а все они вместе. Поэтому ты не хочешь знать, кто ловит твою искру — преступник или добропорядочный гражданин. Ты любишь людей, Шанс.

— Нет. Нет! Я не могу никого любить! Я не имею права любить, иначе не смогу быть… равнодушным…

— Это правило ты придумал сам.

— Рок, чего ты хочешь?! В чем ты пытаешься убедить меня?

— Бог, который слишком близко общается с людьми, рискует стать похожим на них… одним из них.

— Нет…

Брат наклонился и дотронулся до моей ноги, которая тут же заныла в ответ на прикосновение. Я стиснул зубы, а Рок усмехнулся.

— Что такое боль, ты уже узнал. Остается совсем немного: разочарование, отчаяние. Что там еще они испытывают?

— Надежда, — произнес я сквозь стиснутые зубы. — Рок, почему я упал?

— Потому что ты хочешь помочь ему. — Брат указал на крепко спящего Константина. Наклонился. Его лицо оказалось совсем близко, и мне показалось, что в темных глазах я вижу пустоту. Космическую пустоту. — Потому что ничто не исчезает в никуда. Ты перетягиваешь на себя его неудачи, его судьбу. Человеческую судьбу, Шанс.

Рок резко выпрямился, отстраняясь, и исчез. Так же внезапно, как появился.

Он никогда не почувствует того, что чувствую я.

Мы слишком разные.

Фем — справедливость, Рок — судьба… а я бог, который живет среди людей. Они мне нужны, потому что в них моя сила и смысл моего существования. Я нужен им для того чтобы менять их жизнь. Делать ее чуть легче или чуть тяжелее, как мне вздумается. Я научился чувствовать их боль, их надежду, знаю, чего они хотят, и могу меняться, как они. Значит, правила, которые бог Шанс создает сам для себя и которым подчиняется, тоже… могут меняться. Наверное, я взрослею. Учусь понимать и ценить то, что раньше для меня не существовало…

Юная девушка, улыбающаяся мне украдкой, парень, играющий на саксофоне, старушка с золотым апельсином в морщинистой руке, девочка, ловящая мою искру… наверное, я замечал все это не один раз, но никогда не видел по-настоящему.

Я сам устанавливал эти правила: не привязываться, не любить, бросать удачу в безликую толпу, ничего не зная о тех, кто ловит ее, быть равнодушным и беспристрастным…

Но бог Шанс тоже может ошибаться.

Почему я решил, что незаслуженная фортуна лучше заслуженной? Не так важно, кто получит ее — неизвестный мужчина в казино или симпатичная мне девушка, старушка с апельсинами или Константин, своей музыкой заставивший меня почувствовать себя немного человеком…

Я поднялся и подошел к кровати. Музыкант тихо вздохнул во сне, перевернулся на бок, прижимаясь щекой к подушке. Всего лишь один из многих, один из тех, без кого моя жизнь не имеет смысла.;. Я улыбнулся, сунул руку в карман, достал несколько искр и бросил их на спящего парня.

Он не проснулся, когда золотистые брызги упали в его ладонь, но пальцы Константина дрогнули, сжимая теплый огонек. Стена, которую я сам же и поставил вокруг него, исчезла.

Невидимая удача высветлила черноту его вечных неудач, и уже завтра все изменится… Для Константина, а может быть, еще для кого-нибудь, кому я решу подбросить немного везения.

***

Многие считают меня богом. И, наверное, они правы.

Бог, который делает жизнь людей чуть легче или чуть тяжелее — как ему вздумается.

Для которого больше не будет никаких правил.

…Неправильный бог, ненастоящий… Умеющий любить и сочувствовать.

Твой навеки. Шанс.

7–9.2003 г.

Балашиха–Дагомыс

© Н.Турчанинова, Е.Бычкова, 2005


Сергей Лукьяненко
КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

Цыганка, неподвижно сидящая в глубоком кресле, была древней и дряхлой — но язык не поворачивался назвать ее старухой. Мешали глаза — яркие, живые, завораживающие.

До сих пор красивые.

А властности с годами только прибавилось.

И под взглядом женщины они опускали глаза, переминались с ноги на ногу: пятеро парней и три девушки, все в кольчугах — острый блеск переплетенных стальных колечек поверх вытертой джинсы, арбалеты и мечи сжаты в потных руках, тяжелые рюкзаки с притороченными поверх туго скатанными пенками брошены на пол. Молодые люди тяжело дышали, лица их раскраснелись, движения были нервными и быстрыми — как это бывает со всеми, выдержавшими серьезную потасовку. Они заняли почти всю тесную душную комнату, к двери за их спиной был придвинут огромный тяжелый комод. Единственное в комнате окно закрывали ставни. Может быть, на улице был день, может быть, ночь — комнату освещала только тусклая электрическая лампа в старом пыльном абажуре из багрового бархата.

Женщина сухо рассмеялась, глядя на растерявшихся налетчиков.

Тогда из-за спины молодых вышел мужчина постарше — тоже в кольчуге, но вместо самодельных мечей в руке — пистолет. Дуло пистолета было вставлено в рот длинноволосому чернявому мальчику лет пятнадцати. Как ни странно, это выглядело не угрозой, а заботой, вороненым термометром во рту больного ребенка. Да и сам мужчина казался добрым доктором, терпеливо успокаивающим капризного маленького пациента.

— Прости, что побеспокоили, Мать, — сказал мужчина, останавливаясь. Парнишка что-то замычал, откинул голову, пытаясь избавиться от ствола. Мужчина резко дернул пистолетом — и во рту мальчика хрустнуло. На его глаза навернулись слезы, он замер.

— Отпусти ребенка, чяморо! — сказала женщина. — Живо!

— Ты будешь говорить? — уточнил мужчина.

То скаринмандэвэл! — выкрикнула женщина — и вдруг вся ее горделивая осанка исчезла. Миг — и в кресле осталась ветхая, впадающая в маразм старуха, неразборчиво прошамкавшая беззубым ртом: — Я уже говорю с тобой, сын обезьяны!

Мужчина вынул пистолет изо рта мальчика, толчком в затылок отправил его к старухе. И небрежно спросил:

— А вы от кого произошли? Догадываюсь, что не от обезьян, но все-таки…

Цыганенок, повинуясь жесту старухи, стал за ее креслом. Несколько секунд женщина и мужчина буравили друг друга взглядами. Потом старуха сказала:

— Сдвиньте кровать, поднимите линолеум. Там нычка. Травка и деньга… вам всем хватит.

Мужчина засмеялся — его смех неловко подхватила молодежь в кольчугах.

— Мы не за травой пришли, Мать. И деньги нам не нужны. Мы хотим увидеть Чудесный Мир.

С минуту женщина молчала. Потом что-то быстро произнесла на цыганском. Мальчик медленно прошел вдоль стены, ловко забрался на шаткий круглый столик, поднял руки и потянул за крошечный гвоздик, вбитый в стену под самым потолком. Открылась замаскированная обоями дверка. Мальчик достал из тайника тугой пакетик с белым порошком и пачку долларов. Бросил под ноги мужчине с пистолетом — и презрительно харкнул поверх кровавой слюной.

— Мы ведь пока никого из ваших не убили… — задумчиво сказал мужчина. Сделал шаг, наступил на пакет и втер его ногой в пол. Полиэтилен порвался, белый порошок заскрипел под башмаком, будто обычный крахмал. — Мать, мы не парки. Нам не нужна ни трава, ни героин. Мы знаем, кто вы такие. Шуиэса?

Пхэн, кон ту? Ром или гаджё? — спросила женщина. Мальчик снова встал за ее спиной.

Мэгаджё. Не дури, Мать-Великого-Рода-Умеющая-Открывать-Двсрь. Ты думаешь, я случайно взял в заложники этого мальчика?

Ответом был полный ненависти взгляд старухи.

— Да, я знаю все. Он последний из твоего рода. Он еще не сделал ни одного ребенка. Если мы его убьем — эта линия прервется. И кто знает, сумеют ли другие бэнг-мануштвоего рода открыть дверь в Чудесный Мир? Пойдете на поклон к джугии лу-ли? А остались у них открывающие, а, Мать?

Замершие за спиной своего старшего юноши и девушки затаили дыхание — и тем привлекли к себе внимание. Старуха обвела их взглядом — не то презрительным, не то снисходительным. Будто плетью стегнула — они снова уставились в пол. Старуха посмотрела на мужчину. Встретила ответный жесткий и насмешливый взгляд. И обмякла — смирилась. Кто бы он ни был, он знал слишком много. А воля его, похоже, была столь же тверда, как у Матери Рода.

— Зачем тебе цыганское волшебство, чаворо? — Старуха склонила голову набок, будто надеясь под таким углом углядеть что-то тайное. Голос ее стал спокойным, будто она уже приняла решение. — Разве ты не знаешь — гаджёне бывает добра от цыганских чудес… Зачем ты ведешь за собой чужих детей, чаворо? Разве ты дал им жизнь, чтобы теперь дать смерть?

— Мне не нужно твое волшебство, Мать, — тем же тоном ответил мужчина. — Открой дверь — и мы уйдем в Чудесный Мир.

— Что ты знаешь о нем, чаворо?

Многое… — В глазах мужчины появилась мечтательная задумчивость. — Горы, вонзающиеся в голубое небо…бездонные синие океаны… бескрайние зеленые леса и желтые степи…

— Это есть и в твоем мире, — буркнула старуха. — Чего ты ищешь?

— Единороги, драконы, тролли… — небрежно обронил мужчина.

— Зато там нет бегемотов и жирафов, — равнодушно сказала старуха.

— Магия…

— Техника.

— Великая война Света и Тьмы…

— Откуда ты знаешь это?

— Великий Лорд Гвиндор Инглорион сказал: настал час последней битвы Добра и Зла. Со всех сторон сошлись пресветлые эльфы — отважные лучники востока, закутанные в плащи-невидимки; стремительные всадники запада на своих быстроногих конях; суровые воины севера, сжимавшие ледяные гарпуны и восседающие на белых медведях; яростные бойцы юга, чьим оружием были клинки из черного камня и плети из драконьих жил… Им навстречу вышли несметные орды орков. И когда две армии сошлись на плоскогорье радужных трав, Лорд Инглорион сказал: вечером девяносто девять орков из сотни будут мертвы, а оставшиеся навсегда бегут из Чудесного Мира, станут вечными странниками в земле, принадлежащей людям, где магия редка и слаба…

Старуха молчала. Покачивала головой, смотрела в себя, будто переводила строки на другой язык.

— Кто рассказал тебе эту легенду?

— Не важно. — Мужчина усмехнулся. — Птичка принесла на хвосте… маленькая цыганская птичка… Открой нам дверь в Чудесный Мир, Мать Орков!

Старая женщина подняла голову, всматриваясь в его лицо.

— Мы не питаем к вам зла, — продолжил мужчина. — Эльфы изгнали вас… что ж. Страданиями и скитаниями вы искупили свою вину. Живите среди людей. Но мне и моим Друзьям ты откроешь дверь в Чудесный Мир!

— Ты дурак, гаджё, — сказала старуха. — В Чудесном Мире вы встретите свой конец. Уходите — я велю, чтобы вас не преследовали…

— Если нам суждено погибнуть от рук эльфов, то мы с радостью примем такую смерть! — воскликнула одна из девушек. Старуха посмотрела на нее с таким удивлением, будто заговорила табуретка. Покачала головой. Потом посмотрела на мальчика.

Цыганенок вытирал рассеченные пистолетным стволом губы.

— Вы получите то, что просите, — сказала старуха. — Сними зеркало со стены и дай мне его…

Мужчина бережно снял со стены зеркало — простое, не очень старое, но мутное и засиженное мухами. Старуха небрежно протерла его рукавом платья, протянула цыганенку. Тот принял зеркало и встал по левую руку от старухи.

Несколько секунд было тихо. Губы старухи шевелились, но до людей не доносилось ни единого звука. Руки парней сжались на рукоятях мечей. Их старший засунул пистолет в кобуру, нелепо пристегнутую поверх кольчуги.

А потом из зеркала ударил чистый белый свет. Руки цыганенка задрожали, будто ему стало невыносимо трудно держать посеребренное стекло. Луч двинулся по комнате, будто в Зазеркалье поворачивали мощный прожектор. Пробежал по полу, мазнул по лицам людей — и лег на стену. Вначале это был ослепительно яркий белый прямоугольник. Потом в нем проступили краски. В комнату ворвался порыв ветра, принеся с собой тонкий, пряный аромат цветов и сладковатый дымок костра.

Люди стояли и смотрели на открывшуюся дверь, за которой ветер качал зеленые, желтые, оранжевые метелки травы. Луг уходил, казалось, к самому горизонту, где снежной каймой вставали далекие горы.

— Я не смогу держать дверь долго, — сказала старуха. — Если вы решили…

Мужчина, завороженно смотревший на дверь в стене, вздрогнул и начал отдавать приказания:

— Эрендур, Павлик, Эол, вы первые!

Трое юношей не колеблясь рванулись в светящийся проем. Их тела окутал слепящий свет. Миг — и они уже стоят среди радужной травы, озираясь, испуганные и восхищенные одновременно. Потом кто-то из них засмеялся, остальные подхватили его смех — голоса ворвались в комнату, чистые и ясные, будто перезвон колокольцев на ветру.

— Ирэс, Нюменесси, Лютиэн!

Девушки шагнули следом.

— Элеросси, Феанор!

Двое замыкающих выбежали из маленькой комнаты на просторы Чудесного Мира.

Мужчина посмотрел на старуху. Та ухмылялась, качая головой:

— Какие громкие имена… а как зовешь себя ты?

— Роман, — резко ответил мужчина и шагнул к проему. — Что ж… спасибо тебе, Мать Орков.

Он вошел в сияющий свет — и вышел в океан радужных трав. Чистый воздух пьянил. Рядом хохотали, обнимались, звеня кольчугами, прыгали его юные спутники. Проход между мирами медленно истаивал — темный прямоугольник, за которым хохотала древняя старуха, не способная даже привстать из своего кресла.

— Роман! — выкрикнула она. — Чяморо! Ты дурак, Роман! Твоя птичка пропела тебе только начало легенды!

— Что ты хочешь сказать, Мать Орков? — крикнул мужчина, подходя к тающему проходу.

— Орки победили в той битве, чяморо! Лорд Инглорион красиво говорил и отважно сражался, но и он угодил в котел. Бежать пришлось нам!

Цыганенок с разбитыми в кровь губами мотнул головой, из-под волос проглянуло острое эльфийское ухо. Потом он усмехнулся и опустил зеркало.

Проход исчез.

Мужчина, пятеро юношей и три девушки остались стоять среди высокой травы, глядя на тянущиеся к небу дымки недалекого стойбища, откуда к ним уже спешили, готовя на ходу волосяные арканы, воины орков.

© С.Лукьяненко, 2005


Евгений Лукин
ПРОМЕТЕЙ ПРИКОПАННЫЙ

Древний хаос потревожим.

Мы ведь можем, можем, можем.

Сергей Городецкий

Странное дело: в любом более или менее престижном районе города, где многоэтажники воюют с особняками за передел территории, а аршин земли стоит дороже, чем на кладбище, обязательно отыщется утонувший в бурьяне и вроде бы никому не нужный пустырь, этакий затерянный мир, реликтовый клочок того, что в доисторические времена именовали частным сектором. Из желтоватого облака тростниковых метелок выдаётся мусорный курган, чем-то напоминая “Апофеоз войны” художника Верещагина, а чуть поодаль торчит углом серый, как наждак, перехлёстнутый ветхими рейками рубероид крыши. Оказывается, кроме бродячих котов и бомжей, здесь ещё обитает хомо доместикус — человек прописанный.

В течение полувека кто только не точил зубы на этот пустырь, намереваясь заложить там небоскрёб, а то и супермаркет! Да и сам хомо доместикус спал и видел, что назначат домишко на слом, а его переселят в какую-никакую однокомнатку, пусть без огорода, зато с удобствами.

Но каждый раз обязательно что-нибудь да мешало. То претенденты друг друга перестреляют, то власть сменится. На самом деле причина, конечно, глубже: заведомо лежит на домишке обережное заклятие — и поди различи, само оно образовалось или же кто с умыслом зачаровал.

Если с умыслом, то надобно первым делом взять лопату и, освятивши её в церкви, проверить, не прикопан ли где в огороде котёл с золотыми десятками. Прикопан — значит и переезжать не стоит: район престижный, прямой резон на месте отстроиться. Не прикопан — стало быть, заклятие скорее всего самородное. Тут, хочешь не хочешь, вызывай специалиста, а уж тот смекнёт что к чему.

О самородных заклятиях споры идут не первый век. Некоторые обскуранты (есть они и среди колдунов) отрицают в принципе возможность такого явления, однако сегодня в продвинутом обществе подобные взгляды лучше не оглашать. Принято думать, что добрые две трети совпадений и случайностей в нашей с вами жизни вызваны не злонамеренными, а именно самородными чарами. Простейший пример: расположение звёзд на небе. Их ведь никто нарочно там не расставлял! Хотя нам от этого, разумеется, не легче.

Или вот додумались делать лапшу в виде букв. Интересно, отдаёт ли себе хоть кто-нибудь отчёт, сколько стихийно сложившихся заговоров, какую неведомую кабалистику он каждый раз зачерпывает ложкой и, как это ни грустно, поглощает и переваривает вместе с куриным бульоном?

К самородным обычно относят и неумышленные заклятия: чередуя различные действия, человек нет-нет, да и совершит нечаянно какой-нибудь колдовской обряд. Скажем, встанет с левой ноги или водку не до дна выпьет. Последствия общеизвестны.

Устраняются напасти такого рода, как правило, легко, хотя существуют и здесь свои тонкости. К примеру, первое средство от сглаза (постучать по дереву) известно каждому, однако далеко не все знают, что разные породы дерева по-разному отзываются на стук. Допустим, по древесностружечной плите стучать бесполезно, а по ясеню и авокадо, имейте в виду, просто опасно. Так откликнется, что мало не покажется.

К сожалению, многочисленные проходимцы, выдающие себя за гадалок и знахарей, весьма успешно пользуются нашей неосведомлённостью. Наплетёт с три короба о напущенной соседом порче, а порча-то вся в том, что чистку зубов надлежит начинать не справа налево, а слева направо — как пишем.

Что же касается неуязвимого для гири и бульдозера домика, то тут закавыка, понятно, посерьёзнее, ситуация наверняка запущенная: поспорить можно, что, придя по вызову, обнаружишь целый колтун самородных и неумышленных заклятий. За год не распутлякаешь. Впрочем, попадаются иногда такие спецы — в любой путанице нужную ниточку отыщут. В позапрошлом, дай Бог памяти, году обратилось семейство с Новостройки к одному колдуну. Та же история: сорок лет сноса ждут не дождутся. Того и гляди домишко сам развалится безо всякой гири. Случай, что говорить, трудный. Но, правда, и колдун был известный — Ефрем Нехорошее. Старичок уже, капризный, идти никуда не хочет. Семейство в слёзы. Уговорили, на частнике привезли. Походил он по двору, посмотрел. Видит: по проволоке цепная шавка бегает, надрывается. От конуры до крыльца. “А собачку вашу, — спрашивает, — как зовут?” — “Мальчиком”, — отвечают. “А прежнюю как звали?” — “И прежнюю Мальчиком”. — “Ага, — говорит. — Тогда дождитесь, как эта издохнет, а следующую Дружком назовите. Или Шариком”. — “И всё?!” — “И всё”.

С тем и отбыл.

На следующий день собачка, понятно, сдохла. Взяли щеночка, назвали Шариком. И что ж вы думаете! Месяца не прошло — предлагают переселиться, ордер приносят на квартиру улучшенной планировки — в новом доме, в строящемся. А обратись страдальцы наши к кому другому — ещё неизвестно, что вышло бы.

Переехать, правда, так и не переехали: лопнула фирма, только фундамент заложить успела. А хибарку-то снесли уже. Семейство в суд. Так до сих пор и судятся. Живут где-то у родственников… А не фиг было псину травить! Кудесник же ясно сказал: “Дождитесь, пока издохнет”. А ори на радостях не утерпели, видать…

Хуже всего, что история в газеты попала. Естественно, один умник решил провернуть то же самое своими силами. Трёх собачонок, изверг, извёл — ясное дело, без толку. Чародей выискался! А там, между нами, всего-то и надо было, что воробья из-под конька крыши выгнать.

Обитатели пустыря, о котором пойдёт речь, поступили проще: не ходя ни к каким колдунам, сдали свою реликтовую жилплощадь приезжему квартиранту, а сами подались куда-то на заработки. Они бы её, может быть, и совсем продали, но законы не обойдёшь — заклятье не позволит.

Жилец оказался тихий, за периметр пустыря выходил только в магазины, причём чаще в хозяйственные, чем в продовольственные. Если не копался в огороде, то сидел целыми днями у окошка и мастерил что-то невразумительное. По слухам, чёрный ящик с красной кнопкой.

И как-то сразу не по-хорошему зашевелился бурьян вокруг отданной внаём халупы. Сгинули куда-то бомжи и бродячие кошки, зачастили к серой дощатой калитке почтальоны, коммивояжёры, работники социальной сферы, мелкая предвыборная сволочь. Узенькая прерывистая стёжка углубилась, расширилась, достигла статуса народной тропы. Что вынюхивали — непонятно. Потом нагрянул спецназ. Обложили пустырь, изготовились к захвату, как вдруг заколебались и, не дождавшись внятного приказа, рассеялись. Не иначе опять обережные чары сработали: как ни крути, а угроза домику при штурме возникала прямая. Спецназ — он ведь покруче бульдозера будет. В бульдозере хотя бы подствольный гранатомёт не предусмотрен.

Возможно, в загадочном квартиранте заподозрили террориста-рационализатора. Мигрант, вдобавок выходец из Царицына, этого извечного рассадника злых гениев. Недаром же именно там, стоило всё позволить, были придуманы и вечный двигатель, и машина времени, и усечённая финансовая пирамида. Собственно, их и раньше придумывали, но как-то, знаете, по-доброму, ради общего блага.

Если вникнуть, самородок-изобретатель — тоже в каком-то роде стихийно сложившееся заклятие. Не учили его, не воспитывали — до всего самодуром дошёл. Ну книжки читал, ну фильмы смотрел, так ведь в произведениях искусства неумышленных чар, пожалуй, больше, чем в жизни. Взять литературу. Метафора (это вам любой колдун скажет) строится по законам симпатической магии, а стало быть, запросто может сработать как заклинание, особенно при декламации. Посмотрите на любителей поэзии! Посмотрите на этих романтических мымр в очках и кривобоких узкоплечих недомерков, половина из которых ещё и заикается. Порченые поголовно!

Кинематограф — и вовсе чума. Вот запретили двадцать пятый кадр — а проку? В результате фильмы теперь сплошь монтируют из одних двадцать пятых кадров — и попробуй что-нибудь докажи!

То ли дело при советской власти! В ту пору каждая метафора тщательно проверялась и обезвреживалась цензурой. Не обходилось, конечно, без перегибов: шили образ там, где его и в помине не было. Допытывались, например, кого ты имел в виду, написав “листья падают”. А ведь имел кого-то… Поди теперь вспомни!

Где вы, безмятежные времена, когда образ психопата-учёного был неведом самородкам из захолустья — тем самым самородкам, по поводу которых ещё Салтыков-Щедрин брюзжал, будто они употребляют все свои способности или на то, чтобы изобретать изобретенное, или на то, чтобы разрешать неразрешимое! Стоило идиллически прозрачному пруду социалистического искусства замутиться, провинциальные кулибины, поражённые чёрной магией Голливуда, призадумались: а нужно ли вообще осчастливливать человечество? Может, действительно проще взорвать его к едрене фене?

И как только в очередной раз кому-либо из них удавалось разрешить неразрешимое, подобная возможность представлялась.

Достигнув вершины бугра оземленелых обломков, Глеб Портнягин осторожно раздвинул бурьян. За дощатым, серым от дождей забором виднелся в меру ухоженный огородишко. Помидоры на грядках надували бледно-зелёные щёки. Вообще чувствовалось, что нынешний жилец тяпкой владеет неплохо. Сам он, кстати говоря, в данный момент, пригнувшись, подкрадывался к беспечно розовеющему плоду, причём делал это по науке, заходя против ветра. Если верить современным ботаникам, срываемый помидор с помощью запаха информирует собратьев о своей беде — и те, обороняясь, начинают накапливать нитраты.

Глеб усмехнулся. Ботаники — они и есть ботаники. Конечно, растения общаются между собой, но только не с помощью запахов, а с помощью флюидов, которым совершенно всё равно, куда в этом грубоматериальном мире дует ветер.

Глубоко утонувшее в пухлой белёной стене окошко смотрело прямо на Портнягина. Два нижних стекла были чёрные, пыльные, верхнее от старости подёрнулось радужной поволокой. Попасть в него отсюда камушком — раз плюнуть. Случись такое — тугой, намертво затянувшийся узел самородных заклятий, оберегающих дом от сноса, начнёт помаленьку распускаться — и, глядишь, недельки через две развяжется окончательно. Разумеется, Глеб Портнягин самостоятельно это стёклышко нипочём бы не вычислил — ученику, тем более только начинающему постигать азы колдовства, подобная задача явно не по зубам. Про зачарованное окошко ему рассказал наставник — старый колдун Ефрем Нехорошее, побывавший здесь вчера в астральном виде и самолично всё исследовавший.

Зная склонность своего ученика к волевым, а то и вовсе хулиганским решениям, выбивать стекло он запретил ему категорически, потому как возможен откат, то есть переход порчи на того, кто неумело её снимает. По уровню опасности подобные операции подчас сопоставимы с ликвидацией взрывного устройства, так что недоучке в это дело лучше не лезть.

— Заклятие-то обережное, — с недоумением напомнил Глеб. — Какая ж тут опасность?

— От иного оберега, — угрюмо отвечал ему наставник, — сам в прорубь сиганёшь. Заключённых тоже вон на зоне оберегают. Пуще глаза. Я ж тебе про ту семейку с Новостройки рассказывал?

Как именно оберегают заключённых на зоне, Глеб знал не понаслышке. История с невинно убиенным Мальчиком также была хорошо известна Портнягину.

— А пацанёнка с рогаткой подговорить? Сам же сказал: порча только на тех переходит, кто о ней знает…

— Не суетись, торопыга, — насупив кудлатые брови, осадил прыткого питомца Ефрем Нехорошее. — Нехай усё идёть своим чередом…

Если помните, Андрей Болконский в романе графа Толстого, желая выразить пренебрежение, произносил русские слова с французским акцентом. Старый колдун Ефрем Нехорошев в подобных случаях переходил на суржик.

— А без меня оно своим чередом идти не может? — прямо спросил Глеб.

— Может.

— Зачем тогда посылаешь?

— А чтоб самому не ехать, — невозмутимо отвечал колдун. — Честно тебе, Глебушка, скажу: не люблю я с этим народом якшаться. Не люб-лю…

— С каким ещё народом?

— Увидишь…

…Портнягин с сожалением бросил ещё один взгляд на тускло-радужное стекло и, вздохнув, двинулся в обратный путь.

Узкая, извилисто сбегающая с курганчика тропка вывела Глеба на крепко утоптанную поляну под сенью одичавшей сливы общественного пользования. С четырёх сторон высился бурьян. Посередине чернело пепелище, из которого выдавался клыком полусгоревший обуглившийся пень. На земле какое-то тряпьё, пара разнокалиберных деревянных ящиков для сидения. На меньшем выжжены в столбик раскалённой проволокой три слова: “Матрос”, “Партизан” и “Железняк”. Видимо, клички прежних обитателей здешних мест.

Нынешняя компания в интерьер решительно не вписывалась: двое мужчин, оба в костюмах, при галстуках. Чуть поодаль, опершись на снайперскую винтовку, хранила презрительное молчание костлявая блондинка в белых колготках, белой блузке и шортах защитного цвета. Блёклые рыбьи глаза, подбородок — как у таранного броненосца.

— А где поп? — негромко спросил Портнягин (от серого дощатого забора их по прямой отделяло метров тридцать, не больше).

— Кадить пошёл, — любезно сообщил тот, что пониже ростом, милый улыбчивый интеллигент. И всё-то в нём было прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Вот только о руках трудно что-либо сказать — руки он почему-то всё время держал в карманах.

— Что-то я его во дворе не видел, — заметил Глеб.

— Ну, значит, не дошёл ещё…

Из-за бугра послышался стук по дереву, лязг цепи, надрывный лай, потом заглушаемые захлёбывающимся рычанием голоса. Улыбчивый интеллигент оглядел собравшихся на поляне.

— Малый джентльменский набор, — сказал он. — Кстати, Поликрат Поликратыч, а почему я здесь не вижу криминалитета? Репутацию бережёте?

— Тупые они, — угрюмо отозвался дородный Поликрат Поликратыч. Лицо у него было обширное, озабоченное. Официальное. — Нюансов не ловят. Прикопают без намёка, а я отвечай потом…

— Прометей прикопанный, — с удовольствием изрёк его рафинированный собеседник. — И какие же требования выдвигает этот ваш самородок?

— Никаких.

— Как? Вообще?

— Вообще.

— Так, может, он не психопат-учёный, а просто психопат? В этот его ящик с кнопкой кто-нибудь заглядывал?

— Да все кому не лень! Сам обычно хвастаться ведёт…

— И что там внутри?

— В принципе вообще… физик один смотрел — говорит: бред сивой кобылы.

— Тогда, простите, из-за чего весь сыр-бор?

Официальное лицо закряхтело, достало носовой платок и расстелив, с омерзением присело на ящик с тремя кликухами.

— Физик, — повторило оно тоскливо. — Мало ли что физик! В Царицыне вон Чернобров машину времени изобрёл. Тоже вроде бред, но… работает же!

На поляне тревожно задумались. Любой самородок опасен в первую очередь своей непредсказуемостью. Не имея ни малейшего понятия о существующей в научных кругах конъюнктуре, он по простодушию вторгается в такие области познания, куда серьёзные исследователи давно уже договорились не соваться ни при каких обстоятельствах.

Хотя встречаются отморозки и среди профессионалов, До сих пор памятен скандал, учинённый в начале двадцатого столетия известным авиахулиганом Сикорским. Знал же, знал, что мотор в аэроплане принято ставить точно по центру! Вот расчёты, вот формулы, вот, наконец, честное слово академика: поставишь сбоку — закружится самолёт и упадёт. И что ж вы думаете? Назло всем четыре мотора на крыльях укрепил. Мало того: в полёте из озорства половину с одной стороны взял и выключил. А народ-то внизу — стоит смотрит! Видят: не крутится, не падает — летит себе и летит. Пришлось из-за него, баламута, всю аэродинамику переписывать…

— Тогда уж скорее Пандора, чем Прометей, — неожиданно промолвил интеллигент. — Тем более ящик у него…

Вынул руку из кармана и рассеянно взглянул на часы. Рука оказалась под стать облику, изящная, с ухоженными ногтями, но почему-то этот простой жест сильно взволновал представительного Поликрата Поликратыча. Официальное лицо поспешно встало с дощатой тары и отступило подальше, словно гранату из кармана вынули.

— А вы что молчите, молодой человек? — нервно спросило оно Глеба — явно для того, чтобы как-то оправдать странную свою ретираду.

— А что такое?

— Ну вот физик говорит: бред сивой кобылы. А вы что скажете? Вы же… э… без пяти минут специалист… Есть там колдовство? В принципе вообще…

Ученик чародея внутренне приосанился.

— Колдовство есть везде…

— Нет, я в смысле… в самом приборе.

— Так, чепуха, — равнодушно изронил Глеб.

Поликрат Поликратыч остался недоволен его ответом.

— А почему ваш руководитель сам не прибыл? — несколько раздражённо спросил он. — Нет, вы поймите, я вообще в принципе против вас ничего не имею, но… возраст, опыт… Всё-таки не кто-нибудь — исполнительная власть просит выступить в качестве эксперта. Мне кажется, Ефрем Поликарпович мог бы отнестись к такому предложению и повнимательней…

— Хворает, — скупо отмерил информацию Глеб Портнягин.

— А позвонить ему нельзя? В принципе вообще…

— Можно. Сам сказал: ежели что стрясётся — звони.

— Ипсэ диксит, — непонятно прокомментировал интеллигент, задумчиво разглядывая произрастающий на сливовой ветке мужской рваный носок.

— Ну так позвоните! — приглушённо, учитывая опасную близость объекта, рявкнул Поликрат Поликратыч.

— Разве что-нибудь стряслось? — не понял Глеб.

— А когда стрясётся, поздно будет! — Не совладав с чувствами, официальное лицо опрометчиво повысило голос. За бугром немедленно загремела цепь, грянул заполошный лай и, кажется, лязгнула щеколда. — А, чтоб тебя! — Поликрат Поликратыч замолчал, успокоился и снова обратился к Портнягину, взяв тоном ниже. — А на доме? Вы вроде говорили: на нём заклятье лежит…

— Лежит, — согласился тот.

— А если снять?

— Тогда через полмесяца дом под снос пойдёт.

— И что?

— Н-ну… тут уж не до изобретений станет.

— Мысль, между прочим, здравая, — заметил интеллигент.

— Здравая она! — вполголоса вспылил Поликрат Поликратыч. — Этот придурок за полмесяца триста раз кнопку нажать надумает! — посопел, прикинул. — И потом, — добавил он как бы про себя, — это ж всё и без колдовства можно решить… Прислать бульдозер…

— Попробуйте, — хладнокровно согласился Портнягин. — Спецназ, по-моему, уже вызывали.

К представителям власти, тем более исполнительной, он испытывал после отсидки стойкую неприязнь. Костлявая блондинка слегка изменила позу.

— Кадс леший тур ходит бля? — надменно осведомилась она, не поймёшь на каком языке. Возможно, даже на русском.

Все повернулись в ту сторону, куда теперь был устремлён её таранный подбородок. Вскоре там зашуршали, закачались тростники — и на поляну вышел поп с ещё дымящимся кадилом.

— Заодно исповедал, — старательно окая, с удовлетворением оповестил он и небрежно передёрнул затвор. На утоптанную землю посыпались остатки курящегося ладана.

— Выяснили что-нибудь? — кинулся к пришедшему Поликрат Поликратыч.

Священнослужитель ухмыльнулся.

— Тайна исповеди, сын мой, — несколько глумливо напомнил он. — Тайна исповеди.

— Не морочьте голову, капитан! Вы такой же поп, как я дьяконесса!

— Так ведь тайна исповеди, она ж не только в церкви соблюдается, — резонно возразил тот. — В нашей конторе с этим делом, пожалуй, ещё и построже будет. — Нахмурился, принялся разоблачаться. — Значит, так, — известил он, отставляя кадило на освободившийся ящик. — Если нажать на красную кнопку, мир погрузится в хаос. Ну, это и без исповеди было известно…

На поляне задумались вновь. Портнягин попытался представить всемирный хаос, не смог, но на всякий случай содрогнулся. Уж больно зловеще звучало.

— А кстати, зачем? — снова вмешался интеллигент.

— Что зачем?

— Зачем ему погружать мир в хаос?

— Да он сам ещё не решил. Колеблется. То ли ради добра, то ли…

— Потому и не нажимает?

Капитан упаковал рясу и кадило в спортивную сумку, чиркнул “молнией”.

— Нет, — сказал он, вздохнув. — Просто ящику него пока до ума не доведён. На целую планету мощности не хватит. Даже город целиком не накроет…

— Хм… Стало быть, для нас разницы никакой?

— Для нас — никакой. — Капитан вскинул сумку на плечо и двинулся в сторону тропки.

— Вы куда? — всполошился Поликрат Поликратыч.

— На службу. Задание выполнено. А мне ещё сегодня маньяка брать.

— Ну что за бардак! — с горечью вымолвило официальное лицо, когда тростники вновь сомкнулись за сотрудником органов. — Тут весь город навернуться может, а он какого-то маньяка шугать пошёл!

— Вообще-то у меня тоже дел полно… — подал голос Портнягин.

— Ну уж нет! — вскинулся представитель власти. — Этак все разбегутся!

— Да что ж вы так сердечко-то своё золотое надрываете, Поликрат Поликратыч! — посетовал интеллигент. — Успокойтесь. В нерадивости вас не упрекнёшь: рукопашника вызвали, колдуна вызвали, чудь эту белоглазую… Велено вам было держать руку на пульсе? Вот и держите дальше! Всё идёт по плану: снайпер не стреляет, колдун не колдует…

Услышав про чудь белоглазую, костлявая блондинка медленно повернула голову и брезгливо оглядела говорящего.

— Не пойму только, чем вам так дорог этот псих? — проникновенно продолжал интеллигент. — Этот ваш Прометей прикопанный! Что вы с ним церемонитесь? Кнопка есть? Есть. Значит, часть взрывного устройства. Раз часть взрывного устройства — значит террорист. Ну что, мне вас учить, что ли?

— “Ястребы” наши сусловские не позволят, — расстроенно признался Поликрат Поликратыч, снова присаживаясь на ту же тару с тремя кликухами. — Попробуй тронь — такой шум поднимут…

— А “ястребам” он зачем?

— Ну как зачем! Вдруг в самом деле заработает ящик… Тогда будет чем глобалистов пугнуть… если сунутся…

— Так в первую очередь нас же самих накроет!

— Н-ну… — закряхтев, отвечал Поликрат Поликратыч. — Считается, что нам вроде меньше терять…

— Ох, братья вы мои по разуму! — язвительно вымолвил интеллигент. — Да примите вы его на службу в какой-нибудь, я не знаю, исследовательский институт! Положите жалованье, лабораторию оборудуйте…

— А вот этого уже оппозиция не допустит, — хмуро отозвался Поликрат Поликратыч.

— Тьфу на вас! — сказал интеллигент. — Мне, что ли, тоже на разведку сходить?

И, не дожидаясь разрешения, скрылся в высокорослом бурьяне, по-прежнему держа руки в карманах. Со стороны можно было подумать, что у него там с каждого бока по пистолету.

— Кто он такой? — спросил Портнягин. Своей бесцеремонной манерой разговаривать с властями интеллигент ему очень понравился.

— Кто-кто! — буркнул Поликрат Поликратыч. — Незлобин.

— Сам?! — не поверил Глеб и ошалело уставился вослед живой легенде.

Из-за бугра вновь послышался стук в калитку, но на этот раз собака почему-то даже не пикнула.

О Родионе Незлобине Портнягин много слышал, но никак не предполагал встретиться с ним, так сказать, вживе. Тем более при подобных обстоятельствах.

Удивительна судьба этого человека. Удивительна и в чём-то даже назидательна. Хлипкий студентик с философского факультета обитал в самом криминальном районе Баклужино. Местное хулиганьё повадилось каждый день встречать его в подворотне и бить морду на удачу. Суеверие, конечно, дикое, но отморозки искренне полагали, что после зубодробительного обряда им обязательно улыбнётся счастье.

И вот однажды кто-то из сокурсников, желая, очевидно, подшутить над бедолагой, подарил ему по случаю свежей мордобоины самоучитель какого-то ещё неслыханного в здешних местах восточного единоборства, отпечатанный в Японии, да ещё и иероглифами. Наивный Родион принял книжку чуть ли не со слезами благодарности и с тем же усердием, с каким корпел над диалогами Платона, взялся за древнее боевое искусство, поскольку иного выхода не видел.

Языка он, ясное дело, не знал, но тексты были обильно снабжены рисунками, правда, очень схематичными, так что приходилось напрягать не только мышцы, но и извилины. Вот, например, картинка: один человечек изображён присевшим на корточки, второй стоит перед ним и держит сидящего за подбородок. Поясняющих стрелок нет. Что куда вывихивать — непонятно. А главная загадка: каким образом противник оказался на корточках?

Компьютерная программа-переводчик скорее усложнила дело, нежели упростила. На монитор выползала такая жутковатая бредятина, что оторопь брала. Наконец спустя полгода студентик решил для пробы оказать лёгкое сопротивление нападающим. Неизвестно, кто был больше потрясён случившимся: сам Родион Незлобии или его жертвы. Во всяком случае, наутро все они, за исключением сильно травмированных, явились к нему с изъявлениями добрых чувств и признанием своей глубочайшей неправоты.

Но, наверное, сильнее всех оторопел, услышав о происшествии, шутник-сокурсник, ибо подаренная им книжка была пособием по возвращению к жизни извлечённых из воды утопающих.

После такого казуса иной на месте Родиона Незлобина по меньшей бы мере смутился, однако ежедневные мордобои в подворотне и чтение античных авторов выковали в нём Философский ум. К тому времени он и сам уже пришёл к выводу, что успеха можно достичь лишь в результате досадной ошибки. Было бы, согласитесь, грешно упустить столь Драгоценную возможность.

Став пятикратным чемпионом Суслова в боях без правил, Незлобии решил, что этого вполне достаточно, и перешёл на тренерскую работу, причём учениками его были в основном приезжие японцы, которые, как известно, тоже не лыком шиты и ни за что не упустят шанса воскресить какое-нибудь своё древнее боевое искусство, будь то дзюдо (в прошлом — род массажа) или, допустим, каратэ (в старину — способ выбивания циновок).

Пятикратный чемпион вернулся довольно быстро, причём вид у него был крайне смущённый.

— Что?! — ахнул, отшатнувшись, представитель исполнительной власти.

Родион Незлобии хотел беспомощно развести руками, но, поскольку руки у него по-прежнему располагались в карманах, ограничился тем, что беспомощно развёл локти.

— Казните, Поликрат Поликратыч, — покаялся он всё с той же обезоруживающей улыбкой. — Виноват…

Поликрат Поликратыч, взявшись за приостановившееся сердце, обречённо ждал продолжения.

— Как-то всё само собой вышло, — с неловкостью признался Незлобии. — Хотел он мне руку пожать, а я машинально…

— Жив?!

— Жив-то жив… А в сознание пришёл — к ящику своему кинулся… Пришлось привязать.

— Как?!

— Шнуром от удлинителя. К стулу. Вы уж строго не судите, Поликрат Поликратыч…

Представитель исполнительной власти очумело оглядел присутствующих.

— Все свободны, — хрипло бросил он, но тут же спохватился: — Нет, только вы, госпожа Скучайте! А вы… — Поликрат Поликратыч повернулся к Глебу, — срочно звоните своему руководителю! Хворает он там, не хворает… Пусть едет. Машину — пришлём.

Ученик чародея выхватил сотовый телефон.

Старый колдун Ефрем Нехорошее откликнулся не сразу.

— Ну и что у нас там плохого? — мрачно осведомился он.

— Психа к стулу привязали, — отрапортовал Глеб.

— И что?

— Теперь тебя ждут. Машина уже едет.

— У, грыжа мудяная! — заругался кудесник.

Значит, приедет.

“Белая колготка”, как её мысленно окрестил Глеб, с прибалтийской обстоятельностью разбирала и укладывала в бархатные ниши специального кофра непригодившийся огнестрельный инструмент.

Логово учёного психопата, на взгляд Портнягииа, мало чем отличалось от жилища старого колдуна Ефрема Нехорошева: такое же захламлённое, с паутиной по углам, кругом разбросаны какие-то совершенно невразумительные предметы. Сам жилец ёрзал, примотанный к шаткому стулу, пытаясь его своим ёрзаньем развалить. Рот жильца был заткнут каким-то, видать, подобранным с пола артефактом. Чёрный ящик располагался на подоконнике аккурат под тем самым стёклышком радужного отлива, что вот уже столько лет хранило домишко от сноса.

Четверо мужчин остановились перед частично обездвиженным самородком.

— Развяжите, — приказал колдун.

Трое встревоженно переглянулись.

— Так ведь он же… в отместку… — ужаснулся Поликрат Поликратыч. — Кнопку нажмёт!

— Нехай жмёт, — равнодушно позволил Ефрем.

— А-а… — сообразил Незлобии. — То есть всё-таки…

С уважением поглядел на колдуна и принялся отматывать узника от стула. Стоило последнему витку электропровода упасть на пол, освобождённый изобретатель стремглав бросился к чёрному ящику и утвердил палец на красной кнопке. Потом спохватился, воткнул вилку в розетку и лишь после этого выдернул кляп изо рта.

— Всем покинуть помещение, — сиплым голосом выдвинул он первое условие. — Иначе…

— Пошли, пошли отсюда… — миролюбиво заворковал старый колдун, подталкивая остальных к выходу. На пороге оглянулся. — А ты, милок, не серчай… — успокоил он тяжело дышащего самородка. — Это ограбление. Просто видим: взять у тебя нечего — ну и…

Во дворе раззявившая было пасть шавка увидела Незлобина и, поджав хвост, юркнула в конуру. Не залаяла она и после того, как серая дощатая калитка закрылась со стуком за незваными гостями. Пёс его знает — вдруг вернётся!

— Спасибо вам! — обессиленно выдохнул Поликрат Поликратыч и, повернувшись к старичку колдуну, принялся с благодарностью трясти его хрупкую ручонку. — Какой вы всё-таки психолог…

— Это ты о чём? — подозрительно осведомился тот.

— Ну как же! Я-то грешным делом думал: нажмёт сейчас, не дай Бог… — Представитель власти содрогнулся и с ужасом оглядел курган обломков и заросли бурьяна, видимо, представляя, как всё это погружается в бездну мирового хаоса.

— Позвольте, — озадаченно сказал Незлобии. — То есть вы тем не менее полагаете, что установка действующая?

— Нешто я знаю? — благодушно усмехнулся Ефрем Нехорошев. — Может, и действующая…

На вершине бугра колдун с учеником, приотстав, задержались.

— Сам-то не боишься? — вполголоса спросил Портнягин.

— Чего?

— Ну… хаоса там…

— Эх, милай! — развеселившись, отвечал старый колдун Ефрем Нехорошев. — Нашёл, чем пужать! Да по сравнению с нашим бардаком ихний хаос — это почти порядок!

Глеб ошарашенно оглянулся на тусклое радужное стекло в окошке домика.

— Тогда, может, вернуться да самим кнопку нажать? — неуверенно подначил он.

— И думать не моги, — сурово оборвал наставник. — Сколько раз тебе повторять: всё должно идти своим чередом… И потом, знаешь, Глебушка, — признался он вдруг с неловкостью. — Как ни крути, а чужой он, хаос-то, пришлый. А к бардаку вроде привыкли уже, можно сказать, душой прикипели…

© Е.Лукин, 2005


Повести


Юрий Манов
БЛИН ЛОХМАТЫЙ тчк, или You are in the army now

Вертолеты — это души погибших танков.

В Янг. “Философия Дао в век компьютерных технологий”

В армию я попал случайно, из-за моего приятеля Белкина. Если бы не он, военкоматчики, наверное, и поныне продолжали бы слать повестки по месту моей прописки в городке Зареченске, что на реке Оке, а моя двоюродная тетка привычно объясняла бы почтальону, что Влад Мамичев уехал в город учиться и до сих пор не возвращался. Она умная, моя тетка Маня, всегда знает, что и когда правильно сказать.

Это Белкин надоумил меня учиться на права, он, видите ли, очень нервничает, когда при вылазках на природу все пьют вкусное пиво, а ему приходится трезвым крутить баранку. С подлой мыслью усаживать меня за руль в подобных случаях он и решил осчастливить вашего покорного слугу халявными водительскими правами. У него какой-то бартер с автошколой, так что за обучение и бензин мне платить не пришлось. Но халява, как правило, всегда имеет обратную сторону…

Вот в областном ГИБДД меня и сцапали прямо в кабинете, где эти самые права выдаются. А я — то сначала удивился, почему за столом рядом с угрюмым ментовским капитаном сидит улыбчивый армейский майор.

— Что же вы, молодой человек, по повесткам не являетесь, — ласково пожурил меня майор, погрозив пальчиком, — образование высшее бесплатное получили, значит, соображаете, что пора и Родине долг отдать. Тем более права водительские у вас теперь имеются, следовательно, вполне можете военным автомобилем управлять. Ракету боевую возить или генерала какого. Опять же, живете в областном центре без прописки, непорядочек получается.

Я хоть в армию и не рвался, но особо не возражал и тут же подписал повестку. А что оставалось делать? Платить зажратым военкоматчикам за отсрочку или покупать у врачей-мздоимцев справку, что я латентный гомик, а посему в общую армейскую душевую меня запускать нельзя по причине неуставных вожделений? Нет уж, увольте. Опять же, я совершенно не собирался скрываться пять лет от призывной комиссии до заветного возраста, чтобы спеть на мотивчик популярной группы “Руки вверх”:

Вы целуйте меня в же…
Двадцать восемь мне ужо…

(исполняется перед окнами областного военкома, сопровождается пляской вприсядку.) Люблю, знаете ли, спать спокойно, никакой вины за собой не чуя. Двух детей заводить, да и жениться вообще я тоже как-то не собирался, лучше уж два года в сапогах, чем с ярмом на всю жизнь.

За день я успел уведомить хозяев съемной жилплощади, что в течение минимум полутора лет не смогу проживать в их уютном доме по обстоятельствам от меня не зависящим (ключи я отдал Белкину для его похотливых похождений), получил на работе расчет и созвал коллег на проводы. Проводы удались, мои сослуживцы и сослуживицы в особенности горько сожалели, что наше издательство будет обходиться без моих талантов, обещали скучать. Маринка заливалась горючими слезми, а девчонки ей сочувствовали и по очереди лезли ко мне целоваться. Пьяненький Белкин, изнывая от чувства собственной вины, тайком сунул мне визиточку и попросил обязательно позвонить, если я не хочу весь ближайший год рыть окопы, драить полы и строить дачи старшему офицерскому составу. Сказал, что моего звонка там будут ждать.

Про визитку я вспомнил только следующим вечером, когда уже упаковывал комп для сдачи на хранение. Достал ее из кармана, набрал номер и выслушал механический голос, сообщивший электронный адрес, по которому я должен был скинуть свою анкету. Здрасьте, опять бумажки, ну нигде без этого. Благо различных анкет и резюме у меня было в достатке (набил руку, пока работу искал), я снова распаковал машину, в последний раз вошел в сеть и скинул требуемое. В результате с утра в мою дверь позвонил хмурый армейский прапор, внимательно меня рассмотрел и кивком головы пригласил спуститься вниз с вещами, служить в армии.

Это была какая-то неправильная армия. Во-первых, никто не ругался матом, во-вторых, прапорщик, что вез нас в военную часть на постоянное место службы, водки не пил, денег не вымогал и оказался не идиотом, что меня несказанно удивило. Судя по отечественному сериалу “ДМБ”, все прапорщики доблестной расейской армии либо идиоты и алкоголики, либо расхитители армейского имущества, а большей частью и то, и другое, и третье одновременно. Больше про современную армию мне узнать было неоткуда: НВП в школе давно отменили, в институте мы были сплошь пацифисты, Белкин и старшие товарищи по работе, вспоминая срочную службу, рассказывали большей частью про озорные “самоходы” по девкам и бегства от патрулей. А программу “Служу отечеству” и “Армейский магазин” я не смотрю принципиально, несмотря на то, что последнюю ведет довольно сексапильная телка с классной задницей, которую не Раз демонстрировала обнаженной в забавном шоу “Последний герой”. Причем вся физия у теледивы была искусана злыми москитами, а задница — наоборот, чистая и гладкая. Видимо, каждый бережет самое дорогое…

Впрочем, о гладкой и чистой женской заднице мне, видимо, придется на время забыть. Я ж теперь солдат, и все мысли мои должны быть сфокусированы на защите Отечества от супостата и на выполнении приказов непосредственного начальства. А отцы-командиры почему-то считают, что общение с нежным полом отвлекает солдата от вышеназванных патриотических мыслей. Причем сами они от общения с дамами отнюдь не уклоняются, видимо, по секретной армейской директиве солдат-срочник — иной вид мужской особи, нежели офицер или какой-нибудь гражданский.

Всю дорогу прапор молчал, напряженно перелистывая страницы наших личных дел, так что о конечной точке маршрута можно было только гадать. Но то, что в армию нас везут на автобусе, — меня порадовало. Не иначе как таинственный армейский знакомый Белкина приготовил мне уютное местечко поблизости от дома. И непыльную работенку типа писаря или библиотекаря в клубе. Но когда автобус выехал на взлетную площадку, где солидно начинал раскручивать винты здоровенный армейский вертолет, я взгрустнул. Далековато служить придется-то. Успокаивало лишь то, что в просторном салоне вертолета нас было шестеро, не считая прапора, причем ребята совсем не походили на ту бритую, пьяную, орущую и блюющую толпу, что встретилась нам в облвоенкомате. Двое — примерно моего возраста, тоже после института, очкастому Николаю — 26 (вот смешной, не мог, что ли, годик где-нибудь перекантоваться), еще двое — молоденькие гривастые пацаны в черных майках с фотопортретом Кипелова. “Арию” уважают, сойдемся…

Странно, но стригли нас не наголо. Две смешливые девахи Люська и Шурка в коротких белых халатиках довольно оперативно постригли жужжащими машинками наши буйны головы под бокс, прошлись бритвочками по шеям и вискам и даже попрыскали одеколоном “Красная Москва”. Хохотнув, они подсказали, как пройти в баню, и исчезли за железной дверью с табличкой “Хозблок”. После бани, оказавшейся довольно приличной сауной, мы вышли в раздевалку и обнаружили в шкафчиках по комплекту обмундирования. Странного какого-то и совсем не камуфляжного. Всем обмундирование пришлось впору, даже коротышке-тинейджеру, назвавшемуся Кешей. Я натянул на себя блестящий эластичный комбинезон, похожий на летный, лихо сдвинул набок черный берет и глянул в зеркало. Отражение напомнило мне главного героя игры “ДЮК-мастер”, только в плечах чуть поуже.

В холодильнике, что стоял в углу раздевалки, обнаружилось пиво.

— Мы где-то в районе Тамбова, — сказал тот самый Кеша, — смотрите, “Тамбовский волк”, сегодняшнее число.

— А рязанское-то — вчерашнее, — пробормотал второй юнец, разглядывая бутылку с графским вензелем на этикетке. — Графья в Рязани? Смешно…

— Думаю, нас не отдадут под трибунал и не расстреляют за хищение пива, — резонно рассудил Николай, самый старший по возрасту из нашей шестерки, и взялся за бутылку. Остальные присоединились, благо бутылок было семь. Седьмую забрал тот самый прапор, он вошел в предбанник, коротко скомандовал: “Построились”, оглядел нас, поправил на Кеше берет и разрешил допивать. Пробку с бутылки “Трех медведей” он сковырнул ногтем большого пальца руки. Силен мужик, уважаю!

— В общем, так, орлы, — сказал он, в два глотка опорожнив в себя пенный напиток. — Сейчас покажу вам ваши места в боевом расчете, осмотритесь, потом пообедаете, завтра начнем работу.

— А с автомата пострелять? — пискнул Кеша.

— Успеешь еще настреляться, блин лохматый, — пообещал прапор.

В ангаре было тепло и сыро, по-видимому, здесь много играли в пейнтбол. По крайней мере ржавые бочки и стертые покрышки, живописно разбросанные по площадке, были сплошь в разноцветных кляксах от шариков с краской. В углу ангара обнаружились шесть странных конструкций, выкрашенных в радостный желтый цвет. Если вы смотрели “ЧуЖие-2”, то немного похоже на погрузчик, с помощью которого Сигурни Уивер едва не замочила проапгрейженную до предела главную инопланетную тварь.

— Ну, блин лохматый, разбирайте, кому какой нравится, предложил прапорщик, которого за постоянную присказку мы уже прозвали Блином.

Мы недоуменно переглянулись.

— Вот тормоза! Блин лохматый! — Прапор сам подошел к “погрузчику” и снял фуражку. Оказалось, наш лохматый Блин совершенно лыс. Как яйцо, как бильярдный шар. Он натянул на бритый череп шлем наподобие закрытого мотоциклетного и влез внутрь устройства. Руками он уцепился за какие-то ручки типа джойстиков, ноги вставил в специальные стремена, опустил забрало. Неожиданно устройство загудело, быстро развернулось на месте и решительно двинулось в нашу сторону. Я вздрогнул и лишь огромным усилием воли заставил себя остаться на месте. Кеша совершил огромный прыжок и, как кот на дерево, взобрался на решетчатую мачту с блоком прожекторов.

— Что, сдрейфили? — улыбнулся прапор, вылезая наружу. — Давайте, блин лохматый, быстро по машинам.

Мне достался агрегат под номером “4”. И хотя тумблеров и рычажков на панели было немерено, управление оказалось на удивление простым: посылаешь джойстик вперед, и “погрузчик” делает большой шаг, берешь джойстик на себя — машина замирает и начинает пятиться. А перед глазами у тебя в это время безжизненная красноватая пустыня с одинокими скалами и маленьким солнечным диском в зените. Марс, что ли, или пустыня какая? Сбоку на экране карта местности и панель с множеством разных шкал.

Я освоился и собрался уже подойти к небольшой воронке, чтобы рассмотреть поближе, что есть в натуре метеоритный кратер, когда почувствовал сзади сильный удар. Быстро повернулся вместе с машиной и увидел прямо перед собой странного вида танк. Скорее не танк, а танкетку с длинной пушкой на четырех парах широких колес. Танкетка взревела и снова ткнулась мне в борт, едва не опрокинув в красную пыль.

Я откинул забрало и снова оказался в ангаре, внутри гудящего устройства. Оказалось, шалил Кеша. Ему досталась машина с цифрой “1” на борту, в отличие от остальных агрегатов она была не шагающей, а на колесах.

— Первый, — раздалось в наушниках, — первый, отзовись, блин лохматый! Что за маневры вы совершаете…

— Да так, с управлением никак не разберусь, — соврал Кеша.

— Четвертый, — снова прохрипело в наушниках, — а что вы стоите? Примените адекватные меры.

Я сообразил, что “четвертый” — это я, опустил экран на глаза и снова очутился в марсианской пустыне. Колесный танк буксовал по красной пыли и всей своей массой пытался сдвинуть мою машину к краю воронки. Вот ты чего задумал, опрокинуть? Не на того, придурок, напал! Инструктор разрешил применить адекватные меры, так получи!

Я сделал шаг назад, присел и резко выбросил вперед правый манипулятор, прямо под брюхо танкетки. Потом врубил сразу вез движки на подъем: колени мои с гудением разогнулись, манипулятор, воя гидроусилителем, пошел вверх, отрывая передние колеса танкетки-агрессора от красной пыли. Я рванул джойстик резко вправо, и враг завалился набок. Мощным пинком правого нижнего манипулятора в открывшееся беззащитное днище я перевернул машину противника кверху колесами и победно затрубил клаксоном.

— Внимание, всей команде “отбой”! — прозвучало в наушниках. — К машинам!

Я слона откинул с глаз экран-забрало. Кар с единичкой на бортах лежал на усилительных дугах крыши и беспомощно крутил колесами под нависшей громадой моего шагающего монстра. Кеша, зависший в кабине вниз головой, бессистемно дергал за ремни, прижимавшие его к креслу, и попискивал, пытаясь освободиться. То-то, крысеныш! Будешь знать, на кого батон крошить!

Прапор вышел из-за компьютера, притаившегося в углу ангара, быстро залез рукой внутрь агрегата под номером “1”, чем-то щелкнув на панели управления, остановил вращение колес. Потом отстегнул ремни и выдернул Кешу наружу, бросив ему вдогонку берет. После чего снова скомандовал: “Построиться”.

— Что ж, неплохо на первый раз, — сказал он, пройдя вдоль строя. — Третий, вы никогда не работали с джойстиком?

— Никак нет, — ответил Третий, тот самый очкастый Николай, которому досталась машина под номером “3”, — только с мышью.

— Ничего, дело поправимое, — заверил прапор. — Второй, вы же видели, что шагаете к краю пропасти, почему не прекратили движения, блин лохматый?!

— Замешкался, товарищ прапорщик, — смущенно ответил Витек из радиоакадемии.

— На первый раз прощаю, но впредь… А если бы ситуация была реальной, вы представляете, сколько такая штука стоит, — сказал прапор и похлопал по борту мощной машины. — Пятый, у вас все хорошо, а вы, Шестой… У вас на гражданке машина была?

— Так точно, “пень” четвертый.

— Я имею в виду автомобиль.

— У меня нет, у отца есть.

— “Москвич-2140”?

— “Жигуль” — “копейка”.

— Зимой не ездили, летом — только на дачу?

— Так точно.

— Заметно. Видно, как бережете машину, не используете силы, в движке заложенные, но это ничего, тоже поправимо. Теперь что касается вас двоих… Первый, четвертый, выйти из строя.

Мы с Кешей попытались выполнить приказание, но прапор крикнул “отставить” и показал, как выполняется сие действие в армии. Оказалось, что надо было сделать два шага вперед, потом лихо развернуться через левое плечо и замереть. Выполнив упражнение дважды, мы замерли с высоко поднятыми подбородками.

— Первый, — сказал прапор, рассматривая Кешу в упор. — Вы, юноша, чем после школы занимались?

— В сети сидел, — ответил Кеша, глядя на прапора честными голубыми глазами.

— В “сети”? В смысле, в интернете? — порадовал нас эрудицией прапор. — Небось в игрушки рубились? Наверное, что-нибудь типа “Смертельных гонок-3” на вездеходах с пилами и пушками.

— Ага, — радостно улыбнулся Кеша.

— Отставить! — посуровел майор. — Не “Ага”, а “Так точно”, вы в армии, а не на танцульках с девицами. Почему решили атаковать машину-4?

Кеша пожал плечами:

— Она ближе других оказалась.

— Резонно. — Прапор остановился напротив меня. — Четвертый, как вы выбрали именно это решение по противодействию нападающему?

Я почесал было затылок, как всегда делаю, обдумывая ответ, но тут же спохватился. Я ведь в армии, а не на танцульках с девицами.

— Мне показалось, что у этой танкетки слишком высоко находится центр тяжести: колеса очень большие, легкие, а база узкая, вот и решил попробовать перевернуть…

— Хорошо, — сказал прапор удовлетворенно, — будем считать первое знакомство с техникой законченным. Давайте на ужин, блин лохматый, и в казарму.

Ужинали мы в небольшой чистенькой столовой, вместо ожидаемой каши-сечки нас накормили жареной курятиной с гречкой и салатом из свежих помидоров. Абрикосовый компот был очень вкусен, и брать его с подносов можно было сколько угодно. Мы неспешно переговаривались, обсуждая увиденное задень. Вывод был общий: все это совершенно не походило на российскую армию. Где пьяные офицеры, что будут над нами глумиться? Где злые “деды”, что будут нас бить по ночам, заставлять красть и выпрашивать деньги у местного населения? Где загаженные туалеты, которые нам придется чистить зубной щеткой? Да еще эти странные агрегаты…

Впрочем, возможно, самое ужасное будет в казарме, где нас с нетерпением ждут те самые злые “деды”. Но предчувствия нас обманули, казарма оказалась двухэтажным общежитием с душем, уютными комнатками на двоих с деревянными кроватями, застеленными белым бельем. А два “деда”, что встретились нам в курилке, оказались молодыми парнями лет по 20, они радостно окружили нас и начали забрасывать вопросами о… новостях по части компьютерных игрушек. Отвечать взялся Кеша, ссылаясь на журналы “Навигатор” и “Игрофэн”, он то и дело сыпал специфичными терминами и поведал о фуроре, который произвело “Противостояние-4” среди геймеров. Тут же он перешел на “Азию в огне” и “Блицкриг”, но в курилку вошел уже знакомый нам прапорщик и разогнал всех по комнатам…

Мне досталась комната на пару с Николаем. Он аккуратно повесил комбинезон на спинку стула, широко распахнул окно, забранное сеткой от москитов, и, положив очки на тумбочку, улегся под одеяло. Я раздеваться не торопился, лег одетым поверх покрывала, закинул ноги на спинку кровати и, рассматривая носки своих высоких ботинок на шнуровке, пускал колечки дыма к потолку.

— Слышь, Коль, что ты об этом всем думаешь? — спросил я. — Только откровенно.

— Сам ничего не понимаю. Либо в российской армии что-то изменилось глобально, либо нам просто повезло, — быстро, словно ожидая вопроса, ответил Николай. — Но я смекаю, что это — какая-то особая военная часть, заметил, какие здесь спутниковые антенны? И еще… наша группа, она необычная…

— И чем именно мы так необычны?

— Мы все — компьютерщики, на работе сидим на компах, дома имеем машины мощные, я ребят спрашивал, у всех есть! Кроме того, этот Кеша со Славиком — они вроде бы чемпионы страны по “Кваке”, я по телеку видел. Да и все остальные — геймеры, а что, разве не так?

Я вспомнил кошмар последнего месяца, когда из-за проклятой “Суперцивилизации ХХL” спал по три-четыре часа в сутки, и согласно кивнул головой.

— А сам знаешь, нынче в армии есть такая техника, что без компьютера никуда, — продолжал Коля, — вот нас и отобрали для работы с современной военной техникой. Ну скажи, где ты еще видел прапора, который знает “Смертельные гонки”? И не просто “Смертельные гонки”, а именно третью часть?

— Допустим, а игрушки-то здесь при чем?

— А хрен их знает…

В этот момент в комнату заглянул наш прапор, тихо скомандовал “Отбой” и щелкнул выключателем. Раздеваться мне пришлось в темноте.

С утра я дал себе слово бросить курить. Три круга по гаревой дорожке маленького уютного стадиона вымотали меня окончательно. Усевшись на траву футбольного поля, я тяжело дышал, чувствуя противный привкус никотина, покрывавшего мои прокуренные легкие изнутри. Ребята из нашей группы пребывали примерно в таком же состоянии, только настырный Кеша помахал нам рукой и пошел еще на один круг по своей инициативе.

Я осмотрелся: кроме нас, на стадионе было еще две группы в таких же синих спортивных костюмах, они качались на турниках, кроме этого — несколько пар мускулистых мужчин в трусах до колен и с голым торсом. Мужчины вроде как занимались бесконтактным карате, они делали странные синхронные движения, порой замирая на минуту, вдруг резко отпрыгивали в сторону и снова замирали.

— Ну, блин лохматый, вы и спортсмены, — сказал, подходя к нам с секундомером в руках, прапор, он тоже был обнажен до пояса и тоже в длинных трусах с широкой полосой. — Ну ничего, через пару неделек вы у меня Борзовыми станете, а теперь давайте на турник.

Не знаю, кормят ли еще где в российской армии красной рыбой на завтрак, но свои бутерброды с горбушей мы умяли за милую душу. Каждому также полагалась небольшая шоколадка.

— Все ясно, — сказал Кеша, когда мы вышли к столовой и построились. — Нас к северу готовят, это там летчикам шоколад дают. Классно! Полетаем!

— Ты что, летчик? — иронично ухмыльнулся Николай.

— А то! — не остался в долгу Кеша. — Знаешь как я на Ил-2 всех делаю!

Блин Лохматый словесные прения быстро прервал и повел нас в сторону одноэтажного приземистого здания…

***

— Компы! — радостно завизжал Кеша, едва мы перешагнули порог большого светлого зала. Вернее, не большого, а длинного, вдоль стен на удобных рабочих столах действительно красовались компы, и судя по светящимся циферкам на блоках — довольно мощные. За некоторыми машинами на удобных креслах, похожих на зубоврачебные, сидели какие-то люди. Лиц их было не разглядеть, почти на всех были шлемы наподобие тех, что мы надевали, забираясь внутрь механизмов там, в ангаре…

Николай значительно глянул на меня, мол, “ну что я говорил”, я в ответ лишь кивнул.

— Смирно! — скомандовал прапорщик.

Мы вытянулись в струнку, к нашей шеренге быстрым шагом подходил высокий худощавый майор. Он внимательно нас осмотрел и выслушал рапорт прапора:

— Товарищ майор! Группа курсантов-стажеров прибыла в учебный центр для прохождения занятий. Командир группы-17 — старший прапорщик Блинный.

Мы хором прыснули со смеху, надо же, Блинный! Прапор обернулся и незаметно погрозил нам кулаком, а майор уже шел вдоль шеренги и заглядывал нам по очереди в лица.

— Что ж, товарищи курсанты, — сказал он, остановившись возле Кеши, — будем знакомы. Я начальник учебного центра майор Куваев, а посему вместе с товарищем прапорщиком являюсь вашим непосредственным командиром и наставником. Вы уже не мальчишки, люди серьезные… в основном, — добавил майор, с сомнением глянув на Кешу, — сами видите, с какой техникой вам предстоит работать. Техника серьезная, а потому сначала… небольшая формальность.

Формальностью оказалась подписка о неразглашении. Мы клялись всем, что есть ценного и важного в нашей жизни, да и самой жизнью, что все увиденное на территории данной военной части сохраним в тайне до своих последних дней. Странная какая-то подписка, неуставная. Хорошо еще кровью не заставили расписаться…

— К машинам! — приказал майор.

— А что делать-то? — крикнул со своего кресла Кеша, когда мы расселись на “зубоврачебные” кресла перед мониторами.

— Играйте, — сказал майор, развернулся к нам спиной и вышел в соседний зал.

Вот уже вторую неделю мы — группа-17 только и делаем, что рубимся в игрушки. И по сети с 14:00 до 18:00, и в индивидуальном порядке. Нет, еще спим с 23:00 до 8:00, завтракаем, обедаем и ужинаем, бегаем на зарядку, по часу в день занимаемся строевой подготовкой с нашим Блином Лохматым, еще играем в футбол-баскетбол на стадионе и в пейнтбол в ангаре. Все остальное время мы просиживаем за компами в “учебном центре” и рубимся, рубимся, рубимся… Игрушек много — целый стеллаж компашек в центре зала, бери любую. Порой Куваев подходит к твоему столу, кладет диск с незнакомым названием и предлагает “посмотреть”. Иногда попадаются интересные вещи. Причем как-то так получилось, что группа наша разбилась по интересам на пары. Мы с Николаем в основном западаем на стратегии, и потихоньку скорбим по “Суперцивилизации ХХЬ> (интернета здесь нет, говорят, что выход в сеть здесь карается трибуналом, да и входить не с чего, ни одной телефонной розетки в округе), Кеша с Витьком из радиоакадемии только и делают, что бегают по каким-то коридорам и палят по сторонам из бластеров-фигастеров, Кешин друг Славик и Серега — программист зареченского районного пенсионного фонда, западают на RPG и квесты.

Мы уже перестали удивляться местным порядкам и иногда шутим, сидючи в курилке, что если вся российская армия такая, то уклонисты — просто идиоты. Единственное, чего не хватало здесь, по образному выражению программиста Сереги, так это “вина и баб”. И писем. Огорчало, что не было весточки из дому, хотя ребятам на работу, Белкину домой, а Маринке на почтовый ящик я написал на второй же день нашего пребывания в этом райском местечке. Ничего, будем надеяться, ответят еще…

Мы вошли в двери учебного центра и уже было двинулись в сторону своих компьютеров, как увидели майора Куваева. Тот поигрывал изящной тонкой тросточкой, меряя зал длинными шагами. Построившись, мы дружно поприветствовали начальника.

— Как служится? — спросил майор.

— Отлично, хорошо, нормально… — ответили мы вразнобой.

— Отставить! — резко приказал майор, мы сразу же заткнулись. — Вот, вот чего вам не хватает — слаженности! Группа должна действовать как единый слаженный механизм! Понятно?

— Так точно! — ответили мы хором единым слаженным механизмом.

— Уже лучше, — улыбнулся майор. — Теперь вопрос: “О чем думает солдат российской армии, когда идет в бой?”

С ответом мы не торопились, на занятиях нам про это не говорили.

— Ну так что? — усмехнулся Куваев, останавливаясь напротив меня. — Нет смельчаков? Тогда скажите вы, четвертый.

— О том, как выполнить приказ, боевую задачу, о том, как нанести врагу наибольший вред и самому уцелеть, — неожиданно для самого себя процитировал я книжку, обнаруженную случайно на крышке бачка в сортире. Забавная такая книжица, фантастика, кажется.

— Неплохо, — оценил мой ответ Куваев, — а кто скажет, чего боится солдат доблестной российской армии?

Первым руку поднял неугомонный Кеша:

— Расчет номер один группы семнадцать, — назвался Кеша, как учили. — Солдат доблестной российской армии не боится ничего! — гордо сообщил он и победно глянул на нас.

— Ответ патриотичный, но неверный, — сказал майор, и Кеша увял. — Кто-нибудь еще попробует? Ну, что молчите, как рыба об лед, вот вы, как вы думаете? — спросил Куваев и снова указал тросточкой на меня.

Я большим усилием воли заставил себя не чесать затылок и, помедлив, ответил:

— Расчет четыре группы-17. Я думаю, российский солдат боится того же, что и все остальные солдаты, — погибнуть в бою.

— Замечательно, — расплылся в улыбке майор, — и очень верно! Люблю курсантов с высшим образованием. Действительно, солдат боится погибнуть, будь он в окопе, в танке, в башне линкора. Впрочем, в башне линкора это не солдат, а матрос, но не будем отвлекаться. А что нужно сделать, чтобы солдат вражеской пули-снаряда не боялся?

— По возможности защитить его от этих пуль-снарядов, — предположил я. — При обороне в окоп загнать, при атаке броней прикрыть или еще чем…

— Тоже верно, — согласился майор, — но чтобы еще вернее? Не знаете? Еще вернее — держать его от этих пуль-снарядов подальше. Во дворе машина, загружайтесь.

На жутко грохочущем на ухабах “Газ-66” мы приехали на полигон и сразу увидели танк. Танк был хорош: низенький, приземистый, обтекаемый, с далеко вперед вытянутым хоботом пушки. Он удовлетворенно урчал движком, и в этом урчании слышалась солидная мощь, по крайней мере мне так показалось.

— Это новая разработка российского ВПК танк Т-1000 “Вурдалак”, — объяснил майор. — Броня мощная, вооружение суперсовременное, умеет окапываться, маскироваться, атаковать воздушные цели, экипаж — один человек. Кто хочет попробовать первым?

Разумеется, первым” вызвался Кеша. Он, радостно улыбаясь, нацепил на голову странный танкистский шлем и полез в люк головой вперед.

— Э-э-э, товарищ майор, а куда тут влазить? — глухо спросил бойкий тинейджер, застряв по пояс в утробе танка. — Тут и сиденья нет…

— Правильно, — согласился майор, — нет, потому что не предусмотрено. Экипаж этого танка не будет бояться напороться на мину или получить в борт ракету из ПТУРСа. Экипаж будет сидеть в уютном блиндаже и оттуда управлять боевой машиной. Соображаете? А вы, молодой человек, — сказал майор Куваев, глядя на тощие камуфляжные ягодицы Кеши, — пока включите фонарик на шлеме и ознакомьтесь с внутренним устройством ремонтного блока боевой машины. Потом нам всем расскажите…

***

Я выехал на пригорок, тут же дал газу и спрятал своего “Вурдалака” в лощинке за березками. На всякий случай, от греха подальше, хотя экран показывал, что опасности поблизости нет — ни одной красной точки. Я вызвал из меню “малого разведчика” и нажал кнопку “старт”. Разведчик, похожий на игрушечный вертолетик из конструктора, выпорхнул из кормы боевой машины и быстро набрал высоту. Ага! Вот вы где, голубчики! В “зеленке” притаились два бородатых моджахеда с толстыми трубами в руках. Знаю я эти трубы, от одной ракеты, из такой трубы выпущенной, с моего танка башню на раз снесет, если попадет, конечно. Но это в мои планы не входило. Я взялся за джойстик, и ракетная установка на башне моей грозной машины, ожив, хищно повела стабилизаторами. Я аккуратно навел крестик прицела на красные точки в углу экрана.

— Прощайте, воины Аллаха, сейчас вы увидитесь со своим персональным Богом! — сказал я и нажал гашетку. Две ракеты с шипением вырвались из своих гнезд. Больше и не понадобилось, красные точки с экрана исчезли.

— Неплохо, Четвертый, — раздалось у меня за спиной, — передавайте управление пятому.

Я пробежался пальцами по соответствующим клавишам, и изображение перед моими глазами погасло. Сняв шлем, я вытер пот с лица и вопросительно глянул на Блинного. Тот молча показал мне большой палец руки и снова впялился глазами в экран перед Пятым. Я отсоединился от своей машины и, привстав на цыпочки, тоже заглянул через головы ребят в монитор Пятого. Витьку сейчас придется непросто, из-за края экрана появилось пять красных точек — боевые вертолеты противника. Впрочем, Витек — парень ушлый, должен справиться, танк он хорошо освоил, а вот с вертолетом у него пока проблемы. Вчера вот чуть в электроопору не врезался, хорошо хоть Блин Лохматый сумел вовремя управление на себя переключить.

Сейчас Витек бойко бегал по клавишам пальцами левой руки, правой быстро крутил джойстиком, наводя ракеты на цель. Наконец, он откинул предохранительную скобу и нажал на красную кнопку “пуск”. Все пять точек на экране почти одновременно погасли, но, видимо, один из вертолетов все-таки успел плюнуть в Витька из реактивной установки. Витек вздрогнул, долбанувшись затылком о подголовник. Наверное, близко ракета взорвалась.

— Вертолеты — это души погибших танков, — хохотнул Кеша, но его шутки не оценили.

— Повреждения — два процента, — хрипло сообщил компьютер “Вурдалака”. Куваев недовольно поморщился и приказал передать управление Шестому.

Сержант с петлицами артиллериста ходил вдоль доски учебного класса и, поглаживая согнутую бляху ремня, болтавшуюся чуть ли не на причиндалах, диктовал. Мы послушно записывали, хотя у меня получалось неважно. Отучился писать. Привыкшие к компьютерной “клаве” пальцы авторучку держали неуверенно и выводили неровные каракули. А ведь это — письмо любимой…

— Служба идет хорошо, — задумчиво бубнил сержант, глядя в окно, за которым дурачились воробьи, — хотя трудно было привыкать после свободной гражданской жизни к четкому распорядку дня. Успешно осваиваю боевую технику, но писать о ней не могу, потому что это — военная тайна. Наш командир взвода старший лейтенант Иванов говорит, что у меня хорошо получается, и я стану классным специалистом, что очень пригодится мне в гражданской жизни. Сейчас много времени уделяю своей физической подготовке, бегаю кросс по лесу. Наша воинская часть находится недалеко от города N. в очень живописном месте, вокруг вековые сосны… Остальную лирику можете от себя, — разрешил сержант, повернувшись к нам конопатым лицом.

Я подумал, со смеху прыснул в кулак и приписал Маринке, что когда залезаю в тесную башню своей боевой машины, то обязательно вспоминаю, как “задрал” ее в салоне горбатого “запорожца” во время нашего последнего пикничка. На улице тогда ничего не получалось по причине комаров. Еще я хотел добавить, что от этих кроссов у меня ноги по ночам сводит, но передумал, чтобы не пугать любимую.

Вложив листок в конверт, я запечатал его и надписал Маринкин адрес. Обратного адреса я не указывал, потому как не знал. Ничего, Блин Лохматый укажет.

Сегодня я впервые увидел человека-невидимку. Едва мы вошли в ангар, где ждали уже ставшие родными желтые “погрузчики”, в нашу сторону двинулось это. Эластичный комбинезон, вроде того, что был надет на всех членов группы-17, вихляющей походкой шел в нашу сторону, совершенно не смущаясь, что внутри его никого не было. По крайней мере — головы не наблюдалось. Комбинезон остановился в трех шагах от нас и вдруг с азартом начал отбивать чечетку подкованными башмаками.

— Во, блин лохматый, дает! — заржал Блинный, закрывая дверь ангара. Мы разом захлопнули варежки: если прапорщик Блин Лохматый смеется и относится к данному явлению, как к чему-то нормальному, то и нам бояться особо нечего. Кеша спустился с осветительной мачты, сделал вид, что залез туда, чтобы размяться, и подошел к замершему “невидимке” вплотную. Привстав на цыпочки, осторожно заглянул в вырез воротника, провел рукой там, где, по идее, должна быть голова.

— Да он пустой! — сообщил Кеша громко. А комбинезон тем временем поднял руку, продемонстрировав толстую кожаную перчатку, и вдруг резко ухватил Иннокентия за нос.

— Больно! — завизжал ретивый тинейджер, схватившись за коварную перчатку обеими руками, но вырваться не смог. А комбинезон тем временем громко расхохотался. Вернее, не он, смеялся высокий мужчина точно в таком же комбинезоне, что издевался сейчас над Кешей. Он стоял около наших “погрузчиков” с вытянутой вперед рукой и громко ржал, сотрясаясь всем телом. Я сразу смекнул, что безголовый комбинезон в точности дублирует движения мужика и так же беззвучно сотрясается.

— Допустим, вы потеряли ключ от квартиры, — пытал нас дотошливый майор, — каковы будут ваши действия?

— Пойти в металлоремонт, сделать дубликат, — сказал Кеша и потер посизевший, как слива, нос.

— Верно, только обращаться положено по уставу. А что мы видим в металлоремонте? Станок, позволяющий из заготовки сделать полный дубликат вашему ключу. Соображаете? То есть точильный диск в точности повторяет на заготовке все конфигурации вашего ключа. Так же вот это, — он похлопал по гладкой спине замершего на месте комбинезона, — точно повторяет действия своего прототипа, — и майор указал пальцем на комбез, в который был затянут высокий мускулистый мужчина. — Знакомьтесь, капитан Збруев, ваш новый инструктор по программе “Янус”.

— Слава Богу, что не “Анус”, — пробурчал Кеша и тут же получил от Збруева наряд вне очереди за разговорчики в строю.

Это только на первый взгляд комбинезон-двойник казался пустым. Внутри него содержался довольно мощный стальной скелет — наподобие Терминатора в первой серии после того, как с него слезла силиконовая кожа. Но без головы, голову заменяли линзы камеры сканирования, и мы могли видеть все, что “видел” комбинезон и в обычном режиме, и в инфракрасном, и еще в чем-то. Комбинезон охотно повторял все движения, что делал капитан Збруев, подпрыгивал на месте, становился на мостик, наносил мощные удары в воздух.

— Очень удобная вещь, — объяснял капитан, — многофункционален и совершенно безопасен для человека. Эх, такие бы “ликвидаторам” в Чернобыле или подводникам на “Курске”…

Если бы кто посмотрел сейчас на нас со стороны, то наверняка подумал бы, что видит группу буйных душевнобольных. Мы ходили туда-сюда по квадрату ангара и делали руками собирательные движения. Сегодня был последний экзамен у капитана Збруева по проекту “Янус”, и пока мы бродили по ангару, наши костюмы синхронными движениями собирали вино-град. Судя по голубому небу и вершинам горных массивов, что мы видели в экранах перед своими глазами, комбинезоны вкалывали где-то на виноградниках Краснодарского края. Корзина за моими плечами была почти полной, но веса ее, сами понимаете, я не чувствовал. Да и скелет внутри комбинезона-дублера тоже вряд ли надрывался. А что ему? Он же железный! Уложив последнюю гроздь в корзину, я, высоко поднимая ноги двинулся к приемному пункту и вывалил свою добычу на весы! Стрелка указала на цифру 508. Ну я — молодца! Полтонны винограда набрал, интересно только, кто вино из этого винограда пить будет?

— Отлично, Четвертый, можете отключаться, — прозвучало у меня в наушниках.

Кнопкой, вмонтированной в пульт управления на запястье, я приказал дублеру “отдыхать”, то есть перестать повторять все мои движения, и снял шлем. Около моих ног копошился на карачках Кеша. Он так и не научился высоко поднимать ноги при работе, а потому зацепился носком ботинка за лозу и грохнулся вместе с корзиной. Собирай, Кеша, собирай, все равно, пока 500 кило винограда на весы не вывалишь, не видать тебе зачета у капитана Збруева…

Збруев сам повел нас на первую “боевую” операцию. Мне почему-то показалось, что он нервничал куда больше нас.

— Товарищи курсанты, — сказал он торжественно, — от того, как мы сегодня запишем программу, зависит очень многое! Даже жизни людей! Проникнитесь…

Мы пообещали.

— Еще раз повторяю, — сказал Збруев, наверное, уже в десятый раз за последние полчаса. — Аккумуляторы у “дублеров” рассчитаны на час активной работы, но подзаряжаться необходимо каждые полчаса. Подзаряжаться до зеленой отметки, особенно это вас касается, Третий!

Подзаряжаться мы должны были у Кеши от его восьмиколесного чудовища с цифрой “1” на бортах. По бокам машины имелось два специальных штекера, от которых нам предстояло запитываться энергией. Вернее, подзаряжаться будут наши “дубль-комбезы” — где-то очень далеко и в виртуальном мире, а наша задача здесь, в ангаре, порой подходить к танкетке и подсоединяться штекерами.

— Минутная готовность! — скомандовал Збруев и первым полез на “броню”. Мы последовали его примеру.

— Пошла загрузка! — скомандовал капитан, и в моих наушниках раздался мощный рев двигателя.

Эта танкетка совсем не походила на крашеную в желто-канареечный цвет машину, что стояла в нашем ангаре, хотя и была ее виртуальным аналогом. Это была уже серьезная бронированная машина, выкрашенная в защитный серый цвет, с длинным дулом пушки, торчащим из круглой башни, со спаренным пулеметом, реактивной установкой.

По команде мы спрыгнули на землю в какие-то густые заросли и, присев на одно колено, огляделись. Полная луна светила ярко, освещая вершины горного массива, и долина была как на ладони. Все вроде спокойно, маленький экранчик перед моими глазами показывал шесть маленьких зеленых точек и большой зеленый же крест. Точки — это мы, крест — танкетка. Впрочем, через секунду на экране ближе к северу появилось несколько белых точек — не установленные пока цели. Еще через секунду белые точки изменили цвет на синий.

— Пастух с отарой в трех километрах на юг, опасности нет, — прозвучал в наушниках голос Збруева. — Тремя колоннами, направление — северо-запад, вперед!

Я успел заметить, как танкетка втягивает в себя купол парашюта, и сделал первые шаги. Хоть густые заросли и мешали движению, идти было относительно легко. Справа метрах в десяти протаптывал дорогу грузный Николай, слева двигался почти беззвучно Збруев.

— Четвертый, соображаешь, сквозь что пробираемся? — раздался в наушниках голос Третьего. — Это ж конопля, почти созрела. У тя спички есть?

— Отставить переговоры! — прошипел Збруев. — Вы что, с ума посходили?!

Где-то минут через десять по знаку Збруева мы выстроились в одну колонну и двигались дальше след в след, останавливаясь через каждые двести метров минуты на три. Как я понял, резиновая дорожка ангара в это время должна была “откатить” наши реальные тела в начальную точку операции, иначе мы уткнулись бы в железные ворота этого стратегического объекта.

— Подзарядка! — объявил Збруев, и мы услышали сзади урчание двигателя. Кеша подъехал к нам и развернулся правым бортом. Я первым подошел к машине, подключил про. вод, свисавший у меня из-под мышки, к штекеру и начал наблюдать, как желтая полоска поверх экрана перед моими глазами постепенно становится салатовой, а потом и вовсе зеленой. Отсоединившись от машины, я занял свое место в зарослях на вершине холма, давая возможность подзарядиться остальным.

С тихим шорохом над моей головой что-то пролетело, и я схватился за свою чудовищную винтовку, но тут же опустил ее. Нет причин для волнения, это наш вертолетик-разведчик. Кешка — скотина, мог бы предупредить перед тем, как запускать.

— Внимание, — скомандовал Третий, — вижу цель…

На моем экране немедленно возникло шесть красных точек. Четыре образовывали правильный прямоугольник, две медленно передвигались в его центре.

Я переключил зрение на инфракрасный режим. В центре долины виднелся какой-то сарай или ангар, окруженный колючей проволокой. Перед воротами склада большой кучей были сложены мешки, украшенные какими-то арабскими письменами и цифрами. Так, что там нам говорили на теоретических занятиях про наркотики — гашиш, марихуана, опиум? На небрежно сколоченных вышках виднелись фигуры в странных головных уборах, похожих на блины. На одной из вышек я четко рассмотрел станковый пулемет…

— Первый, возьмите цели, — приказал Збруев.

— Первый цели взял, — тут же откликнулся Кеша.

— Бесшумная стрельба! — напомнил Седьмой.

— Понял, не дурак, — не по уставу ответил Кеша.

— Огонь!

Странная конструкция на башне танка дернулась, что-то сухо затрещало, в коноплю посыпались гильзы. Я ясно увидел, как фигура на ближней к нам вышке дернулась, взмахнула руками и куклой повисла на перилах вышки.

В течение секунд десяти все красные точки на экране разом погасли.

— Цели поражены! — доложил Кеша.

— Вперед! — приказал Збруев коротко.

Я схватил с кормы танкетки две плоские мины в удобном контейнере с ремнем через плечо и вместе с остальными бросился вниз. Моя — северная стена, одну мину у дощатых ворот, вторую — под угол здания. Теперь в том же темпе — обратно.

Мы попрыгали на броню, шкала зарядки на моем экран© стала оранжевой, но подзаряжаться я не стал, смысла уже нет. 14 правда, через минуту раздалась команда:

— Группа-17, все, кроме Первого и Седьмого, отключиться.

Я снял шлем и стер пот со лба. Ноги гудели, бегать по “зарослям конопли” все-таки было трудновато. Мы разом спрыгнули с борта № 1, причем Колян едва не заехал Кеше пяткой мощного ботинка в тонированное забрало шлема. На “броне” остался лишь Седьмой — Збруев. Он коротко дал команду, и танкетка, жужжа электромоторами, проехала через ангар и выкатилась в открывшиеся ворота.

Мы сгрудились за спиной Блинного и своими глазами смогли наблюдать на экране монитора, как Збруев приводит в действие взрывные устройства, заложенные вокруг склада, как танкетка с нашими “дублями”, застывшими на броне, медленно въезжает в чрево большого грузового вертолета.

Кеша всю неделю ходил гоголем. Он тайком нарисовал на борту своей “танкетки” шесть звездочек — по числу уничтоженных противников, за что получил втык от Блина Лохматого и наряд вне очереди. Пришлось ему перекрашивать всю машину и драить туалеты в общаге. Мы же писали отчеты об операции. Скорее это были даже не отчеты, а рацпредложения по усовершенствованию техники.

Я подумал и предложил, чтобы боевые машины были оснащены штекерами по числу членов операции, чтобы не стоять в очереди для подзарядки. А также специальными откидными скамеечками. Это позволит нам не прыгать на “броню” туда и обратно, как мартышкам, расходуя драгоценную энергию, а ехать в комфорте, одновременно подзаряжаясь.

Мой сосед по комнате Николай нравился мне все больше и больше, несмотря на то, что он нажаловался Блину Лохматому, и тот запретил мне курить в комнате. Нажаловался он скорее всего от обиды — три раза подряд не сумел прорвать моей обороны в “Сталинградской битве”, даже проапгрейдив свои Т IV до параметров “Королевского тигра”, а стрелков — до снайперов. С другой стороны, Колян в чем-то прав, он-то некурящий, чего ж должен мучиться? Теперь курить я деликатно выхожу на улицу, так что напряженность в отношениях между нами спала.

Николай целыми вечерами читал какую-то компьютерную литературу, вычерчивал в тетрадке мудреные графики, я же валялся кверху пузом поверх покрывала и страдал без телевизора. Честное слово, я бы с удовольствием посмотрел сейчас даже “Большую стирку” или еще какое-нибудь идиотское ток-шоу, но телевизоров на территории этого военного городка не было. Ни одного, даже переносного! Коля как-то попытался смастерить видеоплату и самодельную антенну, позволяющую ловить телепрограммы на обычный комп, но ничего не получилось. Странно, а по схеме все вроде правильно…

— Слушай, Колян, ну как тебе понравилась наша первая “боевая операция”? — спросил я, почесывая пузо.

— Странная какая-то, — ответил Николай, не отрываясь от графика.

— И что же именно странного?

— А мы там на хрен не были нужны.

— В смысле?

— Ну вот скажи, какого хрена мы бегали по этой конопле?

— Прокладывали дорогу танкетке, зачищали местность.

— Какую местность, блин лохматый? Чего, Збруев один не мог “проложить”? Он с такой дыхалкой бегает в два раза быстрее, он все один сделал бы запросто.

— А мины? Танкетка ведь не могла, как мы, к складам спуститься.

— Я тут посчитал боевые характеристики и вооружение, — сказал Николай, протягивая мне исписанный листок. — Кешина танкетка могла за три километра этот склад накрыть одним ракетным залпом. Да и вообще, зачем там была нужна танкетка? Для этих целей хватило бы пары боевых вертолетов с пакетами и напалмом.

— И что ты думаешь? — спросил я, пребывая в явном замешательстве.

— А хрен его знает? — пожал плечами Николай и снял очки, намекая, что в комнате пора гасить свет.

Где-то на месяц о нас словно забыли. Мы продолжали усиленно питаться и терзать компьютеры, разве что строевую заменили “лазерными стрельбами”, это когда бегаешь по ангару и стреляешь в соперника из “лазерной винтовки” под грохот тяжелого рока.

Но однажды ночью заорала сирена, и общага озарилась красными лампами тревоги. Я натянул комбинезон и через пару минут был уже в строю. Блин Лохматый в таком же комбезе, как и мы, появился из темноты и коротко скомандовал: “В ангар!” По пути нам встретилась такая же группа в комбезах, человек десять. Видимо, общая тревога.

Кеша привычно уселся за рычаги своего борта № 1, и мы… нет, не попрыгали на броню, а расселись на откидные скамеечки вдоль борта машины. Я также разглядел шесть штекеров в бортах. Да, оперативно здесь к рацпредложениям относятся, ничего не скажешь…

Ждали мы долго, минут десять, наконец Блинный скомандовал: “Ввод программы”, и мы одновременно включили экраны. Пришлось сразу же схватиться за борта: наша танкетка на бешеной скорости мчалась по ночной улице какого-то горного селения, очень близко хлестко звучали выстрелы, одна очередь Ударила по нам, и пули звонко зацокали по броне.

— К машине, — приказал Блинный, и мы, соскочив в траву, рассредоточились цепью. А танкетка тем временем выполняла странные маневры, она двигалась зигзагами, и из кормы ее вылетали, как теннисные мячики из тренаже-Ра, яйцевидные предметы. “Мины-лягушки”, — сообразил я — “Отложив личинки”, танкетка дала газу и скрылась в рощице.

— Внимание, — чуть слышно раздалось у меня в наушниках.

Они вышли из “зеленки” и огляделись, человек сорок, если не больше. В папахах, в банданах, в блинообразных беретах, как у тех, в Афгане, сплошь бородатые. Двое из них надели приборы ночного видения и озирались по сторонам. Осторожные, сволочи! Наконец они двинулись вперед.

Мы начали стрелять, когда первый из них наступил на мину. Ему, кажется, оторвало ногу. Я не целился, зачем? Моя винтовка на хитрых таких сошках давно сама выбрала цели, отмеченные на экране красными точками, мне лишь осталось дать команду на поражение. Закончил побоище Кеша, полив поле брани из счетверенного пулемета.

Блинный встал во весь рост и быстро побежал к трупам.

— Там же мины! — едва не крикнул я, но тут же опомнился. Это же наши мины, они взрываются, когда мы этого сами захотим. Блинный наклонился над каким-то телом с видеокамерой, потом сделал несколько снимков со вспышкой.

— По машинам, — крикнул он, возвращаясь.

Мы попрыгали на свои “скамеечки”, только сейчас я разглядел три довольно крупные дыры в своем бедре и еще одну в груди. Вот черт, и когда это меня зацепило? Но тут поступила команда: “Отбой”, я нажал клавишу на пульте и оказался в ангаре.

— Построились! — приказал Блинный, тяжело дыша. — Благодарю за службу!

— Служим Отечеству! — ответили мы хором.

Кеша появился в общаге, когда мы уже спали…

Мы сидели на корточках, спрятавшись за чудовищной машиной на бочкообразных шипастых колесах, и дули пиво. Машина называлась “Упырь”, тоже новейшая разработка нашего ВПК, а пиво раздобыл где-то Кеша — целую канистру. Об источнике пенного напитка он молчал, как партизан на допросе. Не иначе, как в офицерской столовой спер, потому как больше взять пива здесь было негде.

Мы разглядывали самодельную карту, Колян как-то ввел изменения в программу “мини-разведчика”, и тот сделал довольно качественные изображения нашего военного городка сверху. Мы были посреди леса. Леса и болота, болота и леса, больше ничего на снимке в округе не было.

— Нет, это — не Тамбов, больше на Нижегородскую область похоже, — авторитетно сказал Славик. Никто и не спорил. Все удивлялись, особенно тому, что не было дорог. Нет, небольшие участки асфальта все-таки виднелись: до полигона, до аэродрома, до каких-то странных сооружений с огромными антеннами, даже до в.ч. 11310 бетонка была, там стройбат и мотопехота парились, но вот дороги в “мир” не видно. По крайней мере даже при самом тщательном разглядывании снимков ничего подобного мы не обнаружили. Неужели все сюда доставляется по воздуху? Ну ладно, продукты, почта, зарплата, это еще куда ни шло, это и на вездеходе привезти можно. Но эти огромные машины, наподобие той, за которой мы сейчас скрывались, нарушая устав? Через болота она хрен пройдет, это что, такую дурищу на вертолете перевозить? Она ж весит немерено!

— Слушайте, мужики, мне все это перестает нравиться, — заявил Витек, утирая пену с губ рукавом. — Нет, конечно, о такой службе можно только мечтать: ни дедовщины, ни уставщины, кормят от пуза, а то, что с физо так гоняют, так это — для нашей же пользы. Но угнетает неопределенность. Мы что, коммандос? Морские котики? Группа “Альфа”? Нас к чему готовят? Если это современное вооружение давно имеется в нашей армии, почему же о нем по телевизору никогда ни слова?

Честно говоря, я был с ним полностью согласен. Судя по всему, мы работаем с самой современной и секретной военной техникой, но, черт побери, через год месяцев нас ждет дембель! Кеша со Славиком задержатся чуть дольше, им придется служить все два года, но все равно доверять такие тайны людям, которые через совсем малый период времени станут гражданскими?..

В тишине громко загрохотали ворота ангара, видимо, Блин Лохматый вернулся с обеда, мы быстро спрятали канистру за колесами и сделали вид, что внимательно изучаем новую технику.

***

Блин Лохматый был крайне недоволен, машина никак не желала подниматься на холм, сколько он ни старался. Даже на первой скорости “Упырь” забирался только на середину относительно пологого подъема и тут же скатывался обратно.

— Ладно, валяй, — сказал Блин, выбираясь из машины, снимая шлем и передавая его Кеше. Тот быстро сферу его на себя натянул, опустил забрало и взялся за джойстик. Ревя двигателем, “Упырь” попер вверх, на середине подъема, там, где Блинный трижды обламывался, Кеша неожиданно скинул газ и двинул джойстиком вправо. Машина стихла, послушно поползла боком, перевалилась своими бочкообразными колесами через груду валунов и, взревев мотором, уверенно выехала на вершину.

— Проще пареной репы, — заявил Кеша снисходительно, когда машина вновь спустилась вниз. — Я этот маневр в “Абрамс-3” давно отработал.

— Проклятая железяка! Чертов луноход! — жутко матерился Николай, катаясь по земле и держась за колено. По колену Коле врезал внезапно оживший манипулятор испытуемого железного чудовища. Да так врезал, что Коля отлетел метра на три.

— Вот блин лохматый! — Блинный ловко увернулся от второго манипулятора “Упыря”, заскочил в кабину и что было силы заорал в открытое забрало шлема. — Идиоты! Вы что там, сдурели?1 Немедленно прекратите манипуляции!

Железная лапа “Упыря” тут же застыла на месте. Мы не поняли, к кому именно обращался наш Блин, а столпились в растерянности вокруг стонущего от боли Николая.

— Ну что стоите? — прикрикнул на нас прапор. — Тащите его в санчасть.

Мы с Витьком сложили руки, как учили на занятиях по оказанию первой помощи, и, усадив на них грузного Николая, побежали к небольшому домику с красным крестом на фасаде.

— Слышь, а почему ты эту машину луноходом назвал? — спросил я Колю.

Тот, одетый в полосатую пижаму, выглянул из окна санчасти на ярко светившее солнце, потом поправил собиравшийся грохнуться костыль у спинки кровати.

— Ты видел два баллона, что у “Упыря” около воздухозабора?

— Ну…

— Баранки гну! Как ты думаешь, для каких они целей предназначены?

— А хрен их знает, — пожал я плечами, — может, там масло для гидравлики?

— Это баллоны со сжатым воздухом, и подсоединены они напрямую к двигателю.

— На хрена? — удивился я.

— Ты чего-нибудь в двигателях внутреннего сгорания соображаешь?

— В общих чертах, — признался я.

— Что нужно двигателю для работы?

— Ну, бензин и… масло, наверное…

— Бензин и воздух, — объяснил Николай. — Понимаешь? В наших двигателях горит не бензин, а смесь из паров бензина и воздуха. Поэтому на земных моторах в этих баллонах надобности нет, воздух поступает прямиком из атмосферы. А вот на Луне, в безвоздушном пространстве, или на Марсе…

Я задумался…

Снова тревога. На всю операцию у нас было не более сорока минут, подзаряжаться в бункере будет негде, а потому двадцать минут туда, десять минут на все дела, десять — на дорогу обратно. Несколько успокаивало, что каждый поворот, каждую дверь, каждую нишу в бункере мы знали как свои пять пальцев и на тренировках вполне укладывались в полчаса. Но то на тренировках…

Я услышал команду “вперед”, поставил винтовку на “автоматическое поражение живых мишеней” и рванул. За мной затопали сапожищи — это Славик, вернее, это его “комбинезон — дублер” со здоровенной трубой на плече. Этой трубой ему предстояло проломить три двери, но в рюкзаке у него на всякий случай было четыре заряда.

Охранники, два дюжих усатых парня в черных мундирах с аксельбантами, видимо, так ничего и не поняли, луч из моего грозного оружия скользнул им поперек груди, посыпались какие-то искры, видимо, я случайно зацепил проводку. Свет погас. Не беда, так даже лучше. Сзади чертыхнулись видимо, Славик зацепился ногой за труп, растяпа. Пулеметное гнездо я снес одним выстрелом из подствольника, видимо, пулеметный расчет также не ждал нападения. А вот после длинного коридора перед первой железной дверью нас встретили. Сначала раздалась длинная пулеметная очередь, потом коридор озарился огнем, судя по мощности струи — ротный огнемет, поджарить нас решили.

Я метнул к дзоту “лягушку” и снова спрятался за угол. “Лягушка”, повинуясь движениям моего указательного пальца на джойстике, в три прыжка достигла бетонной стены перед дверью и нырнула в узкую щель огневой точки. Взрыв был негромким, но две красные точки на карте в углу экрана перед моими глазами погасли.

— Пятый, ракету! — скомандовал я.

Комбинезон Пятого присел на одно колено с “трубой” на плече. Ракета, рассыпая за собою искры, врезалась в сталь. Мы почти одновременно выглянули из-за угла, где укрылись от взрывной волны. Двери больше не было, путь был свободен…

Шкала зарядки поверх экрана тревожно мигала оранжевым. Контрольное время выходило, а “объекта” мы так и не обнаружили. Мы стояли в большом зале, вокруг длинного стола валялись разломанные кресла, какие-то обрывки карт, бумаги и тела усатых мужчин в черных беретах. Нужного среди них не было, мы в третий раз просканировали лица трупов, “центральная” каждый раз объявляла, что “ответ отрицательный”. Пот заливал мои глаза, дыхание сбивалось, честно говоря, устал я безумно. Но где же этот чертов “объект”?! Куда он мог подеваться? Ну не испарился же он, не просочился же в канализацию. Хотя…

— Сортир! — неожиданно для самого себя вслух, сказал я. — Кто-нибудь догадался проверить сортир?

Он сидел на золотом унитазе, усталый человек в военной форме, с обильной сединой в усах. В руках у него был большой черный пистолет с золотой отделкой, но усатый не торопился им воспользоваться, усатый плакал. Збруев прыснул ему в лицо из баллончика, и человек безвольно повалился на мозаичный пол…

— Седьмой, докладывает Четвертый, группа-17, — сказал я в микрофон, — у меня зарядка критическая, я уже не успею вернуться.

— Я Третий, — тут же раздалось из наушников, — зарядка критическая.

— Второй…

Мы слишком много времени потратили на поиски “объекта”, и энергии в наших “дубль-комбезах” осталось всего на пару минут. Ну мы-то ладно, мы свое дело сделали. А как Збруев собирается тащить “объект” к выходу с посаженными аккумуляторами? Но Збруев выход нашел.

— Ситуация “Зеро”, — скомандовал он.

Мы знали, что надо делать в этой ситуации, учились. Мы встали в круг в центре зала, крепко обнялись и отключились.

Как я понял, Збруев сейчас скачает с аккумуляторов наших “комбезоз-дублеров” всю оставшуюся энергию и в одиночку потащит “объект” к месту эвакуации. А потом будет сильный взрыв, все в этом зале разлетится на маленькие кусочки, и нам придется привыкать в новым “дублерам”.

Генерал при высокой фуражке и при лампасах прошел вдоль строя, остановился около самого низенького Кеши и ласково похлопал его по щеке, как Гитлер пацана из фолькштурма на кадрах старинной хроники. Кеша состроил солдафонскую рожу, выкатил глаза и стал ими генерала влюбленно пожирать.

Генерал смущенно кхекнул и присобачил Кеше на куртку маленькую медаль. На медали Георгий Победоносец под алым знаменем поражал копьем мерзкую змеюку, судя по Размерам — питона или анаконду из одноименного кино.

— Служу Отечеству! — козырнул Кеша, сразу потеряв апломб. Генерал поочередно подходил к каждому и награждал, в том числе и Николая, еще опиравшегося на палочку. Потом он остановился перед Блином Лохматым и долго смотрел ему в глаза. Блинного, Збруева и Куваева он тоже наградил, но не медалями, а крестами, судя по цвету — Андреевскими.

Блинный приложил палец к губам, заговорщически нам подмигнул и выставил на стол три бутылки водки.

— Не обмыть — традицию нарушить, но я ничего не видел. И еще… сходили бы вы сегодня в баню, постриглись бы… вас там ждут. — Еще раз подмигнув, он взгромоздил фуражку на бритый череп и вышел из столовой.

Мы переглянулись. За полгода, что мы здесь паримся, кроме пива, надыбанного как-то Иннокентием, нам из спиртного ничего не перепадало. Ну, раз сам Блин принес…

Мы разлили водку по стаканам и побросали туда свои медали, как в фильме “Горячий снег”.

— За что выпьем? — спросил Николай.

— За непобедимую команду–семнадцать! — вскочил с места Кеша.

— А я хочу выпить за то, чтобы больше никого не убивать, — раздался тихий голос. Все посмотрели на Славика, он сидел, тупо глядя в стакан, на дне которого захлебывался в водке святой Георгий вместе с лошадью и змеем. — Я никого не хочу убивать взаправду, — повторил Славик и, не чокаясь, выпил.

Вы представляете, что может сделать алкоголь с неокрепшим организмом после полугодового воздержания? Мы решили достигнутым не ограничиваться и оторваться. Оказывается, и здесь, в этой чертовой сверхсекретной дыре, можно найти водку…

Парикмахерша Люська, опершись щекой на ладонь, задумчиво гладила мою грудь, иногда пощипывая за редкие волоски. Ее крашеная грива легонько щекотала мое лицо, нежная грудка упиралась мне в бок.

— У тебя подружка на гражданке есть? — спросила она.

— Как тебе сказать, — ответил я уклончиво, — дружим давно, пишем друг другу.

— А она красивая?

— Вполне.

— Красивее, чем я?

Ну вот, начинается, сейчас она еще спросит: “Ты меня любишь?”, и если ответ будет утвердительным, начнет допытываться, как именно я ее люблю. Знаю я такие вопросики. Но Люська не стала допытываться про величину моей любви. Она вдруг засмеялась и, нажав на мой сосок, как на пимпку звонка, сказала:

— А ты знаешь, я могу с полным правом говорить, что меня многие красивые парни любили до потери памяти. Понимаешь? Да что ты можешь понимать?

Последний мой выживший автоматчик с медалью “За отвагу” на выгоревшей гимнастерке задумчиво тренькал на балалайке, прикладываясь порой к бутылке самогона. Самогон он жрал прямо из горла, и я ему не препятствовал, пусть уж порадуется напоследок, ему сейчас в разведку идти, по сути — на верную гибель. Два “американских экипажа” в коричневых комбинезонах и песочного цвета танкистских шлемах дымили свои сигары, отливая порой на ствол молодой сосенки. Вот так всегда, русских солдатиков приходится на верную смерть посылать, а эти америкосы стоят в полной безопасности, лыбятся. Да, но что делать? Придется их беречь, без хотя бы одного танка мне эту миссию не пройти, никак не пройти, там пулеметных гнезд натыкано что собак нерезаных. Танк-то я разглядел через бинокль на той стороне реки, почти неповрежденный Т VI “Тигр” без экипажа. Но до него еще добраться надо, а как? На вражеском берегу у моста дзот бетонный и две вышки пулеметные. И фрицы с них пялятся.

Я снова глянул в бинокль, чахоточный немецкий автоматчик в мышиного цвета шинели глухо кашлянул в кулак. Он еще и курит! Ну ладно, что толку ждать, попробую еще раз. Я обвел рамкой своего снайпера, тот вскинул винтовку, сухо щелкнуло, и чахоточный фриц привычно свалился замертво. Тут же мой автоматчик закинул балалайку за спину и что было сил рванул к мосту по заросшим сизым мхом кочкам. Едва его сапожищи застучали по деревянному настилу переправы, с другого берега ухнуло, блеснуло пламенем, мост заволокло клубами дыма, и в траву около меня шлепнулось что-то тяжелое. Уставной кирзовый сапог с торчащей из него окровавленной портянкой. Не успел я скомандовать: “В укрытие!”, как с вражеского берега загрохотал пулемет. Оба америкоса покачнулись и почти одновременно повалились в траву. Снайпер в зеленом камуфляже резко рванулся в кусты, но успел сделать всего три шага и тоже неловко взмахнул руками, обнял березку и стал медленно сползать на землю. Что-то больно кольнуло меня под ребро, но я успел-таки нажать клавишу “Esc”. Перезагрузка!

Я опять стою на полянке и пялюсь в бинокль на другой берег, на воскресшего чахоточного фрица у моста. Мой также воскресший автоматчик прикладывается к самогону и продолжает бренчать “Калинку”. Америкосы улыбаются, один из них показывает на балалайку пальцем и говорит: “О йес, рашен кантри мьюзик! Банджо!”

— Что, Влад, снова не получилось? — участливо спросил Куваев.

— Да ну ее, дурацкая какая-то миссия, — сердито ответил я, с досадой отталкивая “мышь”, — третий день бьюсь, ничего не получается. Слушайте, товарищ майор, может, здесь глюк какой? Может, вместо полуторки тут машина снабжения должна быть? Тогда бы я переправу забацал…

Куваев глянул в свой блокнот, грустно покачал головой.

— Нет, Влад, все верно, нет никакой машины снабжения, попробуй еще раз…

Я попробовал послать через мост полуторку на полном газу, но с тем же результатом. Мост заволокло дымом, запаска из полуторки улетела аж на середину реки. Нас в этот раз накрыло из миномета. Перед тем как умереть, я успел увидеть летящий высоко в облаках сапог моего последнего автоматчика…

“Esc” — перезагрузка…[5]

Эти “дубль-комбезы” совершенно не были похожи на те, что мы испытывали до сих пор. Скорее они походили на киборгов из видеозаставки “Мира империй”. Мощные ноги-колонны, руки-манипуляторы, а вооружений в них натыкано…

По-всему, модели были экспериментальные, движений наших они слушались плохо, часто зависали, и приходилось по нескольку раз перезапускать программу. Збруев матерился так, что слышно было за версту, и окрестные вороны испуганно вспархивали с сосен.

Зато индивидуальные кары, в которых нашим новым “дублям” предстояло передвигаться, были на редкость хороши. Резво бегали по полигону на блестящих спицами колесах, повинуясь любому движению джойстика. Особенно нам нравилось погоняться по “марсианским каналам”. Сначала мы ездили просто так, наперегонки, а потом с набором очков: то и дело в каналах показывались маленькие серые марсиане, кто с ружьем, а кто и с гранатометом. При прямом попадании они забавно разлетались на куски, разбрасывая зеленые брызги, и чем больше марсиан настреляешь, тем больше очков.

Кеша, как всегда, вел кар очень агрессивно. Он вилял по трассе, иногда задевая нас бортами. В принципе правилами это не возбранялось, но сильно раздражало. Я наконец поддал газу, врубил режим “турбо” и, взлетев, “накрыл” Кешин кар сверху. А потом тихонько так припечатал своим днищем по его бестолковой башке.

Кеша в наушниках громко ойкнул, ребята заржали. Я снова выпустил колеса, перешел на наземный режим и начал наводить пушку на появившуюся в экране цель — серого человечка с гранатометом, как едва не врезался лбом в защитный колпак. Тут же удар повторился, компьютер подсказал, что мстительный Кеша атаковал меня в режиме “турбо”. Я попытался взять штурвал на себя, но сзади грохнуло. В глазах потемнело.

Я с трудом открыл глаза, голова кружилась, подташнивало. Солнце было по-прежнему в зените, так что пришлось спешно опустить солнцезащитный фильтр. Я лежал на дне глубокого каньона, метрах в десяти, около отвесной стены, валялся кверху брюхом мой кар. Двигатель его горел, и черный дым уходил резко вверх. Безветрие, странная погода для Марса, впрочем, мы так мало знаем о марсианских каналах

Я попробовал встать, удалось только с третьего раза, больно уж тяжел был “дубль-комбез”. Так, попробую разобраться, что случилось? Ясно, что этот идиот Кеша врезался мне в корму, отчего кар мой потерял управление и перевернулся. Еще ясно, что меня выбросило от удара через защитный колпак, дальше что?

Первое желание — нажать на клавишу отсоединения, оказаться на полигоне и накостылять Иннокентию по шее, и пусть судят потом за неуставные отношения. Но на выход из программы нужно разрешение “Центральной”.

— Расчет-4 группы-17 запрашивает “Центральную”, — сказал я в микрофон шлема. — Потерпел аварию, прошу разрешения на выход из программы.

Тишина, мертвая тишина, даже не слышно привычного шороха радиопомех.

— Четвертый просит разрешения на выход из программы, — повторил я.

Тот же результат. Ну и ладно, дома разберемся. Я откинул защитную крышку с блока управления на запястье и нажал клавишу “Esc”, собираясь немедленно кинуться на этого недомерка Кешу. Никакого результата, я по-прежнему в программе и стою в каньоне виртуального Марса. Бред какой-то!

Откуда-то сзади донесся гул. Ну слава Богу, видимо, “Центральная” дает новую вводную или ребята на карах возвращаются. Но из-за поворота медленно выползло что-то чудовищно несуразное, очень похожее на пустынного червя из игрушки про “Дюну”, только не страшного. Длинная гофрированная труба на лапках, как у сороконожки. От удивления я не смог даже с места двинуться, а “труба” подползла ко мне совсем близко и разинула пасть. Из пасти посыпались… серые человечки, около дюжины. С радостным гомоном они устремились к перевернутому кару, вдруг увидели меня и встали, как вкопанные.

Самый высокий из них, по-видимому, старший, что-то пропищал в сторону “гусеницы”. Из нее тут же появились еще два человечка с гранатометом в тоненьких ручках. Без сомнения, то был вполне земной армейский гранатомет — базука, состоящая на вооружении армий стран НАТО. Вытисненная надпись “Made in USA” отсюда видна. Что за шутки такие? А человечки и не думали шутить, один из них встал на колено, а второй уложил “трубу” ему на плечо и стал прицеливаться. Острый кончик гранаты смотрел прямо мне в грудь.

Что мне оставалось делать? Я поднял обе руки, широко раскрыл ладони и громко крикнул:

— Не стреляйте! Я пришел с миром!

Серый, уже положивший длинный суставчатый палец на кнопку “пуск”, замер и что-то пропищал. Они меня поняли! Не сводя с меня огромных черных глаз, серые собрались в кружок и начали совещаться. Во дела! Наконец один из них с головой, замотанной бинтом, подошел ко мне и запищал.

Не опуская рук, я пожал плечами. Я и изучаемый в школе немецкий знаю хреново, а уж марсианский…

Серый подошел совсем близко и указал пальцем на блок управления на моем запястье. На что это он намекает? Я опустил руку, откинул крышку, и марсианин, ловко работая всеми шестью пальчиками, набрал на мини-клавиатуре слово “Logos”. Пальчики у него были длинные и подвижные.

— Что за “логос” такой? — удивился я вслух.

— Это означает, что включилась система универсального переводчика, — объяснил марсианин спокойно.

От удивления я едва на жопу не сел в красную марсианскую пыль. А серый продолжал сверлить меня своими черными глазищами.

— Ты что, не знал об этой функции?

Я отрицательно мотнул головой.

— Ты кто? — спросил в упор марсианин.

— Курсант Влад Мамичев, то есть Четвертый, группа-17, — поправился я.

— Семнадцатая, эта группа зачистки каналов?

— Какой зачистки? Каких каналов? — удивился я искренне. — Это программа испытания “дубль-каров” и “дубль-комезов”. — и для убедительности я похлопал себя по стальной груди и указал рукой на дымящийся кар.

Серый посмотрел в указанную сторону и спохватился:

— Что вы стоите, грузите скорее!

Остальные серые быстро забегали вокруг кара, из паст “сороконожки” появился длинный черный язык с присос кой на конце, которой он намертво приклеился к желтое борту с “четверкой”. Кар медленно, но уверенно втянулся широко открывшуюся пасть.

— Испытания, говоришь? — сказал серый тихо. — сколько вы народу на этих “испытаниях” положили? Сына моего, внука, племянников.

— Что значит “положили”? Это игра, понимаете? — заволновался я. — В нас стреляют, мы стреляем. Кто первый до финиша доберется и очков больше наберет…

— До финиша?

— Ну да, у скалы на выходе из канала.

— А в норы не углубляетесь?

— Какие норы? — не понял я.

В это время к нам подошел тот самый длинный марсианин.

— Ну что здесь у нас?

— Да как я и думал, — ответил перевязанный, — опять киберуправление с Земли. Эта группа людей думает, что они играют: летают на скорости и палят в кого увидят. Говорил же я тебе, не надо разведчикам высовываться, пусть сидят по своим норам…

— Ты уверен? — спросил “высокий”, едва достававший мне до подмышек.

— Абсолютно! — заверил перевязанный. — Что с ним будем делать? Возьмем с собой?

— Нет, его искать будут, тогда точно в норы полезут.

Я вздрогнул, вспомнив фильм “Звезда” и судьбу немца, попавшегося нашим разведчикам. Но убивать меня марсиане, видно, не желали.

— Попроси его не рассказывать, куда делся кар и о той, что он здесь увидел, — сказал главный.

— Ты можешь поклясться, что не расскажешь о нас никому? — спросил перевязанный, буравя меня глазами. Я кивнул головой. Нет, ну а что бы вы сделали на моем месте? В этот момент за поворотом ясно послышался рев двигателей.

— Быстрее! — скомандовал высокий и бегом направился к разинутой пасти “червя”. Едва пасть захлопнулась, приняв последнего марсианина, “сороконожка” неожиданно резво заскользила… прямо в стену. За секунду до неминуемого столкновения часть стены… словно исчезла, и гофрированное тело без труда проскользнуло внутрь черной дыры. О как!

Первым из-за поворота появился кар с семеркой на борту. Збруев откинул защитный колпак и бегом кинулся ко мне.

— Жив! Жив, Владюха, слава Богу!

Вот как, оказывается, Збруев знает меня по имени?! Приятная новость, а то все Четверка, Четверка… Когда у кара с единичкой на борту откинулся защитный экран, я медленно подошел к нему и со всей дури врезал стальным кулачищем по стеклянному забралу шлема “расчета номер один”. Кеша жалобно пискнул.

По экранам бегали какие-то разноцветные судороги, как я понял — моя кардиограмма, мое дыхание, мое давление и еще что-то мое. Я лежал, обмотанный проводами, весь в присосках, и в очередной раз объяснял Блину Лохматому, что ничего не помню. Абсолютно ничего! Оказалось, что после того, как Кешин кар протаранил мою корму, я вылетел за ограждение полигона, пробил защитный колпак головой и ею же врезался в сосну. Слава богу, сосна молоденькая была, сломалась. Так что жив остался, хоть шлем треснул, а угоди я в соседнее деревце — вековую корабельную красавицу, можно было смело заказывать духовой оркестр. Почти сутки без сознания… И они хотят, чтобы я чего-нибудь помнил?

Разумеется, я ничего не рассказал о моем компьютерном видении. И дело было не только в клятве, данной мною какому-то серому человечку. Идиотом выглядеть не хотелось…

За хулиганство Кешу от полетов отстранили, я валялся в санчасти, оклемываясь от сильного сотрясения мозга, Коля еще хромал и занимался только в компьютерном зале. Так что наперегонки ребята теперь летали только втроем. Но только на скорость, марсиане в каналах больше не попадались, знать бы почему?..

***

— Жарко здесь у тебя, — сказал Николай и потянулся к вентилятору. В палате было отнюдь не жарко, я сказал бы даже — прохладно было в палате, но возражать я не стал. Вентилятор загудел, Николай придвинулся ко мне поближе и заговорил громким шепотом:

— В принципе это возможно. Там вполне может быть жизнь, в том числе разумная. Я тут по энциклопедиям порылся, вплоть до 60-х годов прошлого века ученые утверждали, что Марс — обитаем. Потом как отрезало, и у нас, и у американцев. А “марсианскую космическую программу” просмотрел, так вообще за голову схватился. Больше двух сотен кораблей Земля к Марсу запустила, и это только те, о которых официально объявлено, а результатов — кот наплакал…

Николай был единственным, кому я рассказал о том, что видел там. Или мне показалось, что я видел. Неужели наши виртуальные “прогулки” и “гонки” по Марсу… реальность? Вернее, не наши, наших “дубль-комбезов”.

— И вот еще что… — Николай опасливо оглянулся по сторонам, — я вчера станцию “Мир” к Марсу отогнал.

— Как отогнал? — удивился я.

— А вот так, Куваев мне новую программу запустил, занятную такую, про астронавтов. Вот я вышел в открытый космос, вручную пристыковал “Мир” к “Бурану” и врубил вторую космическую…

— Так “Мир” вроде в Тихом океане затопили…

— Не знаю, что там затопили, но “Мир” сейчас по соседству с Фобосом вокруг Марса крутится…

Это был не мой кар! Определенно — не мой. Хоть и была на борту жирная Четверка, хоть и не отличался он от остальных каров, это была не моя машина, не та, на которой я летал по каналам еще месяц назад. Спросите бывалых водителей, и они вам скажут: хозяин всегда узнает свою машину, с закрытыми глазами. Как она набирает обороты, как трогается, педаль сцепления надо выжимать до конца, чтобы переключить скорость, или достаточно утопить наполовину. — В этом каре не было сцепления, в нем был только джойстик, но я все равно не узнал своей машины. Что ж, попробуем прокатиться. Новый кар шел хорошо, и на повороте, на малых оборотах, двигатель не захлебывался, как раньше. Серых человечков в каналах действительно не было ни одного, только однажды мне показалось, что из-за россыпи камней на меня глянули огромные черные глаза.

Кешу я давно простил, но он по-прежнему заискивал и “стелился” передо мной. Вот и сейчас, войдя в комнату, он не заставил меня плясать, как других, а с почтением передал конверт лично в руки. Письмо от Маринки, наконец-то! Маринка писала, что у нее все нормально и она очень по мне скучает. И намекала, что, если по возвращении домой я снова буду “бегать по бабам”, она мне все рога пообломает. Странный какой-то намек на рога, согласитесь…

А Кешка еще крутился около двери нашей комнаты:

— Слышь, мужики, тут Блин Лохматый проговорился, сегодня ночью большая тревога ожидается…

Ситуация была патовая. Вернее, нет, патовая — это когда ничья. А тут нам светил полный пинцет. Мы оказались в западне, если попробовать взорвать ту плиту, что перегородила нам выход из зала, на нас рухнет потолок, если не взрывать — через десять минут наши “дубль-комбезы” застынут навсегда, индикаторы зарядки у всех уже были красные. Я подошел к Блинному и попытался его “растормошить” — безрезультатно, “дубль-комбез” нашего командира буквально расплющило каменной глыбой, шлем треснул пополам, глазок видеокамеры безжизненно потух. В ловушку попал отважный прапор, и нас завел, здесь везде были ловушки. Но ведь должен же быть выход!

— Все, я стреляю, — сказал Кеша, откинул прицел базуки и навел ее на плиту.

— Я тебе стрельну! — ударил я по “трубе” рукой. — Засыплет на хрен. Николай, ты разобрался в этих письменах?

— Смысла не уловил, но в системе, похоже, разобрался, — сказал Николай, не сводя фонарика с марсианских барельефов, — судя по повторяющимся знакам, вот здесь, внизу, инструкция по открытию дверей.

— А вверху?

— Кажется, героический марсианский эпос.

— Ребята, вы как там? — раздался в наушниках голос Славика с той стороны плиты. Он прикрывал группу сзади а потому в эту ловушку не угодил.

— Хреново, — ответил я, — пытаемся разобраться.

— А мне что делать?

— Тащи удлинитель к плите и жди…

— Влад, ты сдурел, — заорал вдруг Витька, — Кеша правильно говорит, стрелять надо! Через пять минут мы все сдохнем.

— Заткнись! — рявкнул я. — Николай, давай…

Колян опустился на колени и начал поочередно нажимать какие-то символы на плите. Символы засветились зеленым, плита дрогнула и чуть приподнялась, совсем немного, на пару сантиметров. Мы налегли на нее всей толпой, но тщетно, застряла намертво.

— Штекер! Славка, суй штекер в щель, — заорал я.

— Не лезет! — прохрипело в наушниках, — “вилка” не лезет.

Красный индикатор на моем экране начал отчаянно мигать, сейчас я отключусь…

— Режь провод и суй его в щель! — заорал я. Через секунду из-под плиты появился кончик ярко-желтого кабеля, блеснувший на срезе медным цветом.

— А как будем заряжаться? — спросил Витек, вытягивая кабель из-под плиты.

Я почти бегом кинулся к “дубль-комбезу” Блинного и вырвал гнездо подзарядки.

— Николай, сможешь подсоединить шнур к этому?

— Минут пять надо, не меньше, — сказал Николай, доставая с бедра плазменный паяльник. — А у меня, судя по индикатору, зарядки на пару минут…

— Группа, ситуация “Зеро”, — скомандовал я.

Я не был их командиром, командиром группы был Блин, но он, его “дубль-комбез”, валялся, раздавленный огромным камнем. Однако группа послушно встала в круг, обнявшись. Торопясь, я выдергивал аккумуляторные блоки из ранцев “дублей” и бросал их Николаю.

Потом сам опустился на пол у ног Коляна.

— Есть! Есть! Пошла зарядка, — радостно заорал Николай.

— Себя, себя сначала, — успел сказать я, и… наступила темнота…

Мы стояли в одну шеренгу. Кунаев закончил зачитывать приказ и взял со стола погоны. Мне три лычки, Николаю две, Иннокентию — одну. Честно говоря, я думал, что замкомандиром группы назначат Николая, но все равно спасибо за доверие…

По поводу присвоения званий нам снова дали увольнительную. Люська снова гладила меня по груди своей мягкой лапкой, ее пахнущее полынью волосы щекотали мне нос, розовый сосочек грудки упирался мне в бочок. Она была такая нежная, эта парикмахерша Люська.

— А ты знаешь, американцы Саддама нашли, — сказала она.

— Американцы? Кишка у них слаба! — заверил я и потянулся за комбинезоном с сержантскими погонами. Над военным городком заиграл сигнал “Подъем”, а от хозблока, где я провел бурную ночь, до казармы минут пять бегом.

Едва заревела сирена, мы выскочили во двор и построились. Блинный появился из темноты, козырнул и коротко скомандовал. Мы бегом кинулись к ангару. Блин был тоже в черном комбезе, из чего я сделал вывод, что командовать группой мне сегодня не придется. Наши кары стояли в два Ряда, Блинный построил нас и неожиданно толкнул проникновенную речь:

— Товарищи, сегодня у нас очень ответственное задание, Учения будут до предела приближены к боевым. Эти экспериментальные модели, — он кивнул в сторону каров, — очень важны для… В общем, очень важны. Сынки, я много учил вас, — голос прапора дрогнул, мне показалось, что на глаза у него навернулись слезы, — я уверен, вы меня не подведете…

Оказалось, наши кары прикреплены решетчатыми штангами к борту той самой чудовищной машины, что мы обкатывали на полигоне. В кабине машины уже виднелась хитрая физия ефрейтора Кеши, правда, теперь он был до предела собран. Блинный же занял место в каре с жирной семеркой на борту.

— Внимание! Загрузка!

“Упырь-1000” двигался по марсианской пустыне, освещаемой лишь всполохами взрывов. Экран перед моими глазами кишел красными точками, враги были повсюду.

— Выбрать цели, но огня не открывать до команды! — приказал Блинный. Я нажал клавишу, борткомпьютер кара тут же сообщил, что взял на прицел двадцать целей по левому борту. Тут же по нам начали стрелять, на защитном колпаке то и дело вспыхивали красные искорки, по идее, надо было открывать ответный огонь, но Блин молчал. Неожиданно “Упыря” сильно тряхнуло, кар № 2 на соседней штанге дернулся и как-то криво повис.

— Докладывает Второй, я подбит. Кар выведен из строя, прикажете выйти из программы?

— Сам цел?

— “Дубль-комбез” в норме, — ответил Витек после небольшой паузы.

— Оставаться в программе.

— Есть…

Вторая граната разорвалась прямо над моей головой, защитный экран покрылся трещинами. Я доложился, но Блин тоже приказал оставаться мне в программе. Положение с каждой минутой становилось все хреновее, гранаты рвались все ближе и ближе… Выручил нас Кеша, он свернул в глубокий кратер, где и остановился…

В наушниках ясно слышалось, как Блин переговаривается с каким-то “Громом”. “Гром” кричал, что у них положение еще хуже, и приказал действовать активнее.

— Группа-17, внимание! — приказал Блин. — Сейчас на полной скорости выходим на равнину и, не останавливаясь, открываем огонь. Наша цель — достичь горбатой скалы У входа в канал.

“Упырь” полз, огрызаясь огнем, красные точки на экране исчезали, тут же на их месте возникали другие. Сколько же их здесь? И кто они такие, эти таинственные красные точки? Неожиданно я увидел окоп. Внизу, под самыми колесами нашей чудовищной машины, был окоп. Самый настоящий окоп, как в фильмах про Вторую мировую. В окопе сидели человечки, те самые серые человечки с огромными глазами. Один из них выпрямился во весь свой плюгавый рост и вскинул гранатомет. Но нажать на пуск не успел, колесо “Упыря” наехало на него, и голова марсианина лопнула, как орех. Вот это графика!

А Кеша уже смекнул, что выехал в линию обороны противника, и начал утюжить окопы. Одного марсианина намотало на шипастое колесо прямо у меня на глазах, и при каждом обороте я видел его расплющенное тельце и зеленоватые кишки, волочащиеся за осью колеса. Почему-то мне неожиданно стало плохо, к горлу подкатила тошнота. Не приветствую такого реализма, наверное, программу какой-то маньяк писал…

Внезапно огонь ослаб, а потом и вовсе стих.

— Первый, к скале, — приказал Блинный.

Но доехать до скалы мы так и не сумели, из-под переднего колеса машины вырвался сноп огня, меня сильно тряхнуло, я почувствовал, как “Упырь” заваливается набок.

— Вот черт, мина-ловушка! — выругался Блинный. — И когда же они вырыть успели?! Все кары на отстыковку!

“Упырь” все глубже проваливался в красную пыль, и Блин приказал Кеше покинуть машину. Но из программы не выпустил, посадив себе на корму. Наши кары зависли в метре от красной пыли, я локтем вышиб остатки колпака, чтобы Второй, то есть Витек, смог втиснуться ко мне в кабину. В таком виде мы выстроились в цепь и осторожно спланировали в узкий каньон канала.

Это была деревня, марсианская деревня. Домики, похожие на грибы-дождевики, еще какие-то строения, в центре — что-то похожее на огромный мухомор. И отовсюду в нас плевались огнем. Мой кар дымился, валяясь кверху брюхом, рядышком Догорала “пятерка” Славика, чуть поодаль “семерка”. Спрятавшись за ней, бил прицельно из скорострельной пушки Кеша. Его зубы, уже тронутые кариесом, были оскалены в страшной гримасе.

Экран перед моими глазами тревожно мигнул и сообщил, что боезапас исчерпан. Из оружия у меня остался только огнемет. Я доложился.

— Переместиться в тыл, — приказал Блинный, которому оторвало левый манипулятор, и теперь из обрывка рукава “дубль-комбеза” торчали какие-то искрящиеся провода. — Ждать команды…

Команды долго ждать не пришлось, огонь со стороны деревни стих, и над “мухомором” поднялся… белый флаг. Даже не флаг — не очень свежая простыня с вылинявшим фиолетовым штампиком “в.ч. 11310” в углу.

— Огнеметы, к бою! — приказал прапор.

— Зачем огнеметы? Они же сдаются! — прозвучал в наушниках голос Славика.

— Отставить разговоры, блин лохматый, огнеметы к бою! Если враг сдается, его все равно уничтожают!

Мы шли от “дома” к “дому”, ударом ноги пробивали сопливую пленку, закрывавшую входные отверстия — “двери”, и выжигали все внутри огненными струями. Каждый раз там что-то истошно выло, и каждый раз по-разному.

— Это программа, — твердил я себе без конца, снова и снова. — Это не может быть реальностью, это — компьютерная программа. Марс необитаем, на нем нет жизни.

— Влад! Влад! — истошно завопили у меня за спиной. Я немедленно обернулся. Серый человечек длинной острой пикой пригвоздил Витька к стене “домика” и теперь размахивался для следующего удара. Я развернул ствол и нажал на гашетку. Пламя мгновенно охватило серого, он вспыхнул, как спичка, на мгновение мне показалось, что голова его обмотана грязным бинтом. Наваждение какое-то! Я помог Витьку подняться на ноги, обдал его струей пены из огнетушителя… Витек сунул палец в дырку на своей груди, там заискрило, и он тихонько, по-идиотски засмеялся.

— Что значит “не могу”, Пятый, я приказываю продолжать выполнение задания! — раздалось в наушниках.

Я разглядел на экране две зеленые точки, помеченные “5” и “7”, и бросился туда. Славка стоял перед какой-то дымящейся кучей. Самое ужасное было в том, что куча шевелилась. Я подошел поближе, куча сплошь из серых скорченных тел, и они горели заживо. Одна из серых (я почему-то сразу понял, что это самка) с трудом поднялась на тонкие ножки и, подхватив совсем маленького серого детеныша, бросилась бежать…

Блинный повел стволом, нажал на гашетку, и живой факел завертелся на месте.

— Не надо, Слава! — тихо сказал я, заметив движение руки Пятого. Он медленно наводил ствол мини-базуки на нашего командира. Он не успел выстрелить… Блин, вернее, его “дубль-комбез” разлетелся вдребезги на наших глазах. Высокий серый марсианин, стоявший в проходе между домами-грибами, бросил разряженную базуку в красную пыль, сложил тонкие ручонки на груди и с ненавистью глянул на нас своими огромными глазищами. Я опустил ствол огнемета и, не сводя с серого глаз, доложил:

— “Центральная”, докладывает Четвертый, группа-17. Седьмой выбыл из программы, какие будут указания?

“Центральная” молчала, связи не было. Что ж, придется брать командование на себя как старшему по званию.

— Внимание, группа-17! Четвертый принял командование группой! Приказываю прекратить огонь и выдвигаться к точке эвакуации.

Шкала зарядки на моем экране тревожно светилась оранжевым. Я бросил огнемет вместе с ранцем в пыль, повернулся к серому спиной и, поддерживая под локоть продолжавшего хихикать Славку, двинулся из деревни.

Я нажал иконку “Print”, еще раз прочитал уже на бумаге свой отчет об операции и поставил внизу свою подпись. Аллее, теперь можно и отдохнуть. Сцепив пальцы рук на затылке, я откинулся в кресле, возложил ноги на стол, едва не скинув “клаву” на пол, и замурлыкал: “Дембель в маю, все по…” ^ общем, без особого значения. Да, скоро май, все растаяло, птички орут оглашенно…

И чего они так носятся с этой операцией? Замучили уже этими отчетами: что, да как, да почему Четвертый принял решение об отходе, а не закончил операцию… Да пошли они в жопу со своей операцией! Учили, что с “оранжевым” уровнем нужно немедленно выдвигаться к месту подзарядки? Учили. Вот я и выдвинулся…

А справедливости ради стоит признать — классная программа эта атака на марсианскую деревню, и все так реально прорисовано, особенно трупы этих “серых”, обугленные. Вторую неделю по ночам снятся, в холодном поту просыпаюсь, жрать ничего не могу, тошнит.

— Ребята! Ребята, скорее! — раздался истошный вопль за дверью. Ради шутки так не орут. Я сорвался с места, грохнув-таки “клаву” на пол, и ринулся в учебный класс.

Славик, судорожно дергаясь, висел на брючном ремешке, каким-то образом привязанном к крюку плафона, его за ноги старался удержать Кешка. Это он так истошно орал. Я быстро вспрыгнул на стол, на ходу выдергивая штык-нож из ножен, и что есть силы заработал пилой по ремешку. Повалив Кешу, Славик свалился на пол, на шее его явно виделась узкая синюшная полоса. Он, как рыба, судорожно хватал воздух ртом.

— Что ты, глупенький, — одним взмахом я вспорол ножом ворот комбеза, чтобы Славка мог вздохнуть, — что ты задумал-то, братан?

— Они живые, — еле слышно всхлипнул Славик. — Они были живые…

Я постучался, услышав “Войдите”, толкнул дверь. Блинный в парадном офицерском кителе на голое тело, в парадной же фуражке с высокой тульей и летными “крылышками” на кокарде сидел за столом с одинокой бутылкой водки и стаканом. Китель был с полковничьими погонами и массой разноцветных планок, означавших медали и ордена разных стран мира. По крайней мере Звезду Героя, Белого Орла, Пурпурное Сердце и орден Почетного Легиона я узнал сразу.

— А, сержант Четвертый. — Блинный махнул рукой, мол, обойдемся без доклада, и указал рукой на стул. Я сел. Прапор, точнее — полковник, достал из ящика стола второй стакан и поставил передо мной.

— Что, дембель, удивлен? — спросил он, наливая водку и кивая на свои погоны.

— Нет, — спокойно ответил я.

— А я и знал, что ты не удивишься, потому как прозорлив, собака! — Он опрокинул в глотку напиток, я подумал и последовал его примеру. Что и говорить, после долгого воздержания стакан водки сразу и без закуси — это слишком круто! Я закашлялся, на глазах у меня выступили слезы. Блинный спохватился, быстро распахнул дверцу сейфа и выставил на стол открытые банки с черной икрой и октопусами. Я закусил головоногим и наконец смог перевести дух.

— А я вот один пью и без закуски, извини уж, — сказал он с каким-то сожалением в голосе. И непонятно было, о чем он сожалеет, то ли о том, что забыл достать закуску, то ли что приходится пить в одиночку. — А ты, как я понял, больше по пивку?

Блин снова залез в сейф и достал две бутылки темного стекла. Пиво! Свежее, в заиндевевших от холода бутылках. Не иначе в сейфе у Блинного холодильник или наоборот?

— В общем, так, Мамичев, не буду тянуть кота за хвост. Останешься контрактником?

Я спокойно сковырнул пробку с пивной бутылки ногтем большого пальца, как когда-то сам Блинный в раздевалке сауны, и приложился к напитку. Живительная влага быстро охладила мою обожженную глотку.

— Нет, товарищ пра… полковник, не останусь, — заявил я твердо, ставя бутылку на стол.

— Причины? — спросил Блин, разливая остаток водки но стаканам.

— Не люблю быть марионеткой. И убивать тоже не люблю.

Блин усмехнулся:

— Все мы марионетки, и все мы убиваем. Окучиваешь картошку — и убиваешь колорадского жука, идешь на рыбалку — убиваешь рыбу, на охоту — зверя.

— Рыба — не человек, — сказал я, цепляя вилкой головку октопуса.

— Какая разница, и то, и другое — живое. Люди всегда убивали себе подобных, Каина и Авеля вспомни.

— Мне всегда не нравился Каин, — признался я.

— Но солдат должен убивать. Помнишь фильм старый с Лановым: “Есть такая профессия — Родину защищать”.

— Родину? — усмехнулся я. — Ну ладно, когда мы завалили этого Хаттаба — понятно, тот еще урод! Когда разнесли на молекулы Усаму — тоже, спасли мир от опасного террориста. Но для кого мы Саддама выкрали? Да еще накануне войны? Вот эти ордена импортные у вас тоже за защиту Родины нашей многострадальной? Да и хрен с ним, с Саддамом… А там, — я ткнул пальцем в потолок, — там от кого мы Родину защищаем?

— Догадался-таки, — усмехнулся Блин. — И не ты один наверняка. Вот так всегда с этими “послевузовиками”, всем хороши, только догадливы чересчур. Во всем им надо обязательно разобраться, до всего докопаться. Жалко тебе этих серых человечков?

— Представьте, жалко. Фантастики в детстве много читал, о братьях по разуму мечтал…

— Глупости все это! Тут родные братья глотки друг другу режут за бутылку водки, а он марсиан жалеет. Не хочешь ты, Влад, думать глобально, стратегически. Хоть в стратегических игрушках и силен. Человечество слишком быстро плодится, все разговоры о снижении уровня рождаемости — враки. Сам посмотри, повсеместно в городах идет строительство жилья, многоэтажки как грибы растут, а жилья все равно не хватает, и цены на квадратные метры только в гору лезут. Я уже не говорю про Китай и остальных азиатов — плодятся как кролики. Что же нам теперь, блин лохматый, на головах друг у друга сидеть? Вот и приходится выход искать.

— Значит, Марс давно колонизирован?

— Давно, — махнул рукой Блинный, — еще немцы на своих “ФАУ” туда летали…

Он замолчал, уставившись в одну точку, потом залез рукой под стол:

— Еще по одной?

Я отрицательно мотнул головой и взялся за свое пиво.

— Как знаешь… Значит, отказываешься? Жаль…

Опять непонятно было, что имеет в виду прапор Блин Лохматый с тремя большими звездами на погонах. Ему жаль, что я не составлю ему компанию по распиванию водки или что я не останусь контрактником? А Блинный продолжал:

— Пойми, Влад, не ты, так другие. Это система! Кто-то должен делать и эту работу. Какое тебе дело до марсиан? Все, почти все на Земле уверены, что их нет, что марсиане — сказки. Вспомни себя полгода назад. Вот и относись к ним как к сказке, компьютерной выдумке. Мочи их, чем можешь, благо техника есть! Так получилось — либо мы, либо они. Марсиане должны исчезнуть. Жизнь жестока, и двум цивилизациям нет места в одной солнечной системе, на одной планете, это — аксиома, это не обсуждается. И сделать все надо тайно, чтобы вышедшее в космос человечество не мучилось потом от сознания собственной вины. Пусть космоархеологи потом находят на Марсе остатки великой цивилизации, а человечество будет скорбеть о “братьях по разуму”, уничтоживших себя в братоубийственной войне, и делать выводы… Понятно? А пока их надо мочить! Но кто это будет делать? В армию сейчас не идут, от военкоматов откупаются, справки у врачей покупают. Да и властители наши… страну развалили, армию тоже, чуть было до нас не добрались, прикинь, при Горбатом зарплату год не платили, блин лохматый…

— И вы решили проблему финансирования путем выполнения заказов наших иностранных “друзей”? Сколько за Саддама-то от американского конгресса получили? Только интересно, а за Марс кто платит, неужто из нашего дырявого бюджета?

— Оно тебе надо, блин лохматый, кто и за что платит?! Я повторяю, это работа, и ее надо делать. И ее будут делать! Не ты, так другие, не мытьем, так катаньем. Через год на рынки выйдет “Война миров-3” — наша разработка.

— Постой, постой. — От возмущения я перешел на “ты”. — Ты хочешь сказать, что, врубая эту игрушку в он-лайне, земные детишки будут “мочить” реальных марсиан с помощью наших “дубль-комбезов”?

— Не все, только лучшие из них и на чемпионатах, — ухмыльнулся Блин Лохматый, — чтобы все под контролем было. “Дубль-комбезы” слишком дорого стоят, одна доставка в копеечку влетает. Так что лучше, чтобы эту работу делали не детишки, а настоящие мастера, а ты — мастер!

— Спасибо за комплимент, но не собираюсь здесь гнить заживо…

Глаза Блинного расширились.

— Так, может, ты насчет бытовухи переживаешь? Брось, Влад, останешься контрактником, тут тебе такой оклад положат! Квартира, машина, премиальные!

— И в каком банке их хранить?

— В любом, — не понял моего сарказма Блин. — У нас невыездных нет. Отпуск — на Канарах, выходные — в городе. Тут поблизости такой городок есть уютный, девки как на подбор — медуниверситет и институт культуры, не то что Люська с Шуркой. Казино, не хуже “Вегаса”, аквапарк с волнами, как в океане. Выслуга идет год за три, пенсия, как у генерала…

— Похороны за госсчет?

— Ну конечно! А еще… — Блинный осекся и зло посмотрел на меня. — Издеваешься?! Ну что ждет тебя там, на гражданке? Бездомный, по съемным квартирам мыкаешься, работа за гроши, единственная радость — в игрушки погонять в рабочее время да молодуху задрать. Так еще во время интима думать постоянно будешь, хватит у тебя денег на такси, чтобы до конуры своей добраться, или пехом двигать придется по ночному городу…

Я подивился осведомленности Блина о моей гражданской жизни, но нашел, чем парировать:

— Зато у меня не будет желания влезть в петлю, как Славик.

— Дурак ты, — сказал Блинный устало. — Славик — слабак, мальчишка. Брал бы пример с Кеши, вот это вояка, хоть и пацан еще. Ладно, все ясно, вали отсюда, готовься к дембелю. Я думал, ты соображение имеешь, а ты такой же дебил, как этот очкастый Коля. Он тоже отказался, а остальные согласились…

— Каждому свое, — сказал я тихо, вспоминая, как колеса Кешиного “Упыря” перемалывали в кашу маленьких серых человечков. — Вы нас… убьете?

— Еще раз дурак! Зачем вас убивать? Потрем память, запишем новую, и будешь ты своим дурам на гражданке заливать, как служил в мотопехоте и бегал за самогоном в соседнюю деревню. Даже дембельский альбом для тебя приготовили для убедительности. Нам же тоже “запасники” нужны, а вдруг как война большая, тут-то тебе твоя память и пригодится.

— Это вряд ли.

— Не ты первый… Ладно, иди, и не советую дергаться, отсюда не сбежишь…

Я и не дергался, я сидел в коридоре около дверей процедурного кабинета и слушал идиотский треп этого дембеля. Дембель с гнутой бляхой на яйцах взахлеб рассказывал, как они продали местному фермеру хозблоковский трактор “Беларусь” за бочку спирта, а потом пошли в деревню на танцы драться с местными.

Я понимал, что мне сейчас сотрут память и напишут воспоминания этого идиота. Ну и пусть, это лучше, чем просыпаться ночью в холодном поту, вспомнив, как плевался раскаленными струями твой огнемет, как корчились в огне серые тщедушные фигурки. И Блина Лохматого забыть напрочь, как и не было его. Вот только ребят жалко, особо Кольку, сдружились мы с ним…

Николай вышел из кабинета в обнимку с бритым здоровяком в ушитом до предела хэбэ, уселся на стул и тупо заржал.

— Точно, точно, — поддакнул он дембелю, — этот рыжий тракторист тогда со страху чуть в штаны не наложил…

Бедный Колян, неужели своим интеллигентным родителям он тоже будет рассказывать, как в армии “гонял молодых” и крал у местных кур, чтобы вернуть обратно за выкуп в виде четверти самогона?

Доктор с марлевой маской на лице вышел в коридор и назвал наши фамилии. Мы с дембелем вошли и сели в “зубоврачебные” кресла.

— Слышь, зема, а чё это с нами делать-то будут? — спросил меня дембель шепотом.

— Кардиограмму снимем, блин лохматый, — ответил за меня доктор, мудря над компьютерными клавишами. Голос показался очень знакомым.

Большой экран мигнул, внутри машины что-то загудело.

— Еще не поздно передумать, Влад, — тихо сказал “доктор”, подходя ко мне со шлемом.

— Расчет Четвертый, группа-17, — ответил я, как учили. — Ответ отрицательный.

— Жаль, очень жаль, — сказал Блинный, надел мне на голову шлем, опустил забрало и запустил программу. Все смешалось перед моими глазами…

Мы ехали домой, ехали в купейном вагоне, за окнами мелькали маленькие российские деревеньки и лесопосадки, колесные пары ритмично отбивали такт. Что ж, спасибо за отдельное купе.

Я был наряжен в парадку с идиотскими вставками в погонах, с офицерскими пуговицами вместо уставных, даже с аксельбантами на груди. На ногах у меня были ботинки с ужасно высокими каблуками. При ходьбе по асфальту подковки каблуков громко цокали, высекая яркие искры. Видимо — титановые. Я листал “свой” дембельский альбом, пялился в незнакомые мне лица военнослужащих и на себя с этими самыми военнослужащими в обнимку. Вряд ли я был “там” примерным воином (больно уж озорными были некоторые фотографии), но не лохом — это точно, лохи до сержантов редко дослуживаются.

Николай сидел за столом, глядел в окно и порою отхлебывал из стакана с чаем. Он меня не узнавал, видимо, по новой памяти мы “служили” с ним в разных частях. А знаете, когда нас привезли на вокзал к поезду, я тоже сделал вид, что не узнал его. “Не узнал” я и Люську. Она стояла на перроне с букетом цветов и грустно смотрела на меня. А я, скотина, обнимался с тем самым уродом, что диктовал нам письма домой. По новой памяти — он мой лучший армейский друг. В последний момент Люська таки подошла ко мне, сунула цветы в руки и поцеловала в щечку, а потом крепко в губы. Теперь я понял, что она имела в виду, когда говорила, что “ее любили до потери памяти”. А я все равно “не узнал” ее. Скорее всего за мной следили, а на хрена мне еще раз проходить эту процедуру по очистке памяти, далеко не безболезненную. Я часа три после того сеанса блевал и мучился головной болью. Теперь вроде ничего, но память мне почему-то не стерли. Вот так! И как-то получилось, что я помню весь срок, проведенный мною в команде-17, и одновременно могу день за днем рассказать о службе сержанта Мамичева в мотострелковой в.ч. 11310. Даже некоторые лица в этом альбоме я начинал “вспоминать”.

Поезд въехал в тоннель, и я зажмурился от яркой вспышки. Когда стало снова светло, я с удивлением увидел, что Николай стоит в центре купе, держа в руках какой-то мудреный приборчик. Приборчик сверкал синими лучами наподобие того, как сверкает мощная вспышка в фотоаппарате.

— Все! — сказал Николай. — Если здесь и были “жучки”, то все погорели на хрен. Можешь говорить свободно, привет, Влад.

— Колян? — сказал я, ошарашенный. — Ты меня помнишь?

— А то! — Он отложил свою сверкалку, нацепил очки и быстро начал чертить какой-то мудреный график в тетрадке, извлеченной из-под кителя.

— Так тебе тоже не “промыли мозги”?

— Попробовали бы они, — усмехнулся Николай. — Я, как Блин про контракт заговорил, прикинул, чем это все пахнет, написал программку для ребят нашей команды, кроме Славки, конечно, на хрен не нужны ему такие воспоминания, и запустил ее в головной компьютер базы. Жаль, что понадобилось только нам двоим…

— Ну, Колян, ты мастер! — восхитился я.

Николай скромно улыбнулся и снова принялся чертить свои графики.

Эпилог

Мы с Коляном до сих пор переписываемся по “АСьКе” правда, в наших посланиях ни слова о прошлом. Просто ехали с армии в одном купе два дембеля-земляка, познакомились и подружились. Бывает такое… Николай сейчас в Москве, в какой-то крутой компьютерной конторе, технологиями будущего занимается, а заодно сочиняет добрые компьютерные игрушки, где никого не убивают. Зовет меня к себе, обещает приличное место, но я пока колеблюсь. “Война миров-3”, кстати, не вышла, несмотря на мощную рекламную кампанию. Думаю, это тоже Колян постарался.

В “стрелялки” я больше не играю — ни на работе, ни дома. Ни по сети, ни так. Почему-то мне кажется, что, паля из бластера в космического монстра, я убиваю что-то живое, ведь у монстров тоже есть детеныши…

И еще я повадился ходить в местный планетарий и глядеть в телескоп на звездное небо. А еще на Марс, на его каналы, на его горные хребты и полярную шапку. Иногда глаза мои увлажняются, и по щекам катятся слезы. Работники планетария считают меня чуть-чуть сумасшедшим, я на них не обижаюсь…

А еще на днях я получил телеграмму: “В ИРАКЕ ЗАТЕВАЕТСЯ ЗАВАРУШКА тчк ХОЧЕШЬ ПОИГРАТЬ зпт ПОЗВОНИ тчк БЛИН ЛОХМАТЫЙ тчк”.

© Ю.Манов, 2005


Александр Тюрин
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 2012 года, или Цветы техножизни
Повесть из цикла “Откровенный русский киберпанк”


Глава 1. До войны

1.

Пожалуй, запахи Грамматикову сейчас мешали даже больше, чем шумы.

Пережаренный картофель, табачный дым, перегар. Мама не верит, что он чувствует перегар, который источает сосед Стасик, лежащий за стеной на диване, продавленном многими поколениями алкашей. Источает всеми своими порами, вместе с запахом мочи от штанов, ни разу не стираных за последние сто лет. Из его глаз и ушей выходят сивушные испарения раскисшего мозга, где нейроны плавают в сомнительном самогоне. Самогон гонят из саморазрушающегося пластика бородатые дяди с хищными глазами, а продают добрые бабушки, которые даже не знают такое слово: "краун-эфиры".

И шум тоже мешает. Стасик, конечно же, забыл выключить телевизор, приклеенный у него прямо к стене.

Музыка из трех нот как ложка перемешивает мысли в его голове. Но особенно задолбали новости. Музыка, новости, музыка, новости. В перерывах между музыкой, в выпусках новостей приближается война. Война похожа на зверя, у которого вместо шерсти факелы ракетных запусков, вместо дыхания лучи радаров, а вместо инстинктов страницы из уставов и штабных директив.

Уже сейчас известно, что война продлится недолго, что нас больно побьют и, что она получит имя "Сибирская война". Если точнее, Cyberian War, типа сибирско-кибернетическая.

Надо успеть до её начала, до рёва сирен, до запаха портянок! Лишь бы она не прыгнула ему на загривок сегодня или завтра. Хоть бы отхватить у нее неделю, а еще лучше десять дней...

Со вчерашнего дня Би-би-си ухитрилось забить со спутниковых станций передачи нашего телевидения. Би-би-сишный диктор говорит с хорошо синтезированным простонародным сибирским акцентом, окает, чёкает. Говорит, что российское правительство попрало демократические свободы, отобрав контрольный пакет акций компании "Таймыр Ойл" у коренных народов Сибири и таких-то законных владельцев. Говорит, что Россия в нарушение рижского соглашения не выводит свои войска из Западной Сибири. Говорит, Россия до сих пор не выдала международному трибуналу военных преступников, устроивших расправу над мирным оленеводческим населением тундры...

Андрей Грамматиков завидовал соседу по коммуналке. Стасика заботит только сдача стеклотары, да и то не очень. Если надо, то добрые бабушки и так нальют. Стасик смотрит на мир, как будто это — мутное бутылочное стекло, за которым есть что-то еще. Зеленая многоградусная Бездна...

Стеклотара. Хотя мама перед отъездом на дачу оставила Грамматикову всю свою офицерскую пенсию, деньги почти все уже ушли. Работа движется куда медленнее. Стеклотара. Можно было бы и сдать, но где ее нынче найдешь в краю саморазрушающихся пластиковых упаковок? Только истинно первобытные собиратели вроде Стасика могли еще накопать пять-шесть бутылок за день...

Попробовать положить грелку на шею, разогреть увядшие кровеносные сосуды, но идти на кухню за горячей водой — опасно. Марина Аслановна на тропе войны, вон как грохочет кастрюлями.

На лице у творца, не отличавшемся ни красотой, ни мужественностью, были ссадины и даже синяк.

Марина Аслановна вчера ударила. Только не сверхлегкой полиуглеродной сковородкой, а допотопной чугунной. От нее пахло адреналином и тестостероном, а под носом, в горячих ветрах звериного дыхания развевались хорошо заметные усики...

Мономолекулярные экраны, плавающие как линзы в глазах Грамматикова, помещали виртуальное окошко для сетевых сообщений слева от него.

Поэтому, как бы прямо в воздухе, висел очередной отказ от издателя. Невежливый. Всего из пяти сизых одутловатых слов. "Дорогой Андрюша, не мешай работать". Отказ тыкался в лицо Грамматикову, как дуля. Его научно-художественно-философская книга называлась бы "Кому мешает техножизнь?"

Теперь остается спустить и текст, и картинки в канализацию всемирной сети, где от них будут с ленцой отщипывать профессиональные гиены-плагиаторы. С ленцой, потому что на этом ничего не заработаешь, другое дело, если бы книга была посвящена порносадистскому людоедству и называлось бы "Тело как блюдо любви".

Справа томился абсолютно реальный покосившийся шкаф, напоминающий геологический разрез: снизу энциклопедии, утрамбованные до гранитной плотности, выше — отложения всякой журнальной ветоши. Найти смысл этому шкафу сегодня было трудно — чип, встроенный в зубной протез, содержал информации на порядок больше. Впрочем, к стенкам шкафа были прицеплены пожелтевшие фотографии предков, наклеенные на истрепанный картон. Прабабушке баронессе фон Урман подарил томик своих стихов сам Николай Гумилев. Наверное, предварительно лишив ее невинности в кабриолете. В этом непутевом роду иначе и не могло быть.

Андрей Грамматиков посмотрел в другое виртуальное окно, и зевнул.

Там мельтешило что-то напоминающее гроздья шаров. Это были атомы и молекулы. Руки Андрея, обтянутые цифровыми перчатками, манипулировали структурой вещества в виртуальном окне. Руки чувствовали неприличное притяжение, когда атомы и молекулы стремились по-быстрому вступить в связь, и отталкивание, когда они явно не переваривали друг друга. Атомы попискивали, молекулы похрюкивали.

И это не было игрой в виртуальном пространстве.

На реальном столе стояла реальная тарелка. В ней — что-то похожее на мамочкин бульон, даже с желтыми кругляшками жира.

Похожее, но еще лучше. Лучше мамочкиного бульона для Андрея Грамматикова могли быть только техноклетки в коллоидном растворе, кое-где с агрегацией в виде геля. Техноклеточки любимые и драгоценные. Ядра-процессоры на квантовых точках. Клеточные мембраны, способные когерентно передавать сигналы в миллиметровом диапазоне. И все такое прочее.

От громоздкого, размером с мыльницу, компьютера тянулось к тарелке несколько оптических проводов, каждый из которых заканчивался "ложечкой" фуллеренового чипа. Ложечки были прихвачены к краям тарелки пластырем. Справа от тарелки — трипод наноманипулятора, похожий на задумавшегося инопланетянина. Самая дорогая вещь в его доме, за которую пришлось не без трепета отдать подлинную картину художника Ге...

Чувствительность была сильной стороной Андрея Грамматикова. С помощью своей чувствительности он мог сделать больше, чем трое выпускников самых престижных университетов с предельно сильным абстрактным математическим мышлением.

Но в то же время чувствительность ему и мешала.

Вражеские звуки и запахи пробивали стену все мощнее. Марина Аслановна бьет копытом. Стасик перешел в фазу трупного разложения. Его труп, похожий на рвоту, стекает с кровати. Какая-то птичка кричит за окном, словно ее насилуют. А может ее и в самом деле насилуют? Сегодня насилуют всех, кто ослабел или просто зазевался. Конец зимы. Почерневшие остатки снега напоминают зубы Стасика. Тьфу, опять Стасик.

Рободиктор из Би-би-си с неизменным "оканьем" вещает о военных преступлениях русских спецназовцев на Таймыре... На одном оленеводческом стойбище правозащитники из организации "Дудаев Мемориал" нашли пять трупов мирных жителей, на другом — семь. Все оленеводы были уничтожены с применением оружия массового поражения — отравляющих веществ, что является прямым нарушением Женевской конвенции. Представители долгано-ненецкого национального конгресса заявляют о геноциде, котором подвергла Москва некогда многочисленные народы древней таймырской цивилизации в течении последних четырехсот лет...

Сегодня у Андрея Грамматикова полный пролет. И завтра техноклетки в этой тарелке распадутся и у него не будет бабла, чтобы купить нанокристаллы у Вовки, что пасется около ДК имени Крупской темными дождливыми вечерами. Увы, техноклетки вырастают только из вовкиных программируемых кристаллов.

Из какой же лаборатории Вова тащит капсулы с нанокристаллами, чтобы толкать по цене бутылки водки?

Да, собственно, не один ли... Завтра в моем пыльном кармане не найдется и на полкило синтетической колбасы со скромной этикеткой "Колпинская механохимическая фабрика по переработке канализационных стоков."

До слез стало жалко и своей головы с застывшим комом мыслей, и прабабушки баронессы, которую принесли в жертву мартеновским печам и домнам, и всех предков, чьи тонкие косточки были перемолоты танками, тракторами, станками и прочей грубой машинерией. Наверное, тогда нельзя было иначе. Надо было за десять лет нахрапом и рывком сделать то, что хитрые и расчетливые западные народы делают за сто лет. Иначе бы они нас утилизовали как дагомейских негров или стерли бы с географической карты как тасманийских аборигенов.

Андрей Грамматиков еще раз посмотрел на обиженное лицо прабабушки, и его рука в цифровой перчатке коснулась дрожащих атомных шариков...

После очередного штурма, на этом пространстве, растекшемся между Балтикой и Монголией, всегда наступает спячка...

Истощенные мозги уже не слушались стимботов. Так всегда бывает как переборщишь с этими крохотными активистами, дрючащими его синапсы.

Тяжело опустились веки, как бронированные жалюзи в пригородном магазине. Глаза словно погружались в гудящую тьму. Но когда Андрей с великим трудом открыл их... то в тарелке уже был не просто коллоидный раствор техноклеток! А совместно функционирующий конгломерат, настоящая колония техноклеток, организованно откликающаяся на вызовы пользовательского интерфейса.

В одно мгновение, с величайшей готовностью, сознание Андрея очистилось от сна — и он увидел города будущего. Живые дома, похожие на гигантские анемоны, кораллы, радиолярии. Живые магистрали, точь-в-точь огромные змеи, извивающиеся среди живых небоскребов. Живые машины, размножающиеся почкованием и живорождением новых машин. Живые системы, освобождающие живых людей от гнета тупой материи, от засилья мертвых систем и механизмов. Живая думающая техника, которая не требует жертв, как стальные и чугунные молохи столетней давности.

К нам на помощь спешат не бездушные производительные силы, а технодрузья, которые подарят нам свою любовь и сочувствие, которые утрут нам пот, слезы и сопли...

А чудо в тарелке было символом всего этого будущего великолепия. Оно было зародышем грядущего мира.

Андрей поднес палец к зеленому пупырчатому отростку с крохотными белыми волосками и тот слегка "привстал"... Волоски оказались крючочками, которые вошли в кожу человека.

Появилось три капельки крови. Андрей отдернул руку, но не с возмущением, а с благодарным трепетом, с которым отец воспринимает первый укус своего маленького сына.

Это — нормальный метаболизм. Колония техноклеток уже питается, как все приличные живые существа, готовой органикой, окисляя ее до воды и углекислого газа. Задача "быть живым" распределяется на миллионы подзадач, которые успешно решаются процессорами, находящимися в ядре каждой техноклетки...

Зазвонил телефон, старый, засаленный. Грамматиков схватил трубку и закричал:

— Мама! Оно живет! Растет, питается.

— Я не твоя мама, я не умею жарить котлетки и вытирать тебе попку, — голос в трубке был молодым, нежным, а не старческим, дребезжащим.

— Все ясно, девушка, вы сильно ошиблись номером. По этому номеру звонит только моя мама, потому что тут живет один маленький мальчик с соплей из отработанных стимботов под носом.

— Извини, — сказала девушка, — но судя по твоему голосу, ты — давно не мальчик.

— Это только по голосу. Да и паспорт врет, что мне тридцать три. В самом деле, если бы мне было бы тридцать три, то я, конечно, обскакал бы Александра Македонского и уж как минимум бы завоевал бы Персию и Индию.

— И скончался бы в страшных муках от переизбытка славы, — поддержала девушка. — А кто растет, кто питается? Ты завел морскую свинку?

— Это... это трудно объяснить, это то, чего раньше не было.

Голос на том конце трубки стал затухать, как огонек свечи.

— Похоже, я действительно ошиблась номером. Да, мальчик, тебя еще рано поздравлять с днем защитника Отечества.

Раздался гудок, голос со смешком исчез, втянулся в прекрасный новый мир алмазоидных башен Васильевского острова или уютных кафешек Петроградской стороны...

Андрей стал тереть задрожавшие руки. Как устроен человек? Несерьезно устроен. Чуда в тарелке ему мало. Прекратившей ржать и бить копытом Марины Аслановны — тоже мало. Ему еще и подавай в день защитника Отечества зеленоглазую красотку с бархатным голосом и рыжей косой до попы.

Телефон зазвонил снова.

— Ну да, мам, слушаю. Ты когда с дачи приедешь?

— Мам сейчас пьет чай с вареньем, — голос на том конце все тот же молодой, нежный. Прямо недоразумение в квадрате. На секунду у Грамматикова даже появилась мысль, что это говорит чат-бот, удачно прошедший тест Тьюринга. Сейчас предложит купить одноразовые носовые платки со скидкой или средство от ожирения.

— Но вы, девушка, наверное, снова ошиблись номером.

— В первый раз я ошиблась, а теперь я хочу узнать про это... то, чего раньше не было. Тем более и день подходящий.


2.

Она не была зеленоглазой и рыжей. Но она была, что надо! Вера Лозинская оказалась тоненькой брюнеточкой. Стильной. Фотоническая татуировка чего стоит — змейки из изумрудного огня как будто ползут по ее предплечьям. И первое чувство, которое испытал Андрей Грамматиков при встрече со стильной Верой, был стыд.

Как ни прибирался, ничего путного в квартире ему добиться не удалось. Мицеллярная тряпка-грязеедка скорее размазывала, чем поглощала грязь. Да, Андрей перещелкал мухобойкой все рекламные пузыри, мерцающие спамом ( едва откроешь форточку и уже не пропихнуться, столько налетело). Но от них остались светящиеся потеки на стенах, эти макромолекулы — такое стойкое дерьмо. Да, взял на прокат у Константина Петровича декоративный водопад со сжиженным гелием, текущим вверх на манер картин Эсхера. Но это штука смотрелась на фоне обшарпанных обоев также нелепо, как и фрак на бомже. И статуэтка металлорганической девушки, всегда готовой взмахнуть веслом, едва щелкнешь ее по заду, демонстрировала уже не чудеса молекулярной механики, а плохой вкус.

Впрочем, брюнетка оценила фотографию прабабушки.

— Классно. Состаренная бумага. И телка в правильном прикиде. Предок?

Прабабушка была, пожалуй, похожа на Веру, только взгляд совсем другой и без музыкальной жвачки во рту.

— Предок. Баронесса, кстати, — нашел чем похвастаться Грамматиков, мучительно сознавая, что у его квартиры слишком скромное обаяние.

— А что, в Рашке разве были баронессы?

Слово "Рашка" покоробило Андрея, но недовольство сразу улетучилось. Девушки вроде Веры всегда правы.

— Баронессы были. Остзейского, то есть прибалтийского происхождения. А вот мой прапрадедушка, действительный статский советник...

— Тебе нужны точно такие же сексуальные усы, — Вера сравнила портреты прадеда и правнука, приложив лицо Грамматикова к фотокарточке своей аккуратной, но сильной ручкой. — Eсли не растут, могут снабдить классным геночипом.

Она так и осталась с ним на "ты", здорово. Хотя Андрей чувствовал, что это, скорее всего, свидетельство ее пренебрежения его персоной.

— А теперь расскажи мне про твое чудо-юдо, — попросила Вера.

Андрей говорил и говорил, хотя понимал, что этого делать не стоит. Что нельзя раскрывать постороннему то, что не слишком ясно самому себе.

—... Это, без преувеличения, новый уровень нанотехнологии. Не просто стая наноботов, которые собирают атом за атомом, молекула за молекулой какую-то конструкцию, а затем тихо-мирно выпадают в осадок. Мне удалось собрать техноклетку, затем от одной техноклетки перейти к техноклеточному конгломерату с собственной сигнальной системой и энергетикой. А теперь у меня целая колония техноклеток. Да что там колония, это без пяти минут организм, способный расти, размножаться, приспосабливаться, саморазвиваться. А сейчас я учу мыслить этот почти-организм, мы идем от тупого перебора вариантов к стратегии.

— Ты про эту грязь в тарелке? — уточнила Вера. Андрей подумал, что ее речь явно не дотягивает до тайны, которая есть в ее глазах, в линиях ее тела...

— Вот именно, я хочу, чтобы эта "грязь в тарелке" не была нам чужой, чтобы она могла общаться с нами. Уверен, что она уже чувствует нас, а скоро будет понимать нас.

— А кто ты по образованию? — Вера провела пальчиком по рубашке Андрея, да так что его внутренние органы моментально встали по стойке смирно.

— Я, — он замялся, вспоминая. Но вспоминались почему-то только уроки в кружке бальных танцев. Называть в качестве alma-mater институт пищевой промышленности, было совсем не в жилу. — Я — по образованию никто. Немного программист, может быть еще художник. Вон, смотри, там, на стене, анимэ-картина: "Лаокоон с сыновьями избавляется от компьютерных червей". Это я нарисовал микросхемной краской.

Девушка мазнула взглядом вежливости по отчаянно сражающемуся семейству Лаокоона.

— Я-то думала, что это схема городской канализации... Но ты не математик, правда? Тебе определенно нужен математик, парень с головой, набитой цифирками.

Не дожидаясь ответа, Вера уже названивала куда-то, только не крутя скрипучий диск засаленного черного телефона, а пощелкивая пальцами, через скин-коннектор. Это несколько покоробило Андрея. Не прошло и получаса, а она уже распоряжается...

Вера прошлась и вдоль пыльных полок его книжного шкафа.

— По части книжек ты — супермен. Слушай, а сколько их надо, чтобы считаться крутым в твоей тусовке?

— Я чай сделаю, — отозвался невпопад Андрей. — У меня даже пирожные есть, почти свежие.

— Извини, я никогда не пью в гостях. Можно таких живчиков наглотаться. Ну, понимаешь, я про ботов..

От отсутствия общих тем стало немного неловко, но тут грохотнул древний дверной звонок и из коридора в комнату прорвался зычный голос Марины Аслановны.

— Чего не открываешь, Андрюха? Кто ты таков, чтобы хвост задирать? Штаны на тебе и то из магазина "секонд-хэнд" при городском морге. Голубь ты мой дигитальный, надо меньше щелкать клювом.

Позорит, засранка. А на пороге коммунальной квартиры стоит представительный мужчина. В его глазах светится надменность превосходящего разума. Стильный мужик. Кончики его волос подмигивают, благодаря фотонике, и парфюмерии дорогой на него вылито не меряно, афродизиаки для баб и все такое. За ухом — разъем для нейрокарты, так вроде принято у программеров. Подчеркнуто заметный, как татуировка, скин-коннектор на кистях рук. Фраерский шарфик на шее. На шарфике насекомое под бронзу, египетский скарабей. Шевелится, чертяка-робоинсект.

Еще этот мужик был похож своими нахальными рыжими усами на капрала какой-то давно позабытой королевской армии. А белобрысая патлатая девка рядом с ним — на маркитантку нестрогих нравов.

— Вот это я — Боря. Анатомически говоря, мужчина средних лет, предрасположенный к апоплексическому удару и геморроидальным шишкам, — представился "капрал". — И тем не менее, не бойся меня. Я не из агентства по перепродаже недвижимости. Блондинка со мной пришла. Верь не верь, но Леночка вовсе не из бюро добрых сексуальных услуг. Она — натуральный кандидат каких-то там наук. А гражданка-то Лозинская далеко? Не растворил ее случаем в кислых щах?

— Еще нет. Вы проходите, — Андрей несколько несобранно махнул рукой.

— И пройду. Ведь мы сюда не приторчать пришли, а ради познакомиться с непризнанным гением... — Боря решительно шагнул вперед и едва не поскользнулся на лужице, которую по обычаю предков оставила киска Мурка. Марина Аслановна отчаянно бросилась на защиту "бедного животного", которому представительный гость отвесил хорошего пинка. Но прежде чем киска укрылась на ложбинке между увесистых грудей "мамочки", гость еще раз прилично угостил "подлую тварь" по заду. Похоже, это сломало не знавшую доселе поражений соседку и она с выражением страдания на лице укрылась в своей комнате.

Хотя новоявленный Борис обменялся с Верой лишь мимолетными взглядами, Андрей сразу подумал, что их связывает что-то серьезное. А вот Лена скорее всего лишь прокладка между ними. Хотя это серьезное — вряд ли любовь. Скорее — деньги. Или что-то еще...

— И где твоя чудесная тарелка, гений? — гость Борис, не сбиваясь с курса, уверенно подошел к столу. И заиграл всей своей размашистой пятерней на виртуальной клавиатуре компьютера.

— Позвольте, я вам объясню.

— Сам разберусь, не дурак покамест. Дай-ка лучше спецификацию программного интерфейса, — сказал в лоб Боря. — Да ты не бойся, я именно тот, кто схватывает на скаку.

Он, не глядя, протянул визитную чип-карту.

"Борис Дворкин. НАСА, российский филиал. Марсианский проект."

— А я Андрей Грамматиков.

— Не врешь? "Материалы с нужными свойствами, молекулярные машины с программируемыми функциями, все это хорошо только для корпораций. Потому что можно включить бешенную стоимость разработки в товары, которые раньше стоили копейки. Но нам, людям, нужна техножизнь, чтобы спастись от одиночества". Ну как, тебе приятно? Знаешь небось, кого я цитирую?

— Знаю, меня, — Андрей прочитал ехидство в глазах собеседника и ему опять стало не по себе. Гость явно не мучился со своим мозгом как Грамматиков, не блуждал в темных закоулках серого вещества в поисках смысла. Мозг господина Дворкина был как армия дисциплинированных солдат, которая всегда наготове и способна нанести массированный удар на любом участке фронта.

— Так уж получается, господин Грамматиков, что я запоминаю наиболее глупые фразы. Не нам это нужно. Нам и так сгодится, потому что мы работаем в корпорациях. Какое уж там одиночество? Корпорации — это такие большие дружные стаи прожорливых кровососущих насекомых. А знаешь, какие у нас коропоративные вечеринки с длинноногими секретаршами, истинными кудесницами в своем деле? Их клонировали специально для высоких стульев около стойки бара, ну и чтобы нам не было одиноко в джакузи. Нет, техножизнь нужна только тебе, заплутавшему псу-рыцарю.

— А в конце, когда кудесницы будут общаться уже не с вами?

— Вот об этом я только сейчас подумал, — ехидство словно смыло из глаз Бориса. — В конце какой-нибудь довольно приличный дом престарелых. Правда, из друзей и близких остались только рекламные чат-боты. Одна трубка закачивает сладкую кашицу мне в рот, другая трубка откачивает несладкую кашицу из попы. И вот последний дрыг ногами. Меня еще катят в морг, а уборщица торопится собрать оставшиеся от меня никчемные безделушки в большой красивый мешок для мусора. Работники крематория, кстати, любят палить трупы давно забытых людей. Процедура прощания сведена к минимуму, гроб делается из картона и можно в сэкономленное время выпить чашечку кофе.


3.

Через несколько секунд гость снова вошел в нормальный рабочий режим.

— Да, мы умеем контролировать материю на уровне молекул. Мастерить сверхпрочные нанотрубки для лифта на орбиту, боевые экзоскелеты, не толще сосисочной упаковки, чтобы солдаты бесстрашно прыгали в огонь и в воду, абсолютный клей, чтобы вражеские танки не проехали мимо героев-панфиловцев и навсегда прилипли в виде памятников, сияющие диамантоидные пленки, чтобы надувать небоскребы, тошнотворно питательную синтетическую колбасу для социально слабых. Да, конечно, наши медботы — мастера делать генные припарки для увеличения размеров бюста или выпуклости ягодиц. Но в жизни, к примеру, этой коммуналки практически ничего не изменилось за последние двадцать лет...

За разговором Борис Дворкин просматривал спецификацию программного интерфейса, причем с такой скоростью, что Грамматиков не успевал даже заметить номер страницы.

— А знаешь, барон, почему ничего не изменилось? Твои соседи не желают вертеться, зарабатывать, листать с придыханием модные журналы. Не хотят платить за нанотехнические чудеса. Возможно, у твоих соседей и так бюст большой, а ягодицы выпуклее некуда. Или они предпочитают вечные пол-литровые ценности сиюминутным прибамбасам. Наверное, они думают, а на хрена нам эти наносборщики материальных объектов? Ведь из говна получается говно, хоть переставь ты там все молекулы. Но в любом случае, за шиш и получишь шиш, по крайней мере в экономике, ориентированной на выколачивание прибыли из ближнего своего... Кстати, Леночка, а как ты смотришь на эту функцию?

И Лена, которая, казалось бы, умеет только визгливо хихикать, вдруг начинала править в графическом редакторе "фазовый портрет" всей технобиологической системы.

А Боря, сам не переставая работать, продолжал общаться в "фоновом режиме":

— Но ты барон, насколько я понял, выбрал третий путь и вознамерился изменить весь мир в нужную тебе лично сторону?

— Да с чего вы взяли, Дворкин? — наконец возмутился Андрей.

— Так, приснилось. Но ты же не хочешь, чтобы при звуках твоей фамилии девушки переспрашивали: "Чаво-чаво?" А теперь подсядь ближе. Тебе не кажется, что твоя техножизнь готова к еще одному качественному скачку?

Борис Дворкин действовал лучше всякого стимулятора. Он вытащил из кармана и всунул в компьютерную стойку плоский спинтронный сервер с лейблом "Наномайнд" — это ж аппаратура, специально предназначенная для операций с наноразмерностями!

— Считай, Андрей, что ты теперь пересел из телеги в Мерседес. Но, пожалуй, ты и сам нуждаешься в усовершенствовании. Вера, давай-ка, займись товарищем.

Сжав пальцы Андрея своими нежными и неожиданно сильными пальцами ( еще немного надави и будет больно), она, игриво поведя глазками, куснула его указательный... У укушенного аж заиндивело все внутри... никаких ботов она не боится, неправду сказала, просто не хотела его чай пить...

Вера провела чем-то похожим на губную помаду по подушечкам всех его пальцев.

Грамматиков посмотрел на свои усовершенствованные руки, в которых теперь лежали виртуальные атомы, имеющие размер с крупное куриное яйцо и соединенные паутинками взаимодействий. А еще молекулы, похожие на гроздья винограда. Он отлично чувствовал характеристики химических и ван-дер-ваальсовых связей через дрожание, тряску и прочие вибрации. Надо ж, как быстро сформировался скин-коннектор на подушечках его пальцев.

— Ну, так удобнее? — нарочито заботливым голосом поинтересовался Борис Дворкин. — И что самое приятное, фирма угощает, так что завтра не придет счет за услуги на пару сотен баксов.

Через пару часов совместной работы Андрей понял, что "прошел в дамки".

"Жирные пятна" в тарелке превратились в студенек, напоминающий по форме медузу. Студенек тянулся к органике, свету и теплу.

— Теперь эта технотварь действительно тебя чувствует, а возможно даже и думает о тебе. Что-нибудь хорошее думает, ты же для нее папа Карло. Ах, тятя, тятенька, — Дворкин покрутил рыжий кавалерийский ус, как бы в задумчивости. — Но представляю, какие у нее планы на человечество, учитывая ее зверский аппетит. А особенно прожорливой она станет, когда начнет размножаться. Ну, это мы к восьмому марта доделаем. Приподнесешь цветы техножизни в подарок Верке. Точно?

На какое-то время Грамматиков перестал слышать Дворкина. В его цифровых пальцах сейчас дрожали уже не просто шарики углерода и водорода. Его руки как будто касались Бездны, которую заполняла молчаливая сила. Бездна своей безмерной властью сама ограничивала себя, иначе бы ничего не было, кроме нее. На ее границе недолговременной рябью возникало сущее. Материя, пространство, время, движение, жизнь, мысль — не более, чем легкое волнение этого океана вечности. Каждая частица материи — лишь тоненький ручеек энергии, проходящий через крохотный затвор на границе Бездны. Чуть побольше откроешь затвор и энергия затопит наш тусклый пленочный мир, сожжет его к едрени-фене.

Виртуальное окно стало таким пронзительно-емким, будто на границе зрительных и осязательных центров мозга сформировались тайные нейроинтерфейсы, способные превращать прикосновения Бездны в возбуждения нервных клеток.

— Эй, барон, ты в порядке? У тебя сейчас взгляд, как у Николая Угодника, — Дворкин помахал ладонью перед лицом Грамматикова.

Бездна отодвинулась. В уши проник бубнеж настенного телевизора из комнаты Стасика. Грамматиков почувствовал смертельную усталость. Ему уже ничего не хотелось, даже спать.

— Как вы думаете, Борис, война-то будет?

— Не будет, так что героем России тебе не стать. Наше начальство струхнет и подпишет рижскую бумажку, акции вернет да еще неустойку заплатит нефтяным вождям. Может еще прикроет пару крупных русских заводов, чтобы не создавали конкуренцию забугорным брэндам. Куда начальству деваться, если оно привыкло отовариваться в токийских бутиках и покрывать свое рыхлое тело золотистым загаром на Таити?

— Но про двенадцать мирных трупов в таймырских чумах — это ж брех.

— Я тебе дам, брех. Правозащитники из "Дудаев Мемориал" во главе с бесстрашной Лерой Найдорф честно напоили суррогатным спиртом бедных оленеводовов, которые всегда рады оттянуться за чужой счет... Однако ж и прогрессивную мировую общественность надо было чем-то воодушевить, согласись? А мировую прогрессивную общественность на мякине не проведешь. Она привыкла к крутым зрелищам — порно пополам с экшн. Когти вервольфа, с которых свисают вырванные кишки и другие половые органы. Обагренные кровью зубы людоеда, непременно с жутким кариесом и дуплами. И все — крупным планом, в полный рост. Император Нерон по сравнению с нынешними затейниками — бледный забитый мальчик. Вот и крутят бибисишники по телеку синюшные трупы оленеводов, павших жертвой "русских зверств": глаза выпучены, языки высунуты, блевотня на малицах... Но вообще, надо признаться, мы заслуживаем хорошей взбучки за то, что тысячу лет ссымся в собственных подъездах. А на Западе, тем временем, мужчины даже забыли, что такое мочиться стоя. Только сидя, а потом непременно пожалуйте на бидэ.

Спорить не хотелось. Даже фразы не склеивались.

— Но, Борис, подъезды подъездами, а Сибирь-то... освоили наши... казаки всякие, Ермак Тимофеевич, и так далее, зэки, комсомольцы.

— И где теперь казаки и зэки с Чудаком Тимофеевичем во главе? Вот и ты в одном популярном месте сидишь. Не надоело? Да забудь ты все это. Нам плевать, будет война или не будет война. Победят ли борцы за "свободу личности" с сильно истрепанным анальным отверстием или фаллически-несгибаемые борцы за "свободу родины". Те, кто писает сидя, или те, кто писает стоя. Врут и те, и другие. Свобода — это ведь что?

— Свобода — это когда...

— Задумался, барон? Сегодня свобода — это когда из тебя кто-то сосет кровь, мозги и деньги, а ты смотришь телек, дуешь пиво и доволен. Но завтра придет настоящая свобода. Это когда у тебя есть сила и ты знаешь, как ее употребить. Завтра, барон, весь мир станет другим, из плоского превратится в объемный, глубокий, и всем хватит места в Бездне. Согласись, что я озвучиваю в общем-то твои собственные мысли.

Из окна проник какой-то странный свет, который бы во времена бабушки-баронессы назвали бы неземным.

Грамматиков подошел к окну, тут Вера своими пальцами (какими же дуалистически нежно-сильными они могут быть) взяла его за руку, они выглянули наружу и...

У Андрея так захватило дух, что даже затошнило. Ниже ничего не было. Только гряда облаков. Выше напряженно синее небо. По бокам... Фрагмент дома был вделан в парящую скалу, которая больше всего походила на гигантский алмаз. Но этот алмаз был легче воздуха, наверное "скала" была склеена из диамантоидной пленки и накачана гелием.

Облака внизу разошлись, образовав обширный проем. По блесткам воды и очертаниям берега, Андрей понял, что внизу Петербург.

Вернее, внизу должен быть Петербург.

Но там Андрей видит стволы, ветви и пневматофоры громадных техноорганизмов, которые поглощают дома, улицы, каналы... Город гибнет на его глазах! Город, переживший блокаду!

Грамматиков стал медленно сползать на пол... и тут раздался хоровой здоровый смех Бориса, Лены и Веры, переходящий в откровенное ржание.

— Розыгрыш, прикол! Вы обкакались на глазах у всего честного народа. Эй, бабуля за стенкой, принеси тазик для чистосердечного блевания...

"Гибнущий Питер" — это всего лишь виртуальные картинки, переданные Верой через скин-коннектор. Дешево и смешно.


4.

В три часа ночи Борис и Лена легли на матрас под столом и, против ожидания, сразу затихли. Вера и Андрей остались на исхоженном клопами диване. Это еще меньше укладывалось в его голове, чем бурный рост колонии техноклеток. Теперь у него столько друзей... Полночи он смотрел на лицо Веры. Лунный свет лился по блестящим волосам на ее щеку, превращая плоть в живое серебро. Живое серебро втекало в расширенные зрачки Грамматикова, скользило по маслянистой миелиновой оболочке его нейронов, насыщало его мозг сладковатым шепотом, отдаваясь в горле и груди нежными вихрями.

Лишь под утро он заснул. Разбудил его рекламный пузырь, пожаловавший через слегка приоткрытую форточку. Пузырь повис над головой и зашептал, разгоняя сон. "Дорогой господин... господин Грамматиков, вы слышите меня, Андрей Андреевич? Вы несчастливы? Вы сексуально не удовлетворены? Мы беремся сделать вас счастливым. Геночип фирмы "Кама-с-утра" позволит вам вырастить новый полностью функциональный пенис на спине."

Вот дьявол, пузырь считал имя, отчество и фамилию потенциального покупателя с радиометки, прилепленной к окну метким выстрелом рекламного снайпера. Вон клякса виднеется чуть выше подоконника...

Грамматиков на ощупь подхватил с тумбочки толстый журнал и метким броском уничтожил нарушителя утреннего спокойствия. Потом вспомнил то, что творилось в его квартире вечером и ночью.

Было довольно рано, но новые друзья уже исчезли. И даже записки от них не осталось.

Какой-то запах внезапно атаковал его нос, вернее отсутствие запаха. Он потянул воздух и понял, что Стасик пахнет иначе, чем вчера. И Марина Аслановна не храпит, не втягивает кубометры воздуха и не выдает их обратно, обогатив углекислым газом.

Комнату Андрея и комнату грозной соседки разделяла стена, которая в значительной степени состояла из двери, заколоченной и обклеенной газетами еще сто лет назад, в 1917 году.

Дорожка из чего-то липкого тянулась от тарелки по столу, свисала на пол, дальше пролегала по истоптанному паркету — и прямиком под дверь...

Однажды Андрей побывал у Марины Аслановны в комнате. На новый год, когда было совсем одиноко, холодно, хотелось чего-то вкусненького... Насилу вырвался только вечером следующего дня. Да и "вкусненькое" оказалось кошмарно переперчённым. У Марины Аслановны не было папы. Если точнее, папа Марины был неизвестным боевиком с усиленной на генетическом уровне гормональной активностью. О папе Аслане известно только то, что он испортил Маринину маму и оставил под матрацем горсть патронов и кинжал со следами крови. Отсюда ясно, отчего Марина Аслановна такая агрессивная...

Андрей вышел в коридор и, прокашлявшись, постучал в дверь соседки. Никакого отклика, никакого ворчания или вопля. Он постучал снова и, набравшись духа, распахнул дверь.

Женщина лежала на кровати и у нее не хватало... скелета. А также прежнего объема. Марина Аслановна съежилась в три раза, она была маленькая, твердая и напоминала чебурашку. Может быть потому, что уши уменьшились в куда меньшей пропорции, чем остальные части тела.

— Они вернут, — сказал Стасик. — Вернут, блин, и кости, и воду. Когда обстановка позволит. Эти медузы — честные. Пугаться тут нечего, воды кругом сколько хочешь. Маринкины клетки законсервированы глютаральдегидом, а ихняя жижа замещена метапропилен гликолем.

Андрей обернулся на голос и хорошо, что его вытошнило сразу.

Спереди Стасик был прозрачным. Хуже всего выглядели подвижные каловые массы в нижней части кишечника. Череп, как хрустальная ваза. И мозги, словно светящееся фруктовое мороженое. От мутных глаз, напоминающих несвежие ягоды, уходят к затылку тонко мерцающие красные ниточки. Что-то в мозгах ползало, черви, что ли. Это будет почище движущегося дерьма. Ой, снова блевать тянет...

— Представляешь, Андрюха, а меня они каким-то глицерином накачали, каждую, блин, клеточку. Вот дурью маются. Я вначале не хотел, но они объяснили, что это почти спирт и я согласился. Понимаешь, они хоть и медузки, но могут все объяснить. Без всякого му-му...

Немножко полегчало. Андрей опустился на стул, а потом взвился как ракета. Да что же он тут сидит? Надо что-то делать. Надо останавливать кошмар.


5.

Телефон в его комнате из засаленного стал глянцевым. И это плюс. Минус, что связи не было. Ни с милицией, ни с ФСБ, ни с депутатом не соединишься, вообще ни с кем.

Ладно, тогда надо съездить туда... Лихорадочно проведенная финансовая проверка показала, что у него нет даже мелочи на билет, чтобы добраться до приемной ФСБ на Литейном. Хорошо, пусть пешком, главное, не стоять и не ждать у моря дурной погоды.

Андрей бросился в прихожую. Оценил свой вид в мутном зеркале. Нет, сперва в ванную, хоть лицо ополоснуть, а то ведь за бомжа примут.

В ванной комнате оказалось очень душно. Как помоешься, при плохой вентиляции, всегда так. Но здесь со вчерашнего дня никто не мылся. И вряд ли еще кто-то помоется в ближайшее время. Ванна была занята. Наполнена до краев бесформенным существом, техноорганизмом, который и выделял тепло. В его сочной волокнистой мякоти преобладали серые и розовые оттенки. Помимо мякоти просматривался каркас из кальциевых спикул.

От спикулы к спикуле тянутся ниточки, не иначе как информационные линии. Кое-где ниточки свиты в узелки. Было заметно и что-то похожее на чашечки — наверное, органы размножения, гонофоры...

Андрей инстинктивно попятился, инстинктивно заозирался в поисках какого-нибудь оружия, но ничего не увидел, кроме бритвенного станка, которым Марина борется с волосами под мышками. Поскользнулся, чуть не упал.

Только сейчас он заметил, что из его комнаты в ванную проложена слизневая дорожка, не иначе как здесь прополз техноорганизм. Настоящая тропа войны. И теперь технорг, не останавливаясь на достигнутом, бодро лезет по трубам наверх, насыщаясь солями железа, и явно нацеливаясь на следующий этаж.

У Андрея между сердцем и желудком образовалась черная дыра, когда он почувствовал какую-то липкую дрянь на своих ладонях... Так, подышать одной ноздрей, потом другой. Это всего лишь пот. Не дрейфить. Теперь легкая медитация, "я на пляже", ласковые волны омывают мое тело, проникают в рот, в нос... Тьфу, опять не то. Надо просто сосредоточиться.

Закон сохранения вещества еще никто не отменял! Даже если технорг употребил кости Марины Аслановны, этого явно недостаточно. Ой, мама, на крючке висят джинсы!

Андрей пошатнулся, почувствовав вату в коленях.

В таких, кажется, пришла Лена. Лена, а не Вера, и то хорошо. Классные джинсы, простроченные нанотрубками и нитекомпьютерами, которые способны менять степень обтягивания заднего места...

Так что, переться в ближайшее отделение милиции? Там могут не понять и немножечко того: посадить в обезьянник или подключить через громоздкий нейроинтерфейс, напоминающий фашистскую каску, к главному компьютеру МВД для выявления преступных наклонностей, присущих участнику нанохакерской группировки.

А пока доберешься до приемной ФСБ, во всем доме случится много непоправимого и необратимого. Необратимого.

Андрей вернулся в комнату.

Теперь ему показалось, что глянцевый оттенок приобрело все. И мебель, и обои, и фотография прабабушки.

Андрей с тоской потянул воздух. Голова просто опухла. Такого отупения он еще никогда не знал. Пирожок, не доеденный вчера Борисом, шепнул: "Это я, твой друг Ньям-Ньям. Съешь меня наконец. В случае непроходимости твоего кишечника ты можешь заказать у нашей фирмы капельницу с глюкозой". В пирожок встроен простой микрокомпьютер на белках и сахарах, но прозвучало это зловеще.

Компьютер, компьютер. Грамматиков, стараясь не смотреть по сторонам, бросился к своему компьютеру.

Если что-то еще можно спасти, то только с помощью верного "Секстиума".

Теория неравновесных процессов — вот тема, на которой собаку съела ныне несуществующая Лена и возможно еще существующий Борис.

Сам Грамматиков пользовался готовым пакетом фрактальной алгебры, Лена же подгоняла области начальных и граничных состояний технобиологической системы под конечное устойчивое состояние, "вручную" изменяя алгоритм развития.

Нелинейные процессы в многомерном пространстве и "ручная" правка алгоритма!

Хватит удивляться, надо посмотреть, а что с конечным состоянием, с аттрактором.

Андрей заколотил своими цифровыми пальцами по бесплотным клавишам виртуальной клавиатуры и вскоре почувствовал, как пот спускается по его спине, шагая тысячами мелких клейких лапок...

Эта сука Лена влезла в святая святых. Она задала его техножизни новый вектор эволюции. К устойчивому состоянию очень малой вероятности. К конечному состоянию полностью открытой системы, которая черпает энергию из любых доступных источников для преодоления энтропии...

По счастью эта траектория необратима только в математической модели.

Мы сотрем Ленин аттрактор, восстановим прежние начальные условия, после чего начнется обычная работа программиста средней руки. Вызывать интерфейсы всех классов системы и задавать новые параметры функциям.

Через полчаса работа была кончена. Андрей убрал бледной рукой мокрые волосы с посеревшего лба, словно пианист в конце концерта. Обои потеряли глянец, мякоть в ванной стала подсыхать, из нее показались иглы и увядшие почки. Технорг уже не полз на верхний этаж, он намертво приклеился к трубам, превратившись в обычную грязь.


6.

И только сейчас, когда Андрей сделал все, зависящее от него, и остановил кошмар, его поглотила настоящая тоска. Самое главное, что ему уже не спастись. В результате экспериментов погибли Марина Аслановна и Лена. Стасик явно тоже не жилец. Да и что с Константином Петровичем, чья комната в коммуналке самая последняя?

Если даже адвокату удастся доказать что эти преступления непредумышленные, из тюрьмы выйду только лет через десять, не ранее. Если вообще выйду. Что в тюрьмах-то творится, воры и авторитеты используют простых зэков как ресурсы стволовых клеток и органов...

Все мысли так или иначе сводились к Вере. Из-за нее тут появился Борис. Все элементарно с точки зрения засады. "Мальчик", разменявший четвертый десяток, с готовностью ловится на приманку в виде бабенки, такой тонкой, такой благоуханной (а ведь он ее даже и не попробовал трахнуть), а потом появляется чёрт, чтобы использовать его изобретение ради своих разрушительных забав. Остается, правда, один вопрос. Откуда Вера и Борис узнали о существовании Андрея Грамматикова? Опусы, вывешенные в Сети, вряд ли должны обратить внимание серьезных людей. В Сети гигабайты и гигабайты подобных измышлизмов...

Единственный человек, который мог догадаться о его работе, был Вовка из Крупы. Но если Вовка попался и сдал всю свою клиентуру, то сюда бы приехали менты, а не Вера с Борисом.

Так может, Вовка — часть приманки? Продавая нанокристаллы за цену бутылки портвейна, он выполнял чье-то задание... Допустим, некая лаборатория хотела произвести испытания на стороне....

А я то думал, что сам по себе такой гений. Наверняка нанокристаллы обладают такими способностями к самоорганизации, о которых я даже и не догадывался.

Его использовали для эксперимента, и ему теперь за все отдуваться. Менты, особо не копаясь, отправят его в тюрьму, где ему тут же придется скончаться от кровавого поноса, ведь он привык к маминой кухне... Боже. Насколько дураки были предки, но он перещеголял даже их.

Если бы можно было найти Вовку. Но этот типчик появляется только после дождичка в четверг. Именно только в пасмурные дождливые дни... Борис... Борис, он же оставлял визитную чип-карту. НАСА, марсианский проект, все как будто солидно. На чип-карте должна быть персональная информация... Но где же эта чёртова карта? Вроде оставлял ее на столе. Но сейчас там только засохшая дрянь...


7.

В комнате раздалось шипение. Это вползла Марина Аслановна, волоча груди по полу. Какая часть костей и половина прежнего объема вернулась к ней, так что она напоминала сказочную змеедеву.

— Велено доложить, гости к вам, — не слишком приятным, но подобострастным голосом сказала змеевидная соседка.

Через распластанную соседку переступила длинными ногами Вера и встала у шкафа, эффектно задрав подбородок.

— Я просила эту дамочку подождать, но она не согласилась, — зашипела снизу Марина.

— Милый мой, — протяжно начала Вера, как будто внутри ее полоскалось добрые пол-литра шампанского.

Несмотря на следующую серию ужасов в виде змеедевы, Грамматиков был счастлив. Вера жива!

— Но что с Леной?

— Бог с Леной, — кратко ответила Вера. — Наверное, торчит сейчас в казино, рассчитывая на будущие Борины доходы.

— А где Боря, мне надо срочно связаться с ним? — зачастил Грамматиков. — Ты же видишь все это. Стасик, Марина, они теперь монстры и, вообще творится невесть что. Борис, твой Борис, поставил эксперимент на всех, кто живет в этой квартире.

— Андрюша, какой ты в сущности еще ребенок. Или олигофрен. Борис не мой. Это ты — мой. А на Дворкина мне плевать...

Вера Лозинская заскользила между рук Грамматикова. Наглядно демонстрируя преимущества непосредственного телесного контакта перед абстрактным общением с наукой.

— Позвольте удалиться, — смущенно сказала Марина и неуклюже, словно перекормленная мамба, выползла из комнаты.

Прямо из стены над шкафом выросла нанопластиковая[06] ветка, на ней набухли яблоко, апельсин и презерватив. Это, наверное, Боря сюрприз оставил...

Да, с Веры все и началось. С ее звонка.

Но от ее волос такой аромат. Луч солнца, мастерски проникая сквозь форточку, играет на ее ресницах. И тонет в черных зрачках. Ее тело как пружина, раз и хлестнет, собьет с ног. Да он и не хочет стоять на ногах... Но она как будто призывает совершить предательство. А он никогда никого не предавал...

— Коды активации, — сказала она.

Раскрылись затворы и струйки почти невидимого властного света потянулись из Бездны... Уже во второй раз! Значит, не переутомление виновато. Это — новое виртуальное окно, которое открывается тайными интерфейсами, непонятно как угнездившимися в его нервной ткани!

Других рациональных объяснений нет, хоть сойди с ума.

Струйки проходили сквозь Верино тело, к своей пронзительности добавляя ее сладость, фокусировались, а затем начинали опутывать его мозг, его мускулы, свиваясь в сеть... О чем она только что говорила?

— Какие коды?

— В программной спецификации на твою техножизнь имеется закрытый раздел, касающийся подсистемы полового размножения, — промурлыкала она, продолжая пританцовывать между его рук. — Меня не обманешь, коды доступа к половой подсистеме находятся лишь в твоей умной красивой голове... Ты просто вспоминай, милый, и коды будут передаваться мне через скин-коннектор.

— Но почему сейчас? — несколько растерялся "милый".

— Потому что скоро восьмое марта. Женский праздник. День любви, цветов и полового размножения технорганизмов. Можешь ты мне подарить эти коды?

Ее ножка наступила на носок его распластанного и рваного домашнего тапка, давно просящего каши, а коленка потерлась об его ногу, облаченную в пузыристый дедовский треник. По позвоночнику Грамматикова потекла расслабляющая сладость. Вера становилась объектом его веры...

Но все же что-то не то. Старорежимное "Восьмое марта" — не тот праздник, который может быть интересен продвинутой Вере. Грамматиков знал, что, когда он предлагает себя женщинам, они смеются. А когда женщины предлагают ему себя, то случаются неприятности. Убежденная коммунистка по имени Владилена Ильинична потом его в партком своей партии таскала, там вышестоящие товарищи убеждали Грамматикова жениться, разъясняя при помощи наглядной агитации высокие моральные качества невест, придерживающихся социалистической ориентации. А соседка Марина Аслановна ему просто жизнь отравила, чуть до самоубийства не довела. Даже грозила кастрировать папашиным кинжалом, а потом спрятать клинок с потеками свежей резус-отрицательной крови в лесном схроне.

— Конечно могу, Вера.

Коды активации — это всего лишь картинки, которые он должен нарисовать в своей голове...

Или все-таки, не могу?

Слишком она торопится...

Андрей сделал шаг от удивленной Веры, сладкая светоносная сеть напряглась, и он увидел в виртуальном окне, как из-под ее ногтей поползли синие мономолекулярные змейки. Их там много, настоящий гадючник. Извиваются, крутятся между ее рук. Спецэффекты, как в кино... А вдруг они настоящие, не нарисованные, и виртуальное окно просто сделало их видимыми?

Грамматиков неловко повернулся, рванулся, разрывая сладкую сеть, которую сплела горгона Вера, бросился к открытой двери. Быстрее, быстрее, теперь вильнуть в сторону — летучая змейка пронеслась около его уха и воткнулась в фотографию прабабушки. Назад дороги уже нет. Другая синяя змейка пересекла его путь — надо перепрыгнуть или она рассечет все мягкие ткани, могут и яйца улететь...

Окрыленный ужасом Грамматиков взвился в воздух, кое-как удержался на ногах после приземления, уже в коридоре перескочил через натужно ползущую Марину Аслановну, отшвырнул полупрозрачного Стасика, в котором бултыхнулись моча и пиво... Наружная дверь квартиры была на одной старинной щеколде...


8.

Он сразу соскочил на пролет вниз, и тут же услышал. Снизу идут. Тяжело, вбивая массивные ноги в каменные ступени. Хорошо, что в доме с 1917 года не работает лифт...

Остается только путь наверх. На чердак. Там можно перескочить на соседнюю лестницу. Он так делал не раз, в детстве.

Андрей взлетел вверх на два пролета. Вот заветная дверца с огромным ржавым замком. Замок тут для видимости, он еще двадцать лет назад настолько проржавел, что спокойно открывался и закрывался пальцами...

Пятнадцать лет назад отец врезал дуба именно на этом месте. Почему он потащился на чердак, вместо того, чтобы позвонить в свою квартиру? Разыграл последний акт благородства, не захотел подыхать на глазах у своего болвана-сына? Или хотел доказать своей героической милиционерше-жене, что он не чемодан с соплями?

Тяжелые шаги приближались. Андрей ощутил то распирающее сочетание ужаса и бесстрашия, какое бывает только в детских снах. Отбросил замок и вошел внутрь...

Отчаянно заскрипели половицы, поверх них кружилась поземка из пыли. Фу-ты, там и сям в полу провалы. Кое-где остались лишь балки перекрытий, да и они не выглядят надежными. Со стропил, поддерживаемых покосившимися столбами, летит потревоженный пух и прах, копившийся тут десятилетиями. Из всех лампочек фурычит только одна, ближайшая, да и она, похоже, только усиливает сумрак.

Андрей сделал шаг и пол тревожно чмокнул под ногами. Потом пошел, напряженно вслушиваясь в стоны потревоженной древесной гнили. Впереди что-то хрустнуло, значит, надо взять левее.

Странные звуки донеслись сверху. Как будто кто-то шляется прямо по кровле. Ну, кто там может ходить? Отец Гамлета, брат Гамлета, сват Гамлета. Или быть может полтергейст моего папаши? Тьфу, отступись мысленная зараза...

И вообще то, с ним происходит с утра — это просто набор детских кошмаров. Грамматикову даже стало на секунду обидно. Почему детских-то? Ему ж тридцать три. Может, потому что он — инфантил. Всё принцесску ожидал. А простые народные женщины не нравились ему потому, что у них не было таких глаз, в которых тонет взгляд, такой груди, талии, ног, как у Веры...

Стоп, не думать. Сверху что-то громыхнуло, сейчас ринется вниз. Вот здесь деревяшка на одном гвозде, еле держится. Уже двадцать лет еле-еле... То, что было наверху, уже рядом с ним... Грамматиков сорвал деревяшку и, почти не глядя, махнул в сторону сгустившегося засопевшего мрака. Потом обернулся. Рядом никого не было. Прямо наваждение какое-то. Или, может, шизофрения? В прессе писали про случаи техногенной шизофрении, вызванной неумеренным потреблением стимботов...

И вдруг до него дошло. Есть же спички, самые обычные спички, которые он всегда кладет в задний карман треников — чтобы долго не искать, когда захочется чайку испить.

Зашипела старомодная серная головка и осветила нечто настолько новомодное...

На гнилых половицах лежит голый полупрозрачный труп. Тусклый свет растекается по нему муаровым рисунком. И половицы сквозь него просматриваются, особенно в районе грудной клетки. В основании черепа свет почти полностью поглощается, превращая мозжечок в черную дыру, словно бы всасывающую мозг. Но и там что-то поблескивает, искрит, микроразъемы что ли... А гвоздь прямо в глазницу вошел.